Czytaj książkę: «"Кофе, кот и Воронцов"»

Глава 1

- Алис, очнись, - Георгий Александрович тряс перед моим лицом какими-то листами, - Ну давай, давай, я понимаю, ты не выспалась, но что поделать, ты мне в сознании нужна.

Я моргнула, пытаясь прогнать остатки сна. В деканате пахло старыми книгами - этот знакомый с магистратуры аромат всегда возвращал меня в реальность. Где-то за стеной раздавался смех студентов, а под окном хлюпала грязь под ногами спешащих на пары.

- Извините, задумалась. Что у вас там? - я сонно протянула руку за листами в руках руководителя. Этот серый костюм на нем сегодня сидел безупречно, подчеркивая его подтянутую фигуру. Вяземскому было за пятьдесят, но он выглядел на десять лет моложе - вероятно, сказывались его знаменитые утренние пробежки по университету.

- Лариса Анатольевна, здоровья ей безграничного, в декрет ушла, вот так посреди учебного года, а у студентов сессия на носу, месяц до Нового года. Выручай.

Георгий Александрович Вяземский, доктор исторических наук, профессор университета, декан исторического института - человек, которому я была обязана всем. Полгода назад он взял меня на работу, дал место в аспирантуре, когда другие кафедры разводили руками: "Опыта нет". Я была перед ним в неоплатном долгу за предоставленный шанс.

- А что от меня-то хотите? - утром мозг отказывался быстро соображать, а уж в окружении такого бодрого и активного наставника и подавно.

- Кольцова, ты кофе выпей уже что ли, говорю, четвертый курс подхвати, там студенты уже не малыши, спортсмены, сильно напрягать не будут, - на меня смотрели с надеждой его серые глаза, - Да и деньги лишними не будут, за кураторство доплачивают.

- Хорошо, Георгий Александрович, я вздохнула, понимая, что отказать ему не смогу. «Надо было сказать, что у меня диссертация горит. Хотя... он бы все равно уговорил», пронеслось в голове.

- Ну, вот и славненько, у тебя 15 минут на сборы, нам пилить в соседний корпус, - кивнул мне начальник и ушел к себе в кабинет, дверь которого была рядом с моим рабочим столом.

Я оглянулась по сторонам, за окном еще не рассвело до конца, снег еще не выпал. Зевнув я пошла к кофе машине. На кафедре было пусто. Я всегда приезжала раньше, так как следующий автобус привозил бы меня вплотную к лекции, а опаздывать я не любила.

Пока ждала свой кофе бодрости, мельком глянула в зеркало - на меня смотрела миниатюрная блондинка, волосы которой были уложены в пучок, черные узкие брюки и водолазка прибавляли строгого статуса преподавателя ВУЗа. Очки на носу. Чисто для солидности. Без них я выгляжу как потерявшийся первокурсник, а в них - как минимум аспирант.

Шпильки придавали роста, но когда вокруг сидят здоровенные первокурсники, я всё равно выгляжу как чихуахуа на собачьей выставке. Зато, когда вхожу в аудиторию, все сразу понимают - это не студент задержался, это ПРЕПОД! (ну или хотя бы лаборант).

Главное - держать лицо. Ну и пучок, конечно. Чтобы не распустился в самый ответственный момент, как моя вера в систему образования.

И вот, пока я мысленно решала, что важнее - сон или завтрак, из кабинета вылетел мой руководитель. Этот человек - ходячий энерджайзер. Он искренне верит, что зарядка по утрам - панацея от всего.

Я, конечно, тоже теоретически за ЗОЖ. Но практически - я за то, чтобы утро начиналось не раньше 10, а идеальная планка - это когда удается дотянуться до будильника, не открывая глаз.

- Всё, хватай кофе - выпьешь по дороге, нас уже ждут, - он накинул мне на плечи пиджак и аккуратно вытолкал из деканата.

Не смотря на пятидесятилетний возраст, профессор был юрким, бодрым и быстрым, я практически бежала за ним, определяя его только по лысине, мелькавшей среди студентов, и уже прикидывала, где скинуть шпильки, чтобы побежать босиком. До второго корпуса было два пути. Первый предполагал выйти на улицу, обойти здание справа и войти в другой вход, но ноябрьская погода подразумевала наличие верхней одежды, которую сильно не хотелось таскать потом в руках. Мы пошли вторым. Через бесчисленные коридоры и переходы и вот через семь минут были на месте у 1107 аудитории. Я тут еще не была.

Училась я всегда во втором корпусе на четвертом этаже, там же собственно и работаю, изредка спускаясь на третий этаж на лекции у биологов. Вяземский зашел первым, я поплелась за ним, ноги гудели от этой утренней пробежки, отдышаться он, конечно же, мне не дал.

Аудитория была не потоковая, а рассчитанная на одну группу. Светлый класс, здесь явно совсем недавно был сделан свежий ремонт. Справа у окна стоял стол для преподавателя с ноутбуком и хорошим офисным креслом молочного цвета. На окнах болтались жалюзи, порыв ветра из окна трепал их из стороны в сторону. Душно, подумала я. Мебель для студентов новая, интерактивная панель на стене была выключена.

На нас оценивающе смотрела группа студентов. И преподаватель, который видимо уже начал занятие.

- Доброе утро, - начал Георгий Александрович, пожав руку мужчине, сидевшему за преподавательским столом, - Меня зовут Вяземский Георгий Александрович, я декан исторического факультета, в связи с тем, что Лариса Анатольевна ушла в декрет, вам предоставляют нового куратора. Разрешите представить - Кольцова Алиса Витальевна, аспирант и преподаватель нашей кафедры, - показал он взглядом на меня.

- Здравствуйте, - я почувствовала, как от волнения слегка дрожит голос. "Соберись, ты же преподаватель, черт возьми!" - Кто у вас староста?

Из-за парты поднялся высокий кудрявый блондин с голубыми глазами. Когда он подошел, я невольно отступила на шаг - он был выше меня на головы на две точно, даже несмотря на мои каблуки. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне - от небрежного пучка до кончиков шпилек - прежде чем он представился.

- Воронцов Данила, - произнес он и, вместо рукопожатия, протянул свой разблокированный телефон. - Для оперативной связи с группой. Запишите, пожалуйста, ваш номер.

Телефон лежал в его ладони, как гладкий, холодный вызов. Я на секунду замерла, чувствуя на себе взгляды всей группы и нетерпеливое ожидание Вяземского.

- Хорошо, - сказала я с ледяной вежливостью, принимая устройство. Его пальцы на мгновение коснулись моих - теплые, шершавые, с четкими ощутимыми мозолями. Я быстро набрала свой номер, чувствуя, как от этого простого действия что-то щелкает внутри, словно я даю ему ключ от какой-то личной двери. Возвращая телефон, я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был таким же острым и непробиваемым, как лезвие.

- Но, Воронцов, этот номер личный - только для вас, как для старосты, по неотложным вопросам. Распространять его среди группы не нужно. Ясно?

Он взял телефон, его большой палец скользнул по экрану, будто проверяя запись. Уголок его рта дрогнул в той самой полуулыбке, в которой читалось: «Игра началась».

- Как скажете, Алиса Витальевна, - ответил он с подчеркнутой почтительностью, от которой стало только гаже. - Спасибо за доверие.

Вяземский, довольный, что формальности улажены, кивнул и потянул меня к выходу. Я чувствовала на себе взгляд - тяжелый, пристальный, неотрывный. Не оборачиваясь, я знала, что он исходит от Воронцова.

Мы вышли. Я все же обернулась на пороге, чтобы сделать вид, что проверяю, закрыта ли дверь. И мой взгляд уловил моментальную сцену: Воронцов, уже отвернувшись, что-то тихо и быстро говорил соседу по парте - такому же здоровяку в спортивной куртке. Тот хмыкнул, кивнул в мою сторону. Они оба смотрели прямо на меня. Не на дверь, не на уходящего декана, а на меня. Воронцов произнес еще одну короткую фразу, и его плечи слегка содрогнулись от сдержанного смеха. Мое сердце упало куда-то в каблуки. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять - обсуждали именно меня. И явно не в академическом ключе.

"Неприятный тип. Надеюсь, с ним не придется много общаться"- пронеслось в голове.

И мы ушли. Профессор в деканат, а я в столовую за утренней рисовой кашей, как допингом перед начавшейся новой рабочей неделей.

Кофе, который я так и держала в руках - остыл, пришлось вылить. Терпеть не могу холодный кофе.

***

День летел молниеносно, только в районе обеда я глянула на часы и поняла, что дико хочу есть. Переделав добрую часть работы, я предупредила секретаря о том, что пошла на обед, Света кивнула мне, мило улыбаясь.

На кафедре меня приняли тепло, толи потому что я неконфликтный человек, толи понимали, что профессора скоро уйдут, а достойных замен единицы. Этой единицей была и я. Молодежь не тянуло в науку, скучно и не прибыльно.

В университетскую столовую идти не хотелось, во время обеда там полно студентов, а здороваться с каждым желания не было. Не хватало мне только во время обеда отрабатывать роль "народной любимицы" - кивать двадцати пяти Васям и Машам, а потом выслушивать: "А можно пересдать? А я вот тут почитал в интернете..." Нет уж, спасибо.

Выйдя из второго корпуса, я перебежала дорогу и оказалась в приятном кафе. Здесь практически не было студентов, дороговато для них. Плюхнувшись в уютное мягкое кресло я взяла в руки меню. В кафе пахло свежесмолотым кофе и корицей. Я устроилась в углу, наслаждаясь редкой возможностью пообедать в одиночестве. "Странно, но в этом кафе всегда пахнет именно так - кофе, корица и что-то еще... Может, ваниль? Как в буфете главного корпуса."

Мой покой нарушил знакомый голос. Через столик Воронцов что-то оживленно обсуждал с двумя девушками. Я сделала вид, что не замечаю их, углубившись в меню, а потом и в телефон.

Вскоре принесли мой салат с ростбифом, пасту с грибами и тут я поняла, что забыла заказать кофе, а значит, придется вставать и идти к кассе. Мозг устроил мини-совещание: "Обойдемся?" - "Не-а". Вздохнув, резко встала... Возможно, даже резче чем предполагала, развернулась в сторону кассы и врезалась в знакомого блондина, который благополучно окатил меня чаем. Радовало только одно - чай был холодный.

- Извините, пожалуйста, произошла случайность, - мялся он рядом и предполагал стоит ли помогать мне вытирать пятно на джемпере или это не этично в нашей ситуации.

- Как вообще можно быть таким безалаберным? Или с ваших двух метров роста люди кажутся вам муравьями? - я яростно терла пятно, но чай, как назло, впитался с предательской скоростью. Теперь мне светило провести остаток дня в образе «мокрой курицы».

"Черт, черт, черт! И почему именно при нем?" - я чувствовала, как от досады горячеют щеки.

- Метр восемьдесят шесть, - невозмутимо поправил Данила, сверкая голливудской улыбкой. Видимо, считал, что если улыбаться достаточно ослепительно, я прощу ему даже потоп.

- Да хоть три метра! Вам-то не в мокрой кофте перед деканом трудиться! - фыркнула я. Ситуация была абсурдная, но хоть не патовая.

- Держите, - вдруг сказал он и достал из рюкзака сложенную футболку. - Будет великовата, но перекантоваться на кафедре хватит. Чистая, не волнуйтесь.

Я скептически осмотрела майку. На ней был логотип баскетбольной команды университета.

"Так, значит, все-таки баскетболист. Хотя по фигуре скорее пловец..."

- Нет, спасибо, - я отстранила протянутую вещь, стараясь, чтобы голос звучал сухо и окончательно. - Обойдусь. И предпочитаю не носить чужую спортивную форму. Особенно студенческую.

Его улыбка на миг замерла, будто он не ожидал отказа. Но почти сразу вернулась, став чуть более острой, более вызывающей.

- Боязнь микробов? Или принципиальная позиция? - мягко поинтересовался он, не убирая футболку.

- Боязнь неадекватных ситуаций, - парировала я, с силой промакивая салфеткой неподатливое пятно.

Он медленно убрал футболку обратно в рюкзак, и в его движениях появилась та самая театральная плавность, которая так бесила.

- Как скажете, - он сделал легкий, почти шутливый поклон.

- А теперь исчезните, Воронцов, - пришло осознание, что пятно меня сегодня не покинет, как его не три, - Нет желания сегодня с вами общаться, - я скрестила руки на груди, чувствуя, как пятно чая на джемпере начинает липнуть к коже.

- Как скажете, - он поклонился с преувеличенной почтительностью и удалился.

Ненавижу чай.

Глава 2

На столе лежал пакет. Не просто пакет, а дизайнерский пакет. Тот самый, с логотипом бренда, который я могла позволить себе разве что в мечтах, да и то только если бы продала почку. Я развернула его с осторожностью сапера, обезвреживающего бомбу. Внутри - джемпер. Черный. Шерсть, кашемир и, кажется, немного ангельских крыльев, потому что ткань была настолько мягкой, что хотелось прижаться к нему лицом. Из пакета выпала записка:

"Простите за вчера. P.S. Надеюсь, я угадал с размером. Д.В." Почерк будто выводила курица после трех энергетиков.

Я почувствовала себя так, словно меня поймали на краже печенья из деканатского буфета. Но машинально приложила джемпер к себе. Силуэт идеально повторял мои плечи. «Он действительно угадал».

В этот момент ввалилась Светлана с улыбкой настолько сияющей, что можно было бы заменить ею лампочку в коридоре.

- О, новый джемпер? Стильно!

- Да... подарок. От... тёти, - я швырнула вещь в пакет и засунула в ящик стола.

- Твоя тётя, случайно, не двухметровый блондин с наглой улыбкой? - Света склонила голову, как сыщик из дешевого детектива.

- Черт, - выдавила я, чувствуя, как щеки заливает краской позора. - Он испортил мой джемпер вчера... Видимо, решил извиниться. Случайность!

- Ясненько, - кивнула Света с видом буддийского монаха, познавшего все тайны мироздания. - Он просто в коридоре торчит.

Закатив глаза так, что при желании я смогла бы увидеть собственный мозг, я направилась к выходу. Распахнула дверь с силой, достойной Ильи Муромца...

БАМ!

Дверная ручка со звонким "дзынь" встретилась с определенной частью анатомии Воронцова, который как раз собирался войти.

Он скрючился пополам - его под два метра ростом, в мятом свитере с вытянутыми локтями (несмотря на явно дорогие часы на запястье), вдруг стали размером с обычного смертного. Но, даже согнувшись в три погибели, он умудрялся сохранять эту чертову улыбку - белоснежные зубы, ямочка на щеке и взгляд, будто знающий какую-то постыдную тайну обо мне.

- Н-надеюсь... это не новый... метод преподавания...

Я закрыла глаза, мысленно составляя заявление об увольнении. Перед глазами всплыли строчки: "Прошу уволить меня по собственному желанию, потому что я только что покалечила старосту дверью".

«Господи, за что мне это?»

- Вам... скорую? - неуверенно спросила я, наблюдая, как он медленно сползает по стене, словно его позвоночник внезапно решил стать жидкостью.

- Лучше... кофе... - выдавил он. - Без... дверей...

За моей спиной Света - эта высокая брюнетка с вечным маникюром "как у той актрисы" и взглядом человека, который слишком много знает - уже истерично притворялась, что набирает номер:

- Алло, травмпункт? У нас тут... педагогический инцидент... Нет, преподаватель не пострадал. Ну, если не считать репутации...

- Я вообще курсовую на проверку принес, - в дверь деканата втиснулся Воронцов. Нет, серьезно, втиснулся - будто его двухметровое тело пыталось доказать, что оно может быть компактным, если очень постарается, - Мне сказали, что раз вы теперь мой куратор, то меня автоматически перевели к вам на научное сопровождение.

Я медленно перевела взгляд на папку, потом на него, потом снова на папку.

- Автоматически? - переспросила я, ощущая, как мои пальцы непроизвольно сжимают край свитера. - То есть, если бы я, скажем, ушла в декрет, вас бы автоматически перевели к ректору?

