Czytaj książkę: «Хозяйка Северных Покоев»

Глава 1. Мрачный дождь.

Саконэ проснулась тихо, почти незаметно: словно и не спала. Почти ничего не изменилось. Изменился только звук чёрной тоски: во сне она беззвучно кричала, а здесь по крыше барабанил дождь.

Саконэ подтянула замерзшую ногу, выбившуюся из-под платья. «Четвертый день, – подсчитала она в голове тусклые дождливые дни. – Двадцатый день без хозяина усадьбы. Где же он пропадает? Специально исчез, чтобы не встревать в женские интриги?

Саконэ поёжилась от всепроникающей сырости и воспоминаний о пережитом унижении, устроенном родственниками мужа и второй наложницей Яко для неё – Главной жены. Якобы для её «перерождения из камня в женщину». Никто из них не постеснялся помянуть вслух Умадзумэ – каменную женщину-демона, неспособную родить живого человека. Теперь об этом заговорит весь город. И начало этого чёрного слуха проложено в её собственном доме.

Саконэ судорожно вздохнула, сдерживая стон. Ну подожди, наглая наложница!

Нужно будет напомнить управляющему удержать из содержания этой наглой наложницы цену приглашенного ею гадателя. А ещё – потребовать немедленно вернуть прошлогодний долг. С процентами. Саконэ вспомнила страницу долговой книги с её именем: шелк, рис и мелочи, вроде бумаги, туши и кистей. И это, не считая содержания ее дочери. Обязательно нужно потребовать вернуть весь долг – пусть поголодает пару месяцев. Голодный рот ерунду не мелет.

Саконэ вздохнула: открывай-не открывай глаза, хочешь жить или нет, а от мыслей о насущных делах ей, Главной Госпоже, покуда жива, никуда не спрятаться. Она высунула руку из тепла и оценила температуру. Тут же засунула её обратно и подтянула на себя верхнее платье-уваги на теплой подкладке, которым укрывалась вместо покрывала. Давно уже прошло время убрать его поглубже в сундук и заменить на легкое покрывало, но она никак не могла расстаться с платьем – подарком её господина, её мужа Тиуру.

Двадцать дней. Его не было дома уже двадцать дней, произвела она нехитрый подсчет и зажмурилась. Словно закрытые глаза могли спасти от мысли, что муж её разлюбил. Да разве можно любить Умадзумэ? А теперь, после второго выкидыша и этого проклятого обряда изгнания её злого духа, так будет думать и весь город.

Если с излишне ретивой наложницей она найдёт способ поквитаться, то как быть с роднёй мужа?

– Госпожа, – послышался из-за ширмы напряженный зов служанки О. – Вам пора вставать. Скоро принесут одежду и украшения. Вода остывает...

Служанка говорила тихо, опасаясь, что другие слуги узнают о душевном состоянии Главной госпожи и разнесут неудобные сплетни по всему поместью. А там и до соседних дворов недолго.

– Зачем мне так рано вставать? Господина же нет в поместье.

Услышав голос хозяйки, служанка тут же раздвинула перегородки-сёдзи и быстренько приблизилась.

– Зато управляющий Лю бодрее бодрого, моя госпожа! Он-то уж не преминет рассказать господину о вашем поведении. И уж будьте уверены: раскрасит так, что выйдет, что женщины ленивее и безответственнее вас на всем свете не сыщется. И зачем вы отрядили ему тогда десять плетей? За какую-то мятую плошку теперь такого врага нажили...

Саконэ хотела было возразить, что серебряное блюдо времён прошлой династии из свадебного подарка сестры мужа – совсем не «мятая плошка», но лишь молча поджала губы. Понимает ли служанка, что дело вовсе не в мстительном управляющем, а в охлаждении мужа. Теперь мужу и чириканья воробья за изгородью будет довольно для раздражения на неё и весь её двор.

– Виновен ли заяц,

что белую шубу покорно снимает,

Пред первой улыбкой весеннего солнца?

Одежды его теперь уж не так восхитительны...

Саконэ процитировала эти строки не ожидая, что кто-нибудь их услышит, но из-за перегородки послышался голос третьей младшей наложницы Тзию:

– Солнечный луч не лучшее ли одеяние

Для замерзшей души?

Саконэ бросила вопросительный взгляд на служанку: «И давно она там?», но та лишь пожала плечами. Удивлённой она не выглядела.

– Я услышала вчера, что нашей госпоже немного нездоровится. Позволит ли мне Главная госпожа услужить и помочь принять лечебную ванну?

Саконэ вздохнула. Принимать ванны она вовсе не собиралась, но теперь деваться некуда. День не задался с самого утра.

– Входи, – скрывая раздражение, выдохнула она и села, поправляя волосы и одежды.

Тзию не заставила себя ждать. Отодвинув скользящую дверку, она, не вставая на ноги, неуклюже переползла через порог.

Быстро оценив обстановку, молодая женщина взяла с подноса гребень и осторожно коснулась им волос Саконэ.

– Позвольте мне. Я передала вашей служанке часть трав для лечебной ванны от душевной мрачности. На днях мне прислала их матушка. Прошу вас, не отвергайте мою преданность и примите их.

Саконэ вспомнила корзинку дорогих грибов мацутанэ, поднесённых наложницей две луны назад, и у неё в горле защекотало раздражение.

– Мне стыдно. Я еще не отблагодарила её за прежний подарок, а она уже шлёт новый…

Наложница Тзию, почуяв это, дёрнулась, чтобы поклониться и нечаянно дернула волосы. Саконэ поморщилась и схватилась за голову.

– Простите! Простите меня, госпожа!

Тзию испуганно прижала к рукам Саконэ свои ладони – боль сразу утихла. Она убрала руки и наложница, поняв, что ей ничего не грозит, вернулась к расчесыванию.

– Как можно вам вспоминать такие мелочи! Разве это не та малость, о которой и говорить не стоит! Я только жалею, что ничем не могу быть вам полезной. Господин никак не выделяет меня... И даже наоборот... Хотя… Похоже, дворам госпожи Яко-хин и Тиу-бунин приходится много волноваться в последнее время: в прошлом месяце господин трижды заходил на двор госпожи Яко-хин, и дважды навещал двор госпожи Тиу-бунин.

Сердце Саконэ болезненно сжалось. Да уж, наложницы могут себе позволить следить за таким и даже вести такой счёт, не то, что она – хозяйка усадьбы. Ей положено вести совсем другие счета: содержания всех наложниц, их дворов и расчётов по долгам мужа.

– И когда он только успевает заниматься делами… – не подав вида, пробубнила она себе под нос. Но, впрочем, чтобы Тзию услышала.

– А у Яко-хин новое роскошное платье… Ой! – наложница прижала ладонь к губам. – Простите, госпожа. Ведь вы наверняка об этом знаете, – она легонько шлёпнула себя по губам. – Это всё моя жадность. Боги дали мне сына, а я завидую какому-то платью.

Саконэ поморщилась от вернувшейся головной боли – только ядовитых колкостей и новых расходов ей не хватало! Да уж, не стоило служанке впускать эту неблагодарную наложницу. В каждом её слове сочились злость и обида, а этого добра ей и своего хватало.

– Ты очень кстати вспомнила малыша Тэни, – перевела она разговор в более приятное русло. – Как наш Старший Сын? Хотя, чего я волнуюсь, дети же... они такие добрые и забывчивые. Наверняка уже и забыл о… о том наказании...

Глаза Тзию мгновенно наполнились слезами.

– Спасибо, госпожа, что заступились за моего сына. Хоть мужчине и полагается быть мужественным, он ещё слишком мал, чтобы понимать добрые намерения своего отца. Даже госпожа Яко прислала мазь... – женщина всхлипнула.

Саконэ поморщилась от воспоминаний о наказании пятилетнего ребёнка, единственного, пока, наследника её мужа. О его надрывном плаче и опухших от удара прутом руках и ногах. Но ответила так, как обязывали Правила дома:

– Мы не можем подвергать сомнению мудрость и отцовскую заботу нашего мужа.

– Я никогда не осмелюсь на такое, – женщина ухватилась за руку Саконэ и уткнулась лицом в циновку. – Я только смею надеяться на материнское участие нашей Главной Госпожи, – донеслось до Саконэ её глухое рыдание.

Саконэ, всплеснув воду в широкой и неглубокой бочке-фураго, досадливо одернула рукав тонкого нижнего платья, за который ухватилась Тзию. Похоже, разговор пошёл в бессмысленном русле.

– Думаю, тебе стоит попросить об этом Яко-хин. Похоже, она лучше всех заботится о нашем малыше Тэни.

Неожиданно для Саконэ женщина разрыдалась так громко, что Саконэ забеспокоилась: что подумают слуги, услышав вопли наложницы из комнат Главной жены?

– Госпожа! Не допустите, госпожа, чтобы моего Тэни забрали. Он – единственная моя радость и успокоение! Я согласна на все! Я сделаю все, что бы вы ни попросили, госпожа Саконэ... Только не позволяйте его отдать другой наложнице.

Саконэ смотрела на почти обезумившую от страха молодую женщину и не понимала, что такого произошло за последние двадцать дней, что могло заставить её думать о том, что у неё заберут сына. Ей очень хотелось спросить её напрямую, но гордость не позволяла признаться, что она, Хозяйка Северных покоев, не в курсе того, что происходит в поместье за закрытыми дверями его спален. Какая же она, тогда, хозяйка?

– Успокойся, Тзию, – скомандовала она, почти вырывая свою руку из вцепившихся в неё рук наложницы.

Служанка О оттащила рыдающую женщину и удержала её за плечи от попытки снова подползти к Саконэ.

Саконэ махнула комнатной рабыне, и та тут же подбежала к ней с полотенцем.

– Сейчас мне некогда, Тзию-хин. Но я обязательно вернусь к этому разговору чуть позже. Ступай к себе и займись нашим Тэни. Он, наверняка, уже начал беспокоиться.

Наложница сразу встала и, ничего не говоря, покинула покои. Снаружи послышались удаляющиеся звуки шуршания одежд и двухтактного шарканья. Саконэ явственно представила, как молодая, нет еще и двадцати лет, наложница, идет по галерее загребая левой ногой и придерживая плохо работающую левую руку. Как ни старалась, Тзию не смогла ни побороть, ни скрыть хромоту и бессилие в левой стороне тела – результат трудных родов пять лет назад. Хоть Саконэ и выходила их тогда, наложница осталась почти что калекой, а малыш Тэни рос щуплым и хворым. Да ещё его отец... Саконэ не понимала, чего именно добивается её муж, буквально истязая малыша упражнениями и испытаниями: закалить или побыстрее прикончить.

– Моя госпожа, – осторожно заговорила служанка О, когда неровные шаги Тзию стихли. – Наложница Тзию так себя извела, что её служанка передала через меня просьбу: не помолитесь ли вы за неё милостивому Будде и не воскурите ли благовония для Ками Благополучия в храме Камо, когда в следующий раз соберётесь туда?

Саконэ, не открывая глаз, вздохнула: есть ли хоть кто-то, кто молится о ней самой? Она хотела спросить служанку, какой подарок она получила за свои труды переговорщика, но решила не лезть в это. Тзию не из такой уж богатой семьи, чтобы создать проблемы подарком слуге. Сейчас её беспокоил совсем другой вопрос.

– Ты ведь знаешь, откуда у этой вертлявой Яко новое платье, не так ли?

Служанка словно только этого и ждала. Она быстро подползла к её циновке, отобрала у рабыни полотенце, кивком отправив её в дальний угол комнаты, и немного громче обычного вздохнула.

– Ах. Откуда же я могу такое знать? Все молчат, как воды в рот набрали. А к служанкам госпожи Яко разве подступишься? Такие заносчивые и важные стали. Не удивлюсь, если в одно утро они сами появятся в новых шёлковых платьях, – проворчала она обиженным тоном, совершенно не волнуясь о том, что их могут услышать.

Саконэ не обратила на это представление никакого внимания – обычные склоки служанок разных дворов.

– Ну так и откуда?

Служанка О подалась вперёд и зашептала:

– Сама я этого не видела, но слышала разговоры около курятника. Рабыни первой наложницы Тиу обсуждали, как в девятый день управляющий принял на воротах, а потом передал госпоже Яко-хин большой сверток. После этого через два дня она надела новое платье. Оно и впрямь роскошно, скажу вам я...

