Czytaj książkę: «Измена: Твое Стоп-Слово»

Пролог

Дождь со снегом хлестал по тонированным стеклам «Майбаха», превращая вечернюю Москву в размытое пятно огней. Но внутри салона было тихо и стерильно, как в капсуле космического корабля. Я сидела, идеально выпрямив спину — привычка, въевшаяся в позвоночник за семь лет брака.

Мои пальцы, обтянутые тонкой бежевой кожей перчаток, сжали край тренча. Под ним не было ничего. Ни шелка, ни кружева. Только чулки на поясе и то, что определяло мою суть.

Тяжелый, платиновый обруч на шее. Мой ошейник.

Я коснулась его через ткань воротника. Металл нагрелся от тепла моего тела, но я помнила, каким он был холодным, когда Давид застегнул его в день нашей свадьбы. «Теперь ты моя, Алиса. Твоя воля — в моих руках. Твоя безопасность — мой закон».

Тогда это звучало как молитва. Сегодня, в седьмую годовщину нашего Протокола, это звучало как обещание вечного рая.

— Приехали, Алиса Викторовна, — голос водителя вырвал меня из транса.

— Спасибо, Сергей. Не ждите меня.

Я вышла в промозглую ноябрьскую тьму. Ветер тут же попытался забраться под полы плаща, лизнуть голую кожу, но меня грело предвкушение.

Я нарушала правила. Впервые за семь лет.

Давид — или Хан, как я называла его за закрытыми дверями — ненавидел сюрпризы. «Нижняя должна быть предсказуемой. Хаос — враг контроля». Но сегодня я решила рискнуть. Я знала код от этой квартиры на Патриарших. Это было его убежище, место для жестких деловых переговоров, где он иногда оставался ночевать. Я хотела ждать его там. В темноте. На коленях. Чтобы, когда он вошел, усталый и жесткий, я стала его разрядкой.

Подъезд элитного дома встретил запахом дорогого клининга и консьержем, который молча кивнул мне. Я — жена Амирова. Мне открыты все двери, которые открывает он.

Лифт бесшумно вознес меня на пятый этаж.

Сердце начало отбивать рваный ритм. Не страх — адреналин. То самое «вкусное» волнение перед сессией, когда эндорфины уже начинают кипеть в крови, а тело готовится к полету.

Я достала магнитный ключ-карту. Пальцы предательски дрожали.

«Спокойно, девочка. Дыши. Ты — идеальная сабмиссив. Ты — его гордость».

Замок щелкнул, впуская меня внутрь.

В прихожей было темно. Только уличные фонари выхватывали из мрака очертания вешалки и зеркальной консоли. Я сделала шаг и замерла.

Запах.

Это был не запах моего мужа. Давид пах морозным воздухом, сандалом и дорогим табаком. А здесь воздух был густым, липким, пропитанным чем-то приторно-сладким. Вишня. Перезревшая, пьяная вишня и мускус. Духи, от которых першило в горле. Слишком вульгарные. Слишком громкие.

А потом я услышала звук.

Свист.

Резкий, рассекающий воздух звук. Так поет только хорошо сбалансированный кожаный флогер. Мой мозг, натренированный годами практики, мгновенно дорисовал картину: замах, инерция, удар.

— Ах-х!..

Женский стон донесся из приоткрытой двери спальни.

Мир качнулся.

Это был не стон боли. И не стон страдания. Это был звук животной, грязной похоти, смешанной с торжеством.

Я должна была уйти. Прямо сейчас. Развернуться, исчезнуть, сделать вид, что меня здесь не было. Инстинкт самосохранения орал: «Беги!». Но ноги приросли к паркету.

Я шагнула к полоске света. Как мотылек, летящий на пламя, которое сожжет ему крылья.

Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. В большом зеркале шкафа-купе отражалась кровать.

Давид стоял ко мне спиной.

Он был без рубашки. Широкая спина, перевитая жгутами мышц, лоснилась от пота. Он был в состоянии «Топа» — я знала этот наклон головы, это напряжение в плечах. Он был Богом Войны, карающим и милующим.

В его правой руке, словно продолжение кисти, лежал черный плетеный хвост флогера. Он замахнулся — легко, почти лениво, но я знала, какая сила скрыта за этим движением.

Свист. Удар.

Кожа шлепнула о кожу.

На кровати, прикованная к массивному дубовому изголовью, извивалась женщина. На ней не было ничего, кроме...

Воздух застрял в моих легких ледяным комом.

На её запястьях блестели наручники. Мои наручники. Те самые, с индивидуальной гравировкой «A.A.», которые Давид подарил мне на третью годовщину. Это была не просто вещь. Это был символ моей исключительности. Личный артефакт, к которому не имел права прикасаться никто, кроме нас двоих.

Женщина повернула голову. Я узнала её мгновенно. Рината Кандинская. Скандальная модель, частая гостья светских хроник, чье имя было синонимом вульгарности. Я видела её на приемах — она всегда смотрела на Давида хищным, голодным взглядом, облизывая губы, словно видела перед собой стейк с кровью. Я смеялась над ней. Я думала, что Давид, с его безупречным вкусом, с его манией чистоты, никогда не опустится до уличной кошки.