Он улыбнулся. Эта улыбка явно означала: "Я знаю, что вы сейчас подумали".

Я обернулась к Свете в надежде, что она скажет что-то вроде: "Ой, это ошибка системы, сейчас исправим!" Но Света, лишь пожала плечами:

- Да, Алиса Витальевна, при уходе в декрет преподавателя его подопечные раскидываются по свободным педагогам. Им же как-то курсовую работу писать надо, а у него там исторические параллели, кто, если не вы?

- Но я не… - начала я, но Света уже скрылась за своей стойкой, будто почувствовав, что сейчас начнётся что-то, к чему она не хочет иметь отношения.

- Хорошо, - вздохнула я, забирая папку. - Я посмотрю. Ждите обратную связь в течение… когда у вас дедлайн?

- Вчера, - беззаботно ответил он.

- Вчера?!

- Ну, Лариса Анатольевна ушла в декрет, а я думал, может, продлят…

Я закрыла глаза и мысленно представила, как бросаю эту папку ему в голову, но, увы, профессиональная этика победила.

- Хорошего дня, Воронцов.

- Вам тоже, Алиса Витальевна. - Он направился к выходу, но на пороге обернулся, и солнечный свет из окна вдруг выхватил из полумрака коридора его профиль - резкий подбородок, слегка взъерошенные светлые волосы. - Кстати, если что, я уже начал новую главу. Можете проверить и её, когда будет время.

- Какую новую главу?!

- Ту, что после той, которую я вам только что отдал. - Он подмигнул. - Чтобы вам не было скучно.

Дверь закрылась, а села за стол, положив перед собой папку, чувствуя, как мой день превращается из "насыщенного" в "катастрофически перегруженный".

Первая страница курсовой гласила:

"Исторические параллели между современными спортивными соревнованиями и гладиаторскими боями"

Я медленно опустила голову на стол.

Ну, хоть бы не плагиат.

***

Два дня прошли на удивление спокойно - я вела лекции, заполняла бумаги и даже умудрилась выпить кофе, не облив себя и окружающих и никого не прибив дверью. Воронцов напомнил о себе лишь одним сухим сообщением: "Добрый день, Алиса Витальевна. Прошу сохранить мой номер для оперативной связи с группой. С уважением, Воронцов Д.А. (староста СФ-441)".

Сообщение было корректно написано, по шаблону, который еще на первом курсе выдают старостам и приучают к деловому общению с преподавателями. Уж мне ли не знать, я же была старостой.

Пару раз я, конечно, машинально вглядывалась в толпу студентов - не мелькнет ли там кудрявая голова на полметра выше всех. Но Данила будто испарился.

- Смотри, - Георгий Александрович навис над моим столом, как учитель над двоечником перед контрольной. - В пятницу, через неделю, в Драматическом театре будет предновогодний ректорский прием. Традиция!

Он произнес это так, будто речь шла о священном ритуале, а не о сборе преподавателей, меценатов, отличившихся студентов и еще кучи незнакомого народа.

- Алис, без тебя там никак. Ректор лично спрашивал о моей перспективной аспирантке, - в его глазах читалась нужда в моем присутствии.

В моей голове пронеслось:

Картина №1: Я, бокал красного, новый роман и плед, пахнущий ванилью.

Картина №2: Я, десяток скучных разговоров, туфли, натирающие пятки, и Вяземский, рассказывающий ректору о моих "перспективах".

- Обязательно? - выдавила я, чувствуя, как мой идеальный пятничный вечер растворяется, как сахар в холодном чае.

- Естественно! - Вяземский воздел палец к небу, будто пророк, несущий истину. - Ректор собирает весь бомонд города!

"Бомонд"? Кто вообще еще использует это слово? Разве что мой научрук и, возможно, бабушки на лавочке у подъезда.

Но спорить было бесполезно.

- Как скажете, - вздохнула я, мысленно прощаясь с книгой, вином и пледом. Бутылка вина с грохотом закатывается обратно в бар. Книга с тоской возвращается на полку. Плед, всхлипнув, уползает в шкаф.

- И да, - добавил Вяземский на прощание, - дресс-код вечерний. Бомонд же.

Я посмотрела в окно, где шел снег. "Интересно, сколько на ноге держат гипс?"

Глава 3

Когда декабрьский день на исходе, а дел - как у средневекового переписчика перед Великим постом, только и остается, что сбежать в библиотеку. Хотя бы на час. Хотя бы чтобы просто посидеть в тишине, где никто не орет: "Алиса Витальевна, а вот если я не сдам зачет, меня отчислят?" (Спойлер: да, Петров, отчислят. И да, это будет исторически оправдано).

На улице стемнело, что не удивительно - ноябрь. Вспомнив, что отложила в библиотеке книги для работы я поспешила к лифту. Университет как будто вымер. Пустые коридоры и относительная тишина, хотя где то в кабинетах еще горел свет.

Нужная монография нашла на пятой полке высокого стеллажа, я прикидывала снимать ли туфли, чтобы не пачкать стул или все равно никто не заметит, но без стула я точно бы не дотянулась, ох уж эти метр пятьдесят пять. И вот я уже мысленно прощаюсь с достоинством, как вдруг:

- Нужна помощь? - этот голос я узнала бы даже в толпе пьяных студентов на экзаменационной сессии. Воронцов. Опять он.

- Если ты ждёшь, что я проверю твою курсовую прямо здесь - то нет, - буркнула я, хотя мы оба прекрасно видели, как я пялилась на эту полку последние пять минут.

- Я жду, когда вы достанете ту книгу с верхней полки. Уже пять минут наблюдаю, как вы мысленно измеряете расстояние до неё, - он стоял, скрестив руки, с той самой ухмылкой, от которой хотелось либо зарыться в землю, либо швырнуть в него чем-то тяжелым.

- Я и сама прекрасно дотянусь, - заявила я с гордостью, которой хватило бы на три осады Константинополя.

- Вот. Хотя могли бы просто попросить, - Он, конечно, не поверил. Через секунду книга была у него в руках.

- Спасибо, - я села за свободный стол, ведь именно эту монографию нельзя было выносить из библиотеки, даже преподавателям.

Мы молча работали за соседними столами до закрытия, изредка встречались взглядами, я свой отводила молниеносно, Воронцов не спешил. Когда библиотекарь сообщила нам, что до закрытия пять минут я собрала свои заметки и проходя мимо стола Данилы увидела как он делает конспект в тетрадь.

- Ты… делаешь заметки от руки?

- Так лучше запоминается. Или вы считаете, что спортсмены не умеют писать? - он пожал плечами, но глаза смеялись.

- Я… не это имела в виду, - смутилась я, хотя именно это я и имела в виду.

- Знаю. Вы просто привыкли, что все вокруг - идиоты, - усмехнулся он.

- Не все. Но большинство, - парировала я, чувствуя, как предательская улыбка пытается прорваться сквозь моё строгое выражение лица.

- А я - нет, - прошептал он так тихо, что я еле расслышала.

И в этот момент я поняла: этот вечер только начинается. А диссертация... Ну что ж, не первый раз откладываю.

***

ПОЛГОДА НАЗАД. КАБИНЕТ КАФЕДРЫ ИСТОРИИ.

Я впервые пришла в университет как новый преподаватель. Надела строгий серый костюм (чтобы выглядеть "солидно"), трижды перечитала конспект лекции (хотя знала тему наизусть) и обнаружила, что в кабинете нет кофе (первая трагедия дня).

Внезапно из-под моего рабочего стола раздался шорох. Я замерла, походу это мышь, которых я боюсь до ужаса. Что-то начало шевелится в корзине с бумагами.

- Кто здесь?! - выскочила я из-за стола по дальше к выходу.

Ответа нет. Только тихий звук - будто кто-то... жрёт мой бутерброд из сумки?! Преодолев страх я откинула крышку корзины. Передо мной сидел рыжий бандит с зелеными глазами. В зубах - моя драгоценная колбаса, на шее - ошейник с гордой надписью: "Барсик. Кафедральный историк". Барсик (не отрываясь от бутерброда):

- Мррр.

- Ты... Ты украл мою колбасу! (Пауза) Да, я ругаю кота. Нет, мне не стыдно.

Кот выплёвывает хлеб, встаёт во весь рост (как миниатюрный лев) и тыкается мокрым носом мне в ладонь.

- Нет. Я не глажу воров, - произнесла я со всей строгостью в голосе.

- Мяу! - Барсик перевернулся на спину, демонстрируя пузо. Пальцы сами опускаются к пушистому животу. Кот громко мурлычет, как трактор "Беларусь"

В этот момент открывается дверь - на пороге Вяземский.

- А-а, Барсик уже представился! Он у нас лучший тест на новых преподавателей. Если кот принял - значит, человек хороший, - профессор умилялся глядя на нас с порога.

Кафедральный кот Барсик - не просто животное, а исторический артефакт. 15 лет назад первый декан исторического факультета принёс в здание рыжего котёнка - "для борьбы с мышами в архивах". Кот пережил 5 ректоров, 3 ремонта и проклятие кафедры средневековья (якобы из-за него там всегда холодно). Студенты верят: если Барсик спит на твоей курсовой - защитишься на "отлично".

После первого знакомства с Алисой, кот три дня ходил за ней по пятам, пока она не сдалась и не купила паштет премиум-класса. Теперь он: спит у неё в кабинете на стопке статей, ворует ручки у студентов, которые ей не нравятся, топчется по клавиатуре, когда она пишет гневные письма в учебный отдел.

***

После библиотеки я поднялась в кабинет, чтобы собраться и отправиться домой. Но возле двери меня встретил Барсик, который что-то жевал, пришлось как можно быстрее вытаскивать неопознанный объект из его пасти, мало ли. Записка, пожеванная котом была от Воронцова.

"Алиса Витальевна. Ваш рыжий «телохранитель» явно переоценил мои намерения. Теперь у меня есть царапина - наглядное доказательство, что галантность в этом университете карается. Хотел проводить вас до автобуса, темно уже, но видимо придётся в следующий раз заранее договариваться с ним о визитах.

С уважением (и слегка покусанный),

Д.В."

P.S. Ладно, признаю - он меня напугал. Вы точно не дрессировали его специально?»

Я широко улыбнулась, погладила кота и достала телефон «Теперь вы точно боитесь моего кабинета больше, чем пересдач у Вяземского».

Глава 4

Крупный снег стучал по подоконнику, будто торопился закончить свою унылую работу до выходных. Я сидела, уткнувшись в гору студенческих работ, и чувствовала, как тяжелеют веки. Пятница. Мать её.

На столе - остывший кофе в потрёпанной кружке, я уже допила его, но кофеин, похоже, сдался раньше меня. Голова гудела от недосыпа, а в висках пульсировало назойливое «ещё чуть-чуть, и можно домой».

И тут из стопки бумаг, которые я откладывала всю неделю на край стола, что бы посмотреть на выходных, выпал конверт. Без подписи, будто его подбросили украдкой. Бумага внутри - дешёвая, шершавая, текст напечатан криво.

«Студент Данила Воронцов использует статус капитана сборной по баскетболу для давления на преподавателей. Его работы куплены, а оценки завышены из-за связей в спортивном клубе».

Я перечитала трижды. Пальцы сами сжали листок, оставив на нём морщины.

Я нахмурилась. Оттянула ворот джемпера, как будто это он стал причиной нехватки воздуха. Всего неделя, а этот Воронцов как будто преследует меня. Я распустила волосы из тугого пучка, запустила пальцы в белые пряди и сдавила голову руками. «Надо выспаться» пронеслось в голове, боль усиливалась, но концом рабочего дня даже не пахло.

Когда Воронцов все той же наглой и легкой походкой зашел в кабинет его встретил мой раздраженный тяжелый холодный взгляд.

- Алиса Витальевна, вы выглядите так, будто я украл вашу диссертацию. Что-то случилось? - он снова улыбался.

- Садитесь, Воронцов. У меня к вам вопросы.

Я положила перед ним анонимку, она конечно мятая после моего психа, но текст вполне читаем. Данила пробежал глазами текст, и его улыбка погасла.

- Это бред, - прошептал он.

- Тогда объяснитесь, - устало спросила я.

Он резко встал, и его тень накрыла меня полностью. Стало темно и тихо, захотелось спать.

- Вы серьёзно? Вы верите анонимкам? - он кинул листок мне обратно на стол.

- Я не верю, я проверяю. И если это ложь - докажите.

Молчание. Данила сжал кулаки, не смотря на то, что руки были в карманах толстовки, было видно, как костяшки пальцев натянули ткань.

- Хорошо. Завтра принесу все черновики, источники и даже конспекты лекций. Но знайте, Алиса Витальевна... - он наклонился ближе, и я заметила, как золотистые веснушки на его скулах контрастируют с холодными голубыми глазами, - мне обидно, что вы думаете, обо мне так низко. Быть может, вы мне нравитесь.

- Быть может, вы вспомните, что я ваш преподаватель, - глаза в глаза, раунд мной был выигран.

Он отстранился и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Глянув на часы, я поняла, что уже опаздываю на лекцию, схватив пиджак и сунув ноги в шпильки из уютных тапочек, я побежала в соседний корпус.

"Чёрт, чёрт, чёрт! Опоздаю же!.."

Я бежала по коридору, едва не снося студентов, которые, как назло, растянулись тут целым стадом. Шпильки предательски скользили по плитке, а пиджак норовил соскользнуть с плеча.

"Быть может, вы мне нравитесь"

От этих слов в груди ёкнуло, будто я наступила на грабли.

"Что за идиотская фраза?! Это что, намёк? Угроза? Или он действительно... Нет, стоп. Это же Воронцов. Он просто играет"

Но почему тогда его глаза были такими... честными?

Я резко остановилась перед зеркалом в холле - лицо раскраснелось, волосы в беспорядке, губы сжаты в тонкую ниточку.

"Ты выглядишь, как героиня дешёвого романа, Кольцова. Соберись!"

Но сомнения уже закрались.

"А что, если он прав? Если это чья-то подстава? Ладно, пусть он наглый, самоуверенный... но плагиат? Вчера в библиотеке он сидел над книгами до закрытия. И эти пометки в монографии - их не подделать"

Я вспомнила, как он сжал кулаки - не со злости, а от обиды.

"Чёрт. А если я ошиблась?"

В голове всплыла его фраза: "Мне обидно, что вы думаете обо мне так низко."

"Но почему тогда он сказал это в конце? Чтобы сбить меня с толку? Или потому что..."

Я резко встряхнула головой.

"Нет. Прекрати. Ты - преподаватель. Он - студент. Точка"

Но когда я вошла в аудиторию и увидела первые ряды пустыми (опоздавшие, как всегда), в голове снова зазвучал его голос: "Быть может, вы мне нравитесь."

"Чёртов Воронцов... Даже когда его нет, он везде"

Я глотнула воздуха, расправила плечи и начала лекцию. Но где-то в глубине души уже знала - сегодня вечером я перечитаю его работы.

"Просто чтобы проверить. Только чтобы проверить..."

***

Я пробиралась между стеллажами, как партизан в тылу врага. Пыль стояла столбом, а запах старых книг напоминал, что последний раз здесь убирались, наверное, ещё при Горбачёве.

"Ну где же эти проклятые..."

Моя рука наткнулась на толстый том. "Сравнительный анализ античных и современных спортивных ритуалов". Редкое издание. Единственный экземпляр в университете.

Я вытащила карточку выдачи. Такие есть в каждой книге, хранятся в специальном конверте, приклеенном к форзацу.

"Воронцов Д.А. Взято: 12 раз. Возвращено: 12 раз."

Рядом на полке - ещё пять похожих монографий. Все - с его фамилией.

«Чёрт. Это либо гениальный плагиатор, либо...»

- А-а, Кольцова! - из-за угла появилась Мария Ивановна, наша библиотечная фея лет шестидесяти, в очках толщиной с дно бутылки. - Опять за своим любимым студентом следите?

- Я... что? Нет! Я просто...

