Czytaj książkę: «Комментарий к «Метафизике» Аристотеля (книги Α, Β, Γ, Д)»

Введение

1. Александр Афродисийский: жизнь и труды

Александр Афродисийский (Ἀλέξανδρος ὁ Ἀφροδισιεύς) жил и работал на рубеже II–III веков н.э., в период расцвета поздней античной философии. Он занимал должность главы перипатетической школы в Афинах (διαδοχός) и был одним из наиболее авторитетных комментаторов Аристотеля в античности. Его прозвище происходит от города Афродисия в Карии (Малая Азия), где он родился.

Александр был не просто комментатором, но и оригинальным мыслителем, стремившимся систематизировать и защитить учение Аристотеля от критики со стороны других философских школ — прежде всего стоиков и платоников. Его интерпретация аристотелевской философии оказала огромное влияние на последующую традицию: как на позднеантичных комментаторов (Симпликия, Филопона), так и на арабских и латинских схоластов (Аверроэса, Фому Аквинского).

Среди многочисленных сочинений Александра особое место занимают его комментарии к «Метафизике» Аристотеля, дошедшие до нас в нескольких книгах. Предлагаемый вниманию читателя текст представляет собой комментарий к четырём важнейшим начальным книгам «Метафизики»: A, B, Γ и Δ, которые вместе образуют философское введение, определяют предмет науки, устанавливают её фундаментальные принципы и вводят ключевую терминологию.

2. «Метафизика» Аристотеля: предмет и структура

«Метафизика» Аристотеля — это собрание трактатов, посвященных исследованию «первой философии», или «науки о сущем как таковом». Сам Аристотель называл это учение «мудростью» (σοφία), «первой философией» (πρώτη φιλοσοφία) или «теологией» (θεολογική), поскольку его предметом являются первые начала и причины всего существующего, включая неподвижное перводвигатель.

Традиционное название «Метафизика» (τὰ μετὰ τὰ φυσικά) возникло в эллинистической редакции как обозначение книг, расположенных «после физических» — то есть после трактата «Физика». Это название отражает как порядок изучения (от физического к умопостигаемому), так и иерархию предметов: метафизика исследует то, что по природе выше физического.

В данном издании представлены книги, которые в совокупности формируют ядро аристотелевского учения:

· Книга A (Α) является введением во все учение. В ней Аристотель определяет природу мудрости и её отличия от других видов знания; рассматривает историю философии как постепенное открытие четырех видов причин; и формулирует программу исследования первых начал.

· Книга B (Β) представляет собой перечень и обсуждение основных затруднений (ἀπορίαι), которые необходимо разрешить для построения науки о первых началах. Аристотель выделяет четырнадцать таких апорий, касающихся единства науки о началах, статуса аксиом, чувственных и умопостигаемых сущностей, соотношения родов, видов и элементов, а также характера самих начал.

· Книга Γ (Γ) является программной и определяет предмет первой философии как исследование «сущего как сущего» (τὸ ὂν ᾗ ὂν). В ней Аристотель устанавливает, что это наука о первых причинах и началах, и доказывает, что она отлична от всех частных наук. Центральным здесь является учение о многозначности сущего (πρὸς ἓν λέγεται), а также знаменитая защита закона непротиворечия как самого достоверного начала для всякого познающего ума.

· Книга Δ (Δ) представляет собой философский словарь, в котором Аристотель определяет ключевые термины своей философии, такие как «начало», «причина», «природа», «необходимое», «сущность» и другие. Этот терминологический аппарат служит необходимой основой для дальнейшего продвижения в исследовании.

3. Комментарий Александра: метод и цели

Комментарий Александра Афродисийского представляет собой не простое разъяснение аристотелевского текста, но и самостоятельное философское исследование, имеющее следующие особенности:

3.1. Метод комментария. Александр использует метод парафраза-комментария: он последовательно излагает текст Аристотеля, давая разъяснения каждого положения, но при этом не ограничивается простым пересказом, а предлагает аргументированные интерпретации, часто привлекая для этого другие сочинения Аристотеля («Физику», «Аналитики», «Этику», «Категории»). Его комментарий к книге Δ, например, становится развёрнутым трактатом по аристотелевской терминологии и онтологии.

