Czytaj książkę: «Кислота и любовь»

Оглавление

### Дисклеймер

### Глава 01. Долгожданная встреча

### Глава 02. Встреча в кафе

### Глава 03. Переезд

### Глава 04. Чья – то личная собственность

### Глава 05. Аквапарк

### Глава 06. Прошёл год

### Глава 07. Апатия

### Глава 08. Проходи, не задерживайся

### Глава 09. Приём у психолога: от лица мужика

### Глава 10. Приём у психолога: от лица бабы

### Глава 11. Приём у психолога: от лица бубули

### Глава 11. Кислая любовь

### Глава 12. Командировка

### Глава 13. Войти можно, али как?

### Глава 13. Второй приём у психолога

### Глава 14. Придумывания

### Глава 15. Долгожданная встреча 2

### Глава 16. Милые ссорятся

### Глава 17. Долгожданные новости

### Глава 18. Ещё раз психолог

### Глава 19. Кинопоиск

### Глава 20. Пресвятое воскресенье сервера

### Глава 21. Раунд номер… какой там по счёту?

### Глава 22. Три недели

### Глава 23. Лучезарный

### Глава 24. Приезжай ко мне скорей

### Глава 25. Операционная

### Глава 26. Первые дни

### Глава 27. Три инстанции

### Глава 28. Справедливый приговор

### Глава 29. На нарах

### Глава 30. Общественные работы

### Глава 31. Не, ну, и ожидаемое же?

### Послесловие автора

### Аннотация

### Дисклеймер

Это художественное произведение. Все персонажи, события, диалоги и ситуации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или ушедшими, — их поступками, словами или судьбами случайны, даже если читателю покажется, что он узнал кого-то. В том числе — себя.

Автор не ставил целью оскорбить, оправдать или обвинить кого-либо. Эта книга — не судебный акт, не медицинское заключение и не учебник по отношениям. Это художественное исследование человеческой психики, её уязвимости и её тёмных пределов.

В романе описаны психологическое насилие, домашний абьюз, пограничные состояния, тяжёлые телесные повреждения, смерть и её последствия. Эти сцены могут быть травмирующими для людей с повышенной чувствительностью, а также для тех, кто пережил или переживает подобное.

Помните: эта книга — не норма. Отношения, описанные в ней, — не эталон любви. Ревность, контроль, растворение в партнёре, утрата собственных границ, насилие — это не про «сильные чувства», а про болезнь и беду. Если вы узнаёте в тексте свою жизнь — это повод не молчать, а обратиться за помощью.

Если вы находитесь в абьюзивных отношениях, если вам страшно, если вы не знаете, как уйти, — поговорите с тем, кому доверяете, позвоните на горячую линию, обратитесь к психологу или в кризисный центр. Вы не одни. Выход есть. И вы имеете на него право.

Берегите себя. И тех, кто рядом.

### Глава 01. Долгожданная встреча

Он позвонил в дверь ровно в семь. Я знала, что это он, но всё равно вздрогнула — так вздрагиваешь, когда долго ждёшь, а потом пугаешься, что дождалась.

Я открыла. На пороге стоял Алан. Мы не виделись со школы, и за эти годы он превратился из угловатого мальчика, который вечно забывал дома сменку, в мужчину с тихой, спокойной грацией. Пальто на нём сидело так, будто его шили прямо на теле. Он держал в руках бутылку и слегка улыбался — не широко, а уголком рта, словно знал что-то, чего не знаю я.

— Привет, — сказал он. — Сто лет.

Я хотела ответить что-то остроумное, но вместо этого просто отступила в сторону, освобождая проход. Я поймала себя на том, что поправляю волосы, хотя до этого три часа решала, распустить их или собрать. Распустила. Теперь снова тронула их — зачем-то, будто проверяя, на месте ли они.

— Заходи, — сказала я.

Он вошёл. В моём двухэтажном доме сразу стало как-то иначе: звуки сделались громче, тени — резче. Он оглядел гостиную, не касаясь вещей, просто скользя взглядом, и я вдруг увидела комнату его глазами: пыльный подоконник, кружка на подлокотнике дивана, мои ноги в домашних туфлях — я тут же зачем-то скинула туфли и осталась босиком.