- Ой, не скромничайте, - она хитро подмигнула. - Воронцов-то ваш уже все полки здесь изучил. Каждый день до закрытия сидит. Вон там, в углу, - она махнула рукой в сторону самого тёмного уголка библиотеки, - как монах-затворник. Только без свечки. Хотя... - она задумалась, - в прошлом месяце действительно при свете фонарика читал, когда электричество вырубили.

Я представила эту картину: двухметровый баскетболист, сгорбившийся над книгой при тусклом свете...

"Нет, стоп. Это же Воронцов. Наверняка просто позировал для контента."

- Конспектирует от руки, - продолжала Мария Ивановна, качая головой. - Говорит, так лучше запоминается. Вы только представьте! В наше-то время, когда все в телефонах уткнулись и не знают, с какой стороны книгу открыть!

Она вздохнула так драматично, будто хоронила всю современную молодёжь.

- Из постоянных посетителей только вы да он. Вы - потому что диссертацию пишете. А он... - тут её взгляд стал мечтательным, - наверное, в кого-то влюблён. У нас тут в 80-х тоже один студент так засиживался... Потом оказалось, библиотекаршу сватал.

Я поперхнулась собственной слюной.

- Мария Ивановна, я...

- Ой, да ладно вам! - она махнула рукой. - Я же вижу, как вы на его фамилию в журнале смотрите. Прямо как моя кошка на кусок колбасы.

И тут меня осенило.

"Чёрт. Я действительно ошиблась."

В голове всплыли его слова: "Мне обидно, что вы думаете обо мне так низко."

А ещё - его пометки на полях. Аккуратные, умные, с отсылками к другим источникам.

"Так. Значит, он не жулик. Он... чертовски упорный студент."

Мария Ивановна тем временем достала из-под стола банку варенья.

- На, покушай. Вижу, тебе сегодня тяжко. А то выглядишь, как моя внучка после ночи в клубе. Но у тебя-то вряд ли время на клубы найдется, - улыбнулась она.

Я автоматически взяла ложку.

"Вот и всё. Теперь мне придётся извиняться перед этим наглецом"

Мысль была настолько ужасной, что я съела сразу три ложки варенья. Прямо из банки.

Мария Ивановна одобрительно кивнула:

- Вот и хорошо. А теперь иди, пока он опять не занял твой любимый столик.

Я замерла.

- Мой... что?

- Ну, тот, у окна. Где ты всегда диссертацию пишешь. Он вчера там сидел, - она хихикнула. - И знаешь, что смешного? Тоже в очках.

"Чёртов Воронцов. Даже моё место занял."

Я вышла из библиотеки когда на улице уже темнело, но с твёрдым решением: мне нужно извиниться.

"Просто потому что была не права. Только поэтому. Совсем не потому, что он... Нет, даже не думай об этом, Кольцова."

Но варенье на дне банки вдруг показалось мне подозрительно сладким.

***

Два дня эти чертовы черновики Воронцова жгли мне сумку. В субботу днем я развалилась на диване в своей берлоге (официально - "квартире-студии для перспективного молодого преподавателя", реально - 30 квадратных метров книжного хаоса). Перечитывала его работу в сотый раз: "Чёрт. Он действительно разбирается. Не списал. Не купил. И... блин"

На журнальном столике стояла пустая банка варенья, которую я съела вчера за один приступ угрызения совести, спасибо, Мария Ивановна, за сладкое утешение; раскрытый ноутбук с диссертацией, которую я нежно ненавижу; билет на баскетбольный матч, который Светка подсунула со словами: "Для академического интереса, ага"

Сегодня баскетбольный матч - университетская сборная играет с командой из другого города. Весь университет стоял на ушах, из каждого угла зазывали болельщиков. Что-то сильно важное, толи финал, толи полуфинал, я в этом не разбираюсь. Для меня баскетбол - это когда высокие люди бегают и иногда кладут мяч в корзину.

Наверное, надо тоже там отметиться. Нужно принять решение, мысли мне в этом не помогали.

"Я просто посмотрю, как он играет. Спортивные достижения - часть его характеристики как студента." (Враньё.) Или скажу, что шла мимо. (Ещё хуже.) Ладно. Я должна извиниться"

Мой гардероб за последнее время превратился в выставку "Скучный преподаватель: коллекция осень-зима-вечность". Строгие костюмы, джемперы, ещё джемперы... Я зациклена на работе, а она на мне - замкнутый круг, из которого не вырваться даже в выходные.

Не идти же на матч в субботу вечером в деловом костюме? Там пол университета будет, они и так считают меня закоренелым ботаном. Интересно, как бы они отреагировали, когда увидели, как вечером из моих зубов в очередной раз выпадает вейп..

"Джинсы и свитер" - выглядит как "я вообще не старалась".

"Платье" - слишком очевидно "я перестаралась".

"Пижама" - честный вариант, но социум почему-то его не одобряет.

Что мы имеем в итоге: рваные темные джинсы (удобно и стильно), голубой оверсайз-свитер (скроет тот факт, что я не забыла поесть) и розовые дорогущие кроссовки (подарок сестры, которая может себе позволить, в отличие от меня), тушь (чтобы глаза не сливались с синяками), легкий тинт для губ (чтобы не выглядеть как вампир) и нарочито небрежный низкий хвост (типа "я вообще не парилась").

Идеальный образ "слишком старающейся выглядеть не старающейся".

Спортзал университета встретил меня волной теплого воздуха, пахнущего потом, аммиаком и юношеским максимализмом. Я прижалась к стене, чувствуя себя шпионом на вражеской территории. Ко мне подбежала девочка волонтер.

- Здравствуйте, Алиса Витальевна, - улыбалась она во все свои белые тридцать два зуба, - Вам помочь?

- Да, не могу понять, где места расположены, - я протянула ей билет.

- А тут нет мест, занимайте свободные, - сказала она, надорвав его, - Преподаватели по всему залу, кто то с группами, кто то кафедрами.

- Спасибо, - протянула я, оглядываясь, куда бы приземлится, что бы ни привлекать к себе внимания.

- Алиса, давай сюда! - Вяземский. Конечно. Первый ряд. Круто и совсем незаметно.

"Чёрт"

Взгляд упал в центр зала.

А там, на площадке, был он - Воронцов. Совсем не тот самоуверенный нахал с парой глупых фраз наготове. Собранный, злой, без намека на привычную понтовость. Капли пота стекают по шее, на форме номер 23. Разминка шла полным ходом.

Весь матч я чувствовала себя нелепо. Вяземский орал мне в ухо так, будто мы были на футбольном дерби 90-х.

В конце четвёртого периода Воронцов забил победный мяч (ну кто бы сомневался). И тут... он заметил меня. Его глаза расширились. Я отвернулась, усиленно делая вид, что огнетушитель на стене в разы интереснее баскетбола.

Университет выиграл, в зале начался хаос - кто то побежал поздравлять команду и тренера, кто то устремился на выход. Неуправляемой толпой меня вынесло в холл, народ быстро разошелся по домам, а я так и стояла, посередине решая, что же мне делать. Дождаться Данилу и извиниться или идти домой, а поговорить с ним в понедельник.

- Пришли проверить, не подкупил ли я судей? - Воронцов вышел из-за угла, мокрый после душа, с рюкзаком.

- Пришла извиниться. Я была не права.

Он замер, а потом засмеялся - искренне, до слез.

- Значит, я все-таки нравлюсь вам, - улыбался он.

- Не придумывай, я просто извинилась, до понедельника, - резко развернувшись, я отправилась к выходу.

- Алиса Витальевна, - закричал Воронцов сзади, - Давайте я вас домой подброшу, поздно уже на автобусе кататься.

Я глянула на часы на запястье - и правда поздно, я опоздала на последний автобус.

"Вызову такси. Перебьётся со своей заботой."

Глава 5

Вечером вторника, собирая сумку в надежде сегодня уйти с университета еще при свете солнца, мечта несбыточная, как пятерка у Петрова за историю Древнего мира, я поняла, что весь день не видела Барсика.

Обычно пушистый друг не пропускал все три приема пищи. Да, его подкармливали коллеги из соседних кабинетов, но вечером он всегда возвращался на кафедру и спал всю ночь на моем стуле, оставляя после себя шерсть и ощущение, что я ему чем-то обязана.

Не видя других вариантов, я отправилась на поиски хвостатого. Кот был не молод, ему шел пятнадцатый год, и стало как-то страшно.

- Барсик? - мой голос эхом разносился по пустым коридорам, пугая даже портрет первого ректора, который, кажется, хмурился еще суровее обычного.

В окна начал заглядывать темный уже декабрьский вечер, и я поняла, что уже час брожу по этажам в поисках рыжего предателя. Университет вымер - только редкие огоньки в окнах кабинетов, наверное, такие же несчастные аспиранты, как я, да скрип старых труб, которые явно смеялись над моей бедой, нарушали тишину.

Я даже проверила подвал, где кот однажды застрял, гоняясь за мышью. Там было темно, сыро и пахло так, будто кто-то хранил там надежды первокурсников на легкую сессию.

- Барсик, если ты тут прячешься, знай - фиг тебе больше, а не дорогущий паштет!

Тишина.

«Предатель»

Столовая была давно закрыта, хотя я все равно постучала в дверь - вдруг повара оставили ему кусочек пирога? Ничего.

- Ладно, может, он в библиотеке? - пробормотала я, разворачиваясь...

БАМ!

Что-то большое, мокрое и пахнущее спортивным залом врезается в меня. Я совершаю грациозный полет назад, если, конечно, считать грациозным падение с размахиванием руками и нецензурным восклицанием, и со словами «Блять!» приземляюсь на пол, ударившись локтем.

- Алиса Витальевна?!

Передо мной стоял Данила Воронцов. В спортивном костюме, с рюкзаком за плечами - видимо, только что с вечерней тренировки. Его голубые глаза смотрели на меня с таким удивлением, будто я была призраком, а не его преподавателем, которого он только что сбил с ног. Чему он удивлялся больше - тому что я матерюсь, или тому, что он меня сшиб - я уточнять не стала.

- Вы что, вообще не смотрите, куда бежите?! - шиплю я, пытаясь встать, но острая боль в лодыжке заставляет меня снова осесть.

Ой-ой-ой.

Лодыжка взвыла так громко, что, кажется, даже Барсик где-то там услышал.

- Вам больно? - спросил Данила, на лице которого читалась искренняя паника.

- Очень, - призналась я, чувствуя, как предательские слезы катятся по щекам.

Он присел рядом, осторожно касаясь моей ноги.

- Вывих, наверное. Надо в травмпункт.

- Сначала Барсика найду.

- Кота?

- Он пропал.

Данила вздохнул, поднялся и без предупреждения подхватил меня на руки.

- Эй! - закричала я от неожиданности, хватаясь за его плечи.

- Вы сами не дойдете. Так что пока несу вас в библиотеку - там Мария Ивановна еще не ушла. Если кто-то и знает, где ваш рыжий бандит, то она.

Мария Ивановна, как всегда, сидела за стойкой с книгой и чашкой чая. Увидев нас, ее брови поползли вверх с такой скоростью, что, казалось, вот-вот скроются в волосах.

- О-о-о, Кольцова! И… Воронцов? Вместе?

- Нет! - ответили мы хором.

- Кот пропал, - проигнорировала намек я.

- А, так вон он, - библиотекарша небрежно махнула рукой вглубь зала.

И там, на стопке книг, мирно спал Барсик.

Спит.

Мурлычет.

Да еще и лапой прикрыл глаза, будто ему мешает свет.

- Ты… ТЫ! - я трясла кулаком в его сторону. - Я час бегаю по университету, а ты тут валяешься, как персидский шах?!

- Пришел часа три назад, улегся и не шевелится. Я думала, он так диссертацию пишет, - усмехнулась Мария Ивановна. - А я тут уборку затеяла, надо бы домой уже бежать, пусть лежит - завтра заберете.

Барсик открыл один глаз, зевнул и перевернулся на спину.

Вот же тварь.

Я закатила глаза, но сердце отпустило. Данила рассмеялся:

- Ну что, профессор, теперь в травмпункт?

- Не смей так меня называть.

Но протестовать было бесполезно - он снова подхватил меня, уже привычным жестом, черт возьми, и понес к выходу, оставляя Барсика храпеть на ценных фолиантах.

В машине Данилы пахло мятным лосьоном и мужской уверенностью. Я в машинах не разбираюсь, но даже мне было понятно, что этот аппарат новый и дорогой.

- Вы всегда так геройствуете? - спросила я, чтобы разрядить обстановку, пристегивая ремень безопасности.

- Только когда преподаватели падают мне навстречу, - усмехнулся спаситель.

- Я не падала! Вы меня сшибли!

- Ага, кому другому расскажите, - продолжал смеяться Данила.

Я фыркнула, но уголки губ предательски дрогнули.

В травмпункте врач ковырялся в моей ноге, а Данила стоял рядом, как виноватый дог.

- Растяжение, - объявил врач, наложил фиксирующую повязку и выписал обезболивающее. Предложил оформить больничный, но я затрясла головой в знак протеста. - Не наступать на ногу 2 дня.

- Но у меня же…

- Лекции, диссертация, бал ректора? - перебил Данила. - Будете прыгать на одной?

- Может, вы меня еще и на руках носить будете?

- Если попросите.

Я покраснела. Черт.

Когда он привез меня домой, я ожидала, что он уйдет сразу.

Но нет.

Он по-хозяйски занес меня в прихожую, посадил на пуфик у шкафа и огляделся.

- Миленько, - произнес он, вертя головой по сторонам.

- У меня не убрано, я не ждала гостей, - густо покраснела, видя всю гору вещей, сваленных на диван.

- Да нормально, у меня грязнее. - Завтра вас заберу в университет, заеду в 7.30, - сказал он на прощание.

- Не надо!

- Надо. Вы же не допрыгаете.

Дверь закрылась, а я осталась сидеть с мыслью, что этот вечер изменил что-то. Но что именно - я пока не решалась понять. Черт.

***

Неделя после баскетбольного матча прошла в странном, зыбком состоянии, похожем на легкую счастливую дремоту. Как будто я выпила не кофе, а какой-то эмоциональный капучино с двойной порцией иллюзий. Данила каждое утро аккуратно привозил меня в университет на своей пахнущей мужской уверенностью и мятой машине. Мы спорили о музыке - я отстаивала бодрящий гитарный рок, он закатывал глаза, называя это «нытьём зажравшихся американцев», и врубал какой-нибудь ритмичный рэп, от которого у меня в такт битам дергался глаз.

Но его улыбка стала другой. Менее ослепительной, как с рекламного щита, и более настоящей. Она появлялась в уголках губ, когда он смотрел вперед на дорогу, и исчезала, стоило мне это заметить. Я потихоньку начала верить в свою же теорию: за его наглостью скрывался просто... сложный, но в целом хороший парень. Я отпустила ситуацию, как отпускают воздух из перекачанной шины - с облегчением. Он вел себя почти безупречно: не позволял себе лишнего, не отпускал обидных шуточек, не ставил в неловкое положение. Черт возьми, я даже начала ценить его утреннюю пунктуальность.

В пятницу эту идиллию грубо прервал Вяземский, ввалившись в мой кабинет с видом Колумба, открывающего новый путь в Индию.

- Алис, срочное задание! Нужно скатать в выставочный центр «Арт-Хаос» за городом. Там для нашей кафедральной выставки лежат каталоги. Штук пятьдесят, не меньше! Для тебя машину с водителем выделили.

Дело было дрянь, дорога - еще хуже, но сама возможность уехать из университета и побыть одной, без его вездесущих глаз, показалась мне раем. Я представила себе час в тишине, без студентов, без бумаг, без этого навязчивого мятного аромата, который теперь преследовал меня.

Я села на заднее сиденье служебной иномарки, включила в наушниках заветный плейлист с Arctic Monkeys и задремала под монотонный шум колес. Ехать было около часа, а по всем пятничным пробкам так все полтора. Проснулась я уже в сумерках, когда водитель вежливо поинтересовался: «Алиса Витальевна, куда дальше?» Решив, что в свою берлогу я еще успею, я попросила его подождать у огромного торгового центра на окраине. Здесь не было ни души из университета, и я могла спокойно купить нормальный чайник, потому что мой, верный солдат, сегодня утром героически скончался, издав предсмертный хрип.