3.2. Полемический характер. Комментарий содержит активную полемику с альтернативными интерпретациями, прежде всего с платоновским учением об идеях. Александр последовательно защищает аристотелевское понимание сущности как имманентной формы, критикуя платоновское допущение отдельно существующих идей. Особенно ярко это проявляется в его разборе апорий в книге B и в книге Γ, где он отстаивает закон непротиворечия против релятивизма Протагора и Гераклита.

3.3. Систематизация и уточнение. Александр не просто комментирует, но и систематизирует учение Аристотеля, проясняя его основные понятия. В книге Γ он показывает, как различные значения сущего сводятся к единому центру — сущности (οὐσία), а в книге Δ он создаёт стройную систему аристотелевских определений, которая служит ключом ко всей метафизике.

3.4. Историко-философский контекст. В соответствии с методом Аристотеля, Александр рассматривает мнения предшествующих философов (Фалеса, Анаксимена, Гераклита, Эмпедокла, Анаксагора, пифагорейцев, Платона) как важный этап на пути к истине. Он показывает, как каждая из предыдущих школ открывала тот или иной вид причины, постепенно приближаясь к полноте аристотелевского учения.

4. Философское содержание комментария

В настоящем издании представлены комментарии к четырём книгам — A, B, Γ и Δ. Их содержание может быть кратко охарактеризовано следующим образом:

· Комментарий к книге A (Μείζον Α) содержит разбор начальных глав «Метафизики», где Аристотель выводит природу мудрости из естественного стремления человека к знанию; показывает, что мудрость есть знание первых причин и начал; проводит различие между опытом, искусством и наукой; излагает учение о четырех видах причин (материальной, формальной, действующей и целевой); рассматривает историю философии и в девятой главе дает развернутую критику учения Платона об идеях.

· Комментарий к книге A (Ἔλαττον Α) (Меньшая) представляет собой введение во всю «Метафизику», где Александр объясняет, почему изучение первых начал одновременно и трудно, и легко; почему важно предварительно рассмотреть мнения предшественников; каково отличие теоретической философии от практической; почему исследование истины невозможно без знания причин; и как устроено познание.

· Комментарий к книге B (Β) содержит разбор четырнадцати апорий, включая вопросы о единстве науки о причинах, о статусе аксиом, о существовании только чувственных или также умопостигаемых сущностей, о том, являются ли роды или элементы началами, о характере начал (общие или единичные, в возможности или в действительности), а также о бытии единого, чисел, тел и точек как сущностей.

· Комментарий к книге Γ (Γ) посвящен определению предмета первой философии — исследования сущего как сущего. Здесь Александр подробно разбирает учение о многозначности сущего (τὸ ὂν λέγεται πολλαχῶς) и его сведении к единому началу — сущности. Особое внимание уделяется защите закона непротиворечия как самого достоверного начала и полемике с релятивизмом Протагора и Гераклита.

· Комментарий к книге Δ (Δ) представляет собой анализ аристотелевского терминологического словаря. Александр последовательно разбирает значения таких фундаментальных понятий, как «начало» (ἀρχή), «причина» (αἰτία), «природа» (φύσις), «необходимое» (ἀναγκαῖον), «сущность» (οὐσία), «тождественное», «подобное», «количество» (ποσόν), «качество» (ποιόν), «относительное» (πρός τι), «совершенное» (τέλειον) и многих других. Этот комментарий служит незаменимым руководством по аристотелевской терминологии.

5. Историческое значение комментария

Комментарий Александра к «Метафизике» имеет непреходящее значение по нескольким причинам:

5.1. Источник аристотелевской традиции. Александр был непосредственным преемником школы Аристотеля и обладал доступом к текстам, многие из которых впоследствии были утрачены. Его комментарий передает нам не только содержание аристотелевских текстов, но и ту экзегетическую традицию, которая формировалась в перипатетической школе на протяжении нескольких веков.

5.2. Свидетельство философских дискуссий. Комментарий содержит важные свидетельства о философских дискуссиях II–III веков н.э., прежде всего о спорах между перипатетиками, платониками и стоиками. Особенно ценно подробное изложение и критика учения об идеях, а также защита аристотелевской логики и учения о познании от атак скептиков и релятивистов.

5.3. Влияние на последующие поколения. Через арабские переводы и латинские переложения комментарий Александра оказал значительное влияние на средневековую философию. Аверроэс (Ибн Рушд) называл Александра «князем перипатетиков» и часто следовал его интерпретации; Фома Аквинский и другие схоласты использовали аргументацию Александра для защиты и уточнения аристотелевских положений. Особенно важным было его толкование книги Γ (закон непротиворечия) и книги Δ (терминология).