– Да-а?

Почуяв тон хозяйки, служанка быстро добавила:

– Вот только ни разумным, ни подходящим вы бы её выбор не назвали, моя госпожа. Даже мне, простой служанке, это очевидно…

– О…

Не дожидаясь расспросов, служанка пояснила:

– Уж и зима, и ранняя весна прошли, а она вырядилась в платье сливовой расцветки...

– Сливовой? Сливовой, не фиолетовый? – насторожилась Саконэ. Этой кокетке хватит и наглости, и дурости и на сам фиолетовый цвет высоких рангов замахнуться. Тогда проблем не оберёшься.

Служанка сосредоточенно задумалась и скосила глаза. Она всегда так делала, если сильно напрягала память. При её, и без того заметном косоглазии, это выглядело забавно.

– Да кто ж его знает! – сдалась служанка и принялась осторожно натирать руки Саконэ апельсиновым маслом. – То ли сливовое, а то ли фиолетовое... Вы бы его лучше сами рассмотрели и решили бы…

Легко сказать: «сами». Меньше всего ей сейчас хотелось встречаться с женщинами мужа. Ей стоило большого труда убедить служанку О объявить об очередном своем нездоровье и отменить ежедневные встречи с наложницами и их детьми. По ответной реакции те тоже не горели желанием тратить силы и время на обмен колкостями с Главной женой. По неписаному этикетному правилу вслед за объявлением они прислали на её двор мелкие подарки и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления и забыли о её существовании. Зачем встречи с Главной женой, если общего мужа всё равно нет в усадьбе. С начала её затвора прошло уже дней десять и тянуть его и дальше было уже опасно: не избежать слухов и разговоров о «самоотречении Главной Госпожи дома».

Саконэ полной грудью вдохнула апельсиновый аромат и слова поэмы сами слетели с губ:

– Напомнит ли аромат апельсина тебе о радости.

Или запах кипариса воззовет к долгу.

Это были строки из старого отцовского сборника поэзии.

– Запах кипариса взывает к долгу… – повторила она себе последнюю строку. Служанка О права – она слишком долго хандрила и цеплялась за старое платье. Пора браться за дела.

Первым делом она распорядилась подать ей подобающие сезону наряды. Они были аккуратно сложены ею в День Любования Весной в деревянный сундук, обитый красным шелком, в надежде достать их, уже став матерью. А оно вон как всё вышло… Пересмотрев несколько платьев, она выбрала три кимоно поверх нижнего белого: бледно зеленый, поверх него светло красный и, наконец, любимое – переливчато-алая парча, затканная золотистыми узорами.

Это платье она получила от отца прошлой осенью, как часть ее доли с неучтенного дохода от земель матери. Может быть, платье наложницы Яко тоже было подарком от семьи? Ей хотелось в это верить, но сердце подсказывало, что оно – тайный подарок мужа. Если это так, то заказал он его еще перед отъездом. Или он уже прибыл в город и развлекается в доме очередной особы, и таким образом напоминает ей о себе? Тогда ещё непонятно: подарок это или издевка? На какие же средства он справил такую дорогую вещь, о которой все шепчутся?

Сами собой в её голове всплыли финансовые отчёты за последний год. Муж тратил больше, чем приносил в семью. Одна только его последняя блажь – лакированная китайская ширма с фривольными картинками – обошлась хозяйству в четыре быка. А ведь как он тогда ловко все устроил, в нужный момент уехав из дома: ей пришлось самой принять и увидеть это непотребство, да еще самой и расплатиться за неё.

Вспомнив вдруг об этой проклятой ширме, она решила навестить мужскую половину усадьбы и осмотреть ее – давно она там не была. И время было вполне удачным: хозяина Южных Покоев дома нет и, значит, она полная хозяйка всех дворов. Она даже не стала сверять свой план с императорским Календарем Благополучных Направлений. Главное – не это, главное – отвлечь управляющего и его приспешников, чтобы они не встали у неё на пути.

Пока служанка О одевала её и наносила белила и краску на лицо, Саконэ разъяснила ей, что следует делать. Та, к своим сорока годам уже немало пережившая и повидавшая, ничуть не смутилась заданию. Она была так рада, что её госпожа выбралась из затяжной хандры и взялась за дела, что согласилась бы остричь свои волосы, попроси та её об этом. Тем более – ради дела.

Как только слуги унесли остатки завтрака, Саконэ умыла руки, поправила макияж и одежды и перебралась на южную террасу. Оттуда открывался вид на её внутренний двор. Служанки приподняли верхние шторки террасы, и косые струи дождя били по лужам на полу. Но эта неуютная обстановка её не спугнула – впервые за почти пять лун, минувших с момента выкидыша, Саконэ увидела Внутренний Двор. Он уже давно проснулся. С десяток слуг, прикрываясь кто руками, кто веерами, а те, что поосторожнее – укрывшись соломенными накидками, шныряли туда-сюда по своим неотложным делам, которых с утра невпроворот во всякой усадьбе в любую погоду.

Она попыталась разглядеть под накидками лица слуг и угадать кто-чем занят. Вон ту, очень крупную дородную рабыню, с огромной корзиной на спине и с подоткнутой юбкой и узнавать-то не нужно было – рабыня Лулулу. Её все так звали, потому что она могла произнести только эти звуки: «лу-лу-лу». Менялся лишь тон: каким тоном пролулукает – такое к тебе и отношение. Эта дородная крепкая рабыня была её человеком. Она выкупила её у дровосека для тяжелой работы, а потом, когда служанка О нашла к ней подход, она стала незаменимой для «особых» поручений. Что сейчас в её корзине?

Саконэ проводила её взглядом и перевела взгляд на угрюмую птичницу Ку, которая стояла под воротным навесом скрестив на груди руки. Зачем она пришла с Хозяйственного двора? Кого-то ищет? Вот к ней-то пришлось долго подбирать ключики. Куры и утки – существа взбалмошные. Предсказать, а тем более, просчитать доход с них – дело почти невозможное. Особенно, когда у птичницы подвешен язык для тысячи объяснений и оправданий: начиная с «линьки», кончая «испугом» и «не тем кормом». Но она узнала-таки её слабое место – сын главного конюшего. Вот эти-то вожжи она и взяла в руки! Все браки слуг и работников в поместье могут состояться только после одобрения Главной жены. Об этом она осторожно и напомнила птичнице, когда та не смогла вразумительно объяснить ей, куда в конце месяца пропали аж шесть десятков яиц. Неужели придется снова до полудня самой несколько раз обходить вонючие курятники?

Пока она разглядывала и раздумывала, служанка О уже успела перебежать через двор и сейчас что-то со строгим недовольным видом выговаривала дворовым работникам, тыча сложенным веером в одного из них – трусоватого садовника Бу. Те, даже не пытаясь её понять, отмахивались и кивали в сторону домика управляющего, расположенного в западной части двора. Там же располагались амбары, склады и сараи. Она улыбнулась, наблюдая, как слуги быстро разбежались по укромным углам, как только служанка с деланной сердитостью и деловитостью направилась к домику управляющего.

Время пришло – дорога на мужскую половину Двора открылась!

Глава 2. Мужские Южные покои.

Саконэ выбрала самый безопасный путь к мужскому Южному Павильону: через скрытую за кустами азалии Восточную галерею. Так у неё было меньше шансов столкнуться с наложницами и их служанками, чьи три двора располагались в ряд вдоль западной стены усадьбы. Западный двор и Восточная галерея разделялись садом с лабиринтом дорожек и небольшим прудом посередине, скрывающих их друг от друга, и была возможность остаться незамеченной.

Саконэ поймала себя на мысли, что вдруг стала чужаком в собственной усадьбе, где за почти десять лет брака успела приложить руку к каждой дощечке, к каждому камню. Эти новые дома наложниц, построенных у западной стены на месте руин дворов Старших домочадцев, строили на её глазах и под её каждодневным наблюдением. Она сама проводила все необходимые ритуалы перед возведением каждой стены и помнила каждую сваю, вкопанную в жесткую каменистую землю их поместья. Так почему же теперь она трусливо обходит западную сторону стороной и прячется от глаз их новых хозяек?

Саконэ ещё раз проверила не наблюдает ли кто за ней и, вдохнув побольше воздуха, словно готовилась прыгнуть в воду, выскользнула через заднюю террасу. Прячась за шпалерами с глициниями, она быстрым шагом прошла мимо закрытых ворот, ведущих на шумный Хозяйственный двор. Из расположенной сразу за воротами кухни доносились грозные окрики кухарки и еще более громкие – управляющего Лю. Они опять о чём-то спорили. Не задерживаясь и не вслушиваясь в их спор, Саконэ проскользнула на крытую Восточную галерею.

Сейчас, после нескольких дней косого дождя, дощатый настил галереи был мокрым и скользким, а в некоторых местах и вовсе набрались большие лужи. «И куда слуги смотрят?!» – возмутилась она про себя, вспоминая, во что ей в прошлом году обошлись кедровые доски для нового настила. Тогда, мимо своей воли, ей пришлось затеять непредвиденный дорогой ремонт после того, как одна из служанок провалилась сквозь прогнившую доску и чуть не сломала ногу. Доски постелили, но на стену конюшен не хватило средств.

Уже через пару громких шагов Саконэ поняла, что передвигаться быстро и незаметно в гэта на деревянной подошве ей никак не удастся. А если управляющему взбредёт в голову вернуться на Внутренний двор? Пропал тогда её план!

Не раздумывая, она сняла обувь. Ногам сразу стало сыро и холодно, но нежничать и капризничать было некогда – скоро двор окончательно проснётся.

Прижимая обувь в груди и придерживаясь глухой стены галереи, она быстро, почти бегом, направилась на мужскую половину усадьбы. Туда, где в отдельном доме под огромным старым каштаном находились покои её мужа Тиуру – хозяина поместья.

Она двигалась быстро, но острый хозяйский взгляд не забывал выхватывать непорядок. Оказывается, за последние несколько месяцев её схватки со смертью обстановка и строения заметно обветшали. Или… В душе неприятно йокнуло: неужели она просто отвыкла?

Двигаясь вдоль задней стены курятника и конюшни, она отметила, что глиняная обмазка стены без осеннего ремонта не устояла и за зиму сильно облезла. То там, то тут сквозь оголившуюся обшивку просматривались дыры в стене. «Этак не только куры, лошади разбегутся», – подумала она, углядев в одной дыре сквозной просвет. Куда смотрит управляющий?!

Заметила, что у старой кривой сосны, росшей у центрального прудика, совсем потрескалась кора. Из одной из трещин натёк хороший кус прозрачной смолы. «Нужно сегодня же его срезать, пока не спохватились другие», – подумала она про себя. Лужайка перед мостиком уже поросла сорняком. Чем так занят садовник и дворовые рабыни? И без того подавленное настроение начало быстро перерастать в тревогу: почему всё так запущено? Если всё это увидят другие люди или старшие, ей вовек не отмыть достоинство Хозяйки Северных Покоев!

Переводя сбившееся дыхание, она остановилась за колонной галереи, пропуская перебегающую сад служанку первой наложницы Тиу. Зачем она ходила на Хозяйственный двор в это время? Отбросив эти мысли, Саконэ решила больше не отвлекаться и не смотреть по сторонам – потом разберётся. Сейчас её цель – покои отсутствующего двадцать дней и ночей мужа. Где он, всё-таки, пропадает? Саконэ была уверена – его любимая наложница Яко, наверняка, знает. Но разве ж она скажет… Да и как она, Главная жена и хозяйка усадьбы могла унизиться, расспрашивая о таком наложниц мужа?

Никого не встретив, она, наконец, добралась до мужского двора. Он был пуст. Спрятавшись за ароматными кистями и сплетенными в толстые канаты стеблями глицинии, Саконэ прислушалась. Кроме переливчатого пения малиновки, со двора не доносилось ни единого звука. Господин ушёл со всем своим двором? Неужели не оставил никого из слуг. Интересно, для чьего восхищения ему понадобилась такая большая свита?

Саконэ постояла ещё какое-то время, раздумывая как лучше поступить: открыто войти с центрального входа на случай, если внутри кто-то есть или незаметно пробраться с задней террасы?