И вот я, с коробкой в руках, плетусь к выходу, мысленно уже заваривая себе кофе как вдруг вижу их… Точка.

У красивого фонтана, под искусственным светом, который делал все похожим на глянцевую открытку, стоял Данила. И с ним - девушка.

Она была высокая, даже рядом с его почти двухметровым ростом. Почти идеальна и одетая в пальто цвета капучино, с волосами, уложенными так, словно над ними работала целая команда стилистов, вооруженная феном, стайлером и заклинаниями против ветра. Её рука, в элегантной кожаной перчатке, лежала на его руке, и она что-то говорила, улыбаясь. Улыбка была красивой, отрепетированной, как у телеведущей, объявляющей о начале теленовостей.

Я замерла за колонной, словно вор. Сердце застучало где-то в горле.

Это была не просто знакомая. Это была его девушка. Все в их позах, в этом касании, кричало об интимности. О привычке. О праве.

Данила слушал её, кивал. Его лица я не видела, только профиль - напряженный, без тени его обычной насмешливой легкости. Он выглядел... как взрослый. Солидный. Чужой. Таким я его ни разу и не видела.

Потом она подняла руку и поправила ему воротник свитера. Этот простой, домашний, почти супружеский жест обжег меня сильнее любой их улыбки. Так поправляют того, кто твой. На чью опрятность имеешь право.

В глазах потемнело. Коробка с чайником вдруг стала невыносимо тяжелой, как будто внутри был не бытовой прибор, а все мои глупые надежды.

«Вот оно что. Всё это время, пока он подвозил меня и спорил о музыке, у него есть... она».

Мысли путались, наскакивая друг на друга.

«Что это было? Спорт? Охота на недотрогу-преподавательницу? Развлечение для перерыва между тренировками и встречами с настоящей девушкой?»

Я почувствовала себя последней дурой. Дурой, которая поверила в его «быть может, вы мне нравитесь», в его заботу о растянутой лодыжке, в этот дурацкий, въевшийся в память мятный запах в его машине. В ушах заложило, словно мы резко поехали вниз с горки. А с нее не поехали, а кубарем покатились.

Они повернулись и пошли в другую сторону. Он положил руку ей на спину, и этот жест был таким естественным, таким отточено - привычным...

Я стояла, не двигаясь, как истукан, пока они не скрылись в безразличной толпе покупателей. Потом медленно, как лунатик, поплелась к выходу. На стоянке я поймала взгляд водителя, кивнула ему и ввалилась на сиденье, закрыв глаза и приказывая себе не превращаться в героиню мелодрамы.

Горло сжал ком, горячий и несправедливый. Но я не позволила себе заплакать. Вместо этого во мне закипала ярость. Не на него. В первую очередь - на саму себя. За эту неделю сладкой дремы. За то, что позволила себе расслабиться.

Вечером, когда я уже сидела в своей квартире, уставившись в стену, телефон завибрировал. Сообщение от Данилы.

«В понедельник в 7.30, как обычно? Или ну его и будете спать?»

Я смотрела на экран, представляя, как он пишет это, возможно, сидя рядом с той девушкой в каком-нибудь дорогом ресторане. Или у себя дома, в интерьерах, которые ей же и подобраны. Мне было все равно.

Пальцы сами, будто на автомате, потянулись ответить. Я написала:

«Не надо. Я сама».

Он ответил почти мгновенно:

«Что-то случилось?»

«Ничего. Всё нормально», - это было самое ненормальное и лицемерное сообщение в моей жизни. Настоящий шедевр самообмана.

Он больше не писал. Видимо, счел капризом. А я так и сидела, уставившись в одну точку на обоях, с полной ясностью понимая, что наша странная, нелепая, зарождающаяся дружба (или что бы это ни было) только что закончилась. Не успев начаться. Возможно, оно и к лучшему.

И самое главное, самое обидное - он даже не узнает, почему. А я никогда не дам ему шанса что-либо объяснить. Потому что некоторые вещи не объяснить. Их можно только видеть. И верить своим глазам. Даже если они смотрят на глянцевую открытку, которая оказалась столь обманчивой.

Глава 6

Зеркало в роскошной гардеробной Драматического театра отражало незнакомку. Я покрутилась перед ним, слыша, как шелк платья шепчет что-то одобрительное. Наряд я в последний момент выцарапала из глубин шкафа - длинное платье цвета бордо, с открытыми плечами и облегающим лифом, которое я купила, в приступе веры в светлое будущее. С тех пор оно висело без дела, как артефакт моей кратковременной романтической фазы. Сейчас оно сидело идеально, подчеркивая то немногое, что у меня есть, и скрывая все, что нужно.

Прическу я оставила в своем фирменном пучке, но сегодня он был небрежным, собранный из локонов, несколько прядей небрежно из него торчали. В ушах - скромные серебряные серьги-гвоздики. На руках белые шелковые перчатки. На меня в зеркало смотрела Леди.

Из-за спины возникло отражение Вяземского. Мой научрук преобразился. Вместо привычного серого костюма на нем был темно-зеленый, почти изумрудный смокинг, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Галстук-бабочка. Лысина была тщательно отполирована, а в глазах горел огонек предвкушения главного сражения.

Пространство театрального фойе напоминало гигантскую драгоценную шкатулку, которую вскрыли прямо перед нашим приходом. Воздух был густым и сладким, как сироп, - пахло хвоей, засахаренным миндалем, воском для паркета и дорогим парфюмом с нотками кожи и жасмина. Этот аромат ударил в голову, вызывая лёгкое головокружение.

Оформление было выдержано в стиле старинного зимнего бала. Громадная, в три яруса, ель, упиравшаяся в лепной потолок, была украшена не кричащими диодными гирляндами, а тысячами восковых свечей в миниатюрных позолоченных подсвечниках. Их трепещущий свет отражался в бесчисленных хрустальных подвесках и матовых шарах цвета слоновой кости и тёмного золота. По стенам вились гирлянды из живого серебристого эвкалипта, веточек омелы и рубиново-красных ягод остролиста. Казалось, будто сам лес, притихший и завороженный, пришёл на этот праздник.

Люди составляли не менее важную часть декораций. Это был настоящий бомонд, о котором так восторженно говорил Вяземский. Дамы в платьях из тяжёлого атласа, парчи и шифона переливались, как диковинные рыбы в аквариуме. Блеск страз, шелест шёлковых юбок, мерцание жемчужных нитей - всё сливалось в гипнотизирующую какофонию роскоши. Мужчины во фраках и смокингах были сдержанным, но идеальным фоном, их тёмные силуэты оттеняли яркость дам. Повсюду слышался нарядный, приглушённый гул - смех, звон бокалов, светская беготня. Это жужжание было похоже на звук улья, полного золотыми пчёлами.

Откуда то сверху зала доносилась музыка - живой струнный квартет исполнял вальсы Штрауса. Звуки скрипок лились плавно и томно, словно ленты, обвивающие танцующих. Они не заглушали разговоров, а лишь создавали акустический фон, придавая происходящему сюрреалистичное, кинематографическое качество. Каждый жест, каждое движение гостей казались частью тщательно отрепетированного спектакля.

Среди этого блестящего муравейника ловко сновали официанты - безмолвные и невероятно проворные. В их белых перчатках, как в фокусе, сходились все лучи этого праздника. Они держали серебряные подносы, уставленные узкими флейтами с шампанским, где пузырьки поднимались бесконечной игривой вереницей. Они возникали перед вами бесшумно, как джинны, исполняя любое желание, выраженное лишь намёком взгляда. Я машинально взяла бокал, чувствуя, как холодное стекло приятно обжигает пальцы. Шампанское было таким же, как и всё вокруг - лёгким, игривым и до тошноты идеальным.

В этом ослепительном водовороте я чувствовала себя чужой. Моё бордовое платье, ещё недавно казавшееся мне верхом элегантности, здесь, на фоне этой студии кинематографического гламура, выглядело простовато и старомодно. Я крепче вцепилась в локоть Вяземского, понимая, что этот вечер - не праздник, а очередное испытание на прочность, где каждому отведена своя роль. А моя, судя по всему, была ролью живой приманки в этой позолоченной, пахнущей мёдом и лицемерием, ловушке.

Георгий Александрович, исполняя роль моего гида в этом мире позолоченной ловушки, то и дело наклонялся ко мне, понижая голос до доверительного шепота.

- Смотри, вон наш ректор, - он кивком указал на плотного седовласого мужчину в безупречном фраке, вокруг которого образовался небольшой круг подобострастного молчания. - Иван Фёдорович. Обрати внимание, как он держит руки - заложены за спину, как у Наполеона на Аркольском мосту. Рядом, та дама в синем - его супруга, Галина Петровна. Бывший проректор по хозяйственной части, поговаривают, до сих пор все сметы через неё проходят. А тот молодой человек с блокнотом - его личный аспирант - «психфак». Диссертацию пишет о невербальных сигналах власти в академической среде. Удобно, не правда ли? Подопытные кролики всегда под рукой.

Ивана Федоровича я знала, не лично конечно, всё- таки ректор, но видела на фото и мероприятиях.

- А вот, видишь, наше «золотое дно», - его взгляд скользнул в сторону пары лет пятидесяти. Мужчина был похож на упитанного, довольного кота в смокинге, а его жена - на изящную фарфоровую статуэтку, усыпанную бриллиантами. - Семья Орловых. Благотворительный фонд «Возрождение». Деньги у них - из металлургии, дед был «красным директором». Они обожают финансировать всё с приставкой «историко -»: историко-патриотические клубы, историко-культурные экспедиции… Главное - вовремя подсунуть им красивый отчёт с фотографиями, где они на фоне артефактов. И ни в коем случае не упоминать при них Маркса.

Я тихо хихикнула и оглядела зал.

- О, а это наш «звездный историк», - в голосе Вяземского появились стальные нотки. Он смотрел на высокого, худощавого мужчину с эффектной проседью у висков, который жестикулировал перед группой слушателей. - Профессор Зайцев. Специалист по эпохе Возрождения и по самопиару. Недавно выпустил монографию, которую рекламируют в каждом книжном. Пишет так витиевато, что иногда и сам, кажется, не понимает, о чём. Но публика любит. Смотри, как он встряхивает волосами - это его фирменный жест, означает «я погружён в пучину мысли». Запомни его, Алиса. Он - твой главный конкурент на будущие гранты.

Я не скромно оглядела высокого мужчину с золотистыми волосами, он напомнил мне золотистого ретривера, вокруг него столпились дамы разного возраста от студенток первокурсниц, видимо приглашенные дарования, до старших преподавателей.

Каждый из этих людей был словно живой учебник по выживанию в академической среде. Я слушала Вяземского, чувствуя, как в голове складывается сложная, многоуровневая карта этого мира - с его подводными течениями, мелями и опасными рифами. И понимала, что мой скромный пучок и диссертация - это очень хрупкая лодка для такого плавания.

- А вот и наш главный меценат сегодняшнего вечера. Сергей Александрович. Умнейшая голова! Он, кстати, раньше у нас на кафедре работал, но там, не долго, практически сразу осел в министерстве. Любил преподавать смежные дисциплины, да ты, наверное, его ещё студенткой застала. Не помню, если честно, вёл ли он у твоего потока…

Что-то холодное и тяжёлое, словно кусок льда, упало мне в живот. Нехорошее предчувствие, острое и безошибочное, сжало горло. Я инстинктивно прижалась к руке Вяземского, как к единственному якорю в этом море фальшивого сияния.

- Сергей Александрович! - окликнул Георгий Александрович высокого мужчину, стоявшего к нам спиной. - Доброго вечерочка! Сколько лет, сколько зим!

Мужчина обернулся. И земля бесшумно ушла у меня из-под ног.

***

Нас рассматривал солидный, красивый, ухоженный мужчина лет сорока пяти. Его костюм, явно шитый на заказ, сидел на нём великолепно, как вторая кожа. В нём была та самая лёгкая небрежность богатого человека, для которого дорогая одежда - привычная норма, а не праздничный ритуал.

- Добрый вечер, Георгий Александрович, - его голос был таким же, как в моих воспоминаниях - бархатным, обволакивающим, способным убедить в чём угодно.

И вот я снова первокурсница, дрожащей рукой сдающая зачёт по «Публичной истории» его превосходительству Сергею Александровичу. А вот его кабинет, полумрак, и я, наивная дура, предаюсь «высоким» плотским утехам под его снисходительные, умные речи. Тени прошлого накрыли с такой силой, что в глазах потемнело, а живот скрутило резкой, почти физической болью. Но лицо, к счастью, онемело, застыв в вежливой маске.

- Как жизнь, как здоровье? - протягивал ему руку Вяземский.

- Да всё чудесно, Георгий Александрович, как вы?

- Живём по тихонько. Сергей Александрович, знакомьтесь, моя протеже, аспирантка Алиса Витальевна Кольцова.

Он медленно перевёл на меня взгляд. Его серые глаза, холодные и проницательные, скользнули по моему лицу, и в их глубине мелькнула тень узнавания, мгновенно спрятанная под маской светской любезности.

- А мы знакомы, - он улыбнулся, и эта улыбка была идеально отрепетированной. - Я у неё «Публичную историю» на первом курсе преподавал. Здравствуйте, Алиса, уже даже Витальевна.

От того, как он произнёс «Витальевна», по моей спине пробежали мурашки. В его устах это звучало не как уважительное обращение, а как намёк на какую-то нашу общую, постыдную тайну.

- Здравствуйте, - пропищала я, чувствуя, как горит всё лицо. Хотелось убежать, прыгнуть в сугроб и чтобы утром из моего тела сделали ледяную фигуру.

Вяземский предавался светской беседе, а у меня в голове рой мыслей и воспоминаний атаковал мозг, и без того перегруженный информацией. Ведя беседу с профессором, мужчина поглядывал на меня, улыбался и оценивающе скользил взглядом с ног до головы. Стало мерзко и тошнотворно. Этот взгляд… он помнил всё.

- Алис, всё нормально? - обеспокоенно глянул на меня руководитель. - Ты бледнее стены. Что-то случилось?

- Просто тут душно… меня мутит. Извините, я выйду на улицу, глотну свежего воздуха.

Не дожидаясь ответа, я резко развернулась и, почти бегом, пулей рванула к выходу, чувствуя на себе его пристальный, тяжёлый взгляд.

Выбежав на морозный воздух, я стала жадно, по-собачьи, глотать ледяной кислород. Призраки прошлого, пахнущие дорогим парфюмом и ложью, обступили меня плотным кольцом. Сверху на плечи упал тяжёлый, тёплый пиджак. Рядом, по-отечески, встал Вяземский.

- Извини, я не знал, - тихо сказал он, протягивая мне сигарету. Я молча взяла. Руки дрожали.

- Что не знали? - осторожно спросила я, затягиваясь от предложенной зажигалки, и чувствуя, как дым обжигает лёгкие.

- Слухи разные ходили по университету. Все знали его… предпочтения в виде молодых студентках. Но те сами на него вешались. Ну а что - богатый, щедрый покровитель, никто не был обижен. Он в свою очередь солидно помогал кафедре финансово, а кафедра… закрывала глаза. Я не знал, что ты одна из них.

- Как… - я поперхнулась дымом.

- Да у тебя на лице всё написано, ты не умеешь скрывать эмоции. Я тебя не осуждаю, ни в коем случае, дело молодое.

- Извините, что так вышло.

- Тебе не за что извиняться. Мы все совершаем ошибки. Бывает и хуже, чем… спать с женатым мужиком, - он горько усмехнулся.

- Я не знала, что он женат, - выдохнула я, глядя на тлеющий кончик сигареты. - Жила в каком-то розовом мире с единорогами. А как узнала… сразу всё прекратила. Полгода жила в блестящей сказке. Дура. Наивная студентка.