5.4. Философская самостоятельность. Хотя Александр выступает как комментатор, он проявляет значительную философскую самостоятельность, особенно в вопросах, связанных с интерпретацией учения о сущем, о категориях и о природе абстракции. Его собственные философские решения, предложенные в комментариях, стали предметом оживленных дискуссий в последующей традиции.

6. Структура настоящего издания

Настоящее издание представляет собой первый полный перевод на русский язык комментария Александра Афродисийского к книгам A (Большая), A (Малая), B, Γ и Δ «Метафизики» Аристотеля. Оно построено по следующему принципу:

1. Греческий текст комментария дается параллельно с русским переводом.

2. Разбивка на главы и разделы сохранена в соответствии с традиционным членением «Метафизики» на книги и главы.

3. Все философские термины переведены с максимальной точностью, при этом в сложных случаях даются комментарии к переводу.

4. В тексте перевода сохранены все ссылки на другие произведения Аристотеля, которые приводит Александр.

Перевод выполнен с критическим изданием, с учетом разночтений, отмеченных в древнегреческом тексте.

7. О переводе

При переводе мы стремились к максимальной точности передачи философской терминологии Аристотеля и Александра, при этом сохраняя естественность русского языка. Основные термины переведены следующим образом:

Греческий термин

Русский перевод

σοφία

мудрость

ἐπιστήμη

наука

τέχνη

искусство

ἐμπειρία

опыт

αἰτία

причина

ἀρχή

начало

οὐσία

сущность

εἶδος

вид, форма

ὕλη

материя

ἐνέργεια

действительность

δύναμις

возможность

θεωρία

созерцание, теория

πρᾶξις

действие

ποίησις

производство, творчество

ἀπόδειξις

доказательство

ἀξίωμα

аксиома

ἰδέα

идея

μέθεξις

причастность

παράδειγμα

образец

τὸ ὂν ᾗ ὂν

сущее как сущее

καθ' αὑτό

само по себе

κατὰ συμβεβηκός

по совпадению

В случаях, когда греческий термин допускает несколько переводов, мы выбирали тот, который наиболее соответствует контексту и традиции русскоязычной аристотелеведения.

Книга A (Α) — Меньшая (Ἔλαττον)

Глава I. Введение иприрода философии (Книга A, Глава 1)

(А 1. 993 a – b)

Древнегреческий текст: «Ἤ τὸ σημεῖον δέ» γράφεται ἢ χωρὶς τοῦ "ὅτι"· "ἡ περὶ τῆς ἀληθείας θεωρία"· καὶ μᾶλλον δοκεῖ ἐκείνου ἀρχὴ εἶναι, οὐ δὲ μὴν τὸ "ὅτι" οὐκ ἀρχή.