— У тебя уютно, — сказал он. Голос у него был ниже, чем я помнила, с какой-то тёплой шероховатинкой.

Я предложила сесть. Он сел в кресло, а я на диван, напротив. Пока он говорил — что-то о переезде, о работе, о том, что случайно узнал мой адрес от общих знакомых, — я ловила себя на том, что не слушаю слов. Я слушала звук. Смотрела, как он держит бокал: длинные пальцы, никакой суеты. Ни одного лишнего движения. Я заметила, что мои колени повёрнуты в его сторону, и тут же одёрнула себя, села ровнее.

Но через минуту снова наклонилась вперёд, подперев подбородок рукой.

Он рассказывал что-то смешное из школьных времён — какую-то историю про спортзал, которую я напрочь забыла, — и я засмеялась. И пока смеялась, моя рука сама потянулась к шее. Я провела пальцами по ключице, не думая, просто так, а потом заметила, что он на секунду замолчал и посмотрел на мои пальцы.

Я опустила руку. Стало жарко.

— Хочешь посмотреть второй этаж? — спросила я.

Это вырвалось. Я не планировала. Просто внутри что-то дёрнуло, как будто нужно было немедленно увести его из этой комнаты, где слишком яркий свет и слишком слышно моё дыхание.

— Показывай, — сказал он спокойно.

Мы поднялись по лестнице. Я шла первой и вдруг остро ощутила, что он смотрит на меня сзади. На мою спину. На то, как я ступаю. Я зачем-то замедлила шаг. На секунду представила, как он поднимает руку и касается моего плеча, и у меня закружилась голова — пришлось ухватиться за перила.

Наверху я показала ему спальню. Открыла дверь, впустила внутрь, а сама осталась стоять в проёме, прислонившись плечом к косяку. Я скрестила руки на груди, но не потому, что замёрзла. Просто мне казалось, что если я их не зафиксирую, они начнут делать что-то совсем глупое — поправлять подушку, разглаживать покрывало, приглаживать то место рядом с собой.

Он обвёл комнату взглядом, задержался на окне.

— Светло, — сказал он.

— Да, — соврала я. Там было темно.

Мы постояли молча. Я чувствовала, как мои губы чуть приоткрылись сами собой, будто хотели что-то спросить. Я сжала их и улыбнулась — наверное, кривовато. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни усмешки, ни неловкости. Только спокойное, внимательное тепло, от которого мои щёки стали горячими.

— Пойдём вниз, — сказала я и первая шагнула к лестнице.

Весь оставшийся вечер я то откидывалась на спинку дивана, открывая шею, то, наоборот, сжималась в комочек, пряча в ладонях колени. Я то смеялась чуть громче, чем стоило, то замолкала и смотрела на его руки, пока он говорил. Я ловила себя на том, что покусываю губу — и тут же переставала. Что наклоняюсь к нему через стол, когда он тянется за бокалом.

Он говорил о своём. Просто, спокойно. Никаких двусмысленностей. Никаких подтекстов. Но каждый раз, когда он произносил моё имя, я чувствовала, как по позвоночнику пробегает электрическая капля.

Он ушёл в десять. Остановился в дверях, застегнул пальто — медленно, с каким-то старомодным достоинством.

— Хороший вечер, — сказал он. — Повторим?

Я кивнула. Просто кивнула. Не сказала ни «да», ни «конечно» — боялась, что голос сорвётся.

Он ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Потом медленно сползла по ней вниз, села на пол и закрыла лицо руками. Мои ладони всё ещё пахли вином — тем, которое он принёс.

Я сидела и глупо улыбалась в темноте прихожей, а внутри у меня дрожало что-то, чему я не знала названия, хотя на самом деле прекрасно его знала.

### Глава 02. Встреча в кафе

Она предложила встретиться в кафе через три дня. Я согласился. Не потому что хотел — просто в моём расписании образовалась пустота между четырьмя и шестью, а пустоту я не люблю. Пустота — это непродуктивно.

Я пришёл на десять минут раньше. Занял столик у окна, заказал эспрессо. Кафе было среднее: деревянные столы, слишком громкая кофемашина, меню мелом на доске с ошибкой в слове «круассан». Я отметил ошибку и отвернулся к окну.