- Ты не наивная, а искренняя. А это не недостаток, а достоинство. Не подменяй понятия. Проблема сейчас в другом… - он вздохнул, и пар от его дыхания смешался с сигаретным дымом. - Он на кафедру возвращается. Будет узкопрофильный предмет вести. Будете пересекаться периодически.

- Чёрт, - прошептала я, сжимая виски. Внутри всё оборвалось.

- Давай, докуривай и пошли. Скоро начало концерта, а с этими призраками… по ходу разберёмся.

Он потрепал меня по плечу, и в его голосе прозвучала та самая отеческая твердость, которая не оставляла сомнений: он на моей стороне. Но от этой мысли не становилось легче. Потому что я понимала: главное привидение только что материализовалось, и оно теперь будет преследовать меня не только в кошмарах, но и в коридорах родного университета.

Воздух в зрительном зале был густым и неподвижным, как желе. Мы с Вяземским заняли места во втором ряду - почетные, но не парадные. Я машинально сгребла складки своего бордового платья, пытаясь занять как можно меньше места и стать невидимкой. Но стать невидимкой в двух шагах от сцены было равносильно попытке спрятаться на ладони.

- Держись, - тихо, одними губами, сказал Георгий Александрович, усаживаясь рядом. - Скоро начнется. Отвлечешься на искусство.

Искусство. Да. Сейчас мне нужен был не Штраус, а бункер с метровой толщины стенами. Но бункера не предвиделось. Предвиделось другое. Прямо перед началом, когда свет уже начал меркнуть, к нашему ряду подошел знакомый, ненавистный мне силуэт.

- Георгий Александрович, не возражаете, если присоединюсь? Места-то свободные, - бархатный голос прокатился по моей коже ледяной волной.

- Конечно, Сергей Александрович, только рады! - Вяземский поднялся, и мужчина бесшумно занял место... прямо рядом со мной.

Пространство между нашими креслами вдруг стало измеряться не сантиметрами, а миллиметрами, и одновременно - стало невыносимо тесным. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он не смотрел на меня, он устроился с комфортом, поправив манжеты. Но его присутствие было осязаемым, как прикосновение раскаленного металла.

В зале погас свет. Со сцены полились первые аккорды. Струнный квартет заиграл что-то из Моцарта - легкое, воздушное, невесомое. Но для меня музыка превратилась в оглушительный гул, в который вплетались только два звука: ровное дыхание Вяземского слева и тихий, размеренный вздох Сергея Александровича справа.

Я сидела, вцепившись пальцами в бархат кресел, стараясь дышать ровно и не двигаться. Каждым нервом я чувствовала его. Он пахнет. Тем же парфюмом. Дорогим, холодным, с нотами кожи и сандала. За семь лет он не сменил аромат. И этот запах возвращал меня в его кабинет, в тот полумрак, где я была не Алисой Витальевной, а глупой девочкой, которой льстило внимание такого мужчины.

Я смотрела на сцену, но видела не музыкантов, а отражение в глянцевом борте ложи - его расслабленный профиль. Он слушал, откинувшись на спинку кресла, будто наслаждаясь не только музыкой, но и моим отчаянием.

Его рука лежала на подлокотнике. В полумраке я видела те самые пальцы, которые всего несколько минут назад сжимали мою руку. Мне снова стало душно. Платье снова стало тесным. Я попыталась сосредоточиться на музыке, но ноты путались, разбегались, не складываясь в мелодию. В ушах стоял тот самый приглушенный гул, предвещающий панику. Он пошевелился. Не глядя на меня, его рука с подлокотника бесшумно соскользнула и легла на сиденье между нами. Мизинец едва касался складки моего платья. Это было не случайность. Это был выверенный, наглый жест. Проверка границ. Напоминание.

Я замерла, превратившись в статую. Все мое существо кричало: «Отодвинься! Уйди!» Но я не могла пошевелиться. Прикосновение было легким, как паутина, но жгло, как раскаленная игла. Я чувствовала его кожу через шелк перчатки, и мне хотелось содрать с себя и перчатку, и кожу.

Георгий Александрович что-то тихо прошептал мне на ухо о чистоте строя скрипки. Я кивнула, не в силах издать ни звука. Сергей Александрович усмехнулся - тихо, про себя, будто уловил суть нашей беседы, которой не было.

Концерт длился вечность. Каждая музыкальная фраза, каждый поклон музыкантов растягивались в пытку. Я была зажата между двумя мужчинами: один был моим защитником, другой - моим кошмаром. И кошмар был ближе, дышал одним со мной воздухом, касался моего платья и смотрел на меня взглядом, полным старого, никуда не девшегося права.

Когда зазвучали финальные аплодисменты и свет зажегся, я выдохнула, почувствовав, как дрожат колени. Его рука так же бесшумно вернулась на подлокотник.

- Прекрасное исполнение, не правда ли, Алиса Витальевна? - обернулся он ко мне, и в его глазах играли те самые смешинки, что были семь лет назад. - Особенно адажио. Такая томная, чувственная музыка.

- Да, - выдавила я, вставая и чувствуя, как подкашиваются ноги. - Незабываемо.

После концерта народ вывалил в празднично украшенный холл, и по домам, естественно, никто не спешил. Мои «золотые пчёлы» продолжали свой роевой танец: общались, фотографировались, смеялись искусственными, выверенными смешками. Желания подделаться под них и улыбаться в ответ не было ни капли. А вот сбежать с этого позолоченного праздника жизни - было предостаточно.

Я, как тень, зачумленная и невидимая, заскользила по стеночке, стараясь не привлекать внимания. «Только бы добраться до гардероба. Только бы надеть пальто, выбежать на мороз и... исчезнуть. Как Золушка с бала. Только моя карета - такси, а хрустальная туфелька, скорее всего, затеряется в сугробе вместе с остатками моего достоинства».

- Алиса, постойте! Пойдёмте, я вас с сыном познакомлю, раз уж мы все тут сегодня собрались, - гладкий, как шёлковая петля, голос Сергея Александровича настиг меня у самого выхода из зала. Он показал куда-то в сторону, где кучковалась молодежь.

- Да-да, идёмте, - не оставляя мне выбора, Вяземский мягко, но настойчиво подтолкнул меня в сторону этой компании.

«Предатель. Не ведает, что творит. Или ведает? Нет, не может».

Мы направились туда, где стояла компания молодых людей. Мой взгляд упал на высокую знакомую кудрявую голову, и сердце ёкнуло, узнав Данилу. Он был в темном костюме, и сидел он на нем так же небрежно и естественно, как на спортивной форме.

- Знакомьтесь, - раздался рядом со мной голос Сергея Александровича, и время замедлилось, - Данила Воронцов - мой сын и студент нашего университета.

«Сын. Его сын. Воронцов. Конечно, Воронцов. Как я могла быть такой слепой, такой тупой?»

Земля не просто ушла из-под ног. Она разверзлась, и я проваливалась сквозь слои почвы, мрамора и новогоднего гламура прямиком в ад. Мозг отказывался складывать два и два: мой кошмар из прошлого и мой... мой что? Студент. Нахал. Тот, кто стал занимать слишком много мыслей. Они были одним целым. Одной фамилией.

И когда казалось, что дна больше нет и падать некуда, из-за спины Данилы, словно из-за кулис в хорошо поставленном спектакле, вынырнула она. Та самая. Голливудская красавица из торгового центра. В вечернем платье, с безупречной укладкой и улыбкой, от которой стало физически больно.

- А это, - продолжил Сергей Александрович, и в его голосе зазвучали торжествующие нотки, - Екатерина Михайловская. Невеста Данилы.

Данила смотрел на меня, и я видела, как в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, промелькнуло что-то ошеломленное. Словно он увидел призрака. Его взгляд метнулся от моего лица к отцу, потом к Екатерине, и снова ко мне. В этой секундной паузе, пока он искал, что сказать, я прочитала всё.

Он не ожидал этого. Не ожидал, что его отец знаком со мной. И уж точно не ожидал, что это знакомство произойдет здесь и сейчас, под руку с его невестой. Его знаменитая улыбка застыла на полпути, став какой-то неуверенной, почти виноватой. Он понимает. Понимает, как это выглядит. Он пойман. И ему, этому самоуверенному баскетболисту, впервые за наше знакомство по-настоящему неловко. И в этой его растерянности, в этом мгновенном крушении его наглой маски, есть какая-то жалкая, унизительная правда. Он не хотел, чтобы я увидела его вот таким - пристёгнутым к отцовскому поезду и руке невесты. И теперь он не знает, куда деть глаза. И от этого мое собственное унижение становится только острее, потому что я вижу - ему не всё равно. И это хуже всего.

Ну, всё. Финиш. Абсолютное фиаско. Расходитесь, господа, представление окончено. Можно прямо тут, на этом скользком паркете, падать на пол и лежать. Пусть ходят. Заслужила. Своим наивным «быть может, вы мне нравитесь», своими глупыми надеждами, своей верой в то, что для него я могу быть кем-то большим. Я не просто ошиблась. Я попала в одну и ту же ловушку дважды, только на разных ролях.

Не помню, в каком тумане я бормотала что-то невнятное, не помню, чьи руки я пожала. Я просто развернулась и поплелась прочь, нащупывая стены, как слепая. Мне нужно было найти пальто. Мне нужно было сбежать.

В гардеробе было пусто и прохладно. Тишина после гулкого зала оглушала. Бабушка-гардеробщица вынырнула из-за шуб, словно сурок из своей норы.

- Да ты зайди, найди своё, быстрее будет, - кивнула она мне, показывая на стройные ряды одежды всех цветов радуги. Её обыденный тон был таким контрастом на фоне моего внутреннего урагана, что я едва не рассмеялась. Или не разрыдалась.

Я прошла в недра гардероба, в этот лабиринт из чужих жизней и дорогих тканей.

«Где же мое старое, доброе, серое пальто? Где ты, мой скафандр, чтобы улететь с этой планеты лицемерия?»

Я вглядывалась в ярлычки, но буквы расплывались. Пять минут поисков, которые показались вечностью, не увенчались успехом. Отчаяние подкатывало к горлу. И вдруг кто-то схватил меня за запястье. Цепко, уверенно, по-хозяйски. Я обернулась. Сергей Александрович улыбался своей хищной, идеальной улыбкой.

- Сбежать хотела? - спросил он, и его пальцы сжались туже. Запястье заныло. - Что-то ты рано с праздника уходишь. Не порядок.

- Отпустите, - выдавила я, пытаясь выдернуть руку. Но его хватка была стальной.

- Ну, куда ты? Постой. Ты всё такая же диковатая, как на первом курсе, - он приблизил лицо, его дыхание пахло дорогим коньяком. - Фигурка не изменилась. Стала только сочнее. Ну, иди ко мне. Я же видел, как ты на меня смотрела сегодня. Глаза в пол, пряма сама невинность. Давай, сделай мне хорошо, как в старые добрые, ты умеешь, я помню.

Он прижал меня к холодной колонне, загородив собой своим телом. Одной рукой он держал мою, а вторая, тяжелая и наглая, легла на талию, а потом поползла вниз, по бедру, с отвратительным, хозяйским любопытством, пытаясь проникнуть под слои ткани. Шелк платья шипел под его ладонью. Его попытки нащупать тело сквозь упрямую ткань начали его раздражать.

Я не дышала. Во рту пересохло. Я была как поломанная кукла: рот открывался, но звука не было. Внутри стоял оглушительный крик, но горло было сжато тисками страха и стыда. Я упиралась ладонями в его грудь, но это было бесполезно - как пытаться сдвинуть скалу. Силы были слишком неравны.

И тогда потекли слезы. Тихо, предательски, по щекам. Они были не от боли, а от полного, тотального унижения. От осознания, что я здесь - в ловушке, прижатая к колонне отцом парня, который мне нравится, пока его невеста и весь университет веселятся в соседнем зале. Это был самый жалкий финал самого жалкого дня в моей жизни.

Я зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в бедро, словно когти. Его дыхание, густое от коньяка и собственного величия, обжигало щеку. И тут во тьме отчаяния вспыхнула крошечная, но яростная искра. Яростная, как та самая первокурсница, которая когда-то посмела сказать ему «нет».

«Нет».

Сейчас это слово не прозвучало вслух. Оно вырвалось движением.

Резко, со всей силы, я вогнала каблук своей туфли ему в подъем ноги. Он не ожидал этого. Никогда. От его изумленного, больше удивленного, чем злого, вскрика в жилах будто побежал лед. Его хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило.

Я рванулась, выскользнув из-под его тела, как угорь. Шелк платья с противным звуком порвался у плеча, но это не имело значения.

- Куда?! - прорычал он, пытаясь снова схватить меня за руку.

Но я была уже на расстоянии. Сердце колотилось где-то в горле, заливая панической отрыжкой. Я не оглядывалась. Я бежала по бесконечному гардеробу, сметая с вешалок чьи-то шубы и пальто, словно это были не вещи, а преграды на пути к спасению.

- Алиса! - его голос гремел в спину, но теперь в нем слышались не только злость, но и насмешка.

Я вылетела из гардеробной в ярко освещенный холл, почти столкнувшись с парой удивленных гостей. Не останавливаясь, я побежала к главному выходу. Мое порванное платье, сползший пучок и заплаканное лицо - все это вызывало недоуменные взгляды, но мне было плевать.

За спиной раздался его смех. Громкий, властный, нарочито-веселый, чтобы все слышали. Смех человека, который уверен, что это лишь небольшая заминка, а не поражение.

- Беги, зайка! Беги! - крикнул он мне вдогонку, и его слова, обжигающие, как пощечина, настигли меня уже у самых дверей. - Я ведь тебя все равно найду! Ты же знаешь!

Я выскочила на ледяное крыльцо. Колени подкосились, и я едва устояла, ухватившись за холодные перила. Морозный воздух обжег легкие, но был сладок, как глоток свободы. Позади, сквозь тяжелые двери, все еще доносился его наглый хохот, но он уже тонул в зимней тишине.

Я не знала, куда бежать. Не было плана. Не было сил. Было только одно - невыносимое, жгучее желание исчезнуть. Сорвав с ног туфли на шпильках, я побежала босиком по холодному асфальту, унося с собой лишь разорванное платье, сбившееся дыхание и отголоски его смеха, который навсегда останется шрамом на памяти.

***

Знаете, бывают в жизни такие состояния, когда без подруги и бутылки шампанского (читай - двух) ты просто развалишься на молекулы. Вот и я, уже изрядно пьяная и размазанная по ступенькам лестницы, что вела из караоке-клуба, пыталась объяснить Аньке, что моя жизнь окончена.

В голове мелькали обрывки вечера - вот мы с ней дурачимся на танцполе, вот орем в микрофон хриплую Аллегрову, а вот уже пьём шампанское, и горько-кислый вкус идеально совпадает с тем, что творится у меня в душе.

Аня даже не знала о существовании Воронцовых. Я не дошла до состояния, чтобы ей рассказывать - слишком новым, слишком странным и хрупким казалось то, что начало зарождаться между нами. А теперь, под алкоголь и вселенскую грусть русских песен из-за двери, я вывалила на неё всю свою боль и обиду одним бессвязным потоком - и про Данилу, и про его отца.

Моя подруга Анна - живое доказательство того, что филологи могут быть взрывными. При росте около 165 см она возвышалась надо мной на целую голову, и сейчас, стоя на ступенькой ниже, я чувствовала себя особенно маленькой и несчастной. Её густые красные волосы, ниспадавшие каскадом до плеч, казалось, проводили ток - каждый взмах головой заставлял их переливаться под тусклым светом неоновых ламп. Как настоящий филолог, она умела подбирать слова, которые били точно в цель - будь то разбор сонета или отборная ругань в адрес обидчика.

- Подожди, подожди, стоп эфир! - Анька хлопнула ладонью по перилам, отчего раздался оглушительный хлопок. - Давай ещё раз, с самого начала. Ты, Алиса Кольцова, умница-краснодипломница, аспирантка и преподаватель, рыдаешь на лестнице в два часа ночи из-за какого-то... студентика? Или его отца, который оказался твоим... бывшим? Серьёзно?!