a1. 993 α. ἀλλ᾽ ἑπόμενον προειρημένῳ τινί· περὶ δὲ τῆς ἀληθείας θεωρίαν λέγει πᾶσαν τὴν θεωρητικὴν φιλοσοφίαν, οὐχ ὡς μόνην περὶ τὴν ἀλήθειαν πραγματευομένην (καὶ γὰρ ἡ πολιτική τε καὶ πρακτικὴ φιλοσοφία περὶ τὸ ἐν ἐκείναις ἀληθές, ἀλλὰ καὶ αἱ τέχναι περὶ τῆς τῶν ὑπ᾽ αὐτὰς ἀληθείας εἰσὶ θεωρητικαί, εἴγε ἔστι τέχνη ἕξις μετ᾽ ἀληθοῦς λόγου ποιητική), ἀλλ᾽ ὅτι ταύτης μόνης τέλος ἡ γνῶσις τῆς ἀληθείας καὶ τῆς κυρίως ἀληθείας· τὸ γὰρ ἀΐδιον ἀληθὲς αὕτη θεωρεῖ. Συνιδὼν δὲ τὴν θεωρητικὴν φιλοσοφίαν ὡς μάλιστα οἰκείαν ἡμῖν καὶ κατὰ φύσιν, τῇ μέν φησι χαλεπὴν αὐτὴν δόξαι ἂν εἶναι, τῇ δὲ αὖ ῥᾳδίαν. Χαλεπὴν μὲν καθ᾽ ὅσον πολλῶν ἐπιχειρησάντων αὐτῇ οὐδεὶς κατ᾽ ἀξίαν τοὺς περὶ αὐτῆς πεποίηται λόγους· τὸ γὰρ δυσεύρετον καὶ χαλεπὴν τὴν περὶ αὐτῆς εἶναι θεωρίαν σημεῖον ἱκανόν, τὸ μὴ δύνασθαι τοὺς περὶ αὐτῆς λέγοντας κατ᾽ ἀξίαν εἰπεῖν περὶ αὐτῆς. Τὸ δὲ αὖ ῥᾳδίαν εἶναι σημεῖον πάλιν ποιεῖ, τὸ μὴ πάντῃ τοὺς περὶ αὐτῆς εἰπόντας ἀποπλανηθῆναι, ἀλλὰ τῶν εἰπόντων ἕκαστον εἰπεῖν ὑγιές τι περὶ αὐτῆς. Καθ᾽ ἕκαστον μὲν γὰρ τῶν φιλοσοφησάντων εἰ ἐπισκοποίημεν, ὀλίγον παντελῶς ἕκαστον αὐτῶν ὑγιῶς ἂν εὕροιμεν λέγοντα· εἰ δὲ τὰς ἁπάντων ἀθροίσαιμεν εἰς ταὐτὸ δόξας, ἀξιόλογος ἤδη καὶ μεγάλη ἡ περὶ αὐτῆς θεωρία φανείη. Περὶ γοῦν τῶν ἀρχῶν, ὡς ἐν τῷ πρὸ τούτου προείρηκα, ἕκαστος μὲν τῶν εἰπόντων μέρος τι αὐτῶν εἶπε, καὶ οὐδὲ τοῦτο σαφῶς, τρόπον μέντοι τινὰ εἶπε πάσας, εἴπερ τῷ ἄλλου ἄλλης μνημονεῦσαι. Μήτε πάντως ἀποτυγχάνειν. Τοῦτο εἴρηκεν ὡς ἴσον τῷ μήτε τινὰ τῶν πάντων ἀποτυγχάνειν αὐτῶν πάντῃ. Ὅτι δὲ τοῦτο λέγει, ἐδήλωσεν ἐπενεγκών· "ἀλλ᾽ ἕκαστον λέγειν τι περὶ τῆς φύσεως." Τοῦτο γὰρ συνῳδὸν τῷ μηδένα ἀποτυγχάνειν. Τὸ δὲ "τῆς φύσεως" προσκείμενον, ὅτι πρὸ πάσης ταύτης τῆς θεωρητικῆς εἶναι φιλοσοφίας τὸ βιβλίον συνίστησι καὶ αὐτό.

Русский перевод: «Или относительно знака» пишется без "что"; «теория об истине»; и скорее кажется, что это начало той книги, а не "что" не является началом.

Он называет теорией об истине всю теоретическую философию, не потому, что только она занимается истиной (ибо и политическая, и практическая философия имеют дело с истиной в этих областях, да и искусства теоретически относятся к истине в своем предмете, поскольку искусство — это способность к творчеству, соединенная с истинным суждением), но потому, что только для нее целью является познание истины и притом истины в собственном смысле, ибо она созерцает вечную истину. Обозрев же теоретическую философию как наиболее свойственную нам и соответствующую природе, он говорит, что она с одной стороны может показаться трудной, а с другой — легкой. Трудной — поскольку, хотя многие брались за нее, никто не изложил о ней достойные рассуждения; ибо то, что трудно найти и трудно дать о ней теорию, есть достаточный признак того, что те, кто говорит о ней, не могут говорить о ней достойно. А что она легка — опять-таки признаком служит то, что говорящие о ней не совсем ошиблись, но каждый из них сказал нечто здравомысленное о ней. Ибо если бы мы рассмотрели каждого из философствовавших в отдельности, то нашли бы, что каждый из них говорит правильно лишь в очень малой степени; если же мы соберем воедино мнения всех, то теория о ней покажется значительной и великой. Так, об основаниях, как я сказал в предыдущей книге, каждый из говоривших сказал нечто о них, и даже не ясно, но, однако, некоторым образом сказал о всех, если вспомнить, что один упомянул об одном, другой о другом. "Не совсем ошибаться". Это сказано, как равнозначное тому, что никто из всех не ошибается во всем. Что он говорит это, он показал, добавив: «но каждый говорит нечто о природе». Ибо это созвучно тому, что никто не ошибается. А прибавка «о природе» показывает, что книга относится к области теоретической философии.