Она появилась впопыхах, растрёпанная, с сумкой, которая всё время соскальзывала с плеча. Я наблюдал, как она идёт по тротуару: шаг неровный, то ускоряется, то почти останавливается. Остановилась перед витриной, поправила волосы, потом одёрнула руку, словно уличила себя в чём-то. Я усмехнулся. Она всегда была предсказуема в своей непредсказуемости.

Когда она вошла, я встал. Не из вежливости — просто так удобнее оценивать человека: сверху вниз видно больше деталей. Она подошла, и я сразу заметил румянец на шее — неровный, пятнами, как будто она бежала или волновалась. Скорее второе.

— Привет, — сказала она и тут же отвела глаза. Посмотрела на моё левое плечо, а не в лицо. Характерный жест.

— Привет. Садись.

Она села напротив. Заказала латте, хотя, уверен, хотела что-то другое, — слишком быстро пробежала глазами по меню, а потом ткнула в первое попавшееся. Я отметил, что у неё мелко дрожат пальцы, когда она опускает меню на стол.

— Как прошли эти дни? — спросила она.

Вопрос-заполнитель. Ей неинтересно, как прошли мои дни. Ей нужно что-то сказать, чтобы не молчать, потому что молчание она воспринимает как угрозу. Я это знаю. Я многое знаю про такие вещи.

— Продуктивно, — ответил я. — Закрыл пару вопросов.

Она кивнула с энтузиазмом, явно преувеличенным. Ей неинтересны мои закрытые вопросы. Я продолжил наблюдать.

Вот она берёт чашку — обхватывает двумя ладонями, хотя кофе только принесли и он горячий. Греет руки, хотя в кафе тепло. Жест уязвимости: ищет опору в предмете. Я делаю глоток эспрессо. Мой жест — прямой, без украшений.

— Я часто думала о том вечере, — говорит она и тут же краснеет. Не просто краснеет — заливается краской до корней волос. Удивительно, как быстро у неё это происходит.

— И что именно ты думала? — спрашиваю я ровно.

Она открывает рот, закрывает. Смотрит на пенку в чашке.

— Просто… было хорошо. По-настоящему.

— Да, — соглашаюсь я. — Неплохой вечер.

Я вижу, как она перебирает пальцами край салфетки. Сворачивает уголок, разворачивает, снова сворачивает. Руки заняты — значит, мозгу не хватает контроля над телом. Её тело всё время хочет что-то делать: трогать волосы, поправлять воротник, крутить браслет на запястье. Она сейчас поправит волосы.

Она поправляет волосы. Отводит прядь за ухо, и я вижу, как блестит маленькая серёжка — простая, серебряная. Она, кажется, вообще не носит дорогих вещей. Это осознанный выбор или отсутствие ресурса? Надо будет обдумать на досуге.

— Ты всегда такой? — спрашивает она вдруг.

— Какой?

— Ну… спокойный. Собранный.

— А каким мне быть?

Она смеётся — слишком громко, на долю секунды дольше, чем нужно. Я считываю это как попытку обаять. Уровень: базовый. Но что-то в этом смехе заставляет уголок моего рта дрогнуть. Не улыбка. Скорее, тень улыбки. Я её убираю.

— Не знаю, — говорит она. — Иногда мне кажется, что ты всё про меня понимаешь. И это немного… жутко.

— Я наблюдаю за людьми, — говорю я. — Это привычка.

— А за мной ты наблюдаешь?

— Разумеется.

Она снова краснеет. Боже, это происходит каждые три минуты. Я смотрю на её шею, туда, где пульсирует жилка, и на секунду задумываюсь: какова частота её пульса прямо сейчас? Вероятно, девяносто — девяносто пять. Тахикардия лёгкой степени, вызванная социальной тревожностью и, возможно, влечением. Второе — гипотеза. Проверить пока нечем.

Она говорит. Много говорит. Про свою работу, про скуку, про то, что дом слишком большой. Я слушаю — точнее, пропускаю через фильтр. Факты: одинока, не реализована, ищет смысл вовне, хотя проблема, очевидно, внутренняя. Эмоциональный интеллект ниже среднего, но компенсируется чувственностью. Интересно.