Решившись, она обошла дом по мокрому дощатому настилу и поднялась на заднюю террасу.

Раньше это был дом Старого Хозяина – отца Тиуру. И многие вещи ещё напоминали об этом. Например, старинные лакированные раздвижные ставни-амадо, полученные хозяином в дар от какого-то высокого столичного покровителя. Сейчас, через десять лет со дня смерти прежнего хозяина дома, драгоценный лак почти истёрся. Незащищённая оголённая древесина изветшала и потемнела, и теперь некогда богатые ставни выглядели блекло и уныло.

Ещё одним напоминанием о прежнем хозяине были резные столбы террасы. Они напоминали о его родном уезде. Зимы там были снежные, и крепкая опора для крыши была необходимостью.

Задержавшись из-за накативших воспоминаний, она провела рукой по сырым периллам. Мастика на них и на полу почти истёрлась. А ведь у нее когда-то были большие надежды на эту часть усадьбы!

В первые годы замужества она сильно потратилась на эту террасу, отделывая ее в лучших традициях самых богатых домов столицы. Она мечтала и рассчитывала, что уважаемые мужи и чиновники, которые будут посещать её мужа по делам уезда или по случаю празднеств, по достоинству оценят её вкус и старания. Что на мужской половине будет так же оживлённо и перспективно, а на женской половине так же весело и интересно, как и в усадьбе её отца – Начальника Уезда. Но...

Ступени дорогой террасы за минувшие годы огорчений и разочарований обветшали и облезли совершенно бессмысленно – её муж не стремился ни заводить, ни поддерживать полезные знакомства. А все посещения его родни сводились к укорам в её бесполезности и в неспособности возвысить мужа.

Саконэ очнулась от грустных мыслей из-за болезненной судороги в замёрзшей ноге. Она наклонилась и, подобрав подолы, растёрла сведённую икру и, когда судорога отпустила, надела гэта. Ногам сразу стало теплее. Стараясь шуметь как можно тише, она прошла к заднему входу, но не смогла сдвинуть разбухшую створку сёдзи. Ей пришлось спуститься в сад, чтобы пройти к центральному входу.

Остановившись на углу дома, она окинула взглядом небольшой садик, разбитый перед центральным входом, и её сердце больно сжалось – та же унылая картина неухоженности и заброшенности.

Вездесущие сорняки забили все цветники, которые она когда-то с большой любовью и расчётливостью разбивала, мечтая о похвале мужа и отца. Сейчас только стойкие хризантемы находили ещё силы пробиваться сквозь плотный ковер дикого клевера и пырея. Единственный выживший куст азалии нелепо торчал посреди дикой этой лужайки, а её сухие прошлогодние ветви, никем не убранные, торчали, как стрелы из подстреленного кабана. «О, бедная брошенная красавица», – горестно подумала Саконэ и отвела взгляд от печальной картины.

Двери центрального входа тоже разбухли. Но теперь отступать было уже некуда. Саконэ расцарапала обе руки, но раздвинула-таки створки на ширину, достаточную для того, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель.

Внутри её взгляду открылось еще более унылое зрелище – покинутое жилище. Внутри определённо никого не было.

Несмотря на беспорядок и сырость, Саконэ не смогла ступить на татами в обуви.

В одних чулках, уже совсем мокрых и грязных, она прошлась по выстуженным и отсыревшим комнатам. Каждый раз, когда она находила испорченную сыростью картину или покрывшееся плесенью татами, её душа со скрипом сворачивалась в мятый свиток.

В большой комнате приёмов в беспорядке валялись мятые намокшие покрывала, брошенные на пол при отъезде. Она подняла их и перекинула через низкую ширму, которая тут же с грохотом развалилась под их тяжестью. Саконэ чуть не расплакалась от досады. Это была ширма, сделанная Старым Хозяином из столетней груши, когда-то росшей в заднем саду, а с грушевым деревом так нельзя обращаться!

Но это была ещё не самая большая боль.

Следующей комнатой была хозяйская спальня. Двери комнаты были раздвинуты, поэтому Саконэ сразу заметила царящий в ней хаос. Войдя в спальню, она беспомощно застонала.

Вид у комнаты был ужасный. Створки наружных панелей ситоми были где-то небрежно приподняты, а где-то, наоборот, криво опущены, и от этого создавалось впечатление, что дом пережил землетрясение. От проникших через открытые створки капель дождя татами насквозь промокли и в центре некоторых из них уже темнели пятна чёрной плесени. Всюду валялись увядшие прошлогодние листья и мелкие ветки, занесённые ветром.

Она со страхом и болью посмотрела на испорченную мебель. Некоторые дверцы дорогих лакированных шкафчиков были открыты и сейчас с тихим скрипом сиротливо покачивались на сквозняке. Сама не зная зачем, Саконэ попробовала прикрыть некоторые из них, но не смогла из-за разбухших от сырости рамок.

В дальнем углу комнаты, рядом с сундуком в беспорядке валялась одежда. Саконэ пробил озноб: он что, не знает сколько она стоит?!

Подойдя к куче, она вытянула из неё несколько платьев. Она посмотрела на голубое нижнее платье из тонкого китайского шелка, которое подарила мужу на День Первой Лошади в прошлом году. Вместе с ним она подарила тогда ему большой Шар Удачи, собственноручно сплетённый ею из разноцветных шёлковых нитей. Она обвела комнату рассеянным взглядом, но шар на глаза не попался. Передарил? Или расплатился им со слугой за какую-то особую услугу?

Стряхнув с ткани капли дождя и пару гусениц, она перекинула тонкое платье через открытую дверцу шкафчика. Второй подобранный комплект – светло-синее верхнее платье и бледно-зеленое нижнее. Один только шёлк обошелся ей в четыре ведра хорошего риса. А за пошив – ещё целых два больших гуся. Она помнила даже день, когда получила сверток с долгожданным готовым платьем: канун праздника Любования луной. Как она тогда обрадовалась, что смогла преподнести красивый подарок на такой важный для всех любящих сердец день! И вот теперь эти дорогие вещи, мокрые и мятые, валяются на грязном полу, брошенные нерадивым хозяином на произвол гнилой погоды.

В отчаянии беспомощного гнева она швырнула на пол первое, что попало под руку – тушечницу с присохшей к ней кистью – и обессилено рухнула на колени.

– Достойный муж не может так поступать! – простонала она, крепко зажав рот ладонями. – Это же твой дом! Так нельзя! Я же твоя жена… я же твоя жена… – снова и снова повторяла она сквозь слезы, раскачиваясь взад-вперед.

Её уши заложило от гнева и сдерживаемых рыданий, и Саконэ не заметила, как в доме появилась служанка О. Вторая пара ладоней прижалась к её рту.

– Не убивайтесь так, моя госпожа, молю вас! Никто из них и ничто из этого не стоит ваших слёз и сожалений. Прошу вас, не тратьте на них свои силы и здоровье. Вы должны оставаться сильной, моя госпожа. Нельзя сдаваться. Только не сейчас… Во всем этом беспорядке обвинят вас! Я вас молю, госпожа: придите в себя! Не развязывайте руки господину! И если вы снова заболеете, кто позаботится о малыше Тэни? Тогда эта ненавистная женщина обязательно до него доберётся!

Саконэ слушала служанку и понимала, что та вспомнила малыша Тэни только для сохранения лица своей хозяйки. Сейчас Саконэ, брошенная и почти проклятая духом каменного демона Умадзуме, мало что могла: она сама была тем самым беспомощным ребёнком, нуждающимся в защите В защите от обид и от позора. Но муж будет первым, кто бросит ей в лицо обвинения в её неспособности вести дела усадьбы. И будет прав.

Так, обнявшись, они просидели до тех пор, пока со стороны Хозяйственного двора не начали доноситься голоса работников и слуг. Время их короткой передышки с правом на слабость закончилось – усадьба начала оживать. Наложницы закончили утренние умывания и одевания и начали гонять прислугу с разными поручениями. Очень скоро большая часть служанок выстроится у её Северного Павильона, требуя выдать то одно, то другое и сплетничая о ее внешнем виде, или о её неаккуратно выбившейся пряди волос, о лишней складке на воротнике… Пора возвращаться.

Саконэ представила всю эту крикливую толпу и слёзы резко закончились. Словно где-то там, в глубине души, створки плотины плотно сомкнулись, и река слёз остановилась.

«Твоих слез хватает только на то, чтобы успеть заварить льняной отвар. А вот настояться он уже не успевает», – говорила ей мать, когда она в юности, бывало, вдруг находила какой-нибудь пустяковый повод поплакать.

Саконэ и сама удивлялась этой своей особенности – ей никогда не удавалось плакать так долго, как требовалось от утонченной девушки её круга. Её подруга детства Юсимэ хвасталась, что может проплакать три дня кряду. А какая-то её знакомая – и того больше! А вот слёз Саконэ хватает только на заваривание льняного отвара… Служанка О ей сказала, что это из-за того, что она слишком щедро ими брызжет. Вот они так скоро и заканчиваются.

Пора было возвращаться. Но уходить, не выяснив того, ради чего она сюда добралась, было бы глупо. Саконэ попыталась встать, но скованные холодом и долгим сидением ноги пронзила тупая боль. Она со стоном осела.

Служанка О кинулась растирать ей ноги.

– Не хватало ещё и вам захромать как та несчастная Тзию-хин!

С помощью стараний и настойчивости служанки О Саконэ смогла подняться на ноги и продолжить осмотр мужниных покоев.

Ширма с непристойными картинами нашлась в запасной дальней комнате. Здесь же, рядом с ещё одним неубранным ложем, Саконэ внезапно обнаружила… обрывки женских нижних подвязок.

– Что это?

Саконэ оторопело смотрела на обрывки белого шёлка и никак не могла ни осознать, ни понять смысла внезапной находки: что здесь делают эти обрывки женского интимного белья, и чьи они?

Служанка отвела глаза, не желая ни видеть смущённой растерянности своей благородной хозяйки, ни отвечать на её немой вопрос.

По хорошей ткани Саконэ поняла, что это не бельё прислуги. Неужели эта порочная наложница Яко сама бегает к нему в покои? Саконэ представила молодую и по-своему красивую вторую наложницу. Искусная в пении и игре на пипе она умела привлечь внимание мужчин своим мягким голосом и откровенными взглядами. Не зря же муж настоял принять её в дом, отбив у какого-то столичного покровителя. Только она могла решиться на такое бесстыдство.

Но через мгновение её мысли сбились совсем в другом направлении: не мог же её господин тайно привести в свои покои кого-то постороннего через Южные ворота?! И зачем было рвать одежду?

От прострелившей голову и душу ужасной мысли у Саконэ подкосились ноги… Нет. Не может её муж быть… таким злым ничтожеством.

Опираясь на руку служанки и почти не дыша, она приблизилась к ложу и, наклонившись, дрожащей рукой откинула сырое мятое покрывало. И тихо выдохнула. Она очень хотела надеяться, что служанка О не заметила и не поняла её страхов, но рука служанки, крепко стиснувшая её руку, и её громкий вздох облегчения дали понять, что она всё заметила, и всё поняла.

Задёрнув покрывало на место, Саконэ выпрямилась. К пошлым тряпкам прикасаться никто не стал.

– Прикажи надёжным людям убраться везде, кроме этого места, – распорядилась она надтреснувшим голосом.

Служанка О молча кивнула и прикрыла нижнюю часть лица рукавом, словно избегая вдыхать здешний воздух. А кто бы захотел лишний раз открывать рот в таком грязном месте?

Они торопливо вышли и общими усилиями задвинули разбухшие панели сёдзи. И, не сговариваясь, сложили руки в молитвенном прошении к Будде, словно только что запечатали склеп демона.

Немного успокоившись и убедившись, что предметы хоть и подпорчены сыростью, но все на месте, Саконэ покинула мужской двор уже не скрываясь и не таясь – как Хозяйка дома. Теперь главное – подобрать для большой уборки правильную метлу.

Глава 3. Знатная воспитательница.