(А 1. 993 b)

Древнегреческий текст: "Ὥστε --- ἁμάρτοι." Ὅτι τὸ πάντας τι ὑγιὲς εἰρηκέναι τοὺς περὶ αὐτῆς ἐγνωκότας σημεῖον ἂν εἴη τοῦ ῥᾳδίαν αὐτὴν εἶναι, ἔδειξε τῇ παροιμίᾳ προχρησάμενος τῇ "τίς ἂν θύρας ἁμάρτοι;" ἢ λέγεται ἐπὶ τῶν εὐκόλων, τῶν μηδὲν χαλεπὸν ἢ δυσεύρετον ἐχόντων. Εἴληπται δὲ ἀπὸ τῶν τοξοτῶν τῶν ἐπί σκοπόν τοξευόντων· οὗτοι γάρ, ἂν μὲν στενὸς ᾖ ὁ προκείμενος σκοπός, οὐ ῥᾳδίως αὐτοῦ τυγχάνουσιν, ἂν δὲ ᾖ πλατύς, οὐ χαλεπὸν τὸ τούτου τυγχάνειν· διὸ καὶ πάντες αὐτοῦ τυγχάνουσιν. Εἰ μὲν οὖν ῥᾳδία, πάντες ἐπιτυγχάνουσιν· εἰ δὲ πάντες ἐπιτυγχάνουσιν, ῥᾴδιον τοῦτο. Τὸ δὲ "ὅλον τε ἔχειν ἢ μέρος μὴ δύνασθαι," δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς. Πάλιν τὸ χαλεπὴν ἢ δύσκολον τὴν πραγματείαν εἶναι σημεῖον ποιεῖ, τὸ ἕτερον τῶν προρρηθέντων. Ἦν δὲ τὸ καθ' ἕνα ἢ μικρὸν ἢ μηδὲν ἐπιβάλλειν αὐτῇ, τῷ τοὺς καθ' ἕνα μήτε περὶ ὅλης λέγειν τῆς πραγματείας μήτε περὶ μέρους αὐτῆς ὁλοκλήρως. Οἱ δὲ μηδὲν ἢ μικρὸν ἐπιβάλλοντες αὐτῇ, πρὸς τῷ τοῦ παντὸς ἀπολείπεσθαι, ἀπολείποιντο ἂν καὶ τῶν μερῶν αὐτῆς. Ταῦτα δὴ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς δεικνύουσιν. Ἔχει δέ τι ἡ λέξις ἀκατάλληλον, τὸ "εἰ δ' ὅλον τε ἔχειν ἢ μέρος μὴ δύνασθαι, δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς." Δοκεῖ γὰρ αὐτῆς τὸ ἀντικείμενον λέγειν ὃ προείρηκε. Προείρηκε μὲν γὰρ ὅτι καθ' ἕνα μὲν ἕκαστος ἐπιβάλλει τῇ τῶν ὄντων ἀληθείᾳ, ὅλων δὲ ἀποτυγχάνει· νῦν δὲ δοκεῖ λέγειν, τὸ μὲν ὅλον ἔχειν τοὺς ἐπιβάλλοντας αὐτῇ, τὸ δὲ μέρος μὴ δύνασθαι. Ὅ φεύγοντές τινες ἠλλάχθαι φασὶ τὴν λέξιν, καὶ εἶναι τὸ κατάλληλον αὐτῆς· "τὸ δ' ὅλον μὴ δύνασθαι, ἢ μέρος ἔχειν, δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς." Τοῦτο δὲ σύμφωνον εἶναι τοῖς προειρημένοις. Μήποτε δὲ ἄμεινον τῆς λέξεως ἀκούειν, ὡς προειρήκαμεν, τὸ δεικνύειν τὸ χαλεπὸν τῆς πραγματείας διὰ τὸ μήτε τὸ ὅλον ἔχειν μήτε μέρος ὁλοκλήρως ἔχειν δύνασθαι· ὡς εἶναι τὸ λεγόμενον ἴσον τῷ, τὸ δὲ μήτε ὅλον τι ἔχειν ἀλλὰ μηδὲ μέρος δύνασθαι. Τὸ γὰρ ἢ μικρὸν ἢ μηδὲν ἐπιβάλλειν αὐτῇ, ὅτε τὸ ὅλον ἔχειν ἦν, ὅτε μέρος αὐτῆς ὅλον· τὸ δ' ἢ μέρος δύσληπτον, χαλεπὸν τοῦτο. Ἢ εἴη ἂν ὑπερβατὸν ἐν τῇ λέξει τοιοῦτον.