В какой-то момент она наклоняется через стол, чтобы взять сахарницу, и я чувствую запах её духов. Что-то цитрусовое, с горькой нотой. Она замирает, заметив, что я смотрю на неё. Её лицо в полуметре от моего. Я вижу мелкие морщинки у глаз, неровную линию подводки, чуть влажные губы — она только что облизнула их. Явно нервничает. Я не отодвигаюсь. Смотрю.

Она первая ломает дистанцию. Откидывается обратно на спинку стула, начинает говорить что-то про сахар и калории. Отвлекающий манёвр. Шумовые данные.

— Ты красивая, — говорю я.

Это не комплимент. Это констатация. Я произношу это тем же тоном, каким сказал бы «кофе остыл». Но она замирает. Её зрачки расширяются — это физиология, не поддаётся контролю. Расширение зрачков в ответ на неожиданный позитивный стимул. Вероятность влечения возрастает.

— Спасибо, — говорит она шёпотом.

Я киваю. Делаю глоток эспрессо. Кофе действительно остыл.

Остаток встречи проходит в том же ключе: она колеблется, как маятник, между напускной бодростью и внезапными провалами в молчание. Я поддерживаю ровный огонь беседы. Мне это несложно: я задаю вопросы, она отвечает, я анализирую. В какой-то момент я ловлю себя на том, что разглядываю её руки — тонкие запястья, коротко остриженные ногти без лака. Функциональная деталь: ногти без лака означают либо отсутствие интереса к украшению себя, либо отказ от определённых социальных кодов. Второй вариант интереснее.

Она ловит мой взгляд на своих руках и тут же прячет их под стол. Я поднимаю глаза на неё.

— Мне пора, — говорит она внезапно.

Я смотрю на часы: прошло пятьдесят две минуты. Эффективность встречи: выше среднего. Информация собрана.

— Хорошо, — говорю я. — Я позвоню.

Она кивает и встаёт. Торопится. Снова чуть не роняет сумку. Я встаю, помогаю ей накинуть пальто — мои руки на секунду задерживаются у её плеч. Она застывает. Я чувствую, как напрягаются мышцы под тканью. Она не дышит пару секунд.

— Спасибо, — говорит она, не оборачиваясь.

— Не за что.

Она уходит. Я смотрю ей вслед через окно кафе. Она переходит улицу, чуть не спотыкается о бордюр, затем ускоряет шаг, почти бежит. Я допиваю остывший эспрессо. Подзываю официанта, прошу счёт.

Оставляя чаевые, я замечаю на её стороне стола изорванную в клочья салфетку. Собираю обрывки — зачем-то. Складываю в карман.

Это не сентиментальность. Просто мне интересно, что будет дальше.

### Глава 03. Переезд

Он переехал в четверг. Я запомнила день, потому что четверг — это почти пятница, а пятница — это уже выходные, и получалось, что мы начинаем жить вместе на пороге свободы. Он привёз два чемодана, ноутбук, четыре книги в твёрдых обложках и кофемашину. Я смотрела, как он расставляет вещи в моём доме — теперь нашем, — и чувствовала, как внутри что-то расширяется и сжимается одновременно, будто лёгкие забыли, как дышать.

— Это временно, — сказал он, когда заносил чемоданы.

Я кивнула. Временно. Конечно. Я тоже кивнула, когда он впервые предложил это месяц назад: «Давай попробуем пожить вместе. Рационально: у тебя пустой второй этаж, у меня истекает аренда. Посмотрим, совместимы ли мы». Слово «рационально» резануло меня тогда, но я спрятала это чувство глубоко в живот, где уже жили все остальные неудобные чувства.

Теперь он стоял в моей кухне и подключал свою кофемашину к розетке.

— Твоя старая — катастрофа, — сказал он ровно. — Она не варит, а мучает воду.

Я хотела сказать, что люблю свою кофеварку, что она урчит, как кошка, и что от неё пахнет утром, но вместо этого я сказала:

— Да, конечно. Пользуйся своей.

Я стояла, прислонившись бедром к столешнице, и смотрела, как его пальцы ловко вставляют вилку в розетку. У него всё получалось ловко. Когда он двигался, в воздухе не было лишнего шума. Мои движения всегда сопровождались хаосом: я цеплялась за углы, роняла ложки, мои локти жили своей жизнью. Он был сделан из другого материала — более плотного, менее подверженного трению о мир.

