Czytaj książkę: «Художник и спасение миров»

Глава 1. С воображением шутки плохи

Вокруг меня было полным‑полно воды, она была всюду, казалось, ей нет ни конца ни края. Это был бескрайний океан, чьи волны мягко покачивали небольшую деревянную лодку, в которой я сидел. Его величина поражала моё воображение до глубины души. Размер океана казался невероятным – горизонт растворялся в дымке, и я не мог разглядеть ни берегов, ни других судов. Моя обувь не позволяла мне погрузиться в эти прекрасные волны, которые поражали моё сознание всеми оттенками бирюзы.

Я снял тяжёлые кроссовки, поставил их на дно лодки, чтобы не улетели от порывов ветра, и свесил ноги за борт – прохладная вода коснулась ступней, даря долгожданную свежесть. Я лёг на поперечную доску в лодке, которую моряки называют банкой, и посмотрел на неровный бег плюшевых облаков в небе. Скорость, с которой облака скользили по лазурному полотну неба, словно задавала ритм покачиванию лодки – то плавно, то чуть резче, будто в такт неведомой мелодии. Смотря на них, я вспомнил гонки из тетриса, там тоже так медленно всё начиналось, а потом переходило на более быстрый темп. Трасса воображаемых гонок в моём сознании вдруг слилась с линией горизонта – казалось, будто океан и небо превратились в бесконечное игровое поле, где волны выступали препятствиями, а облака задавали уровень сложности.

Было так тепло, что я вспомнил поверхность асфальта, по которой сложно ступать босыми ногами в жаркие деньки.

В памяти всплыли летние дни, когда после короткого ливня на асфальте оставались сверкающие лужи, в которых отражалось безоблачное небо, а мы с друзьями старательно их обходили или, наоборот, с восторгом прыгали прямо посередине. Хоть уже наступила осень, но в Геленджике – это как прекрасное продолжение лета. Лишь кое‑где на деревьях у набережной робко начинался листопад: отдельные жёлтые листья кружились в воздухе и мягко опускались на ещё зелёную траву, напоминая – несмотря на тепло, время года всё‑таки сменилось. Цвета осени всегда радовали меня, несмотря на то, что я скучал по настоящему лету с зелеными листочками и цветущими садами.

Вдруг я заметил, как над морем, там, где последние лучи солнца встречались с влажным воздухом, робко выгнулась радуга – яркая, почти летняя, словно подарок от ушедшего сезона, напоминающий, что краски не исчезают, а лишь меняются. Да, эти краски так вдохновили меня, что я высунул ноги из теплой воды Черного моря и взялся за весла, намереваясь доплыть до радуги, хоть и понимал всю тщетность моих действий.

Я греб размеренно, а в воображении уже рисовал картину: широкая кисть мазками накладывала на холст лазурь моря, охру осенних листьев и все цвета той самой радуги – будто сама природа была великим художником, а я лишь крошечной частью её полотна. Да, моя основная деятельность была – рисование, я был художником от мозга до костей и во всём видел волшебство. В голове уже складывался эскиз будущей картины: я представлял, как верну́сь домой, установлю мольберт у окна, захвачу кистью оттенки закатного неба и перенесу на холст этот миг – лодку посреди океана, радугу над горизонтом и трепетное ощущение чуда, которое сейчас наполняло меня целиком.

Этот набросок так хорошо засел в моей голове, что я не заметил что-то необычное в воде и моя лодка неожиданно куда-то провалилась и я потерял сознание.

Очнулся я от лёгкого прикосновения – будто кто‑то провёл невидимым карандашом по моему лбу. Вокруг царила тишина, а над головой покачивались ветви огромного дерева; похоже, я оказался на берегу, хотя совсем не помнил, как сюда попал. Во всём вокруг читалась какая-то сельская простота и я в недоумении присел, пытаясь понять, где я нахожусь.

Лёгкость наполнила грудь – воздух здесь был свежим, напоенным ароматами трав и мёда, а где‑то вдалеке раздавалось мелодичное жужжание пчёл. Постепенно тревога отступала, и я почувствовал, что, несмотря на растерянность, впервые за долгое время дышу по‑настоящему свободно.

Легкое розовое перо приземлилось мне прямо на нос и я сдул его, и возвёл свой взор наверх, определяя обладателя столь необычного оперения. Над головой парила удивительная птица с перьями цвета вечернего неба – словно кто‑то разлил на них густые синие чернила, а затем добавил россыпь серебристых бликов. Она смотрела на меня с ветки старого дуба, будто оценивая, достоин ли я этого нежданного знака внимания. А потом я увидел мечту поэта – розовую птицу с красным клювом и глазами-изумрудами. Птица слегка склонила голову, будто ожидая, что я прочту ей стихотворение, – и в этот миг мне показалось, что сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к словам, которые ещё не родились, но уже трепетали на губах, готовые сложиться в строки о чуде, случившемся посреди этого волшебного дня. Лирика так и лилась из моей души, пока я не услышал звук, который явно исходил не от птиц.

Это была странная, завораживающая мелодия – будто кто‑то играл на невидимых струнах, и каждый звук отзывался эхом в глубине леса. Птица замерла, склонила голову, прислушиваясь, а я невольно затаил дыхание, пытаясь уловить в этой музыке подсказку – откуда она берётся и что хочет мне сказать. Я где-то слышал эти ноты, но тут до меня дошло, что со мной происходит что-то очень странное и я поспешил вскочить и спрятаться за деревом с птицами. Мелодия становилась всё отчётливее – теперь в ней угадывались целые аккорды, будто кто‑то играл на огромном лесном инструменте, где стволы деревьев служили грифом, а ветер перебирал струны. Птицы на ветвях замерли, словно зачарованные, и даже листья перестали шелестеть, подчиняясь этому волшебному звучанию. Мне даже показалось, что эти звуки похожи на фортепиано, хотя откуда ему взяться в лесу.

Я осторожно выглянул из‑за дерева – и замер в изумлении: посреди лесной поляны, окружённый папоротниками и цветущими кустами, стоял старинный чёрный рояль. Его лакированная поверхность отражала пробивающиеся сквозь кроны солнечные лучи, а клавиши будто сами собой плавно опускались и поднимались, рождая ту самую мелодию, словно инструмент жил собственной волшебной жизнью. И всё это происходило само по себе, без помощи музыканта, как мы все привыкли видеть. Но едва я успел осознать это, как заметил неподалёку крошечного дирижёра – полупрозрачную фигурку не выше гриба. Он взмахивал тонкой, словно паутинка, палочкой, задавая темп мелодии, а вокруг него кружились светлячки, будто хор невидимых певцов. Рояль откликался на каждый жест: аккорды то набирали силу, то затихали, подчиняясь его воле. Его оркестр дружно трубил, стучал и делал ещё какие-то неведомые для меня музыкальные пируэты.