Русский перевод: «Так что... не промахнулся бы». Что все знающие о ней сказали нечто здравомысленное, есть признак того, что она легка, он показал, приведя пословицу «кто бы промахнулся мимо двери?»; говорится она о легких вещах, не имеющих ничего трудного или трудно находимого. Взята же она от лучников, стреляющих в цель; ибо они, если цель узка, не легко попадают в нее, а если широка, то попасть не трудно; поэтому все попадают в нее. Итак, если она легка, все достигают успеха; если все достигают успеха, значит, это легко. А «не мочь иметь целое или часть» показывает ее трудность. Опять же, признаком того, что это учение трудно или затруднительно, он считает другое из сказанного ранее: что в отдельности каждый постигает ее в малой или ничтожной степени, так как по отдельности они не говорят ни о всем учении, ни о какой-либо его части в целостности. Те же, кто постигает ее в малой или ничтожной степени, помимо того, что отстают от целого, отстают и от частей его. Это показывает ее трудность. Однако в выражении есть некоторая несообразность: «если не мочь иметь целое или часть, это показывает ее трудность». Ибо кажется, что он говорит противоположное тому, что сказал ранее. Ранее он сказал, что в отдельности каждый постигает истину сущего, но целого не достигает; теперь же, кажется, говорит, что постигающие ее имеют целое, но не могут иметь часть. Избегая этого, некоторые говорят, что выражение следует изменить, и правильным было бы: «не мочь иметь целое или иметь часть, показывает ее трудность». Это было бы согласно с ранее сказанным. Но, возможно, лучше понимать выражение так, как мы уже сказали, что трудность учения показывается через невозможность иметь ни целое, ни часть в целостности; так что сказанное равнозначно: «но не мочь иметь ни целого, ни части». Ибо «постигать в малой или ничтожной степени» означает не иметь ни целого, ни части в целостности. А «или часть» трудно уловима, что и является трудностью. Или это может быть инверсия в выражении.

Глава II. О трудностии легкости философии (Книга A, Главы 1-2)

(А 1. 993 b)

Древнегреческий текст: Εἰ δὲ μὴ δύναται ὅλον τι ἔχειν ἢ μέρος, ὡς εἰ ἔλεγε, "τὸ δὲ μηδέτερον δυνατὸν δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς." Δύναταί τις οὕτως ἀκοῦσαι τοῦ "τὸ δ' ὅλον τι ἔχειν καὶ μέρος μὴ δύνασθαι," ὡς εἰς ἔννοιαν τοῦ ὅλου ἢ ἐπίστασιν πάντας ἐλθεῖν, μηδὲν δὲ μέρος αὐτῆς ἐξακριβῶσαι δυνηθῆναι· δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς. Δύναται καὶ λείπειν τῇ λέξει τὸ πάντας ἅμα, ἵν' ᾖ, τὸ δ' ὅλον τι ἔχειν πάντας ἅμα, μέρος δὲ ἕκαστον μὴ δύνασθαι, δηλοῖ τὸ χαλεπὸν αὐτῆς. Ἢ τοῦτό γε μᾶλλον ἀκολουθεῖν δόξει τοῖς προειρημένοις, τοῖς "καθ' ἕνα ἢ μικρὸν ἢ μηδὲν ἐπιβάλλειν αὐτῇ, ἐκ πάντων δὲ τῶν συναθροιζομένων γίγνεσθαί τι μέγεθος." Δύναται ἴσον εἶναι τὸ εἰρημένον τῷ, "τὸ δὲ μὴ δυνατὸν ἢ ὅλον τι ἔχειν ἢ μέρος, ἀλλὰ μέρος τι μόνον λαμβάνειν αὐτοῦ." Τὸ δὲ "τῇ μὲν χαλεπὴ τῇ δὲ ῥᾳδία" λέγοι ἂν οὐχ ὡς καὶ ταὐτὸν ὄντων ἀμφοτέρων περὶ αὐτήν, ἀλλ' ὡς φαντασιῶν ἢ δοξῶν ἀμφοτέρων οὐσῶν περὶ αὐτῆς, καὶ μὲν τι ὅτι ῥᾳδία, καὶ δέ τι ὅτι χαλεπή· διὰ μὲν γὰρ τὸ πάντας ἐπιβάλλειν αὐτῇ, χαλεπή, διὰ δὲ τὸ μηδένα κατορθοῦν μηδὲ μέρος ὅλον, ῥᾳδία.