Ещё с середины галереи Саконэ увидела собравшуюся перед её павильоном галдящую толпу служанок и замедлила шаг. Ей стало страшно: как теперь, после такого поражения, к ней будут относиться слуги? Да еще и хозяин поместья не появляется так долго. А это в глазах всех – верный признак падения порядка в усадьбе и авторитета Главной жены. Да и кто осудит мужа, избегающего встречи со злобным духом каменной Умадзуме на собственном дворе?

– И чего им всем надо с утра? – проворчала семенящая рядом служанка О, заглядывая в лицо хозяйки и внимательно следя за изменением в её настроении. – Я вот их сейчас быстро разгоню…

Саконэ удержала гневный порыв служанки:

– Не стоит сердиться на них, О-кахи. Их не за что винить. Я так долго пренебрегала своими обязанностями хозяйки, что они вправе требовать внимания.

Служанка О лишь молча вздохнула. Саконэ понимала, что именно её служанке приходить все эти месяцы сдерживать эту крикливую толпу, и она была благодарна ей.

Подойдя ближе, Саконэ внимательнее рассмотрела разношерстную компанию. У её крыльца сегодня кто только не толпился: от кухонной девушки без имени, до высокородной воспитательницы младшей барышни поместья Сабоми – четырехлетней дочери первой наложницы Тиу. Темно-бордовый ансамбль вполне себе знатной дамы издалека бросался в глаза. И как служанка О разбиралась с ними всё это время? А ведь всего-то несколько лун назад она, Хозяйка Северных Покоев, и глазом не моргнула бы в их сторону.

– Давай, как раньше, – коротко бросила Саконэ служанке и, не останавливаясь и не откликаясь на преувеличенно громкие стенания и мольбы слуг выслушать их, сразу прошла в дом. Как только шлейф платья перевалился за порог комнаты, обученная домашняя рабыня тут же сдвинула створы дверей. На крыльце послышался недовольный ропот, но их перебил властный голос служанки О:

– Слуги Западных Покоев, говорю вам: Главная Жена рассмотрит все просьбы ваших хозяек, если они напишут их на бумаге. Уходите!

Но ропот стал только громче. «Если бы от слуг наложниц было так легко отделаться, в мире наступило бы полное благоденствие», – пробормотала Саконэ, омывая руки в поданной большой чаше с душистым отваром.

– Мне Лулулу позвать, чтоб вас поторопила? – послышался по настоящему гневный голос служанки О. Но и это не возымело эффекта.

– Нельзя же столько времени прятаться от своих людей! Мы не уйдём, пока нас не выслушают! – выкрикнул кто-то слишком смелый, и толпа подхватила слова негодующим гомоном.

– Я смотрю, слугам делать нечего, как только толпиться здесь, как голодным волкам. Может, госпоже продать парочку лишних?

Толпа загудела ещё громче, и сердце Саконэ подскочило к горлу: гомон стал уж слишком мятежным.

Она кивком указала комнатной рабыне на дверь, и та на чуть-чуть раздвинула створы сёдзи. Саконэ открылся кусочек сцены. Впереди, подбоченившись, стояла личная служанка первой наложницы Тиу. Что хозяйка, что служанка – обе несдержанные и до грубости напористые. А что ещё можно ожидать от женщин семьи перекупщика? Рядом стояли две служанки в бледно-голубых платьях двора второй наложницы Яко и, подражая своей хозяйке-музыкантше, с вызовом задирали подбородки. Какие же дерзкие!

Саконэ поёжилась и, удержав гневный вздох, отогнала неприятную мысль: она, дочь Начальника Уезда, должна терпеливо выслушивать возмущения и смиренно выполнять требования таких женщин…

Почему-то перед глазами всплыли картины оскорбительного беспорядка в мужниных покоях. Глядя на перекошенные злобой лица служанок Западных покоев, Саконэ вдруг осознала, что впервые за все годы брака сердится на мужа за его выбор наложниц: одна из семьи презираемых всеми перекупщиков, другая – и вовсе «весёлая женщина с пипой». Как же она допустила такое? Как оказалась посреди этого беспорядка?! Неожиданно до неё дошло, как жалко она, должно быть, выглядит в глазах своих родителей и сестёр. Глупая женщина, доведшая себя до такого падения… А ведь они предупреждали...

Её сокрушённые размышления прервались громким окриком служанки О:

– …собрались тут, как в последний день перед выносом Будды! Без письменных прошений говорить не о чем! Что-то я не видела, чтобы вы вот так докучали управляющему своими неотложными нуждами!

То ли упоминание управляющего возымело действие, то ли решимость служанки О, но толпа, не переставая возмущаться и плеваться, начала редеть.

Большинство слуг вернулись передавать пожелание Главной жены – хоть какие-то новости. Но были и те, кто упрямо стоял и требовал принять их немедленно. Среди оставшихся большинство было всё с того же двора первой наложницы Тиу. Все знали: она не любит повторять приказы дважды. Если получил приказ, возвратиться назад можно только выполнив его. Саконэ знала, что её слуги частенько голодными ночуют на сеновале и в конюшне, не смея возвратиться без требуемого.

– Ничего, придумают что-нибудь. Порядок один для всех, – пробормотала себе под нос Саконэ и, отвернувшись, внезапно наткнулась на взгляд комнатной рабыни.

Та с ужасом смотрела на ноги хозяйки. Саконэ проследила за её взглядом и чуть не поперхнулась: рабыня с вытаращенными глазами смотрела на её мокрые и до безнадёжности грязные чулки.

– Ничего. Попробуй отстирать, а если не получится, отдай кому-нибудь со двора, – распорядилась Саконэ, спрятав смущение за веер. Если кто-то из чужих слуг на крыльце успел заметить её грязные ноги, сплетни, наверняка, уже успели дойти до двора госпожи Ямио – последнего дома на их улице.

Не успела она отдать распоряжение о чулках, как молодая рабыня так шустро стянула их с неё, и так быстро скрылась с ними, якобы за горячей водой, что Саконэ поняла: чулки она видела в последний раз.

Среди дел на утро самым важным и неотложным оставался приём няни младшей барышни Сабоми. Вдова секретаря Управы шестого низшего ранга Ами-сама уже почти год жила в их усадьбе и получала за свои труды хорошее жалование. Саконэ это раздражало: даже у наследника Тэни не было отдельного воспитателя! Но она так же понимала, что мать не способна дать девочке ни приемлемого воспитания, ни достойных манер, ни, тем более, никаких знаний. Можно было, конечно, найти няню и подешевле, но Саконэ поддалась на знатность клана Ама-сама – Тайры-но Ёсимаса. Их род хоть и малая ветвь, но с большого дерева. И на безупречную репутацию госпожи Ами-сама, конечно же – в поместье катастрофически не хватало достойных женщин!

Но теперь Саконэ было страшновато видеть такую благочестивую даму в своей усадьбе. Особенно после того, как она увидела прохудившуюся стену конюшни.

Опытная служанка О своё дело знала и уже вела знатную даму в покои хозяйки. Саконэ быстро уселась место, расправила складки платья и пригладила волосы, готовясь к встрече.

– Приветствую вас, Ама-сама. И простите меня за то, что вам пришлось там стоять, – учтиво поприветствовала Саконэ гостью, как только та вошла. – Не зная о вашем визите, я отлучилась со своего двора по делам усадьбы и заставила вас ждать вместе с…

Вошедшая женщина лет сорока выглядела напряженной, но показать недовольство не посмела.

– Ветер рвет бумагу на окнах.

Дождь подобрался к крыльцу.

Зачем же, крыша, и ты помогаешь ему?

Прошу меня простить, госпожа китаноката. Моя неопытность выдает меня с головой. Мне, хвала Небесам, не пришлось носить тяготы Хозяйки Северных Покоев, и я не подумала о том, что своим визитом могу доставить вам лишние заботы.

Саконэ опустила глаза и спрятала за веер стиснутые челюсти: намёк на беспорядок в усадьбе?

Знатная воспитательница, спрятав зубы за своим веером, продолжила:

– Так неловко чувствовать себя нерадивой крышей…

Саконэ сжалась от дополнительного болезненного укола. Эта женщина считает её совсем глупой и неспособной понять первый намёк? Но, проглотив обиду, лишь ответила:

– Созерцая дожди затяжные, я беспечно жила…

Повинные строки поэмы о короткой жизни цветка сливы прервало появление служанки О с подносом. На подносе стоял чайничек с двумя чашками и высокая ваза с поджаренными рисовыми крекерами-хитиро, невесть откуда появившимися в этот ранний час. Саконэ несколько раз мысленно поблагодарила свою комнатную рабыню. Та, хоть и была глуповата, но запасливая.

Трижды обменявшись положенными приглашениями и отказами, няня, наконец, отпила из чаши. Отпив следом из своей, Саконэ чуть не поперхнулась: теплая сливовая наливка?! Служанка О сошла с ума? Или комнатная рабыня, всё же, что-то напутала?

Быстро придумывая подходящие оправдания для такого необычного утреннего угощения, Саконэ со страхом посмотрела на благородную няню и… окончательно растерялась – на её лице не было ни намека на удивление или смущение.

– Я пришла поговорить с вами вот о чём, Главная госпожа, – начала пожилая воспитательница, промокнув уголки губ платком после нескольких глотков тёплой наливки. – Вы вверили мне воспитание барышни Сабоми, и я неустанно думаю о том, как бы лучше всего это выполнить. Я, как её наставница, денно и нощно наблюдаю за её развитием и должна отметить её особую одаренность в поэзии и музыке. А уж её про привлекательность и говорить не нужно – сами можете видеть.

Саконэ задержала руку с поднесённым ко рту печеньем-хитиро и прочистила горло, прежде чем ответить:

– Вы, госпожа Ами-сама, на чьих глазах и коленях выросла не одна знатная дама нашего города, разбираетесь в будущем маленьких девочек куда лучше меня… – Саконэ чуть не поперхнулась словом, которое, наверняка, сейчас крутилось на языке у всех в этой комнате и далеко за её пределами, – …неопытной женщины. Но я слышала от матери, что из очень красивых детей иногда вырастают вполне себе обычные девушки. Такие, как я, например. Мать любила говорить, что я была самой красивой из её дочерей, а оно вон как потом…

Саконэ прикрыла лицо веером и притворно громко вздохнула. Она давно поняла, что красота – совсем не то мерило, по которой мерят удачу. Она знала, что не была такой уж красавицей, но её сестра, далеко уступавшая ей в красоте, тем не менее, стала придворной красавицей.

Возможно, опытная воспитательница что-то почуяла в её вздохе.

– У меня нет никаких талантов. Я, в силу своей никчёмности и нужды, могу лишь приглядывать за чужими детьми, – в голосе пожилой женщины проскользнула обида. – Но мой опыт подсказывает, что у девочки есть все шансы стать химэ – Красавицей рода…

Саконэ едва сдержала стон негодования. Красавица рода?! Да её усадьба уже и так похожа на Цветочный павильон – одни праздные красавицы по двору шастают! Или этот разговор воспитательница затеяла по наущению матери девочки ради новых трат? Ребенку только-только минуло четыре года, а траты на нее – уже как на принцессу клана! Лучшая тушь из Авадзи, бумага – китайская, и это не считая редких и дорогих продуктов для «улучшения способностей»! Ей, Главной жене, приходится ломать голову над тем, как бы чем-то накормить все рты усадьбы, а они «улучшают способности» маленькой девчонки дорогущими птичьими яйцами и редкими фруктами.

Гордая Тиу, конечно же, не пришла сама с подобными разговорами, а прислала няню, чей статус был куда выше её собственного. Интересно, что она посулила воспитательнице – такую знатную даму за серебряную шпильку не купишь.

Но в вопросе трат и судеб усадьбы Саконэ могла позволить себе не прогибаться: её статус Главной жены и дочери Начальника уезда ещё позволял ей говорить открыто. Особенно после тёплой сливовой наливки на голодный живот.

– Я уверена, что все её достижения могли состояться только благодаря вашей настойчивости и таланту, уважаемая Ами-сама. Без ваших трудов достижения этого ребёнка были бы невозможны. О вашей каллиграфии ходят самые восторженные отзывы, а ваш поэтический дар… лучше мне не вспоминать о нём, иначе я заболею от стыда.

Служанка О легко коснулась локтя хозяйки, и Саконэ, двигаясь медленно и грациозно, подлила новую порцию наливки в чашу собеседницы.