Я заметила, что моя рука лежит на животе. Я убрала её, как только поняла. Потом заметила, что вторая рука теребит завязку на домашних штанах. Я скрестила руки на груди — жест обороны, который на самом деле означал: «Смотри, я спокойна». Но он не смотрел. Он настраивал помол.

— Я займу восточную комнату, — сказал он. — Там лучше свет по утрам.

— Да, конечно, — сказала я. Восточная комната была рядом с моей спальней. Через стенку. Я об этом не сказала.

Он поднялся наверх с чемоданами. Я не пошла за ним — боялась, что моё тело снова что-то выдаст. Вместо этого я осталась внизу и принялась переставлять чашки. Он уже успел переставить одну — мою любимую, с трещиной на боку. Она стояла не на том месте. Я вернула её обратно. И ещё раз проверила: все шесть чашек смотрели ручками строго на восток. На его комнату. Я развернула их на север. Потом снова на восток. Потом села на пол и засмеялась — тихо, чтобы он не услышал.

Вечером мы ужинали. Я приготовила пасту — слишком много масла, слишком мало соли, но он съел всё, не комментируя. Я сидела напротив и смотрела, как он накручивает спагетти на вилку: ровно три оборота, нитка к нитке, никакой свисающей лапши. Я свои съела неаккуратно, капнула соусом на стол, потянулась за салфеткой и опрокинула бокал. Вино потекло по белому — красное, как признание, которое я никогда не сделаю.

— Ничего страшного, — сказал он, поднимая бокал. Промокнул лужу своей салфеткой — одним движением, без суеты.

— Прости, — сказала я. — Я всегда всё проливаю.

— Я заметил.

В его голосе не было насмешки, только констатация. Я вдруг почувствовала, как горят щёки, и отвернулась к плите, якобы проверить чайник. Чайник не кипел. Я всё равно стояла к нему спиной и дышала в пустую конфорку.

Прошла неделя. Потом две. Мы выработали ритм, который я не решалась нарушить. Утром он вставал первым — я слышала его шаги над головой, ровные, спокойные, не такие, как мои. Я лежала в постели и представляла, как он стоит у окна восточной комнаты, и утренний свет падает на его лицо, и он смотрит вдаль, ни о чём не думая. У него наверняка было лицо человека, который ни о чём не думает. У меня никогда такого не получалось.

Я спускалась на запах его кофе. Он уже сидел за столом с ноутбуком и чашкой — белая фарфоровая, без рисунка. Моя чашка была с трещиной. Я брала её и садилась напротив, стараясь не шуметь. Мои глаза сами находили его руки на клавиатуре, его шею над воротником домашней рубашки, его скулы. Особенно скулы. Я чувствовала, как внутри что-то распускается — горячее, тянущееся к нему, как растение к солнцу. Я сжимала ноги под столом. Поправляла волосы. Прикусывала губу и тут же отпускала, потому что он мог заметить. Он всегда замечал.

— Ты что-то хочешь спросить? — сказал он однажды утром, не поднимая глаз от экрана.

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Просто смотрю.

— Хорошо.

Я ненавидела это «хорошо». Оно закрывало разговор, как дверь. Но дверь была прозрачной: я знала, что он видит меня сквозь неё.

Однажды ночью я не спала. Часа в три я вышла в коридор попить воды и увидела свет под дверью его комнаты. Я остановилась. Мои босые ноги примёрзли к полу. Я стояла в темноте в одной ночной рубашке и смотрела на полоску жёлтого света. Моя рука сама поднялась к двери — не стучать, просто коснуться. Я дотронулась до дерева кончиками пальцев. Тепло. Отдёрнула руку. Вернулась в спальню и легла лицом в подушку.

На следующий день я избегала его взгляда.

Через месяц он переставил мебель в гостиной. Сказал, что так эргономичнее. Я не спорила. Мой дом становился его домом, и я не знала, радует меня это или пугает. Одно я знала точно: каждый раз, когда он проходил мимо меня, я чувствовала электричество в воздухе — на расстоянии ладони, на расстоянии вдоха. Он проходил, не касаясь, и каждое не-касание было громче, чем удар.