Русский перевод: Если же невозможно иметь ни целое, ни часть, то это означает, что она трудна, как если бы он сказал: «но невозможность того и другого показывает ее трудность». Можно так понять выражение «иметь целое и не мочь часть», что все приходят к понятию целого или останавливаются на нем, но не могут точно определить ни одной ее части; это показывает ее трудность. Можно также предположить, что в выражении пропущено «все вместе», так что смысл будет: «иметь целое все вместе, но не мочь часть каждому в отдельности, показывает ее трудность». И это, пожалуй, более соответствует ранее сказанному: «в отдельности каждый постигает ее в малой или ничтожной степени, но из собрания всех получается некая величина». Сказанное может быть равнозначно тому, что невозможно иметь ни целого, ни части, но можно взять лишь некоторую часть ее. А «с одной стороны трудная, с другой легкая» он говорит не потому, что оба свойства принадлежат ей одновременно, но потому что существуют различные представления или мнения о ней: одно — что она легка, другое — что трудна. Ведь из-за того, что все постигают ее, она кажется легкой, а из-за того, что никто не достигает успеха ни в целом, ни в части, она кажется трудной.

(А 1. 993 b)

Древнегреческий текст: "Ἴσως δὲ ἡ τῆς χαλεπότητος οὕσης κατὰ δύο τρόπους." Δείξας τὴν θεωρητικὴν φιλοσοφίαν τῇ μὲν χαλεπήν, διαίρεσιν ποιεῖ τοῦ χαλεποῦ, δεικνὺς καθ' ὅτι ἡ φιλοσοφία, δι' ὃ πάλιν δείκνυται πῇ μὲν χαλεπὴν αὐτὴν εἶναι, πῇ δὲ ῥᾳδίαν. Οἱ δὲ τρόποι τῆς χαλεπότητος δύο, εἷς μὲν παρὰ τὴν τοῦ πράγματος θεωρουμένην φύσιν, τοιούτου ὄντος ὡς τῇ αὐτοῦ φύσει δυσεώρητον εἶναι, δεύτερος δὲ ὁ διὰ τὴν τοῦ θεωροῦντος αὐτὸ ἀσθένειαν· δύναται γάρ τι τῇ αὐτοῦ φύσει ὂν εὐθεώρητον τῷ ἁπλῷ εἶναι, διὰ τὴν ἡμετέραν ἀσθένειαν ἡμῖν εἶναι χαλεπόν τε καὶ δυσθεώρητον. Τῷ τρόπῳ τῆς χαλεπότητος ὑπάγει τὴν θεωρητικὴν τέχνην ἢ περὶ τῆς ἀληθείας φιλοσοφίαν. Προτρέποι δ' ἂν ἡμᾶς ἢ διὰ τοῦτο πρὸς τὴν θεωρητικὴν φιλοσοφίαν· εἰ γὰρ τὰ γνώριμα καὶ πρῶτα τῇ αὐτῶν φύσει ἡμῖν ἐστι δύσγνωστα διὰ τὴν ἀργίαν τοῦ νοῦ, δῆλον ὅτι δεῖ γυμνάζειν τε καὶ ἐπεγείρειν πρὸς αὐτὰ τὸν νοῦν, ὅπως αὐτῷ εὔγνωστα γίγνηται τὰ τῇ αὐτῶν φύσει γνώριμα. Πῶς δὲ ἔνια ἐστι χαλεπὰ παρὰ τὴν τῶν μετιόντων αὐτὰ ἀσθένειαν, καὶ παρὰ τὴν αὐτῶν φύσιν, ἔδειξεν ἐπὶ τῶν νυκτερίδων, αἷς τὸ μεθημερινὸν φῶς δι' ἀσθένειαν τῶν ὀφθαλμῶν πρὸς τὸ ὁρᾶν ἐμποδίζει, ὂν τῇ αὐτοῦ φύσει μάλιστα ὁρατόν τε καὶ αἴτιον τοῦ ὁρᾶν τὰ ὁρώμενα. Ὡς δὴ ἐκείνων οἱ ὀφθαλμοὶ πρὸς τὸ φῶς ἔχουσιν, οὕτω καὶ ἐφ' ἡμῖν, φησί, τὸν νοῦν τὸν ἡμέτερον ἔχειν πρὸς τὰ τῇ φύσει φανερώτατα· ταῦτα δέ ἐστι τὰ ἁπλούστατα, τοιαῦται δὲ αἱ ἀρχαί. Οὕτω δὲ ὁ ἡμέτερος νοῦς πρὸς τὰ φανερώτατα τῶν ὄντων ἔχει, διὰ τὸ μὴ ἀπολελυμένος καὶ κεχωρισμένος εἶναι, ἀλλ' εἶναι σὺν αἰσθήσει ἢ ταῖς παθητικαῖς δυνάμεσι τῆς ψυχῆς, ἃ πάντα ὑπόδια τῇ οἰκείᾳ τοῦ νοῦ ἐνεργείᾳ· ἡ γὰρ περὶ τὰ αἰσθητὰ συνεχὴς ἡμῶν ἐνέργεια ταῖς κεχωρισμέναις τῆς αἰσθήσεως ἐνεργείαις ἐμποδὼν γίνεται. Εἰ δὲ διὰ ταῦτά ἐστι τῆς ἀληθείας γνῶσις χαλεπή, ἀληθὲς τὸ προειρημένον, τὸ τὴν περὶ τῆς ἀληθείας γνῶσιν τῇ μὲν χαλεπὴν τῇ δὲ ῥᾳδίαν εἶναι· χαλεπὴ μὲν ἡμῖν, τῇ δὲ τῆς φύσει ῥᾳδία. Ἢ εἴη ἂν κἀκεῖνα τούτου χάριν εἰρημένα κατασκευαστικὰ ὄντα τοῦ ἄμφω ταῦτα ἔχειν αὐτήν, ὃ οὐ παρ' ἄλλο τί ἐστιν ἢ παρὰ τὸ τῇ μὲν αὐτῆς φύσει τοιαύτην εἶναι, ἡμῖν δὲ διὰ τὴν ἡμετέραν ἀσθένειαν χαλεπὴν γνωσθῆναι.