Я ошиблась.

— Громче, — прорычал Давид. Его голос вибрировал от темного удовольствия. — Ты можешь принять больше, сука.

— Да, Хозяин... Да! — выдохнула Рината. Её голос был хриплым, прокуренным. — Накажи меня!

Давид провел рукоятью плетки по её бедру, оставляя багровый след.

— Твоя задница создана для воспитания, — произнес он.

Эти слова ударили меня сильнее, чем физическая пощечина. Это была наша фраза. Он шептал её мне, когда мы только начинали. Он украл наши интимные слова, наш священный текст, и бросил его в грязь, к ногам этой девки.

Я не выдержала. Я сделала шаг назад, и каблук предательски скрипнул по паркету.

В комнате повисла тишина.

Давид замер. Его спина напряглась. Рефлексы хищника сработали мгновенно — он резко развернулся, готовый к атаке.

Его зрачки были расширены до черноты — признак глубокого погружения в «сабспейс» Верхнего. На секунду он не узнал меня. Он видел просто помеху.

Но затем пелена спала.

Его взгляд скользнул по моему распахнутому плащу. По чулкам. По ошейнику на моей шее.

Я ждала ужаса. Раскаяния. Того, что он бросит плетку и кинется ко мне.

Но Давид лишь нахмурился. В его глазах мелькнуло раздражение. Так смотрят на горничную, которая вошла без стука и прервала важный разговор.

Рината приподняла голову. Увидев меня, она не испугалась. На её потекшем от пота и туши лице расплылась медленная, торжествующая улыбка.

— Оу... — протянула она. — Кажется, у нас зрители, Хан.

Я смотрела на мужа. На человека, которому отдала свою волю, тело и душу. И видела незнакомца.

Протокол был нарушен. Система, которую мы строили семь лет, рухнула, погребая меня под обломками.

Глава 1

Тишина в комнате звенела, натягиваясь, как струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Запах вишневых духов Ринаты забивал мне ноздри, вызывая приступ тошноты.

Давид опустил руку с флогерм, но не отбросил его. Черные хвосты плетки мягко легли на его бедро. Он стоял передо мной — полуголый, потный, пахнущий сексом и чужой женщиной. И он был абсолютно спокоен. Пугающе спокоен.

— Ты не должна была здесь быть, Алиса, — его голос звучал холодно, ровно, как на совете директоров. — У нас есть правило: никаких сюрпризов без согласования. Ты нарушила границы.

Я моргнула. Мир вокруг меня начал терять очертания, но его слова врезались в сознание с пугающей четкостью. Он обвинял меня. Он, стоящий над любовницей, закованной в мои наручники, обвинял меня в нарушении границ.

Это был газлайтинг высшей пробы. Его любимый прием в бизнесе — перевернуть доску, когда проигрываешь.

— Хан, детка, мы не закончили... — капризно протянула Рината с кровати. Она демонстративно выгнулась, звеня цепью. — Пусть смотрит, если хочет. Может, она научится, как нужно стонать по-настоящему.

Давид даже не обернулся к ней. Он смотрел только на меня, давя своим тяжелым, авторитарным взглядом. Он пытался загнать меня в позицию «Нижней». Заставить почувствовать вину, опустить глаза, подчиниться.

— Выйди в гостиную, — приказал он. Тон не терпел возражений. — Мы поговорим. Сейчас же.

Мое тело, выдрессированное годами подчинения, дернулось, чтобы выполнить приказ. Инстинкты кричали: «Подчинись! Это Хозяин!». Колени дрогнули.

Но затем я увидела на прикроватной тумбочке свои любимые зажимы для сосков. Те самые, с маленькими колокольчиками. Они лежали в лужице пролитого вина.

Грязь.

Он принес грязь в наш храм.

Я выпрямилась. Внутри меня что-то щелкнуло, словно сломался стержень, на котором держалась моя покорность. Боль, которая должна была убить, внезапно превратилась в ледяную броню.

Я посмотрела ему прямо в глаза. В БДСМ-протоколе Нижняя не имеет права смотреть в глаза Верхнему в момент конфликта. Это вызов. Это бунт.

— Нет, — произнесла я. Мой голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Глаза Давида сузились. Он сделал шаг ко мне, нависая скалой. От него исходила волна доминирования, от которой раньше у меня подкашивались ноги и сладко тянуло внизу живота. Сейчас от этой волны веяло только гнилью.

— Что ты сказала? — прорычал он. — Алиса, не смей устраивать истерику. Ты сейчас на эмоциях. Иди в гостиную. Это приказ.

Я смотрела на него и видела, как рушится его магия. Он больше не был моим Богом. Он был просто потным, изменившим мужиком.

— Красный, — сказала я.

Давид замер, словно налетел на невидимую стену.

«Красный».