Руки няни чуть дрогнули, и Саконэ это заметила. «Никакая лесть наставнику не бывает лишней», – любил говорить её отец. А уж он, вырастивший дочь-химэ, удостоенную чести стать придворной дамой, перевидел их не мало.

– Боюсь, мои способности исчерпаны, и в дальнейшем я уже мало чем могу быть полезной госпоже Сабоми…

Шантаж? Саконэ с трудом сдержала гнев. Чем же наложница её подкупила, если женщина такого ранга и положения перешла на такие грубости? У нее снова заболел живот – слишком много дел и переживаний для одного утра. Но госпожа из дома Тайра не тот человек, которого можно выпроводить, просто сославшись на нездоровье. Переместив вес тела на правую сторону, где болело меньше, Саконэ продолжила беседу.

– Зная вас, Ами-сама, уверена, что всё так и есть. Я видела её каллиграфию – она не плоха для ребенка её возраста. Но Сабоми – третий, младший, ребенок в поместье. Её мать, наложница Тиу, хоть и вышла из благочестивой и трудолюбивой семьи, однако же, её отец не имеет ни титула, ни ранга. Я беспокоюсь лишь о том, не слишком ли тяжело этому ребёнку будет нести такие высокие ожидания?

Теплая сливовая наливка и откровенные слова сделала свое дело – собеседница расслабилась и отложила веер. Она вздохнула, отпила из чашки новый глоток и почти неслышно ответила:

– Трясогузка потрясла хвостом,

И вспомнил я гордость матери…

Гостья замолчала и положила в рот кружочек рисового печенья.

Саконэ закончила стих:

– …трясогузка потрясла хвостом,

И вспомнил я гордость матери,

Провожающей меня на экзамен.

Никто не сказал ей, что задранный кверху хвост

Клонит голову.

Устала спина от поклонов…

Сочтя молчание няни за согласие с ее мыслями, Саконэ поторопилась перевести разговор на другое.

– Коли мне посчастливилось завладеть вашим временем, не предложите ли мне и свою мудрость, Ами-сама?

Женщина опустила веер ниже губ, показывая, что готова говорить открыто, и Саконэ заметила появившийся на щеках пожилой женщины румянец. Чтобы она делала без служанки О?

– Меня, признаюсь, сейчас больше беспокоит не малышка Сабоми, а судьба её старшей сестры Аруси. В этом году ей уже исполнится восемь, и она повяжет широкий пояс… – Саконэ запнулась, подыскивая слова, чтобы спрятать свой стыд. – Ее мать – женщина хоть и без положения, но с большими талантами. Вы, наверное, уже наслышаны, что недавно её приглашали в большой Дом на Второй линии для… упражнений в игре на пипе. Муж сказал…, – Саконэ почувствовала, как горячая краска стыда заливает её лицо, но продолжила: – Муж сказал, что хозяин того дома хотел выиграть спор у приехавших из столицы высоких гостей и пригласил её, известную в нашей округе мастерицу игры на пипе, на то соревнование…

Конечно же, все знают, что происходит на таких «музыкальных соревнованиях» с участием столичных гостей, но никто из достойных женщин никогда об этом не заговорит открыто. Дело не в том, что таких женщин не существует, дело в том, что их не принято приводить под крышу Западного двора собственной усадьбы. Перед глазами Саконэ пронеслись картины беспорядка в Южном павильоне мужа.

Ама-сама слушала сбивчивые речи хозяйки усадьбы с самым серьезным видом и не выказывая никакого нетерпения. Саконэ заметила, как та бросила короткий взгляд на свою полупустую чашку, и служанка О тут же легко подтолкнула под локоть.

Пожилая воспитательница лишь молча кивнула в ответ на подлитую в чашу наливку, и Саконэ продолжила:

– Таланты матери часто передаются дочери. Я только боюсь, как бы разговоры о талантах её матери не пристали к рукавам девочки раньше, чем она повяжет широкий пояс. И, хоть я и старалась дать ей достойнейших учителей по поэзии и рисованию… – Саконэ чуть пододвинула чашку с закуской, – …не примите ли вы моё приглашение на завтрашний семейный ужин? Мне очень не хватает совета опытного человека, чтобы отметить особые достоинства девочки и найти правильное направление для её дальнейшего воспитания.

Пожилая няня медлила с ответом. Да кто угодно будет медлить с ответом на такое предложение – кому нужна ответственность за чужие семейные тайны?

Но, то ли наливка свое дело сделала, то ли в голове гостьи родился какой-то свой план, она не отказала. Собеседница прикрылась веером и отпила из чашки.

– Кому красивым рукавом махать траве сусуки,

Если нет того, кто смотрит на неё…

Поговорив ещё о пустых делах погоды и предстоящих праздников, и согласившись прийти на семейный ужин, дама-няня ушла.

Служанка О проводила её до самой калитки, напоследок сунув в руки узелок с угощением.

– Уф… ну и утречко.

Служанка опустилась напротив Саконэ и рабыня, по кивку хозяйки, подала ей чистую чашку. Саконэ налила из чайничка остатки тёплой сливовой наливки и пододвинула чашу:

– Пробуй уж и ты. Как ты догадалась так угодить Ама-сама?

– Вчера сама видела, как посыльный на воротах передал корзину со знаком дома Тайра на третий двор для Ама-сама. А то не вспомнила бы о слухах, что её покойный муж любил сливовую наливку, и она сама готовила её ему... Так вы хотите завтра всех собрать? – перескочила служанка О на новую тему.

– Посмотрим, посмеет ли наложница Яко явиться в том самом платье.

– Вы… вы сами заговорили о том визите в Большой дом на Второй Линии…

– Лучше уж самой заговорить об этом позоре. Ами-сама не тот человек, что закроет глаза на такое. – Саконэ вдруг осенило: – Не потому ли она завела разговор о новых учителях, что не хочет больше оставаться здесь?

– Вы думаете об этом уже судачат? – служанка О испуганно прижала веер к губам.

Саконэ ткнулась лбом в веер и застонала:

– Наверняка, услышала пересуды о том, что наложница усадьбы Аджисаи ходит по богатым домам с пипой. Да ладно бы – простая наложница. Но она же мать Аруси! Как, спрашивается, мне устроить достойный брак для дочери танцовщицы? Они что, рассчитывают, что я смогу приготовить ей настолько богатое приданое?

Не отдавая себе отчет, Саконэ наполнила еще одну чашку, но затем решительно отодвинула её – живот разболелся уже не на шутку. Постанывая, она отползла от стола и откинулась навзничь. Служанка О тут же оказалась рядом и принялась мягко растирать ей живот и бедра.

– Не стоит так волноваться, моя госпожа. Все знают, кем является вторая наложница…

– Тем хуже для меня. Женщину выбирает мужчина, но Аруси является уже дочерью нашей усадьбы. Все только и ждут продолжения истории матери в её дочери. Никогда не прощу себе, что разрешила привести в дом музыкантшу, и притащить вместе с ней грязные языки всего уезда.

– Да разве ж вы осмелились бы пойти против мужа?

– Да разве случилось бы все это, роди я ребенка…

Не дожидаясь, когда из глаз хозяйки брызнут слезы, служанка схватила веер и принялась обмахивать ей лицо.

– Вы хотите показать Аруси госпоже Ами-сама?

– Она ещё слишком юна, чтобы устраивать смотрины для чужих. А её мать слишком смела и глупа, чтобы заботиться о её достоинстве. И для меня, и для девочки было бы огромной удачей – забрать её от такой матери.

– Госпожа! – служанка так удивилась, что забыла про веер. – Вы хотите вступить с этой змеёй в такую схватку? Но вы же еще не…

– Подожди ты шуметь. А о другом: если бы госпожа Ами-сама, смогла присмотреть ей какой приличный дом с девочкой, можно было бы отправить её туда, как сверстницу-компаньонку. Все лучше, чем…

До служанки дошёл смысл задумки и её лицо засветилось.

– Вы так умны, моя госпожа…!

Но Саконэ тут же перебила восторги служанки:

– Передай мой приказ для всех ворот: Сабоми и Аруси со двора выходят только со мной. Незачем, чтобы в девочек тыкали грязными пальцами за бестолковость их матерей. И мало ли какие еще таланты они способны подхватить за воротами. Я трачу на них по два рисовых поля в год, и куда идут мои усилия?

Служанка на короткое время задумалась и, кивнув себе, принялась массировать живот и ноги Саконэ.

– Какие распоряжения передать на кухню относительно завтрашнего общего ужина? Вы уже подумали о заглавном блюде и развлечениях?

При упоминании о еде, Саконэ застонала от болезненной колики в животе и перевернулась на живот.

– Да. Думаю достать сундук с подарками от Старшей госпожи Аджисаи, – ответила она, когда колика утихла. –Там много чего подходящего можно подчерпнуть. Наконец-то будет возможность выгулять её намеки и угрозы. – И, подумав, добавила: – Заодно посмотрим, какие там способности наразвивала наложница Тиу у своей четырёхлетней дочери на цену годового содержания взрослого человека.

Глава 4. Странные прошения.

О чем вы задумались, госпожа? – знакомый голос пробился сквозь липкую пелену мыслей о мокрой одежде, испорченных свитках и ненадежных ступенях на южном дворе и вернул Саконэ в реальность. Неужели она задремала? Под ложечкой подсасывало кислой тошнотой: то ли от тяжелых дум, то ли от сливовой наливки. Скинув лёгкое покрывало, которым её успела прикрыть служанка, она поднялась и села.

Дождь прекратился. Слуги, торопясь хоть немного разогнать сырость, подняли все шторы на террасе и раздвинули все стенные панели, и сейчас пол вокруг неё светился от падающих на него солнечных лучей. Как же давно она не видела света!

– Какое сейчас время? Я долго спала?

Служанка О тут же оказалась рядом и принялась приводить в порядок одежду и волосы хозяйки.

– Да всего-то и успели чуть глаза сомкнуть…

Саконэ прислушалась. Со двора доносилось дружное кудахтанье кур, заглушающее все другие звуки. Значит, время Змеи ещё не минуло, и слуги ещё ждали решения своих вопросов. Не проспала. Уффф…

– Давай, неси прошения. Посмотрим, чем заняты Западные Покои, – кивнула Саконэ на стопку записок, лежавших на шкафчике рядом со входной дверью.

Не дожидаясь приказа, домашняя рабыня расторопно водрузила перед ней столик с писчими принадлежностями и вернулась за перегородку готовить лёгкие закуски. Она уже знала - хозяйка очень скоро их попросит.

Служанка О принимала в работе самое деятельное участие. В её обязанность входило разбить все прошения на четыре стопки: три женских двора наложниц и один хозяйственный. Затем уже сама Саконэ каждую стопку, не сильно раздумывая над написанным, делила ещё на три под условными названиями: «голод», «жадность» и «странное». И только потом приступала к внимательному изучению каждой.

С «голодом» всё понятно. Туда она складывала прошения о выделении дополнительных продуктов и напитков «для приёма такого-то гостя», «для дополнительного угощения воспитательницы», «для подношения монаху такому-то и гадателю такому-то» и тому подобные рутинные требы, которые, однако, без достаточного внимания могли легко перевесить утверждённое годовое содержание. И это, не считая бесконечных требований бумаги, туши, дорогих тонких кистей, благовоний!

– Чего это она задумала?! Она что, Весёлый Павильон открыла на своём дворе?

Саконэ отбросила в сторону листок с прошением со двора второй наложницы Яко.

Служанка О, поймав его на лету, быстро скользнула глазами по написанному. Её бровь скакнула вверх.

– Три кувшина сладкого осеннего вина? Да это же стоимость её трёхмесячного содержания!

Даже служанка О не нашлась, что на это сказать. А она, сколько помнила Саконэ, никогда за словом в карман не лезла!

– И кто ей дал такую смелость?

Саконэ, задавая этот вопрос уже знала ответ: конечно же, их господин. Для кого ещё эта женщина осмелилась бы нагло просить такую ценность? В усадьбе нет ни одной причины держать столько дорогого вина в женских покоях, кроме как… Только приём гостей-мужчин с сопутствующим увеселением может оправдать такое прошение и расточительство. У Саконэ сбилось дыхание – их господин смеет управлять имуществом и делами усадьбы через наложниц?! Перед глазами всплыли беспорядок в мужских покоях и порванные женские подвязки. А ей на это ещё и драгоценное вино через наложниц безропотно выделять?