- Он не студентик, - всхлипнула я, вытирая нос тыльной стороной ладони. - Он... Он... А его отец... этот ублюдок...

- Так, стоп! - Анька подняла руку, словно регулировщик. - Давай по порядку. Начнём с папаши. Ты спала со своим преподавателем? С этим... Сергеем?

Я кивнула, снова чувствуя приступ тошноты.

- Божечки-кошечки... - Анька закатила глаза. - И он теперь возвращается? И ещё и пристаёт в гардеробе? Алис, да на него надо заявление писать!

- Нельзя, - прошептала я. - Он влиятельный. Уничтожит меня.

- Ладно, с этим разберёмся, - проворчала она. - А теперь про сыночка. Двухметровый качок с интеллектом Стивена Хокинга и лицом молодого Бреда Питта? - язвительно подняла бровь Анка, и её грива эффектно взметнулась.

- Ну... почти, - сдавленно себе под нос прошептала я.

Анька закатила глаза так, что я испугалась за её зрачки.

- Алис, ты рехнулась окончательно? На кой чёрт он тебе сдался, этот пацан? Ты умная, красивая, интересная - ты запросто встретишь двадцать таких же ушастых прыщавых инфантилов! Ты - перспективный учёный! А он - что? Бегает за мячиком по паркету! И ко всему прочему - сын того козла!

- Он не ушастый, - уныло пробормотала я. - И не прыщавый. И пишет умные работы по истории спорта... И он не знал, что я... что у нас с его отцом...

- О БОЖЕ! - Анка всплеснула руками, и её волосы совершили очередной огненный взмах. - Она его ещё и по уму оправдывает! И историю эту грязную защищает! Слушай, ты сейчас либо прекращаешь эту пьесу в стиле "Бедная Лиза", либо мы идём внутрь, заказываем текилы, и ты поёшь «Царицу» до потери пульса. Выбирай.

- Он подарил мне джемпер, - выдохнула я, глядя в небо из которого валил снег. - Кашемировый. И угадал с размером.

На лице Анны произошла настоящая буря эмоций. Она открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, потом закрыла, потом снова открыла.

- Ладно, - сдалась она, проводя рукой по своим огненным волосам. - Это уже серьёзно. Подкаты - это лажа. А кашемир... Кашемир - это коварно. Но это не отменяет того, что он - твой студент. И что у него, как выяснилось, есть пассия с причёской как у голливудской актрисы. И что его отец - твой бывший любовник, который теперь снова охотится за тобой! Алис, это же мыльная опера какая-то!

От этих слов мне снова стало невыносимо больно. Я снова увидела ту девушку, её идеальную улыбку, её руку на его рукаве. И почувствовала на своём бедре наглую руку Сергея.

- Я знаю, - прошептала я. - Я знаю, что всё это было ошибкой. Но почему тогда так... обидно?

Анька тяжко вздохнула, наклонилась (мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом) и обняла меня за плечи.

- Потому что ты дура, - сказала она беззлобно. - Потому что впустила их обоих в своё сердце, предварительно не проверив паспорта и наличие других претенденток на жилплощадь. Но слушай, - она отстранилась, и снова возвышалась надо мной, как рыжая скала, - если они такие козлы, то они не стоят ни одной твоей слезинки. А если он не козёл, и там какая-то своя история... Чёрт, Алиска, тогда это ещё сложнее.

- Что мне делать? - спросила я, чувствуя себя потерянным ребёнком.

- А ничего, - твёрдо заявила Анка, выпрямляясь во весь свой рост и отряхивая джинсы. - Сегодня - мы напиваемся в говно и поём песни про неразделённую любовь. А в понедельник - ты просыпаешься и продолжаешь быть той самой стервой с пучком и шпильками, которой все боятся. А там... посмотрим. Может, он приползёт с объяснениями. А может, и нет. Но ты не имеешь права из-за какого-то баскетболиста и его похотливого папаши забыть, что ты - Алиса Витальевна Кольцова. Поняла?

Я смотрела снизу вверх на её решительное лицо, на эту огненную гриву, и мне стало чуточку легче.

- Поняла, - кивнула я, с трудом поднимаясь.

- Отлично, - ухмыльнулась Анка, легко стаскивая меня со ступенек, как будто я была не взрослой женщиной, а потерявшимся котёнком. - А теперь пошли назад. Твоя очередь платить за текилу. И предупреждаю - я буду петь "Карму"! И с выражением, как положено филологу!

Я смотрела, как Анька, возвышаясь над всеми, с комсомольским огнем в глазах, заказывает очередную порцию текилы, и улыбка сама по себе растянулась на моем лице. В этом хаосе из Воронцовых-старших и младших, она оставалась моим единственным якорем. И пока она была рядом, я знала - как бы ни было больно, я справлюсь. Мы с ней - абсолютные противоположности. И познакомились... Боги, это было так на нас похоже.

Мы учились на разных факультетах и курсах - я на историческом, она на филологическом. Наши пути никогда бы не пересеклись, если бы не наша общая черта - обострённое, почти клиническое чувство справедливости. И один жалкий бюрократический косяк в деканате филфака.

Я пришла туда по своему делу - сдать какую-то справку для повышенной стипендии. В коридоре стоял гул. А в центре этого гула - возле двери с табличкой «Секретариат» - бушевал красный смерч в джинсах и потрёпанной косухе.

Это была Анька. Ещё не Анька, а незнакомая яростная девушка с гривой волос цвета арбуза, которая, казалось, искрилась от негодования. Она что-то доказывала секретарше, голос её не кричал, но был твёрдым и режущим, как скальпель.

- Я вам принесла заявление две недели назад! Вы его потеряли, а теперь я из-за вашей халатности пропускаю конференцию! Это мой доклад! Мои исследования!

Секретарша, женщина с лицом, как у закисшего теста, отмахивалась:

- Молодежь, всё через маму с папой нужно решать. Нет заявления - нет проблем. Пишите снова, через месяц рассмотрим.

Я стояла в очереди и наблюдала. Внутри всё закипало. Эта ситуация, эта беспомощность перед глухой стеной бюрократии была мне до боли знакома. Я видела, как у девушки дрожат пальцы, сжимающие папку, и как она пытается это скрыть за напускной грубостью.

И я не выдержала. Я сделала шаг вперёд, из очереди.

- Простите, - сказала я, и мой тихий голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Все смотрели на нас. - Я свидетель.

Девушка обернулась, её зелёные глаза широко распахнулись от удивления.

Секретарша нахмурилась:

- Вы кто вообще?

- Алиса Кольцова, исторический факультет. Я была здесь две недели назад, в этот же день, - я солгала, не моргнув глазом, но сказала это с такой уверенностью, будто сдавала тут диссертацию. - И видела, как эта студентка подавала вам заявление. Вы положили его в синюю папку, у вас на столе. Уверена, оно там и сейчас. Может, просто затерялось среди других бумаг? Давайте поищем?

Я не знала, есть ли там синяя папка. Это была ставка на психологию. И я выиграла.

Лицо секретарши изменилось. Она засуетилась, пробормотала что-то невнятное и начала лихорадочно рыться в столе. Через пять минут заявление, чуть помятое, но целое, было найдено.

Мы вышли из деканата вместе. Анька, вся еще взволнованная, смотрела на меня как на пришельца.

- Спасибо, - выдохнула она. - Ты... ты просто взяла и вписалась. Мы же не знакомы.

- А иногда и не нужно быть знакомыми, чтобы поступить правильно, - пожала я плечами. - Меня Алиса зовут.

- Анна. Но все зовут Анька, - она ухмыльнулась, и её лицо сразу преобразилось, стало озорным и живым. - Слушай, ты же готовая спекулянтка! Так блефовать!

- Это называется «стратегическое маневрирование на основе анализа поведенческих паттернов», - парировала я с серьёзным видом.

Анька фыркнула:

- Филолог оценил. Пойдём, я тебе кофе должна. Такой подвиг одним кофе не окупится, но с чего-то надо начинать.

С тех пор мы и вместе. Она - мой красный, взрывной, бесценный щит. А я... я её тихий, но очень точный и неожиданно дерзкий клинок. И за эти годы мы пронесли главное: мы всегда - вместе.

Глава 7

Билет до Вересова я купила не в последний момент. Я купила его ровно в полночь, как только закрыла дверь своей квартиры за рыдающей Анькой, обещавшей «всё разобрать на запчасти». Это был не импульс, а ритуал. Спасение по отработанному маршруту.

Вересов был не точкой на карте, а местом силы. Небольшой, но не деревня - старинный купеческий городок, заснувший лет на сто пятьдесят и не желавший просыпаться. Он был моей тайной цитаделью уже три года, с тех пор как на первом курсе магистратуры я впервые сбежала сюда от приступа академического бешенства и тотального ощущения, что я «не потяну».

Автобус подбросил меня до автостанции на окраине. Не «поворота», а именно станции - крошечного кирпичного здания с расписанием на грифельной доске и запахом булочек из соседнего ларька. Я натянула шапку и пошла по знакомой улице - Первомайской, которая вела прямо к центру.

Вересов просыпался к вечеру 30 декабря медленно, как старик, потягивающийся после долгого сна. Деревянные двухэтажные особняки с резными карнизами и каменные купеческие лавки, ныне превращённые в аптеку, почта и магазин «У Евгения», стояли, укрытые пушистыми шапками снега. На окнах мигали гирлянды - не слепящие, а тёплые, цветные, разукрашенные вручную. Здесь не было гламура и пафоса, была усталая, добротная праздничность.

Я прошла мимо здания бывшей женской гимназии, где теперь размещался краеведческий музей (мой второй дом в Вересове), и вышла на Центральную площадь. Это было сердце города. Не асфальтированный пятачок, а просторное, мощёное брусчаткой пространство, обрамлённое старыми липами. В центре - каменный фонтан, давно не работавший и превращённый в причудливую ледяную скульптуру самой природой. С одной стороны - здание городской управы с белыми колоннами, где теперь заседала администрация. С другой - длинное, приземистое здание Торговых рядов, под аркадами которого ютились кафе «У Василисы», лавка художника-кузнеца и книжный магазин-букинист, владелец которого знал меня в лицо и всегда припасал что-нибудь по истории Севера.

А венчала площадь церковь - не полуразрушенная, а действующая, величественная, пятиглавая, из тёмно-красного кирпича с белокаменной резьбой. Церковь Рождества Пресвятой Богородицы, 1762 года. Моя тихая собеседница. Я всегда начинала и заканчивала свои визиты здесь, просто постояв у её стен, ощущая их немое, вековое спокойствие.

Но сегодня я не пошла к церкви. Я свернула с площади в знакомый переулок, где за высоким забором из тёмного горбыля стоял «Постоялый двор у Марьи Семёновны». Не просто избушка, а целый мини-хуторок: большой двухэтажный дом из кондовой сосны с мезонином, банька в глубине сада и гостевой флигель, где я всегда останавливалась.

Я толкнула калитку, которая звякнула колокольчиком - не декоративным, а настоящим, пастушьим. Во дворе, у поленницы, стояла она - Марья Семёновна. Невысокая, крепкая, как корень, в ватнике и мужской ушанке. Она рубила поленья одним точным ударом топора.

Увидев меня, она улыбнулась. Она перестала рубить, воткнула топор в колоду и, сняв варежку, провела тыльной стороной ладони по лбу.

- Ну, вот и наша учёная барышня пожаловала, - улыбнулась Марья Семёновна. - Сердце подсказывало, что увидимся. Ещё утром на календарь посмотрела и подумала: затоскует Алиса по нашей тишине, приедет перед самым Новым годом.

Она подошла, взяла мой рюкзак из рук, как будто он был пуховым, а не набитым книгами.

- Всё там же? - спросила я, и моё собственное умение сбрасывать здесь напряжение всегда поражало меня саму.

- Всё там же. Печь во флигеле истоплена с утра. Заходи в дом, чайку горячего сперва хватить. Вид-то у тебя, дитятко, будто тебя не автобусом, а ветром занесло - весь снег в душе не растаял.

Я вошла в её дом - не на постой, а в её личную территорию. Это было царство порядка, тепла и старины. Чистые половики, дубовый стол, на котором уже стоял самовар (настоящий, угольный), иконы в красном углу, и повсюду - книги. Не антикварные, а простые, потрёпанные - исторические романы, классика, справочники по травничеству.

- Садись, грейся, - сказала Марья Семёновна, наливая чай в фаянсовую кружку. - Опять эти твои университетские ветра надули?

Она не спрашивала в лоб. Она давала понять, что знает - у меня бывают «ветра». И что здесь от них можно укрыться.

- Не ветра, - сказала я, обжимая ладонями горячий фаянс. - Буря. С градом, молниями и последствиями.

- Буря проходит, - философски заметила она, разрезая ножом медовую коврижку. - Главное - корни крепко держать, чтоб не вывернуло. А корни - это знание, кто ты есть. Ты-то себя помнишь, Алиса Витальевна?

Этот её вопрос, заданный так просто, был самым сложным. Я молча кивнула, глотая вместе с чаем комок в горле.

- Ну и ладно. Значит, и выправишься. Иди, устраивайся. Вечером, если захочешь, приходи - пироги с капустой поставлю.

Мой флигель был не комнатой, а небольшим, но абсолютно самостоятельным домиком. Низкие потолки, массивная кровать с горой подушек, печь-голландка, уже отдавшая первый жар, и моё любимое окно - с видом не на улицу, а на заснеженный сад и дальний лес. Здесь всё было знакомо до боли: трещинка на потолке, форма которой напоминала Италию, скрип третьей ступеньки на лестнице на второй этаж (где был только пустой чердак для хранения), особый запах - сушёных яблок, воска и покоя.

Я вытряхнула вещи. Чёрный джемпер, свитер, тёплые штаны. Блокнот, карандаши, книги. И папку с диссертацией. Я положила её на стол, но не открыла. Она была просто фактом моего другого мира, лежащим на поверхности этого.

Канун Нового года я провела в долгом, бесцельном шествии по городу. Я зашла в музей, поздоровалась с Татьяной Петровной, смотрительницей, которая вязала у печки и лишь кивнула мне: «В зале археологии новая витрина, смотри». Я посмотрела - новые находки из кургана под Вересовом, простые железные ножи и пряжки. Жизнь, которую не изменить временем.

Купила «У Евгения» свечей (Марья Семёновна любила, когда в сочельник в окнах флигеля горит свет), и баночку клюквенного варенья.

Прошла по Торговым рядам. В кафе «У Василисы» пахло блинами и корицей. Художник-кузнец Дмитрий, бородатый великан, ковал что-то на заднем дворе, звон металла разносился по морозному воздуху чистым, честным звуком.

Я поднялась на колокольню церкви (сторож, дед Архип, узнал меня и махнул рукой: «Иди, иди, только дверь закрой»). Оттуда, с высоты, Вересов был как расписная шкатулка, аккуратная, законченная, цельная. И я чувствовала себя частью этого пейзажа. Не чужой, не беглянкой. А просто человеком, который знает это место и которого здесь знают.

Вечером я пришла в дом к Марье Семёновне, как и обещала. Мы лепили пельмени. Не для праздника, а просто так - потому что это было дело, которое не требовало слов. Мука, фарш, лёгкий шум радио, доносящий из кухни старые советские песни.

- Он вернулся, тот человек, - сказала я вдруг, выдавливая краешек пельменя. Я не называла имён, а она никогда не и спрашивала.

Марья Семёновна не подняла глаз от своего аккуратного ряда.

- Ты испугалась?

- Нет. Обиделась. На себя. И… на его сына. Запуталась.

- Запутаться - не грех. Грех - в узле затянуться и сгнить. Режь, коли режется.

Её «режь» было не про ножницы. Это была её жизненная философия, выстраданная и простая.

- Не знаю, что резать.

- Тогда не дёргайся раньше времени. Всё равно жизнь сама покажет, где правда, а где нет. Только вот что, Алиса, - она, наконец, подняла на меня взгляд, и в её тёмных, как спелая черника, глазах была тихая, несокрушимая сила. - Не отдавай прошлому власть над собой. Оно уже прошло. А ты осталась. И не просто осталась - выстояла. Выучилась. Своё место нашла. Сильной стала. Так и помни об этом.