Стоп-слово. Абсолютный стоп. Сигнал тревоги. В нашей жизни мы использовали его всего дважды. Один раз, когда я повредила связку во время связывания. Второй — когда у меня случилась паническая атака.

Это слово означало: «Игра окончена. Опасность. Стоп».

Произнести его в бытовой ситуации, стоя в дверях, одетыми (почти), было нонсенсом. Это было равносильно тому, чтобы дернуть стоп-кран в поезде, идущем на полной скорости.

— Что? — переспросил он, растеряв половину своей уверенности. — Алиса, мы не в Сессии. Ты не можешь...

— Красный, Давид, — повторила я тверже. — Игра окончена. Сессия окончена. Брак окончен.

Я развернулась, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Сделала шаг в темный коридор.

— Стой!

Я слышала, как он бросился за мной. Звон цепей Ринаты остался позади.

Я дошла до зеркальной консоли в прихожей. Мои руки дрожали так сильно, что я с трудом попадала пальцами по замку ошейника.

Этот платиновый обруч Cartier не имел застежки. Он закрывался на крохотный, сложный механизм. Ключ всегда висел на шее Давида. Но я знала секрет. Я знала, как открыть его аварийной шпилькой — он сам научил меня этому на случай пожара или ЧП.

— Алиса! — Давид схватил меня за плечо и резко развернул к себе.

В его глазах плескалось бешенство пополам с недоумением. Он все еще сжимал плетку в левой руке.

— Прекрати этот цирк. Ты никуда не пойдешь в таком виде.

Я вырвала плечо из его захвата. Шпилька соскользнула, царапая нежную кожу шеи. Больно. Но эта боль была отрезвляющей.

— Не трогай меня, — прошипела я. — Ты грязный.

Щелк.

Замок поддался. Тяжелый металл соскользнул с моей шеи. Я почувствовала странную, пугающую легкость. Моя шея была голой. Незащищенной.

Я разжала пальцы. Ошейник стоимостью в небольшую квартиру упал на стеклянную поверхность консоли с оглушительным звоном. Рядом я бросила связку ключей.

Давид смотрел на ошейник так, будто я бросила ему под ноги оторванную голову.

— Ты не можешь снять его, — прошептал он. — Ты давала клятву. Ты — моя.

— Я давала клятву Хозяину, — ответила я, глядя на его переносицу, чтобы не видеть эти любимые, предательские глаза. — А ты... Ты нарушил правило SSC. Безопасность, Разумность, Согласие. Ты предал меня, Давид. Ты трахаешь шлюху без справок, используя мои игрушки. Ты поставил под угрозу мое здоровье. Ты — не Верхний. Ты просто обычный, жалкий изменник.

Он дернулся, словно я ударила его хлыстом. Лицо его пошло красными пятнами.

— Я твой муж! — рявкнул он, снова хватая меня за запястье. Его пальцы сжались стальным капсулем. — Ты вернешься в спальню, и мы обсудим наказание за твое поведение.

— Отпусти, — сказала я тихо.

— Нет.

— Отпусти, или я вызову полицию.

Давид застыл.

В нашем мире, в мире «Ордена», полиция была табу. Мы решали все внутри. Угроза привлечь «ванильный» закон, заявить о насилии — это было предательство. Это был ядерный удар.

— Ты не посмеешь, — выдохнул он.

— Попробуй меня удержать, — я подняла телефон, экран уже светился. — Я заявлю, что меня удерживают силой. И расскажу прессе, что великий архитектор Амиров делает за закрытыми дверями.

Он разжал пальцы. Медленно, словно обжегся. В его взгляде я прочла не страх, а омерзение. Как будто я, его любимая кукла, вдруг превратилась в монстра.

— Вали, — бросил он. — Иди. Но помни: без меня ты — ноль. Ты приползешь, Алиса. Через пару дней, когда у тебя начнется ломка без порки, ты будешь умолять меня пустить тебя обратно. Но тогда цена будет другой.

Я не стала слушать. Я распахнула тяжелую входную дверь.

Меня встретил холод подъезда.

Дверь за моей спиной не захлопнулась. Он смотрел мне вслед. Я чувствовала этот взгляд кожей, прожигающий спину сквозь ткань плаща.

Я вышла на улицу.

Ветер ударил в лицо мокрым снегом. Я запахнула плащ плотнее, но холод проникал глубже, в самые кости.

Такси уже уехало. Патриаршие пруды были пустынны и великолепны в своей равнодушной красоте.

Я шла по брусчатке, не чувствуя ног. В голове было пусто. Ни слез, ни мыслей. Только звон упавшего ошейника в ушах.

Я остановилась у фонарного столба, чувствуя, как к горлу подступает ком. Меня затрясло. Это был откат. Адреналин уходил, оставляя место черной дыре.

Я посмотрела на свою правую руку. На безымянном пальце, там, где у обычных людей было кольцо, у меня была татуировка. Тонкий черный ободок, набитый в день свадьбы.

Кольцо можно снять. Ошейник можно сбросить. А это...