От гнева заболела голова и Саконэ неосознанно потёрла виски. Служанка О, заметив это, тут же бросилась к своему коробу и достала склянку с лавровым маслом. Комната тут же наполнилась горьковатым ароматом, который, как ни странно, немного её успокоил. Этот привычный запах всегда успокаивал её.

Отложив следующий листок с прошением об отрезе хлопковой ткани на одежды младшей барышни Сабоми в сторону, Саконэ взяла в руки первый листочек из стопки «странное». Он был от двора Дома Под Сливами – первой наложницы Тиу. Она просила три новые бочки для купания.

Почему странно? Потому что она своими глазами видела, как два месяца назад на двор втянули телегу с двумя огромными бочками-фураго. Это уже само по себе было очень странно, но тогда у нее не было сил с этим разбираться. И вот новый запрос на целых три? У неё там на дворе онсэн что ли пробился?

Саконэ передала бумагу служанке О. Та, взглянув на неё, снова метнула вверх бровь, но ничего не сказав, положила бумагу рядом с собой. В ту же стопку, что и прошение о виноградном вине.

Следующим «странным» прошением снова была записка с Орехового Двора, от второй наложницы Яко. Его Саконэ держала в руках так долго, что очнулась только после того, как служанка О попыталась аккуратно вырвать его из её рук. Взглянув на написанное, она положила его всё в ту же стопку под своей юбкой и посмотрела на хозяйку.

– Не думаю, что есть способы сравнить её исподнее с… той подвязкой. Это мог быть и подарок от господина…

– Она просит очень тонкий и очень дорогой шёлк. И просит много. Либо, не для себя одной, либо… – Саконэ запнулась, вспомнив обрывок дорого шелка под ширмой с неприличными картинами, – …либо такие забавы уже вошли в порядок её жизни.

Сказав это, Саконэ быстро прижала веер ко рту, словно боясь, что грязные мысли испачкают и её рот.

– О! – Глаза служанки расширились. Забыв о манерах, немолодая женщина прижала руки ко рту. – Вот до чего мы дожили. Если прямо под носом Хозяйки творятся такие дела… А ведь на Внутреннем Дворе живут две юные барышни…

– …и госпожа Ами-сама. А за южной стеной находится усадьба господина Укунори. Хорошо, что в их доме нет дочерей, – тихо добавила Саконэ. Теперь утренние слова Ами-сама звучали совсем иначе.

– Остается надеяться, что южная стена не в таком состоянии, как наши конюшни, – пробормотала служанка О, напоминая Саконэ о сквозных дырах в его стенах.

Обе женщины замолчали, переваривая открывшиеся подозрительные обстоятельства.

Но вдруг, неожиданно для всех, за ширмой громко прыснула комнатная рабыня.

– Чего смеёшься? Что-то слышала? – напустив строгости в голос, прикрикнула служанка О, недоумённо уставившись на девушку.

Рабыня отодвинула панель и выглянула.

– Простите, не выдержала... Вы про конюшни вспомнили, и я вспомнила... - девушка снова захихикала, но под строгим взглядом старшей служанки потупилась. - На днях бочки-фураго привезли, так одна скатилась и чуть не развалила конюшни. Управляющий до сегодня ещё заикается, – рабыня снова прыснула. – Чуть стену лбом не прошиб, когда одна на него покатилась.

– Для чего эти бочки не слышала? – перекинувшись короткими взглядами с Саконэ, спросила служанка.

– Да кто его знает. Я на Западный двор не ходок.

Служанка О вздохнула и, прикрывшись веером, закатила глаза.

Саконэ выбрала эту глуповатую рабыню в комнатные именно за её молчаливость, безынициативность и точное следование правилам. Даже чашку на поднос она ставила всегда одним и тем же боком: так, как ей показали в первый раз. Но вот шпион и наблюдатель из неё был никакой.

Оставшееся до обеда время пролетело незаметно. Когда Саконэ исправила цифры в последних прошениях, убавив их вдвое, а где и вовсе вычеркнув, а служанка О захлопнула тетрадь расходов, копируя распоряжения хозяйки, уличный гонг ударил девять раз – полдень. Время полуденного чтения сутр перед подачей обеда. Но сегодня Саконэ было не до праведной благочестивости. Постучав в колотушку и громко прочитав первую сутру из четырех положенных, Саконэ передала колотушку рабыне и, кивнув служанке О, вместе с ней выскользнула из покоев через восточную террасу. Время чтения сутр – самое подходящее время незаметно подсмотреть, что творится на Западном дворе, и Саконэ не стала его терять. В конце Восточного Сада в стене была неприметная калиточка, открывающаяся на хозяйственный двор. Сейчас её целью был огород и хозяйственный двор – где ещё могут понадобиться бочки? А приготовления к Большому ужину были отличным оправданием её появления на дворе, если кому вздумается доложить об этом управляющему.

– Китано ката здесь, – не слишком громко огласила служанка О, когда они вошли под своды кухни.

Да даже кричи она во всё горло – вряд ли кто-то обратил бы внимание на её слова: на кухне стоял такой шум и гвалт, что Саконэ невольно прикрыла ладонями уши. Здесь было очень жарко. Пар из пяти-шести котлов валил такой, что продохнуть на этой крытой площадке с убранными на лето стенами-панелями было почти невозможно. Да ещё горящие печи-очаги. Саконэ моментально вспотела. От духоты и шума заложило уши и навалилась дурнота. Но отступать было некуда. Позади – бардак в мужских покоях, беспорядок в счетах, неприкрытая наглость наложниц и проклятие Умадзуме над её головой. Саконэ несколько раз глубоко и медленно вдохнула и выдохнула носом, опёрлась на руку служанки и уверенно обвела кухню взглядом.

Главная кухарка в окружении шести-семи помощников кружила между котлами, щедро сыпя проклятиями и раздавая тычки и затрещины неповоротливым и неловким слугам. По принятому обыкновению для такого важного мероприятия наложницы обязаны были прислать своих служанок на помощь кухарке. Уж сегодня-то она оторвётся на служанках за капризы их хозяек!

Кухарку и её обслугу содержала Главная жена, поэтому её служанки освобождались от такой повинности, так что достанется только слугам наложниц. Хоть обстановка на кухне и была напряженной и шумной, зато пахло отменно. Когда первая дурнота рассеялась и в голове прояснилось, Саконэ уловила в плотном воздухе грибные и рыбные нотки. Значит, кухарке удалось добыть то, что она просила, и теперь успех ужина зависел только от неё самой.

Кухарка заметила её, лишь когда повернулась на треск упавшей на каменный пол корзины с яйцами. Саконэ чуть не задохнулась: целая корзина яиц!

Служанка распростёрлась на полу, воем вымаливая прощение, но никто на неё не смотрел. Кухарка, быстро поклонившись Саконэ и кивнув ей, вернулась к делам.

– Долг в сто яиц на Ореховый Двор! – свирепо крикнула она в угол кухни, где мальчишка лет двенадцати не поднимая головы заносил в тетрадь распоряжения хозяйки кухни.

«Управляющий уже готовит себе смену», – подумала Саконэ, глядя, как мальчишка, сын управляющего, и глазом не моргнув в сторону треска, продолжал строчить.

Глядя на это, Саконэ тихо прошептала на ухо служанке О:

– Напомни как-нибудь посмотреть, как и чего он там черкает. Та молча кивнула.

Делать ей тут было нечего, и она, ещё раз окинув взглядом кухню, покинула это шумное и во всех смыслах горячее место.

Дальше по цели был скотный двор и огород. Куда ещё могли свезти бочки-фураго в её усадьбе?

Сейчас, в полдень, скотный двор был намного тише, чем кухня. Скот уже выгнали на пастбище, а важно разгуливающие по двору клуши с цыплятами и индейки столько шума не издавали.

В это полуденное время работников тоже не было видно. Наверняка завалились подремать где-нибудь на грудах соломы – кому придёт в голову, что в такое время по двору будет шастать Главная жена?

Саконэ потрепала между ушами подбежавшего к ним пса и окинула двор взглядом. Новых бочек видно не было. Только три старые кадки с водой для скота и на случай пожара. На ходу пересчитывая клушек и индеек, Саконэ, аккуратно ступая по обсиженным курами доскам, прошла под навес. Служанка О, преодолевая брезгливость и стараясь как можно меньше касаться грязных вонючих завязок и ручек, открыла ей тяжёлую дверь ведущую в огород.

Выйдя из-под навеса, Саконэ зажмурилась от ярких лучей проглянувшего между тучами солнца. Переступив высокий дощатый порог, она попала на территорию старого раба, отвечающего за огород. В нос ударил густой запах сырой земли, перепревшего навоза и свежескошенной травы. На утоптанной площадке с лавочками и высокими столами стояли наполненные разными резко и плохо пахнущими жидкостями маленькие кадушки, лохани и деревянные ведра. В огороде царил радующий глаз порядок. Аккуратные грядки, зелёные от хорошо взошедших посадок, аккуратными полосами уходили в глубину огорода до самого ивняка в конце. Сбоку, разграничивая соседские огороды, качались заросли батата. Поодаль, около них и мелькала спина старого раба, которую Саконэ видела все последние десять лет. Раб уже сгорбился и почти ослеп, но продолжал усердно выполнять свою работу. А ведь когда-то Саконэ довела его до слёз, из добрых побуждений попытавшись назначить ему помощника.

Теперь, повзрослев и набравшись опыта, она понимала, какую обиду ему тогда нанесла: ведь его работа была безупречна, а она его вот так обесценила. Саконэ до сих пор не могла без краски на лице вспомнить ту промашку. Тогда, не в силах вынести стыд и раскаяние, она на десять дней ушла в затвор и переписала всю третью главу Лотосовой Сутры, которую и подарила ему в качестве извинений.

Потом одна из дворовых служанок как-то проболталась её рабыне, что эти листы с сутрами он хранит как единственную драгоценность своей жизни, и просил положить их в его могилу, чтобы предъявить их как пропуск на Небо.

Но бочек и здесь не было видно. Оставался только двор первой наложницы. Но туда так просто не заявиться. Под настойчивые потягивания за рукав и подталкивания служанки О, Саконэ покинула хозяйственный двор.

Пора было заняться подготовкой сцены для завтрашнего представления.

Глава 5. Китано ката. Три женщины - три судьбы.

Стоило Саконэ переступить порог своих покоев, как она едва не споткнулась о тяжёлый взгляд комнатной рабыни на её ноги – чулки снова требовали смены.

Служанка, отвечающая за одежду, смотрела чуть деликатнее, но взгляд был тревожнее: одежды после прогулки по жаркой кухне и скотному двору требовали целой стирки, а новое платье для второй половины дня требовало чистого тела.

Служанка ехидно улыбнулась и, покидая комнату, бросила через плечо:

– Я нагрею воду, моя госпожа. Второй раз за день… Сегодня-завтра наложницам точно будет о чём посудачить.

Какой бы важной не была первая половина дня в усадьбе, его вторая половина ещё ответственнее. Первая половина отведена на решение хозяйственных вопросов, разбирательств со счетами, тратами, выяснения козней слуг и другими бытовыми проблемами. Это и есть рутинная жизнь усадьбы и его Хозяйки. И эти сложности знают только китано ката и управляющие.

Не каждая девочка становится Хозяйкой поместья или усадьбы, поэтому обучают этому совсем неблагородному делу девочек коротко и поверхностно. Какая благородная барышня мечтает возиться с долгами хозяйства, экономией средств или с огородным навозом? Даже входя в Северные Покои, женщины лишь номинально следят за хозяйством через поставленных управляющих, предпочитая оставаться благородными возвышенными барышнями и заботиться только о том, как угодить своему мужчине. Саконэ полностью разделяла эту позицию и тоже считала её единственно правильной и достойной для женщины. До того, как в конце прошлого лета получила очень серьёзную долговую расписку из продуктовой и шёлковой лавок и выговор от мужа за плохое исполнение обязанностей Главной жены.