Он ни разу не притронулся ко мне. Ни случайно, ни нарочно. Я тоже не трогала его — только глазами. Но мои глаза, наверное, делали это слишком громко, потому что иногда он поднимал взгляд и смотрел на меня долго, очень долго, а потом говорил: «Всё в порядке?» — и я отвечала: «Да, конечно», и он говорил: «Хорошо».

И я возвращалась в свою комнату, закрывала дверь, садилась на кровать и смотрела в стену, за которой он спал. Я представляла, как он лежит там — на спине, с ровным дыханием, с закрытыми глазами, спокойный, как океан в штиль. А я была волной, которая разбивается о берег. Каждую ночь. Раз за разом. Без причины. Без касания. Без слов.

Без него.

### Глава 04. Чья – то личная собственность

Я проснулась раньше него. Такого почти не бывало — обычно он всплывал из сна первым, а я догоняла, выныривая из мутной глубины и цепляясь за его плечо. Но сегодня что-то сбилось. Я открыла глаза в сером рассвете и увидела его лицо на подушке — расслабленное, беззащитное, моё.

Моё.

Я смотрела на его сомкнутые веки, на линию рта, на тень от ресниц, и внутри у меня разливалось что-то горячее, собственническое, почти злое. Он спал, и я могла разглядывать его сколько угодно, без помех, без его спокойного взгляда, который всегда будто говорил: «Я тебя вижу». Сейчас он не видел. Сейчас он был просто телом — тёплым, красивым, принадлежащим мне. Я провела пальцем над его бровью, не касаясь. Потом коснулась. Он не шевельнулся. Я погладила его висок, скулу, подбородок. Мои пальцы шли по его лицу, как хозяйка идёт по дому, проверяя, всё ли на месте. Всё было на месте. Он был на месте. Рядом со мной.

Я придвинулась ближе. Наши бёдра соприкоснулись под одеялом. Я положила ладонь ему на грудь — туда, где сердце. Стучит. Моё сердце. Мой механизм. Мой человек. Я закрыла глаза и представила, что он не может без меня жить. Не может дышать. Что если я сейчас встану и уйду в другую комнату, он задохнётся во сне. Я улыбнулась в подушку. От этой мысли стало хорошо — стыдно и хорошо, и стыд только подогревал удовольствие.

Он заворочался, и я тут же притворилась спящей. Но он не проснулся — просто повернулся на бок, лицом ко мне, и его дыхание теперь было на моих губах. Я открыла глаза. Мы лежали нос к носу. Я смотрела на него и думала: ты — моё. Ты просто ещё не понимаешь, насколько ты моё. Ты думаешь, что ты отдельный. Что у тебя есть работа, мысли, прошлое, планы на вечер. Но это всё ерунда. Ты — часть меня. Ты дышишь, потому что я тебе разрешаю.

Я вдруг остро, почти до боли, ощутила его внутри себя — нет, не физически. Хуже. Он сидел у меня в голове. В крови. В каждой клетке. Когда он уходил из дома даже на час, я не могла найти себе места. Ходила из комнаты в комнату, трогала его вещи, открывала ноутбук и смотрела на погасший экран, только чтобы увидеть отражение той, кого он, предположительно, любит. Когда он разговаривал по телефону с кем-то другим — с коллегой, с другом, с кем угодно, — меня трясло. Я сидела в соседней комнате и ненавидела голос в трубке, ненавидела его внимание, направленное не на меня. Это моё внимание. Моё. Он купил его, сам того не зная, когда впервые посмотрел на меня тем долгим, спокойным взглядом. Теперь пусть расплачивается.

Я прикусила его мочку уха — легонько, играя. Он дёрнулся во сне, но не проснулся. Я поцеловала его в шею, потом в ключицу, потом в плечо. Мои поцелуи становились всё более жадными, почти вампирскими. Я хотела забраться к нему под кожу. Свить гнездо в грудной клетке. Жить там. Слушать сердце изнутри.

Он пошевелился. Ресницы дрогнули. Я тут же отстранилась и притворилась, что сплю. Сердце колотилось, как у вора, которого застали в чужом доме. Хотя дом был мой. И он был мой. Просто он ещё не усвоил это до конца. Ничего. Усвоит.