В половине двенадцатого я вернулась в свой флигель. Зажгла все свечи, расставила их на подоконнике. Открыла форточку. С площади доносилась музыка - местный ансамбль «Вересяночка» заводил «Катюшу». Смех, приглушённый морозом. Простая, немудрёная радость.

Когда часы на колокольне начали бить полночь, я не стала поднимать бокал. Я встала посреди комнаты, в кругу свечного света и треска поленьев в печи, и просто… выпрямилась. Расправила плечи. Глубоко вдохнула воздух, пахнущий яблоками и снегом. Мне нечего было загадывать и не о чем просить. Всё самое важное у меня уже было: место, куда можно вернуться, люди, которые меня ждут, и силы начать всё заново. А значит, этого года не нужно было бояться.

Проснулась я от тишины. Не той, что была вчера, а особой, новогодней - уставшей, довольной, сытой. Мир за окном был ослепительно белым.

Я надела валенки и вышла в сад. Прошлась по своим следам от вчерашнего вечера, потрогала покрытую инеем ветку рябины. Потом взяла лопату и расчистила дорожку к колодцу-журавлю. Просто потому, что хотелось сделать что-то простое, полезное, осязаемое.

День прошёл в чтении у печки и в долгом, молчаливом чаепитии с Марьей Семёновной на кухне главного дома. Мы говорили о книгах, о том, как зимуют птицы, о предстоящем празднике Крещения и прорубях на реке. Ни слова об университете. Это был договор. Здесь я была не аспиранткой Кольцовой, а просто Алисой. И этого было достаточно.

2 января. Перед отъездом, я поднялась на свою точку - на крыльцо флигеля. Марья Семёновна вышла проводить, сунув мне в руки узелок с пирогами «на дорогу».

- Возвращайся, коли чего, - сказала она просто. Не «приезжай», а «возвращайся». И в этом было всё.

- Спасибо, баба Маня, - сказала я, и это имя сорвалось с губ само - тёплое, почтительное, домашнее. Я так её никогда не называла.

Она кивнула, будто так и должно быть.

На автобусной станции я обернулась. Улица Первомайская вела вглубь города, к площади, к церкви, к флигелю с тёплыми окнами. Я не чувствовала себя сбежавшей. Я чувствовала себя… пополнившей запасы. Как будто я зашла в тихую, надёжную крепость, где меня знают и принимают любой, и вышла оттуда уже не сломленной, а просто отдохнувшей.

В кармане пальто лежал билет назад. И блокнот с диссертацией в рюкзаке вдруг не казался тяжкой ношей. Он казался моим делом. Моей войной, которую я выбрала сама. И теперь, после этой передышки в Вересове, в городе, который был мне почти домом, я была готова вернуться и вести её. Уже не от страха или обиды. А потому что это была моя территория. И пора было её отстаивать.

Глава 8

Новогодние каникулы растаяли, как снег на внезапно нагрянувшей январской оттепели. Университет встретил меня не просто пустыми коридорами - он встретил меня приговором. Вернее, не приговором, а изящно оформленным приказом, лежавшим на моём столе поверх свежей стопки студенческих работ.

«О включении аспиранта Кольцовой А.В. в состав рабочей группы по подготовке заявки на грант РНФ (проект № 2024-АЛТ) “Комплексное изучение курганных комплексов раннего железного века в предгорьях Алтая: новые подходы к интерпретации погребального обряда и социальной структуры кочевников”. Руководитель группы: д.и.н., профессор Воронцов С.А.»

В глазах потемнело. Я медленно опустилась в кресло, сминая в руке хрустящий лист. Воронцов С.А. Руководитель группы. Мой личный кошмар в дорогом костюме, получивший в свои руки официальный повод держать меня на крючке.

- Вижу, ознакомилась, - раздался у двери бархатный, ненавистный голос.

Я не вздрогнула. Просто подняла взгляд. Сергей Александрович стоял в проёме, опираясь о косяк. В тёмно-синем демисезонном пальто, с аккуратным шарфом. Выглядел свежо, бодро и абсолютно довольным собой.

- Георгий Александрович настоятельно рекомендовал вашу кандидатуру, - продолжил он, делая шаг в кабинет. Его взгляд скользнул по мне - оценивающий, владеющий ситуацией. - Говорит, у вас свежий, не зашоренный взгляд и блестящее знание методологии. А для нашего проекта… нужен именно такой ум. Алтай, знаете ли, не самое изученное поле. Особенно те самые курганы, что нашли прошлым летом у подножия Белухи. Захоронения, судя по первым разведкам, уникальные. А вы, как я помню, ещё на втором курсе писали курсовую по погребальным практикам скифов Алтая. Неплохо для студентки.

Он помнил. Конечно, помнил. Он помнил каждую мелочь. И использовал это как оружие.

- Я не специалист по Алтаю, - холодно произнесла я, отводя глаза к монитору. - Моя диссертация посвящена городской культуре средневековой Руси.

- Вот именно! - Он радостно хлопнул в ладоши, как будто я произнесла волшебное слово. - Вам не мешают устоявшиеся стереотипы «алтаистики». Вы можете посмотреть на материал под другим углом. А это бесценно для гранта. К тому же, - он сделал паузу, давая словам просочиться, как яд, - это прекрасный шанс для вас, Алиса Витальевна. Участие в таком проекте, да ещё под моим… тьфу, под руководством такого опытного учёного, откроет перед вами многие двери. И закроет некоторые старые… страницы.

Угроза витала в воздухе, густая и неоспоримая. Я сжала кулаки под столом.

- Когда первое собрание? - спросила я, и мой голос прозвучал ровно, почти безразлично.

- Завтра, в десять, в конференц-зале главного корпуса. Будет вся команда. Принесите свои соображения по поводу возможных культурных влияний в регионе в указанный период. Жду с интересом.

Он повернулся и вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение ловушки, захлопнувшейся со звонким щелчком.

На следующий день в конференц-зале пахло кофе, дорогими чернилами и амбициями. За длинным столом сидели пятеро: сам Сергей Александрович во главе, два его верных аспиранта - бородатый Максим и вечно нервничающая Ольга, пожилой археолог-полевик Игорь Станиславович, похожий на сурового гнома, и я.

- Коллеги, начнём, - Сергей Александрович разложил перед собой планшет с картами. - Объект наш - группа из пятнадцати курганов в Усть-Канской степи. Предварительно датируем V-III вв. до н.э., пазырыкская культура, но с серьёзными аномалиями. Во-первых, расположение - не на привычных для пазырыкцев террасах, а в долине, у самой воды. Во-вторых, конструкция каменных выкладок - есть элементы, сходные с более ранними афанасьевскими традициями. В-третьих, находки из грабительского шурфа, который, к сожалению, успели сделать «чёрные копатели» до нас. - Он щёлкнул, выведя на экран изображения: обломки керамики с непривычным орнаментом, железный наконечник стрелы не местного типа, кусочек ткани с вышивкой, напоминающей скорее китайские мотивы эпохи Чжоу.

В зале повисло молчание. Потом заговорил Игорь Станиславович, хрипло и категорично:

- Поминки. Всё ясно. Грабители натащили хлама из разных мест, запутали следы. Надо копать чистые, нетронутые насыпи.

- Согласен, - кивнул Сергей Александрович. - Но для этого нужно выиграть грант. И нам нужна «изюминка». Гипотеза, которая зацепит рецензентов. Ольга, ваши мысли?

Ольга, покраснев, начала что-то бормотать о возможных торговых путях. Максим поддержал её, заговорив о миграциях. Было ясно, что они оба мыслят в рамках учебника. Сергей Александрович слушал, кивал, но в глазах читалась скука.

Потом его взгляд упал на меня.

- А вы, Алиса Витальевна? Что думаете?

Все повернулись ко мне. Я откашлялась, чувствуя, как под столом дрожат колени, но голос, к счастью, слушался.

- Вы правы, Игорь Станиславович, нужны чистые раскопы. Но гипотезу можно строить уже сейчас, - я придвинула к себе ноутбук. - Вы указали на афанасьевские элементы в конструкции. Афанасьевская культура - энеолит, на полторы-две тысячи лет раньше. Но в Горном Алтае есть феномен длительного сохранения архаичных погребальных практик в изолированных долинах. Это не обязательно прямое влияние. Это может быть консервация традиции в замкнутой группе.

Я щёлкнула, выведя свою схему.

- Смотрите. Расположение у воды. Для классических пазырыкцев это нехарактерно, но для культур, связанных с мифологией «нижнего мира», воды рек часто выступали границей между мирами живых и мёртвых. Аномальные находки… - я указала на ткань. - Этот узор. Он действительно похож на стилизованных драконов позднего Чжоу. Но посмотрите на технику вышивки - это не китайский шов, это скифская вышивка, просто с заимствованным мотивом. Что если мы имеем дело не с торговым путём, а с… брачным союзом?

В зале стало тихо.

- Брачным? - переспросил Максим с недоверием.

- Да. Небольшая, но элитная группа пазырыкских кочевников, контролирующая перевал через горы. Для укрепления связей с соседями - допустим, с носителями таштыкской культуры с севера или даже с дальними соседями с востока - они берут в жёны женщин из тех племён. Женщины приносят с собой свои украшения, ткани, может даже свои представления о загробном мире. И со временем это создаёт гибридный погребальный обряд. Это объясняет и аномальное расположение (возможно, связанное с женским культом), и смешение инвентаря, и сохранение архаичных строительных приёмов - как дань «старым богам» со стороны местного, автохтонного населения, влившегося в группу.

Я закончила. В тишине было слышно, как гудит проектор. Сергей Александрович смотрел на меня. Не с привычной наглой усмешкой, а с неподдельным, холодным интересом учёного.

- Интересно, - медленно произнёс он. - Очень… междисциплинарно. И достаточно смело, чтобы привлечь внимание. - Он повернулся к остальным. - Вот, коллеги, пример нестандартного мышления. Максим, Ольга, возьмите эту гипотезу за основу. Проработайте возможные культурные контакты в регионе в указанный период, уделяя особое внимание брачным и ритуальным аспектам. Алиса Витальевна, - он снова посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то новое, уважительное и оттого ещё более опасное, - вы будете курировать это направление. Координируйте работу. Отчитывайтесь мне лично.

Это была не победа. Это было затягивание в самую гущу его игры. Но я кивнула. Потому что выбраться из этой игры можно было только одним способом - выиграв её.

Недели, последовавшие за тем собранием, превратились в странный, напряжённый танец. Днём я была аспирантом Кольцовой - читала лекции, принимала зачёты, писала свою диссертацию в редкие свободные минуты. А по вечерам и в перерывах между парами погружалась в Алтай. Читала отчёты экспедиций, изучала артефакты, составляла карты миграций. Работала с Максимом и Ольгой, которые сначала косо смотрели на «выскочку», но постепенно, видя глубину проработки, начали прислушиваться.

Сергей Александрович держался на дистанции, появляясь на редких планерках. Он был корректен, деловит, даже одобрительно кивал, когда я представляла очередную порцию анализа. Но его взгляд… его взгляд всегда был тяжёлым, пристальным. Он наблюдал. И ждал. Чего? Моей ошибки? Или, наоборот, моего триумфа, чтобы потом приписать его себе?

Однажды вечером, ближе к концу января, засидевшись над анализом керамических орнаментов, я пропустила последний автобус. Решила дойти до остановки такси - путь лежал через спортивный корпус. Воздух был колючим, звёздным, снег хрустел под ботинками с решительным, почти боевым звуком.

Я уже миновала освещённый подъезд спорткомплекса, когда из тени высоких сугробов вышла фигура. Высокая, в тёмной дублёнке, с рюкзаком через плечо. Данила. Он шёл медленно, устало опустив голову, и почти наткнулся на меня.

Мы оба замерли. При свете фонаря его лицо казалось утомлённым, но не разбитым. Он выглядел… сосредоточенным. И очень серьёзным.

- Алиса Витальевна, - сказал он тихо, без обычной подковырки. - Вы поздно.

- Работа, - коротко ответила я, делая шаг в сторону.

- Подождите. Пожалуйста.

В его голосе было что-то новое - не настойчивость, а просьба. Я остановилась, повернувшись к нему, скрестив руки на груди. Защитный жест.

- Я знаю, что вы меня избегаете, - начал он, не глядя в глаза, а разглядывая снег под ногами. - И я понимаю почему. После бала… после того, как вы увидели меня с Катей. Я должен был объясниться тогда. Но не смог. Слишком много было всего.

- Вы мне ничего не должны, Воронцов, - сказала я, но голос прозвучал не так резко, как хотелось.

- Но я хочу, - он поднял голову, и его взгляд был прямым, открытым. В нём не читалось ни намёка на игру. - Екатерина… она не моя девушка. Вернее, формально - да. Но это договорённость наших семей. Мы выросли вместе, наши отцы - друзья и партнёры. Это… это как династический брак, только в современной упаковке. Мы оба в этой ловушке. Она любит другого, но не может пойти против воли родителей. Я… - он сделал паузу, сглотнув. - Я никогда к ней не испытывал ничего, кроме дружеской привязанности.

Я молчала. Внутри всё сжалось. Его слова падали в тишину, как камни в замёрзшее озеро, оставляя трещины.

- Зачем вы мне это говорите? - наконец спросила я, и голос мой был чужим. - Какая мне разница, с кем у вас договорённости?

- Потому что есть кое-что ещё, - он сделал шаг ближе, и теперь я видела, как напряжены его плечи, как серьёзны глаза. В них не было ни тени насмешки. - И это «кое-что» - вы.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

- С того самого дня, когда вы вошли в нашу аудиторию, с этим ледяным взглядом и пучком, который вот-вот развалится… - уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки, но получилось что-то грустное. - Я не мог отвести глаз. Вы были… другим. Настоящим. Не таким, как все здесь. Вы не смотрели на меня как на «Воронцова, сына такого-то» или «Воронцова, капитана сборной». Вы смотрели на меня как на проблему. А потом… потом я увидел, как вы работаете в библиотеке. Как вы говорите об истории. Как загораетесь. И эта ярость, с которой вы терли пятно от чая… - он тихо рассмеялся, но смех был беззвучным. - Вы самая живая, самая настоящая и самая безумно сложная девушка, которую я когда-либо встречал.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Его слова обрушивались на меня, смывая гнев, обиду, все те стены, что я так тщательно строила.

- Я знаю, что это звучит как клише. Студент, преподаватель… - он провёл рукой по волосам, сбивая с них снежинки. - Я боролся с этим. Думал, это просто интерес, вызов. Но когда я подвозил вас, когда мы спорили о музыке, когда вы сидели рядом в машине, закутанная в свой шарф и сердитая на весь мир… я понял. Это не игра. По крайней мере, для меня.

Он замолчал, давая словам осесть. Ветер стих, и в наступившей тишине было слышно только наше дыхание.

- У меня нет права вам это говорить, - продолжил он тише. - У меня нет права что-либо от вас хотеть. У меня даже нет нормальной свободы выбора. Но я не могу молчать. Потому что когда вы смотрите на меня - даже сейчас, с этим замёрзшим, недоверчивым лицом - я чувствую себя… живым. Настоящим. Не марионеткой в папиных планах. А просто человеком. Которому очень нравится девушка. И который хочет, чтобы она это знала. Даже если ничего не сможет с этим сделать.

Слёзы, предательские и горячие, подступили к глазам. Я быстро моргнула, глядя куда-то поверх его плеча, на тёмный силуэт спорткомплекса.

- Вы не знаете меня, Данила, - выдохнула я.

- Я хочу узнать, - он сказал это просто, без пафоса. - Если вы дадите мне шанс. Не как студент. Не как сын кого-то там. Как человек. Которому вы… небезразличны.

Он не ждал ответа. Не требовал его. Он просто стоял, открытый и беззащитный перед моим молчанием, сбросив всю свою наглую броню, всю защитную самоуверенность. И в этом его уязвимости была страшная, невероятная сила.