Я начала тереть палец большим пальцем другой руки. Сильно. До боли. Словно надеялась стереть чернила вместе с кожей.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение.

От него.

«Карты заблокированы. Удачи в реальном мире, кукла».

Я подняла глаза к черному небу, по которому ползли низкие тучи.

— Красный, — прошептала я в пустоту. — Красный.

Снег падал на мои ресницы, смешиваясь с первыми, горячими слезами. Я была свободна. И я была абсолютно, тотально уничтожена.

Глава 2 (Давид)

POV: Давид «Хан» Амиров

Щелчок входной двери прозвучал как выстрел с глушителем. Сухой, короткий звук, отсекающий прошлое от настоящего.

Я стоял в полумраке прихожей, сжимая в кулаке платиновый ошейник. Металл, нагретый теплом ее кожи, теперь стремительно остывал, превращаясь в кусок мертвого, бесполезного ювелирного хлама.

Внизу, на стеклянной консоли, валялась связка ключей. Она бросила их так, словно они жгли ей пальцы.

Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал не вину. Нет. Вина — это чувство для слабых, для тех, кто не умеет управлять своей реальностью. Я чувствовал холодное, пульсирующее бешенство.

Алиса посмела уйти.

Моя Алиса. Моя «Нижняя». Женщина, которую я лепил под себя семь лет, как Пигмалион лепил Галатею. Я выстраивал ее границы, учил ее получать удовольствие от подчинения, создал для нее мир, где ей не нужно было ни о чем беспокоиться. И что я получил в благодарность?

Бунт. Дешевый, театральный бунт из-за одной единственной ошибки в логистике.

— Хан? — голос из спальни полоснул по нервам, как скрип пенопласта по стеклу. — Ты где? Иди ко мне, малыш... Забудь про эту снежную королеву.

Меня передернуло.

Рината.

Пять минут назад, когда я хлестал ее по заднице, ее вульгарность казалась мне пикантной. Я искал этой грязи. Я хотел спуститься с небес, где царила стерильная, идеальная Алиса, в подвал, где пахнет потом и дешевым развратом.

Но теперь, когда Алиса ушла, оставив после себя аромат холодного ноябрьского ветра и разбитого сердца, голос Ринаты вызывал тошноту.

Я медленно разжал кулак. Бриллианты на ошейнике сверкнули в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь окно. Я сунул ошейник в карман брюк. Это мое имущество. И Алиса — мое имущество. Она вернется за ним. У нее просто нет выбора.

Я развернулся и шагнул обратно в спальню.

Картина, которая предстала перед глазами, больше не возбуждала. Она была жалкой.

Рината лежала на смятых простынях, раскинув ноги. Она улыбалась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом, считая ее сексуальной. Потекшая тушь, размазанная помада, красные полосы на бедрах.

Она думала, что победила. В ее примитивной картине мира уход жены означал автоматическое повышение любовницы до статуса «официальной фаворитки». Глупая, пустая кукла.

— Ну вот, мы одни, — промурлыкала она, звеня цепью наручников. — Я же лучше, Хан. Я делаю то, что она боится. Я настоящая.

Я подошел к кровати. Мое лицо, должно быть, было страшным, потому что улыбка Ринаты дрогнула и сползла, обнажая страх.

— Заткнись, — сказал я. Тихо. Ровно.

Она моргнула, не понимая смены полярности.

— Давид?

— Я сказал: закрой рот.

Я достал ключ от наручников. Это были наручники Алисы. Я совершил ошибку, использовав их. Не потому, что это аморально, а потому что это нарушение гигиены Протокола. Инструменты нельзя смешивать. Это как хирургу резать одним скальпелем разных пациентов без стерилизации. Непрофессионально. Я облажался, и это бесило меня больше всего.

Щелк. Щелк.

Браслеты раскрылись. Я не стал их забирать. Я брезгливо скинул их на пол, подальше от кровати. Теперь это мусор. Придется заказывать новые.

— Одевайся, — бросил я, отходя к окну и распахивая его настежь.

В комнату ворвался ледяной воздух, смешиваясь с душным запахом ее духов «Lost Cherry». Господи, как же она воняет. Словно кондитерская фабрика взорвалась в борделе.

— В смысле? — Рината села, прикрываясь простыней. В ее голосе зазвенели истеричные нотки. — Ты меня выгоняешь? После того, как она тебя бросила? Давид, ты совсем больной? Мы же только начали! Я видела, как ты на меня смотришь! Ты хотел меня!

Я повернулся к ней. Медленно.

— Я хотел разрядки, — отчеканил я каждое слово, чтобы до нее дошло. — Ты была тренажером. Сливом для грязи, которую я не хотел нести в свой дом, к своей жене.

— Я не слив! — взвизгнула она. — Я женщина! А она — фригидная сука, которая даже не знает, как тебя удовлетворить!

Я оказался рядом с ней в одно мгновение. Схватил ее за подбородок, сжимая пальцы так, что ее губы превратились в утиный клюв. В ее глазах плескался ужас.