За завтраком он сидел напротив, пил свой кофе из белой чашки, просматривал новости в телефоне. Я смотрела на него и не могла есть. Кусок хлеба во рту превращался в бумагу. Мне казалось, что между нами слишком много пространства — целый стол. Зачем нам стол? Зачем нам отдельные чашки? Мы должны быть ближе. Гораздо ближе. Я должна сидеть у него на коленях. Нет — я должна быть его коленями. Его руками. Его дыханием.

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Я просто думаю, — сказала я.

— О чём?

«О том, что я хочу залезть в тебя и никогда не вылезать», — подумала я, но вслух сказала:

— О том, что нам надо больше времени проводить вместе.

— Мы и так живём вместе.

— Этого мало.

Он поднял глаза. Я увидела в них проблеск того самого аналитического интереса, который меня когда-то сводил с ума. Теперь он меня тоже сводил с ума, но по-другому. Мне хотелось выцарапать этот интерес из него. Или спрятаться в нём. Или уничтожить его, чтобы он больше ни на кого так не смотрел.

— Мало? — переспросил он. — Мы спим в одной кровати, едим за одним столом и работаем в одном доме.

— Ты всё равно уходишь, — сказала я, и мой голос дрогнул. — В себя. В свои мысли. В свой телефон. Ты всё время где-то не здесь.

— Я здесь, — сказал он спокойно.

— Нет. Ты здесь, но не со мной. Ты со мной, но не весь.

Он отложил телефон — хороший знак, очень хороший, я сразу почувствовала прилив нежности.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Вопрос повис в воздухе. Я сидела у него на коленях, мои руки всё ещё обвивали его шею, моё лицо было в сантиметре от его лица, и тут он спросил это — спокойно, прямо, без подтекста. Просто вопрос. И я вдруг осознала, что не готова. Что весь мой собственнический угар, вся моя жадность, всё моё безумие, которое только что горело во мне, как бензин, — всё это разом схлынуло и осталась только я. Глупая, неуравновешенная, краснеющая я.

— Я… — начала я и замолчала.

Мои пальцы, только что цепко державшие его затылок, вдруг разжались и соскользнули ему на плечи. Я опустила глаза. Уставилась на воротник его рубашки, на пуговицу, на то, как бьётся жилка у него на шее — ровно, спокойно, как метроном.

— Ну? — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни нетерпения. Только лёгкий интерес. Он ждал.

Я открыла рот. Закрыла. Мои щёки залило жаром. Я вдруг почувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске, а она не выучила урок. Вернее, выучила, но теперь всё забыла. Все мои фантазии, все мои планы по его присвоению — куда они делись? Разлетелись, как птицы, оставив меня сидеть на его коленях с пустой головой и пылающими ушами.

— Может… — я сглотнула. — Может, куда-нибудь сходим?

— Куда?

— Я не знаю. Куда-нибудь. Вместе. Вдвоём.

— Это понятно. Куда конкретно?

Боже, зачем он всегда такой конкретный. Зачем ему всегда нужны детали, координаты, время, место. Я не могла думать о деталях. Я могла думать только о том, как его руки лежат на моей спине — просто лежат, не прижимают, не отпускают, — и как от этого у меня внутри всё плавится.

— Ну… — я начала теребить край его воротника. — Куда-нибудь. Где весело. Где шумно. Где горки.

— Горки?

— Ну да. Горки. Водные. Где вода. И хлорка. И эхо такое — а-а-а, — я зачем-то изобразила эхо и тут же возненавидела себя за это.

Он молчал. Я подняла глаза и увидела, что уголок его рта чуть приподнят. Не улыбка — намёк на неё. Он ждал продолжения. Он всегда ждал, когда я докопаюсь до сути, потому что сам он до сути добирался мгновенно, а я шла окольными путями через дебри собственного смущения.

— В аквапарк, — выпалила я.

Слово вылетело из меня, как пробка из бутылки, и тут же стало стыдно. Аквапарк. Господи. Я — взрослая женщина, которая только что мысленно присваивала его душу и тело, — предлагаю ему аквапарк. Как будто нам по двенадцать лет. Как будто это свидание в летнем лагере. Как будто я не мечтала о другом.