Не имея ни опыта, ни надлежащих знаний, она с большим трудом и потерями закрыла тот счёт. Чтобы закрыть долг, она со служанкой О днями напролёт шили детские платья, плели разноцветные праздничные шары и переписывали книги, чтобы хоть как-то снизить траты на обязательные требы. В то время, когда муж с наложницами сопровождал столичных особ по склонам священной горы и слагал стихи на празднике Осеннего Поминовения Императорской Семьи, она, прикинувшись больной, со своим двором торопливо плела новые циновки для Главного дома и ломала голову над меню, чтобы сэкономить и не ударить в грязь лицом перед Старшими клана на праздничном ужине.

А потом случился выкидыш. Избежав смерти, в глазах людей она вдруг стала каменной женщиной Умадзуме. Ни хозяйство вести, ни детей родить…

Будь проклят тот долговой шёлк, взятый мужем на подарочное платье какой-то женщине!

Саконэ тряхнула головой, прогоняя горькие мысли, которые старалась лишний раз не бередить, и переключилась на предстоящую половину дня.

Даже с учётом того, что хозяйственные дела могут погубить здоровье и положение хозяек, вторая половина дня за стенами усадеб куда значимее, тоньше и опаснее, чем вся эта хозяйственная суета.

После полуденного чтения сутр на внутренних дворах во всех Усадьбах начинается другая жизнь. Это торжественное время китано каты – хозяйки Северных Покоев. Время налаживания и разрыва связей и знакомств. Время решения старых или создания новых конфликтов – это как повезёт или как она, китано ката, повернёт. Ошибки и просчёты в этих делах куда опаснее – дурную молву, презрение и гнев сильных мира штопкой одежды и переписыванием сутр так просто не исправить.

Нет дня, чтобы на крыльце каждой мало-мальски значимой усадьбы не толпились посыльные от продавцов, посыльные с просьбами о визитах, приглашениями на беседы и с письмами самого разного характера: от вежливых просьб до тонких угроз. И Хозяйке нужно держать в голове всё это движение: у кого уже была, и сколько раз; какими подарками обменивались и на ком и чём закончился этот счёт; к кому следует обязательно заглянуть лично и в самое ближайшее время, а кому достаточно ответить вежливым письмом. Какие строки из какой поэмы выбрать для ответа, на какой бумаге и какой тушью и какие веточки прикрепить к письму. Какое платье надеть для сегодняшнего приёма с учетом дня луны, ближайших праздников, характера и настроения принимаемой гостьи и какие картины и благовония выбрать для встречи. А ещё: какие слова и темы для разговора следует выбирать, а о чём помалкивать любой ценой… И в обычный-то день от всего этого голова может пойти кругом, а сейчас…

Сейчас весь город знает, что её муж вот уже двадцать дней не появлялся дома и, в отличии от неё, Главной жены, торговцы на рынке точно знают, где он пропадает все эти дни и не преминут обсудить это со всеми, кроме её слуг. Но при всём при этом китано ката её положения должна выглядеть и вести себя безупречно.

Сегодня её покои должна была навестить дальняя родственница мужа – тоже китано ката. Но положение этой гостьи было куда выше и устойчивее её собственного: та была матерью хонкэ – наследника рода и ещё двух сыновей.

Эта мудрая женщина согласилась переехать в усадьбу мужа только после смерти его родителей, а двух его женщин, тоже с детьми, разрешила поселить в усадьбе на правах «боковых» наложниц – без права входа на Северный двор и в Главный дом. Саконэ очень хотела бы узнать, как ей это удалось. Особой знатностью происхождения эта женщина не обладала и в этом далеко уступала ей – дочери Начальника уезда.

С силой этой женщины стоило считаться, а её ум был достоин уважения. Поэтому для второй половины дня Саконэ выбрала семислойные одежды с переходом от нижних розовых слоев до верхних синих, призванных подчеркнуть её заботливую «мягкую» властность Главной жены.

Она мысленно попросила колокольчики, вытканные на ткани верхнего платья, придать ей толику той самой властности, но задворками сознания понимала, что эти жалкие попытки казаться тем, кем она не является, могут только насмешить столь умную и властную гостью. Но не в розовый же ей наряжаться, как наивная дурочка, и не в бардовый – как расфуфыренная пустышка!

Пока две слуги приводил её в порядок и облачали в одежды, две другие подали обед. В канун Большого ужина выглядел он нехитро: чашка бурого риса, маринованные стебли конского щавеля и ревеня и омлет с добавлением того же ревеня. Саконэ с грустью посмотрела на еду: стоило ли начинать мучения животом уже сегодня, если Большой Ужин только завтра?

Она с надеждой посмотрела на комнатную рабыню: не осталось ли чего из вчерашних запасов? Но та, не глядя в ее сторону, спокойно натирала медное зеркало и думать не думала о трудностях хозяйки. Нет, глупость, все-таки, – порок. А два порока под одной крышей – это уже слишком.

Зато служанка О заметила настроение Саконэ и, отползя к шкафчику у входа, достала оттуда маленький свёрточек. В свёртке оказался кусок вяленой рыбы-таи. Спасена! С губ сами слетели пришедшие в голову строки:

– Отдав красоту богу Жебис,

Оставь чаяния сбросить хвост…

– Да вы, моя госпожа, и о таком ведаете?

Служанка О, нарочито смущаясь, спрятала лукавую улыбку за веер.

Саконэ прижала веер к губам и стрельнула взглядом в сторону рабынь. Те, ничего не понимая, занимались своими делами. Саконэ, конечно же, знала, что благородной госпоже не пристало говорить такие грубые речи о характере своего мужчины, но…

– Ах… Выскочило вдруг, – прикрылась веером Саконэ, косясь в сторону ничего не понявших слуг.

Хихикнув, служанка О принялась замачивать рыбу, чтобы подмешать её к рису и предложить хозяйке удобоваримую еду.

После выкидыша и трудного и не менее опасного лечения, Саконэ всё ещё была очень чувствительна к продуктам, но открыто требовать раздельную готовку никак не решалась – она же не любимая наложница-айсэцу, чьи пищевые прихоти являются обязательной частью ритуала угождения хозяину.

В какой-то момент в голове проскользнула мысль: да хоть бы и новую жену заведёт – пусть его род разорится на шёлковых подвязках и отдельном меню с трепангами!

Задумавшись, она бесцельно посмотрела на кивающую носом глупую рабыню и голове вдруг щелкнуло: ей нужны свои люди в усадьбе и собственные покровители! Пока её публично не обвинили в ненадлежащем ведении хозяйства и не отобрали права на приданое, она ещё может спастись!

От мыслей о муже у неё неприятно сжалось в животе и засосало под ложечкой. Неужели его неприятие так сильно, что он и впрямь решил избавиться от неё? Чем она так обидела его? А ведь она была уверена в его красивых чувствах и тысяче благоухающих писем, когда приняла его предложение сначала брака, а потом, когда его мать скончалась, согласилась на место Хозяйки Северных Покоев. Она даже разрешила ему привести в дом всех своих жён, и каждую устроила в отдельном доме!

Как же Саконэ теперь жалела об этом! Она сто раз на дню кляла себя за то, что впустила этих коварных женщин на свой двор. А не уступила бы тогда – жила бы много спокойнее. Пусть ждали бы они каждая в своём доме и считали дни и ночи без него, как она теперь! И малыш Тэни был бы в безопасности. Боялась, что муж перестанет показываться дома? И что теперь? Давно ли он был дома? И как, однако, он ловко переложил на неё обязательства по обслуживанию своих наложниц и их детей, а себе оставил только свободу и удовольствия. А теперь и вовсе сбежал.

От внезапного понимания своей роли и места, у Саконэ свело живот, и она, обхватив его руками, уткнулась лицом в татами. Слезы беспомощного гнева брызнули из глаз. Как здорово было в детстве под безопасной крышей материнского дома! Как они четверо, три сестры и маленький братец, свободно и счастливо росли в своём, знакомом до каждого сучка, доме.

Саконэ яростно зажмурилась и обхватила живот крепче. Как же ей стыдно за то, что она, неблагодарная глупая дочь, пренебрегла советом родителей и оказалась в таком бедственном положении!

– Вы сегодня измочили уже два рукава, моя госпожа. Никто не сможет назвать вас бесчувственной и холодной.

Служанка О погладила её по спине и по волосам.

Саконэ, не поднимаясь, повернула голову в её сторону и процитировала въевшиеся в память строки из известной женской поэмы.

– Мои слёзы, что дождь –

Уходят в чёрствую землю и высыхают.

Где же семя, что ты посадил…

Зря она вспомнила эти строки. Солёные слёзы снова засвербели в носу, и Саконэ, несколько раз всхлипнув, затянулась тихим воем. Услышав всхлипы хозяйки, рабыни отбросили все свои дела и, вступая друг за другом, тут же подхватили её плачь. И вот уже рыдания служанок перекрывали все звуки. Громче всех старалась глуповатая комнатная рабыня, словно боялась, что сделает такое ответственное дело неправильно, не как все. Ну и как после этого от неё избавиться?

Первой пришла в себя служанка О:

– Кыш, негодные! Совсем извести печалью свою хозяйку решили? Дел у вас нет, я посмотрю! – В следующее мгновение в комнате осталась одна комнатная рабыня. – Ишь, барышнями себя возомнили!

От деловитого покрикивания личной служанки, слезы Саконэ моментально высохли. И впрямь – нашла время рукава мочить. До ночи ещё далеко. И так близко…

Саконэ уже давно боялась этой третьей части дня – времени, когда ворота усадьбы наглухо закрываются, хозяйственный двор уходит на заслуженный отдых и с этого момента просыпается Внутренний двор. Наступает ночь – время Западного двора.

Но думать об этом было некогда – вот уже и первый посыльный служка бежит. В руках послание, а на лице радостное предвкушение: чем эта знатная дама отблагодарит его за стёртую на подошвах солому?

Опущенная штора мешала Саконэ разглядеть сложенный лист бумаги, но цветущую веточку каратачи, привязанную к посланию, она рассмотрела. Кто это такой смелый?

Рабыня осторожно, стараясь не касаться опасных длинных шипов, передала письмо хозяйке и, потирая руки о подол, вернулась на своё место за ширмой.

Колючая веточка была подвязана к письму узкой голубой ленточкой. По ней, еще не открыв письма, Саконэ догадалась, что послание от госпожи Ямио – жены секретаря шестого среднего ранга из дома на конце их Второй Линии.

– Что ей ещё понадобилось? Мало ей было прошлой встречи – не весь яд выпустила?

Служанка О проворчала очень тихим шепотом, чтобы никто не услышал их недопустимые обсуждения знатной дамы.

Саконэ поднесла бумагу к лицу. Хотя, какой смысл? Аромат каратачи въелся в бумагу на несколько дней. Бумага не самая дешевая – китайская. Но и не из дорогих.

Помедлив, Саконэ уверенно развернула сложенный вдвое листок: вряд ли внутри что-то важное.

И впрямь: внутри дежурные слова благодарности за приятно проведенное время во время последней их встречи, за вкусное пирожное и извинения за «непростительную неосторожность в словах». Снизу приписка:

Худой рукав, испорченный слезами,

Не держит спрятанных орехов…

Саконэ отложила лист, взяла в руки веточку и в задумчивости покрутила её в руках. Большие белые цветы резко выделялись на фоне длинных острых шипов. Что хотела сказать эта язвительная женщина? Сочувствие, что она, Саконэ, целомудренно и печально живёт при муже и своим поведением и словами как-то выдала ропот? Или намёк на то, что в обществе о его охлаждении уже ходят разговоры и обвиняют в этом её? А может намекает на какие-то свои трудности, из-за которых неосторожно ранила её при последней встрече? Но как их трудности могут быть связаны? Эта Ямио не знает и половины трудностей Главной жены, проживая под крышей материнского рода на их довольствии. И ей, перешагнувшей за сорок матери секретаря шестого низшего ранга, уж точно не нужно волноваться о чужих порванных подвязках в мужских покоях и средствах на новые.

Вот и думай теперь, что ответить…

Саконэ бросила раздражённый взгляд на посыльного слугу. Тот, нетерпеливо перетаптываясь и ковыряя заборную жердю, ждал ответ, надеясь получить два вознаграждения за один забег.