— Не смей, — прошипел я ей в лицо. — Никогда не смей сравнивать себя с ней. Она — искусство. Она — элита. А ты — одноразовая посуда. Использовал — выбросил. Тебе ясно?

Я оттолкнул ее. Она упала обратно на подушки, всхлипывая.

— У тебя три минуты, — я посмотрел на часы Patek Philippe на запястье. — Если через три минуты ты будешь еще здесь, я вышвырну тебя голой на лестничную клетку. Охрана тебя не пустит обратно.

Я полез в карман брюк, достал зажим с наличными. Отсчитал несколько купюр — щедро, гораздо больше, чем стоил ее визит. И швырнул деньги на кровать. Не в руки. На простыни. Как плату шлюхе.

— За такси и моральный ущерб. Проваливай.

Она вылетела из комнаты фурией, подхватывая разбросанную одежду. Я слышал, как она рыдала в прихожей, как хлопала дверьми, бормоча проклятия.

— Козел! Импотент эмоциональный! Сдохни со своей королевой!

Когда входная дверь хлопнула во второй раз, в квартире наконец наступила тишина.

Я остался один.

Один на один с запахом дешевой вишни и ощущением катастрофического сбоя в системе.

Я пошел в душ. Включил воду, выкрутив термостат на максимум.

Кипяток обжег кожу, но этого было мало. Я взял жесткую мочалку и начал тереть плечи, грудь, шею. Я хотел содрать с себя этот вечер.

Почему все пошло не так?

Я закрыл глаза, подставляя лицо под струи.

Алиса стала скучной. Да, это правда. В последние полгода она превратилась в идеальную функцию. «Да, Хозяин», «Как скажешь, Давид». В ней погас огонь. Мне не хватало сопротивления, не хватало той искры, которая была в начале, когда она боялась, но хотела.

Я просто хотел встряски. Хотел грязи, жесткости, которой не мог позволить себе с ней, потому что берег ее психику. Я думал, что разделяю эти миры. Днем я муж и защитник, ночью, в этой квартире — животное.

Где, черт возьми, прокололся Сергей? Или Алиса следила за мной?

Нет, она слишком гордая для слежки. Значит, случайность. Черный лебедь.

Статистическая погрешность, разрушившая мою жизнь.

Я вышел из душа, обмотавшись полотенцем. Кожа горела. Я чувствовал себя чистым, но внутри все еще клокотала ярость.

Она сказала «Красный».

Она использовала стоп-слово, чтобы разорвать брак. Это было подло. Это было нарушением духа контракта. Стоп-слово — для безопасности, а не для манипуляций.

Я оделся быстро. Свежая рубашка, костюм. Я должен вернуться в форму. Я — Хан. Я — владелец архитектурного холдинга, человек, который строит небоскребы. Я не позволю бабе разрушить мое равновесие.

На улице меня ждал «Майбах».

Водитель, Сергей, стоял у открытой двери. Увидев меня, он вжал голову в плечи. Он знал. Он понимал, что произошло.

Я сел на заднее сиденье.

— Домой, — бросил я. — В Сити.

— Давид Тимурович, я... — начал Сергей, заикаясь. — Я правда не знал, что она... Я сказал диспетчеру адрес, думал, вы вместе...

— Заткнись, Сережа, — устало сказал я, глядя в окно на мокрую Москву. — Завтра напишешь объяснительную. Если узнаю, что ты взял деньги за слив информации — закопаю в фундаменте нового ЖК. Понял?

— Понял. Клянусь, не брал!

Машина тронулась, мягко шурша шинами по асфальту.

Я достал телефон.

Десять пропущенных от матери. Плевать.

Ни одного звонка от Алисы.

Я набрал ее номер.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Выключила телефон. Или выбросила симку.

Ах ты, маленькая дрянь. Ты думаешь, это игра? Думаешь, ты можешь просто выйти из-за стола, когда тебе не понравилась раздача?

Я набрал номер начальника службы безопасности моего банка.

— Доброй ночи, Давид Тимурович. ЧП?

— Нет, Александр. Превентивная мера. Заблокируй все карты Алисы Викторовны. Основные, дополнительные, кредитные лимиты. Все счета.

— Причина блокировки? Для протокола.

— Компрометация данных, — холодно ответил я. — И поставь «флажок». Любая попытка транзакции, любой запрос баланса — мне сразу смс с геолокацией.

— Понял. Сделаем в течение пяти минут.

— И еще... Пробей по камерам «Поток», куда она поехала от Патриарших. Пешком или на такси. Найди мне ее.

Я нажал отбой.

Это не месть. Я не мщу своей жене. Это воспитание. Дрессура.

Алиса никогда не работала по-настоящему. Ее галерея — это моя игрушка, которую я ей подарил, чтобы она не скучала. Она не знает, сколько стоит пакет молока. Она не знает, как снять квартиру без паспорта и кредитной истории.

Она выйдет в реальный мир, и этот мир ее сожрет.