Русский перевод: «Возможно, трудность бывает двоякого рода». Показав, что теоретическая философия с одной стороны трудна, он проводит деление трудности, показывая, в каком отношении философия оказывается то трудной, то легкой. И способов трудности два: один — от природы рассматриваемого предмета, когда он по своей природе труднообозрим; второй — от слабости созерцающего его. Ибо нечто, будучи по своей природе легкообозримым из-за своей простоты, из-за нашей слабости может быть для нас трудным и труднообозримым. К этому способу трудности он относит теоретическое искусство или философию об истине. И этим он побуждает нас к теоретической философии. Ибо если то, что познаваемо и первично по своей природе, трудно для нас из-за косности ума, то ясно, что нужно упражнять и пробуждать ум для восприятия их, чтобы то, что познаваемо по своей природе, стало для него легко познаваемым. Как же некоторые вещи трудны из-за слабости тех, кто к ним стремится, и из-за их собственной природы, он показал на примере летучих мышей, которым дневной свет из-за слабости глаз мешает видеть, хотя по своей природе он наиболее видим и служит причиной видения видимых предметов. Как глаза тех мышей относятся к свету, так, говорит он, и наш ум относится к тому, что по природе наиболее очевидно; а это — простейшие вещи, каковы и начала. Так наш ум относится к наиболее очевидному из сущего, потому что он не освобожден и не отделен, но находится вместе с ощущением и страдательными способностями души, которые все препятствуют собственной деятельности ума. Ибо наша постоянная деятельность, направленная на чувственное, мешает деятельности, отделенной от ощущения. Если же поэтому познание истины трудно, то верно сказанное ранее, что познание об истине с одной стороны трудно, с другой легко: трудно для нас, но легко по природе. Или же и то и другое сказано для того, чтобы показать, что она обладает обоими свойствами, что происходит не от чего иного, как от того, что по своей природе она такова, а для нас из-за нашей слабости трудна для познания.