Я обернулась и сделала шаг, чтобы уйти. Мне нужно было пространство. Воздух. Время, чтобы всё это обдумать, разобрать по косточкам, спрятать обратно в безопасные ящики разума.

- Алиса, - его голос догнал меня, тихий, но чёткий. - Я не прошу ничего. Только… не исчезайте. Пожалуйста.

Я не обернулась. Но и не побежала. Просто медленно пошла по тротуару, чувствуя, как его взгляд провожает меня до самого поворота. А в груди, под слоями свитера, пальто и академических доспехов, что-то замёрзшее и спрятанное очень глубоко - дрогнуло и дало трещину, сквозь которую пробился первый, осторожный лучик тепла.

Он говорил о своих чувствах, чистых и неудобных, не подозревая, какая пропасть лежит между нами. И эта его незнание делало его признание одновременно невыносимым и самым честным, что я слышала за последние годы.

Я шла в ночи, и снег падал мягче, и звёзды сквозь городскую дымку казались чуть ярче. Битва с Воронцовыми только начиналась. Но теперь на карту было поставлено нечто большее, чем карьера или месть. Теперь на карту было поставлено нечто хрупкое, опасное и безумно желанное - шанс на что-то настоящее. И я не знала, готова ли я за этот шанс сражаться.

Глава 9

Он ждал у окна в коридоре третьего этажа, том самом, где окна узкие и высокие, как бойницы. Не прислоняясь, не нервничая - просто стоял, глядя на заснеженный двор, по которому с гомоном и хрустом снега под ногами перемещались студенческие стайки. Высокая, чуть ссутулившаяся фигура в простом тёмно-синем свитере выглядела не как поза ожидания, а как краткая передышка в беге. Услышав мои шаги (а шпильки, чёрт бы их побрал, всегда стучат предупреждающе), он обернулся сразу, чётко, всем корпусом.

- Алиса Витальевна.

- Данила, - я остановилась в шаге от него, на безопасном, «преподавательском» расстоянии. Воздух в коридоре был прохладным, пахло свежим воском для полов и далёким эхом столовской жареной картошки. - У меня есть десять минут до совещания у Вяземского. Давайте поговорим сейчас. Здесь.

Он кивнул. Ни улыбки, ни привычной иронии в уголках глаз - только полное, почти физически ощутимое внимание, устремлённое на меня. Он ждал удара или приговора - я видела это по едва заметному напряжению в плечах.

- Я рад, что вы… согласились поговорить, - начал он, подбирая слова с непривычной осторожностью.

- Нет, - перебила я мягко, но сразу, как отсекаю лишнюю ветку у логического дерева. - Давайте договоримся о формате с самого начала. Это разговор не «о нас с вами» и не «о чувствах». Это - разговор о границах. Моих - в первую очередь. Потом - профессиональных. И только потом, если останется место, - о чём-то ещё.

Он замолчал, вбирая в себя мои слова. И это было «хорошее» молчание - не обиженное, не напряжённое, не пытающееся возразить. Слушающее. Я ценила это умение слушать - редкое в нашем вечно галдящем мире.

- То, что вы сказали мне тогда, на улице, - продолжила я, переводя взгляд на снежные узоры на окне, чтобы было легче говорить честно, - было… неожиданно. Искренне. По-своему - смело. Я это услышала. Запомнила. Но услышать - не значит автоматически принять. И уж точно не значит согласиться на то, что из этого следует.

- Я и не ждал немедленного согласия, - тихо, но чётко сказал он. - Я просто хотел, чтобы вы знали. Чтобы между нами не было этой… стены из недоговорённостей. Она тяжелее любой другой.

- Теперь я знаю, - кивнула я, возвращая взгляд к нему. - И именно поэтому должна быть сейчас предельно, почти до жестокости, ясной. Для вашего же блага. И для моего спокойствия.

Я сделала паузу, позволяя себе подобрать слова - не из осторожности или страха, а из уважения к самой себе, к своей работе, к тому хрупкому порядку, который я с таким трудом выстроила в своей жизни после вересовского затишья.

- Вы - мой студент. Официально, в реестрах, в ведомостях. Пока это так - и это «пока» продлится ещё как минимум до конца вашего курса, - между нами не может быть никаких личных отношений. Ни скрытых, ни «потом как-нибудь разберёмся», ни удобных «ну мы же ничего такого». Даже намёков, Данила. Даже взглядов, которые могут быть истолкованы коллегами или, не дай бог, вашими одногруппниками. Я не дам ни малейшего повода.

- Я понимаю, - сказал он сразу, без колебаний. - Я и не собирался создавать вам неудобств…

- Я знаю, - снова осторожно остановила я его. - И верю. Но дело сейчас не только в ваших намерениях. Дело - во мне. В моей работе, в моей репутации, которую я, извините, выгрызала зубами. В моей ответственности перед кафедрой, перед Вяземским, который поверил в меня. И, в конце концов, - я посмотрела ему прямо в глаза, - в той непропорционально высокой цене, которую в подобных ситуациях всегда, «всегда» платят не мужчины, а женщины. Особенно если они молоды, не имеют званий и находятся в подчинённом положении. Я не позволю, чтобы меня назвали «совратительницей». Никогда.

Он чуть сжал челюсть - не со злости, а будто вбирая в себя удар. Но не спорил. Он был умнее этого.

- Есть ещё кое-что, - сказала я, и голос мой стал чуть тише, но не мягче. - Я не хочу, чтобы вы ждали. Меня. Какого-то решения. «Лучшего момента». «Когда вы перестанете быть моим студентом». Это нечестно. По отношению к вам - в первую очередь. Это ставит вашу жизнь на паузу. А пауза - это яд.

- А если я хочу ждать? - спросил он спокойно, и в его голосе не было вызова, только вопрос. - Если это мой сознательный выбор, а не ваша просьба?

- Тогда, - ответила я так же спокойно, - это будет ваш личный, самостоятельный и абсолютно необязательный выбор. Но не мой запрос. И не моё обещание. Никаких иллюзий, Данила. Я не даю обещаний, которые не могу гарантированно выполнить. Жизнь слишком непредсказуема.

Он медленно выдохнул, и пар от его дыхания на мгновение затуманил холодное стекло.

- Вы очень… рациональны, - сказал он после паузы, и в его голосе прозвучало не разочарование, а скорее, удивлённое признание. - Я ожидал другого. Больше эмоций. Или, наоборот, попыток всё свалить на «этику» и забыть.

- Многие ожидают «другого», - чуть усмехнулась я, и это была горьковатая усмешка. - Особенно когда думают, что имеют дело с набором эмоций или социальных ролей, а не с цельным, взрослым человеком, у которого есть принципы и, простите за пафос, достоинство.

Мы снова замолчали. За окном скрипел снег под ногами какой-то запоздалой студентки, и где-то вдалеке, со двора, донёсся счастливый, беззаботный смех - звук из другой, параллельной вселенной, где нет грантов, сложных чувств и отцов-монстров.

- Я не жалею, что сказал вам всё то, что сказал, - произнёс он наконец, глядя не на меня, а куда-то в пространство за моим плечом, будто обращаясь к самому себе. - Даже сейчас, после всего этого. Даже если это был мой единственный шанс, и я его испортил.

- И не нужно жалеть, - ответила я, и в голосе моём впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, почти невесомая теплота. - Честность - это не грех. Но теперь вам придётся принять все последствия этой честности. Как и мне.

- Какие последствия? - спросил он, снова фокусируясь на мне.

- Например, - я чуть наклонила голову, рассматривая его, - то, что я буду с вами строже. Формальнее. Иногда - нарочито холодной. А иногда, возможно, даже несправедливо аккуратной и отстранённой. Не потому что вы сделали что-то плохое. Не в наказание. А потому что я - как хирург - не позволю ситуации воспалиться и стать двусмысленной. Я буду держать дистанцию. Вы должны быть к этому готовы.

- Вы защищаете себя, - констатировал он, и это не было вопросом.

- Да, - просто ответила я. - И свою профессиональную территорию. И это - не обсуждается. Это условие моего дальнейшего… спокойного существования здесь.

Он смотрел на меня внимательно, долго, будто изучая новую, незнакомую карту. Потом медленно, как бы нехотя, кивнул.

- Хорошо. Тогда… я буду стараться вести себя так, чтобы не усложнять вам жизнь. Не создавать этих самых «поводов».

- Я бы искренне предпочла, - поправила я его мягко, но твёрдо, - чтобы вы вели себя так, чтобы не усложнять в первую очередь свою собственную жизнь. Это важное различие, Данила. Не нужно строить своё поведение вокруг меня. Стройте его - вокруг себя. Ваших целей. Вашей учёбы. Вашего… баскетбола. Живите своей жизнью. Полной. Это и будет самым правильным ответом на всё, что между нами произошло.

Уголок его губ дрогнул - на миг мелькнула тень той самой, знакомой, немного наглой улыбки, но тут же погасла, сменившись выражением какой-то новой, взрослой серьёзности.

- Спасибо, - сказал он неожиданно. - Что не сделали вид, будто ничего не было. И что не стали меня утешать или сюсюкать. Это… честно.

- Я не умею жить по-другому, - ответила я, пожимая плечами. - Притворство - слишком энергозатратно. А энергия мне нужна для работы. - Я сделала шаг в сторону, давая понять, что формальная часть разговора окончена. Но задержалась на секунду. - И ещё, Данила… одно на прощание.

Он поднял брови, снова весь внимание.

- То, что вы чувствуете, или думаете, что чувствуете, - это не глупость. И не ошибка. Чувства редко бывают «ошибками». Они просто… есть. Но сейчас самое взрослое и самое сложное, что мы с вами можем сделать, - это оставить это чувство без действий. Без подпитки. Дать ему просто быть, где-то на периферии, и сосредоточиться на том, что действительно важно и осязаемо.

- А если «потом»? - спросил он так тихо, что я почти не расслышала. Но я расслышала. - Если это «потом», когда я уже не буду вашим студентом, всё ещё будет иметь значение?

Я посмотрела на него внимательно, честно, без прикрас и ложной надежды.

- «Потом» - это слишком неточная, зыбкая и коварная категория, чтобы строить на ней сегодняшние решения и сегодняшние страдания. «Потом» может не наступить. Или наступить совсем другим. Мы не провидцы. Давайте… давайте просто жить в настоящем. И делать в нём правильные, чистые, достойные вещи. Всё остальное - приложится. Или не приложится. Но по крайней мере, мы не наломаем дров сегодня.

Я взяла свою кожаную папку, которую всё это время прижимала к груди, как щит.

- Берегите себя, - сказала я напоследок, уже поворачиваясь к уходу. - Своё время, свои нервы, своё будущее. Это сейчас - важнее любых гипотетических «потом».

- Удачи с грантом, - сказал он мне вслед. И добавил, чуть повыше голос, но без пафоса, просто как констатацию: - Правда. Вы его заслуживаете.

И я ушла, не оглядываясь. Не потому что было легко. Сердце сжато в комок, а в горле стоял противный, едкий ком. Но потому что впервые за долгое время - может, за всё время нашего знакомства - я точно, ясно и недвусмысленно знала, зачем я это делаю. Не из страха, не из гордыни, а из холодного, трезвого уважения к самой себе. Это знание было твёрже любой эмоции.

***

После этого разговора в моей жизни стало тише. Не легче - именно тише. Как будто отключили навязчивый, фоновый гул, на который ты уже перестал обращать внимание, но который незаметно вытягивал силы.

Я погрузилась в работу с той слепой, почти механической сосредоточенностью, которая приходит только тогда, когда личное перестаёт требовать немедленного ответа, толкать под рёбра и отвлекать назойливым шепотом. Таблицы, сноски, гипотезы, перекрёстные ссылки, бесконечные правки в методологическом разделе. Мир снова стал логичным, последовательным, разложенным по полочкам. И на этих полочках не было места для двухметровых баскетболистов с грустными глазами.

Я выработала новый, строгий режим. Перестала задерживаться в коридорах после пар. Перестала ловить взгляды в аудитории (а он, к его чести, смотрел теперь исключительно в конспект или на доску). Перестала машинально искать в толпе студентов знакомую кудрявую голову. И, что самое главное, перестала ждать. Ждать знака, слова, случайности. Это освобождало колоссальное количество ментальной энергии, которое я тут же перенаправляла на статью для «Вестника древней истории».

***

В университетской библиотеке, в её самом дальнем, пыльном зале, посвящённом археологии и специальной литературе, всегда пахло особенным запахом. Это был коктейль из древней бумаги, клея, переплётной кожи и той неповторимой пыли, что оседает только на книгах, которых не касались годами. Пахло покоем. И чем-то успокаивающе-старым, добрым, как в доме у бабушки в деревне - сушёными яблоками, печкой и занавесками в цветочек.

Мария Ивановна сидела за своим старым дубовым столиком у входа, перебирая потрёпанные карточки в деревянном ящичке. Луч зимнего солнца, пробившийся сквозь высокое запылённое окно, играл в её седых волосах и толстых линзах очков. Увидев меня, она улыбнулась - не широко, а так, как улыбаются старые мудрые кошки: уголками глаз и чуть прищуренным, всё понимающим взглядом.

- А-а, Кольцова, - сказала она вполголоса, голосом, похожим на шелест страниц. - Я уже начала думать, что вы нас окончательно забросили. Опять закопались в свою диссертацию по самое не могу?

- Как обычно, Мария Ивановна, - ответила я, протягивая ей формуляр и стопку отобранных монографий. - Ничего не меняется. Только дедлайны приближаются.

Она щёлкнула печатью с таким видом, будто ставила королевскую печать на важный указ, потом наклонилась ко мне чуть ближе, через стойку, и понизила голос до конспиративного шёпота:

- А вы знаете, что о вас в коридорах толкуют?

Я насторожилась, но вида не подала, лишь медленно собрала книги в стопку.

- В каком смысле «толкуют»? - спросила я нейтрально. - Если опять про кофе и шпильки, то это уже в прошлом семестре было.

- Да ну, бросьте, - махнула она рукой, браслет из деревянных бусин глухо постучал по столешнице. - Не про шпильки. И даже не про вашего кафедрального вора-Барсика, хотя он, между прочим, вчера у меня в читальном зале на «Истории Византии» Васильева спал. Нет, - она ещё больше понизила голос, и её глаза заиграли за очками. - Говорят в другом ключе. В очень хорошем, я бы сказала. Блестящем.

Я приподняла бровь, давая ей продолжать. Мария Ивановна обожала эти театральные паузы.

- Иван Фёдорович вчера самолично пожаловал, - Мария Ивановна сделала многозначительную паузу, наслаждаясь эффектом. Она поправила очки и устроилась поудобнее, как будто собиралась рассказать не сплетню, а исторический анекдот. - Спрашивал подборку по междисциплинарным методам. Присел вот на тот стул, у окна, корешок «Анналов» полистал… Давно он у нас не появлялся, с тех пор как в ректорат перебрался.

- Ректор? Здесь? - я не смогла скрыть удивления. Визит персоны такого ранга в наш пыльный книжный склеп казался событием из разряда фантастики.

- А что такого? - фыркнула Мария Ивановна, и в её глазах мелькнула весёлая искорка. - Он же не с луны свалился. Мы с ним, между прочим, на одном потоке учились. Я - на филфаке, он - на международных отношениях. В одной библиотеке сидели, только он - в читальном зале с шикарными хрустальными люстрами, а я - вот тут, среди своих фолиантов. Встречались иногда на лекциях по культурологии. Такой же худой, очкастый ботаник был, весь в конспектах. А теперь ректор.

Она улыбнулась, вспоминая, и потрогала висящую на груди лупу - старый библиотечный атрибут.

- Ну, так вот, сидит, листает, а между делом и говорит: «Мария, а новая звёздочка, Кольцова, - молодец. У неё голова ясная, не замыленная. Редко сейчас такое встречается - чтобы и вглубь копала, и ширь зрения была. Наша кафедральная гордость, получается?»