Без меня она — ноль. Тепличный цветок, выброшенный на мороз.

Я просто ускоряю неизбежное. Когда у нее кончатся наличные (а много ли она могла взять? Пару тысяч из кошелька?), она поймет, что гордость не греет и не кормит. Она позвонит. Она приползет.

Машина въехала на подземную парковку башни «Федерация».

Я поднялся на лифте в пентхаус. Личный лифт, код доступа, сканер сетчатки. Моя крепость.

Двери открылись прямо в гостиную.

Обычно здесь горел мягкий свет. Играл джаз. Пахло ужином или ее духами — тонким ароматом ириса и фиалки.

Сегодня меня встретила тьма и тишина. Стерильная, мертвая тишина.

Я включил свет. Огромное пространство в стиле хай-тек: стекло, бетон, хромированная сталь. Идеально чисто. Идеально пусто.

— Алиса? — позвал я по инерции.

Тишина.

Я прошел в спальню. Кровать заправлена. На тумбочке — ее книга, закладка на середине. Она читала ее вчера.

Я открыл гардеробную.

Вещи на месте. Платья, шубы, туфли — ряды брендов, на которые я потратил состояние. Чемоданы тоже на месте.

Значит, она не собиралась. Она ушла в том, в чем была. В плаще на голое тело.

Эта мысль кольнула меня острой иглой беспокойства. На улице минус два. Она заболеет.

«Сама виновата, — тут же одернул я себя. — Дура».

Я подошел к сейфу. Набрал код.

Деньги, документы, фамильные драгоценности — все на месте. Она ничего не взяла. Она ушла нищей.

Это взбесило меня еще больше. Этот жест — «мне от тебя ничего не надо» — был пощечиной.

Я вернулся в гостиную и подошел к бару. Налил себе виски на два пальца. Macallan 25-летней выдержки.

Залпом выпил, не чувствуя вкуса. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.

Я подошел к панорамному окну. Москва лежала внизу, расчерченная артериями дорог. Где-то там, в этой холодной тьме, бродит моя жена. Без денег. Без защиты. Сняв ошейник, который был ее оберегом.

Мой взгляд упал на рабочий стол.

Там всегда стояла наша свадебная фотография в серебряной рамке. Мы в Венеции, на гондоле. Она смеется, запрокинув голову, а я смотрю на нее так, словно выиграл джекпот.

Стол был пуст.

Я нахмурился. Опустил глаза.

Рамка лежала в корзине для бумаг. Стекло треснуло, перечеркнув мое лицо паутиной трещин.

Она не просто ушла. Она выбросила нас.

Я достал телефон и быстро набрал сообщение. Пальцы били по экрану жестко, вбивая буквы как гвозди.

«Карты заблокированы. Удачи в реальном мире, кукла».

Отправить.

Я был уверен, что это сработает. Страх — лучший мотиватор.

Я поставил стакан на стол, с громким стуком.

Она вернется. Даю ей два дня. Максимум три.

А когда она вернется... мы пересмотрим условия контракта. На этот раз гайки будут закручены до упора.

Но глядя на треснувшее стекло в мусорной корзине, я впервые почувствовал, как где-то в глубине моей железобетонной уверенности зарождается противный, липкий холодок.

А что, если нет?

Глава 3

Ветер ударил в лицо мокрой ледяной крошкой, стоило мне сделать шаг от подъезда. Тяжелая дверь за спиной захлопнулась с глухим, окончательным звуком, похожим на стук молотка судьи.

Приговор приведен в исполнение.

Я осталась одна.

Посреди огромного, черного, равнодушного города.

Вдоль позвоночника пробежала дрожь — не от холода, а от осознания собственной наготы. Под тонким бежевым тренчем на мне не было ничего, кроме пояса, чулок и высоких каблуков. Ни белья, ни платья, ни защиты.

Но самое страшное ощущение было выше. На шее.

Там, где семь лет лежал тяжелый, теплый металл ошейника, теперь гулял сквозняк. Кожа горела, саднила от царапин, оставленных в спешке, но фантомная тяжесть никуда не делась. Я чувствовала себя так, словно с меня содрали кожу.

Мимо промчался тонированный джип, обдав меня брызгами из лужи. Я отшатнулась, прижимаясь к шершавой стене дома.

«Куда идти?»

В голове было пусто и гулко, как в колоколе. Привычка ждать команды, въевшаяся в подкорку, парализовала волю. Семь лет я не принимала решений сложнее выбора оттенка штор или меню для ужина.

— Алиса, надень синее, — говорил он. И я надевала.

— Алиса, сегодня ты не ужинаешь, — говорил он. И я не ела.

— Алиса, живи, — говорил он. И я жила.

А теперь он сказал: «Вали».

Я достала телефон. Пальцы не слушались, скользили по мокрому экрану. Заряд — 15%. Красная полоска батареи мигала, отсчитывая минуты моей связи с миром.

В списке вызовов — пустота. Он не позвонил.