— То есть… — я замахала руками, чуть не заехав ему по носу. — Это не обязательно аквапарк. Это я так. Глупость сказала. Можно куда угодно. В кино. В театр. В парк. В ресторан. В другой город. В другую страну. В космос. Я не знаю. Просто — куда-нибудь. Вдвоём. Чтобы ты не работал. Чтобы телефон отключил. Чтобы…

— В аквапарк, — повторил он задумчиво.

Я замерла. Он пробовал слово на вкус, как пробует незнакомое блюдо — без гримасы, без оценки, просто изучая текстуру.

— Ну да, — прошептала я. — Глупо, да?

Я приготовилась к тому, что он скажет: «У меня много работы», или «В четверг дедлайн», или «Давай в другой раз». Это был его обычный репертуар. Его броня. Его способ держать дистанцию. Я уже мысленно отступила, уже начала слезать с его колен, уже открыла рот, чтобы сказать: «Ладно, забудь, это была идиотская идея», как вдруг он сказал:

— Хорошо.

Я застыла на полпути. Одна моя нога уже почти коснулась пола, вторая ещё лежала на его бедре. Я зависла в этом неудобном, дурацком положении и уставилась на него.

— Что?

— Я сказал — хорошо. Пойдём в аквапарк.

— Ты серьёзно?

— Я редко говорю то, чего не имею в виду.

Я медленно вернулась на его колени. Он не шутил. Его лицо было всё тем же — спокойным, ровным, без всплесков. Но в глазах что-то изменилось. Маленькая искра. Крошечная. Но я её увидела. Я всегда видела всё, что касалось его.

— Ты не скажешь, что занят? — спросила я, всё ещё не веря.

— Нет.

— Ты не отшутишься?

— Нет.

— Ты реально пойдёшь со мной в аквапарк? Где скользко, мокро, дети орут и вода пахнет хлоркой?

— Да.

— Ты. Ты — который носит рубашки, застёгнутые на все пуговицы, и говорит «продуктивно» и «целесообразно», — ты пойдёшь кататься с горок?

Он помолчал. Потом поправил прядь волос, упавшую мне на лицо, — медленно, аккуратно, заправил мне за ухо. Его палец на секунду задержался на моём виске. Я перестала дышать.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — В субботу. В аквапарк. С горками.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри растекается что-то горячее, липкое, совершенно иррациональное. Он согласился. Он не стал отпираться. Он не спрятался за работу. Он сказал «да». Мне. Моему дурацкому, детскому, нелепому предложению. И от этого простого «да» я вдруг почувствовала себя такой любимой, что на глаза навернулись слёзы.

— Эй, — сказал он, заметив. — Ты чего?

— Ничего, — я заморгала быстро-быстро. — Это просто… хлорка. Заранее глаза щиплет.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня своим долгим, спокойным взглядом, и уголок его рта снова дрогнул — на этот раз чуть заметнее. Почти улыбка. Почти нежность. Почти всё, что мне было нужно.

— В субботу, — повторил он.

— В субботу, — эхом отозвалась я.

Я уткнулась лицом в его плечо и зажмурилась. Внутри у меня всё пело, кричало, прыгало на одной ножке. Аквапарк. Он идёт со мной в аквапарк. Мы будем стоять в очереди на горку среди орущих детей. Мы будем есть сахарную вату. Мы будем мокрые, и с него сойдёт вся его невозмутимость, и он наконец станет просто человеком — моим человеком, — а не ходячим айсбергом в рубашке.

Я подняла голову и поцеловала его в щёку — звонко, мокро, совсем не элегантно.

— Спасибо, — прошептала я.

— Пока не за что. Ещё неизвестно, выдержу ли я очередь на «Чёрную дыру».

— Ты выдержишь, — сказала я твёрдо. — Ты всё выдержишь. Ты же у меня…

Я замолчала. Слово «у меня» застряло в горле, сладкое и опасное, как леденец, который вот-вот растает. Я не стала его проглатывать.

— Я же у тебя — что? — спросил он.

— Просто у меня, — сказала я и улыбнулась. — И в субботу ты идёшь в аквапарк.