Служанка О, не дожидаясь распоряжений, приготовила письменные принадлежности и положила на столик кипу разносортной бумаги. Саконэ долго выбирала бумагу. Выбрать в тон и дежурно ответить похожей вежливостью? Нет, не подходит – так она будет выглядеть слишком грубой и мелочной. Только вот дорогая бумага требует и слов подороже.

Она вытащила из стопки голубоватую бумагу – пусть знает, что она ещё помнит её обидные слова. Это же надо осмелиться сказать в лицо жене, что её муж пользуется большой популярностью у женской половины изысканного круга их уезда. Она тогда с трудом удержалась, чтобы не поинтересоваться, относит ли она себя к этому изысканному кругу.

Вспомнив об этой колкости, Саконэ выбрала коричневатую тушь тябоку. В самый раз для написания рецепта каштанового пирожного, которое ей так понравилось.

– Что для общества чужие боль и тайны?

Лишь вкусная закуска к пересудам.

Она произнесла эти строки вслух, но написала другое:

…как жаль, что уж не насладиться ими втайне.

В общей чаше – они лишь простые орехи.

Иль вкусное пирожное…

Приписав снизу рецепт, она сложила лист пополам и выбрала из шкатулки с нитками синий шнурок – признание их дружбы, связанной судьбой. А как иначе? Как-никак, на этот век они соседи. Да и острый несдержанный язык этой дамы может пригодиться: не всегда же она будет только ей косточки перемалывать.

Задумавшись над написанными строками, Саконэ поймала проскользнувшую в сознании мысль: вот и ещё один элемент завтрашней сцены готов: рассыплет-ка она горох и орехи. Тем более, празднование Нового года давно за воротами. Пусть на себе почувствуют, каково это – ступать по сплетням. Особенно, если по ним детей за руку вести.

Глава 6. Старые татами

Сунув посыльному в качестве награды два рисовых печеньица хитира и выпроводив его со двора с ответным письмом, служанка О задержалась у галереи. Саконэ не смогла рассмотреть с кем она там шепталась, поэтому с большим нетерпением ждала её возвращения. Даже отложила работу, над которой работала уже половину луны – новую рубаху-хандзири для Тэни, которую собиралась подарить ему на Праздник Ирисов.

Увидев, что служанка развернулась в сторону дома, Саконэ схватила в руки шитьё и со всей сосредоточенностью погрузилась в работу, словно и не думала следить за ней и любопытствовать.

Но служанка, войдя в комнату, совсем не торопилась посвящать её в свои разговоры за забором.

– Слуга госпожи Ямио остался доволен наградой? – спросила Саконэ, как бы между прочим.

– Надеюсь. А коли недоволен, так пусть не топчется у наших ворот. Вы и без его хозяйки не заскучаете.

Нотки недовольства в голосе служанки позволили Саконэ уже прямо поинтересоваться:

– Тебя что-то рассердило? Ты довольно долго его провожала.

Служанка О раздраженно мотнула головой и, опустившись рядом со столиком, залпом выпила чашу воды из кувшина.

– Меня задержала дворовая служанка. Сказала… – начала было она, но резко замолчала: чтобы передать знатной даме разговоры челяди требовалось разрешение хозяйки.

Саконэ делано вздохнула:

– Ну уж рассказывай. Где там ещё пробила дыру укатившаяся бочка?

Но служанка О продолжала молчать, и Саконэ, отбросив работу, испуганно заглянула ей в глаза:

– Ведь с нашим господином всё хорошо?

Служанка раздражённо отмахнулась:

– Да что с ним случится? – и тут же, одумавшись и прикрыв лицо руками, спрятала его в поклоне. – Простите, моя госпожа, я не то имела в виду. Я… я уверена, что наш господин жив и здоров, дай ему Будда тысячу лет здравия. – И быстро, пока хозяйка не успела отчитать её, выложила:

– Эта новая дворовая девчонка заметила подмену новых татами в Главном Доме. Вот и спросила меня, стоит ли об этом докладывать госпоже, или же это решённое вами дело.

До задержавшейся в думах о муже Саконэ не сразу дошёл смысл услышанного.

– В Главном доме? Татами… А что с ними?

– Их подменили, – не выдержала тягомотину молодая комнатная служанка, копошившаяся в углу с метёлочкой для тенёт. И тут же, пока не получила выговор от старшей служанки О за вмешательство в разговор господ, юркнула за перегородку. Оттуда послышалась громкая возня: не иначе комнатная рабыня пыталась вытолкать непрошенную гостью из угла, который считала своим.

Саконэ вопросительно посмотрела на служанку О, и та заговорила:

– Эта дворовая девчонка… Утиэ. Она заметила, что в Главном доме новые татами заменили на старые и…

Про татами Саконэ уже поняла. А вот имя служанки тут же всплыло в памяти. Саконэ вспомнила предновогодний переполох, когда обнаружилась пропажа лакированной ширмы из гостевого павильона. Тогда, после серьёзных разборок, ширму принесли служанки со двора наложницы Тиу, заявив, что нашли её в дровяном сарае.

– Это та девушка, что в прошлый раз заметила пропажу ширмы из гостевой комнаты?

– Спасибо, госпожа, что помните. В поместье становится всё беспокойнее, и я очень старалась найти достойную девушку. Она довольно смышлёная и наблюдательная… Я подумала, что будет лучше держать её в тени…

– Откуда она? Что-то я не припоминаю, чтобы нанимала такую…

– Управляющий нанял её осенью… пока вы болели. Она дальняя родственница моей покойной матушки. Сирота с малолетства. Я уже давно за ней присматриваю. Пришлось сначала поучить её жизни, пристроив на двор в одно поместье на Третьей Линии…

– Уж не в Гранатовое же поместье? – догадалась Саконэ, услышав про «поучить жизни».

– Именно. Где ещё можно лучше всего узнать цену жизни?

– Жестоко же ты с ней обошлась…

Саконэ вспомнила, как прошлым летом весь город судачил о том, что хозяйка Гранатового поместья насмерть запорола провинившуюся в чём-то рабыню.

Служанка О спрятала губы за веер и почти шёпотом призналась:

– Если честно, я не думала тогда, что из неё может выйти что-то толковое. Уж слишком худой и невзрачной была. А лишний рот – он и есть лишний рот. А оно вон какая получилась. Здоровая, жилистая, не слишком красивая и не слишком уродливая – самое то для служанки. Я ведь тоже не молодею…

Саконэ поняла, на что намекает служанка – на замену той глупой комнатной рабыни. Однако подумала она о другом. А сказала и вовсе третье:

– Ну и как же дворовая девушка смогла заметить подмену в Главном павильоне? Разве им разрешено туда входить?

Вместо ответа служанка О окрикнула комнатную служанку, вытолкнутую из посудного угла, и теперь крутящуюся в дальнем углу. Та, поняв, что ей дали слово, быстро подошла и, присев рядом, шепотом затараторила:

– Это я услышала, как дворовые девушки сердились, что их заставили заниматься починкой старых циновок и татами, хотя это вовсе не их дело. Вот я и попросила Утиэ разузнать, что и как.

У Саконэ снова заныла шея, так было всегда, когда она начинала сердиться. Но она удержалась, чтобы не потереть ее – не хотелось бы спугнуть болтливую служанку. Но та и не думала замолкать:

– …она постаралась, и как-то нашла залатанные татами в Левой комнате Главного Дома. Уж не знаю, как она это провернула, но одна служанка с Орехового двора наложницы Яко признала свою заплатку.

– А куда же делись новые татами? – Саконэ вспомнила, как они плели их, пока наложницы со своими служанками гуляли и веселились на склонах Священной горы.

– Куда же ещё? Говорят, управляющий разделил их между домами наложниц. А уж лакированный столик они сами потом забрали. Заявили этому дураку, что столик барышни Аруси развалился и ей не на чем заниматься, и забрали…

Саконэ не смогла сдержать гневный стон.

– Да что же это за напасть?! И ведь в воровстве не обвинишь, с управляющим справили, – громко выдохнула она и в сердцах отшвырнула веер.

Она закрыла глаза и представила рваные старые татами на полированном дорогим льняным воском полу гостевой комнаты. Попросись кто внезапно на ночлег, или реши её навестить какие знатные гости – была бы настоящая катастрофа!

Вот и вторая тема для семейного ужина – рваные татами. Нужно срочно найти их.

– Так ты говоришь, эта Утиэ способная?

– Весьма, моя госпожа, – оживилась служанка О и, подобрав отброшенный хозяйкой веер, подсела поближе. – Я специально держала её в тени. Если её пристроить в помощницы к какому управляющему… или на какой женский двор… Она очень способная, госпожа. Ей для обучения много времени не потребуется. Я слышала, что ваша младшая сестра не может найти походящих людей для присмотра за работами на дальних полях – никто из домашних не желает. Предложите ей Утиэ. И, если она справится со счетами и рабочими…

– Чем она тебе так насолила, О-кахи, что ты всё норовишь отправить её в такие опасные места?

– Если волнуетесь, можете послать с ней Лулулу. Тогда они ещё и с парой кабаньих тушек вернутся.

Саконэ не поняла: шутит служанка или говорит серьёзно. И зачем учить девушку счетоводству? На какой двор она её готовит? Спрашивать об этом было бессмысленно – служанка О никогда не делилась своими планами. Потому что у личной служанки своих планов быть не может. И, хотя, без дальних планов хорошо и спокойно жить не получится ни у кого, говорить о них открыто хорошая личная служанка не посмеет. Она и так уже сказала много лишнего.

Саконэ ничего ей не ответила: обо всём этом нужно хорошенько подумать. Уж не приложила ли руку ко всему этому её матушка, желая помочь младшей дочери?

Вместо ответа Саконэ тихим голосом распорядилась:

– Пошли её найти те старые татами из домов наложниц. Пусть принесёт их сюда. Да чтоб никто не заметил. Если смогла устроить опознание заплатки, с этим-то уж должна справиться…

– Справится. Обязательно справится, – уверенно заверила служанка О и кивком отправила комнатную служанку передать поручение, а сама принялась растирать лекарственный порошок для хозяйки – скоро время Обезьяны.

Под мерное трение жерновов Саконэ погрузилась в думы. Знает ли управляющий чей лакированный столик он передал барышне Аруси? И чем он теперь расплатится за часть её приданого из дома Начальника уезда?

Саконэ понимала: пришло время сверить перепись приданого и разобраться, наконец, куда что переместилось. Но как ей это устроить, не взбаламутив всю усадьбу?

И тут до неё дошло! Она поняла мысль служанки О – им нужна собственная управляющая делами Главной Жены. Нет закона или Правила, запрещающего ей нанять на свои средства способного человека для ведения дел, касаемых её личного имущества. Да и о состоянии её собственных земель стоит разузнать у управляющего дома матери – она с самого замужества не интересовалась этой частью своего приданого. А вот о делах на полях её сестры заботится даже её служанка…

И об этом точно служанка О не сама додумалась – матушка все-таки печётся о ней. Хотя сама мать так ни разу и не навестила свою несчастную дочь за последние пять лун.

Значит, младшая сестра Миуци ищет сезонного управляющего дальними полями?

Подумав о сестре, Саконэ с теплотой вспомнила её широкое улыбчивое лицо и крупные руки, которых она всегда стеснялась. Но её внешние недостатки никак не помешали ей устроить счастливую семью. Она долго отказывалась переезжать в поместье своего не слишком знатного мужа. А когда, все-таки, согласилась стать Хозяйкой его дома, взяла с него семейную клятву не приводить в дом никаких женщин. Она даже всех служанок заменила на немолодых и страшненьких. Что и сказать, по силе характера Саконэ сильно уступала свой сестре. Но и муж той попался разумный и спокойный. Он твердо знал своё место в знатной семье жены и не требовал ничего большего, на что мог бы рассчитывать простой безранговый служащий Торговой Управы. Так что, кроме, как лишней чашкой сакэ он больше ничем не расстраивал свою суровую жену. Наверняка, благодаря этой тихой и мирной жизни, она и нарожала ему подряд троих здоровых сыновей и одну обожаемую дочку.

Саконэ решила, что нужно обязательно сшить её мальчикам такие же рубахи-хандзири, как и у Тэни. Вот и повод послать эту смышленую Утиэ на «смотрины» на роль сезонной управляющей нашёлся. И мерки с мальчиков снять заодно.