Сердце сделало болезненный кульбит. Глупая, дрессированная часть меня все еще ждала, что сейчас экран вспыхнет именем «ХОЗЯИН». Что он прикажет вернуться, отругает, поставит в угол, выпорет до крика, но... вернет в тепло. В безопасность.

«Нет. Он не накажет. Он просто заменит тебя. Ты видела их. Ты видела ее в твоих наручниках».

Эта мысль обожгла почище кипятка. Я вспомнила лицо Ринаты. Ее пошлую, торжествующую улыбку.

Я нажала иконку такси. Бизнес-класс ждать десять минут. У меня не было этих десяти минут — холод пробирал до костей, зубы начинали выбивать дробь.

Я ткнула в «Эконом».

— Поиск машины...

Через три минуты у бордюра затормозила побитая жизнью желтая «Киа». Водитель, смуглый мужчина в кепке, смерил меня подозрительным взглядом, когда я садилась на заднее сиденье.

В салоне пахло дешевым табаком и тошнотворным ароматизатором «Елочка». Этот запах ударил в нос, вызывая рвотный позыв. Контраст с миром Давида — миром стерильности, кожи «Наппа» и селективного парфюма — был настолько резким, что у меня закружилась голова.

— Куда едем, красавица? — спросил водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида. Его взгляд скользнул по моему декольте, где плащ слегка разошелся.

Я запахнула полы так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Отель... — я запнулась.

Куда? В «Ритц» нельзя — там нас знают, там персонал будет шептаться. Домой к родителям? Исключено. Мама начнет читать лекции о том, что «мужчина имеет право на слабости», а отец просто промолчит, боясь гнева зятя.

— Отель «Азимут», — выдохнула я первое, что пришло в голову. Огромная безликая гостиница, где всем плевать, кто ты и откуда.

Машина тронулась. Я смотрела в окно на размытые огни Москвы. Город готовился к Новому году. Гирлянды, витрины, счастливые парочки, идущие под руку.

Чужой праздник.

Я положила руку на колени, пытаясь унять дрожь. Тело начинало болеть. Это был первый вестник беды. Сабдроп.

Падение.

Люди, далекие от Тематики, думают, что БДСМ — это плетка и наручники. Они не знают про химию. Про эндорфиновую яму. Когда ты летишь в «сабспейсе» — состоянии измененного сознания от боли и подчинения — твой мозг вырабатывает коктейль из гормонов счастья. Но когда сессия прерывается резко, без «афтеркейра» (заботы после), без мягкого выхода... ты падаешь.

Это ломка. Настоящая наркотическая ломка.

И мое падение только начиналось.

Отель «Азимут».

Время: 00:15

Лобби отеля встретило меня гулом голосов и ярким, режущим глаза светом. Я чувствовала себя самозванкой, беглянкой, преступницей.

Девушка на ресепшене, уставшая блондинка с идеальным пучком, подняла на меня глаза. Ее взгляд задержался на моей шее. Я инстинктивно прикрыла ее рукой, чувствуя под пальцами горячие полосы царапин.

— Доброй ночи. Мне нужен номер. Стандарт. На одну ночь.

— Паспорт?

Я замерла. Паспорт остался в сумочке. А сумочка... сумочка осталась в гардеробной пентхауса. В машине, когда ехала к нему, я взяла только телефон и картхолдер, сунув их в карман плаща.

— У меня... нет паспорта с собой, — голос прозвучал жалко, хрипло. — Есть скан в телефоне. И права.

Девушка поджала губы.

— Заселение только по оригиналу документа.

— Пожалуйста, — я не просила, я молила. Мои силы были на исходе. Ноги в туфлях на шпильке подкашивались. — Я заплачу за люкс. Я просто... мне некуда идти.

Она посмотрела на меня внимательнее. Видимо, что-то в моем лице — печать отчаяния или остатки былого лоска — сработало. Или просто бренд моего плаща говорил о том, что я не бомж.

— Давайте права. И оплата вперед.

Я достала карту. Черный пластик Infinity. Символ безлимитной власти моего мужа.

Я приложила карту к терминалу.

«Пик...»

Секунда тянулась как час. Если он уже заблокировал счета? Если я сейчас останусь здесь, посреди холла, без денег и документов?

«Одобрено».

Я выдохнула так громко, что девушка вздрогнула. Чек выполз из машинки.

— Пятый этаж. Номер 512. Лифт справа.

Номер был стерильным и бежевым. Кровать, стол, телевизор на стене. Запах пыли и кондиционера. Ничего общего с нашим домом, где каждая деталь была произведением искусства.

Я закрыла дверь на замок, потом на цепочку. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Тишина.

Впервые за семь лет я была в полной, абсолютной тишине, которую не контролировал Давид.

Я поднялась и на негнущихся ногах пошла в ванную.

Зеркало над раковиной было беспощадным.

Из стекла на меня смотрела незнакомка. Тушь размазалась черными кругами, делая меня похожей на панду-наркомана. Губы обкусаны в кровь. Волосы, которые Давид любил расчесывать перед сном, спутались в колтун.

Но страшнее всего была шея.

Без ошейника она казалась неестественно длинной, голой. Красные полосы от ногтей горели огнем.

И запах.

Мне казалось, что я все еще пахну той квартирой. Вишней Ринаты. Ее дешевыми духами, которые въелись в мои поры, хотя я даже не касалась ее.

— Грязь, — прошептала я. — Какая грязь.

Я сдернула с себя плащ. Чулки полетели в угол.

Я забралась в душевую кабину и выкрутила кран. Вода хлынула кипятком. Пар мгновенно заполнил тесную кабинку.

Я схватила маленький кусочек казенного мыла, пахнущего лимоном, и начала тереть кожу.

Плечи. Грудь. Живот. Бедра.

Я терла жестко, до боли, до красноты. Я хотела содрать с себя верхний слой эпидермиса, на котором остались взгляды мужа.

«Твоя задница создана для воспитания».

Эти слова звучали в ушах, заглушая шум воды.

Флешбек.

Год назад. Мальдивы. Наша вилла на воде.

Давид стоит позади меня в огромной мраморной ванне. Его руки в пене. Он массирует мне плечи — мягко, нежно, бесконечно бережно.

— Ты — мой храм, — шептал он тогда, целуя каждый позвонок. — В тебе нет изъяна. Я никогда не оскверню тебя ложью. Я буду хранителем твоего света.

Вспышка реальности.

Я зажмурилась, чувствуя, как мыльная пена щиплет глаза.

Лжец.

Какой же он лжец.

Храм разрушен. Осквернен. В алтарь пустили бродячую собаку, позволив ей гадить на священные покровы.

Я выронила обмылок. Он скользнул по белой эмали поддона, как маленькая желтая рыбка. Я сползла вниз, на корточки, обхватив себя руками. Вода била по спине, обжигала, но внутри меня разрастался ледяной айсберг.

Я рыдала. Некрасиво, в голос, захлебываясь водой и соплями. Я оплакивала не брак. Я оплакивала себя — ту Алису, которая верила, что ошейник — это защита, а не удавка. Я оплакивала семь лет жизни, которые теперь казались мне затянувшейся, красивой, дорогостоящей галлюцинацией.

***

Я вышла из душа, когда кожа на пальцах сморщилась от воды. Полотенце отеля было жестким, пахло хлоркой и сотнями чужих тел, которые вытирались им до меня. Меня передернуло от брезгливости, но выбора не было. Я замоталась в него, чувствуя себя беженкой в лагере для перемещенных лиц.

И тут меня накрыло.

Сабдроп.

Он пришел не как грусть, а как физический удар под дых. Ноги подкосились, и я рухнула на кровать, даже не успев откинуть покрывало.

Меня затрясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что я боялась прикусить язык. Это была химия. Мой мозг, привыкший к регулярным дозам адреналина и эндорфинов, которые давал мне Давид своими практиками, требовал дозы. Он требовал боли, власти, контроля. Он требовал Хозяина.

Желудок скрутило спазмом тошноты. Я свернулась в позу эмбриона, натянув на голову одеяло. Мне было холодно. Смертельно холодно.

— Давид... — имя вырвалось само. Жалкий скулеж побитой собаки.

Рука сама потянулась к тумбочке, где лежал телефон.

Это было наваждение. Наркотическая тяга.

«Позвони ему. Просто позвони. Скажи, что ты была неправа. Скажи стоп-слово "Зеленый" (все в порядке). Он приедет. Он заберет тебя из этого убогого номера. Он отвезет домой, укутает в кашемир, нальет горячего чаю... Да, он накажет. Да, придется стоять в углу или терпеть порку. Но потом он обнимет. И этот холод уйдет».

Я схватила смартфон. Экран загорелся, ослепляя в темноте.

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

Он не искал меня.

Эта мысль должна была остановить меня, но ломка была сильнее гордости. Я открыла контакты. Палец занесся над именем «Хан».

Один клик. Один гудок. И я снова буду в тепле. Я снова буду чьей-то.

Но тут палец дрогнул и случайно смахнул влево, открывая галерею.

Последнее видео. Снято неделю назад.

Давид сидит в кресле в нашей гостиной. Он читает документы, хмурится. Я снимаю его тайком. Он замечает камеру, поднимает глаза. И его лицо меняется. Он улыбается — не той хищной улыбкой Доминанта, а мягкой, теплой улыбкой моего мужа.

— Убери камеру, хулиганка, — говорит он одними губами и посылает воздушный поцелуй.

Я смотрела на это видео, и тошнота подступила к горлу.

Этот человек на экране — маска. Его не существует. Существует тот, другой, с пустыми глазами, который хлестал шлюху моими плетьми. Если я позвоню сейчас, я предам не себя. Я предам ту Алису, которая сегодня впервые в жизни сказала «Нет».

— Я не позвоню, — прошипела я сквозь зубы. — Я сдохну здесь, но не позвоню.

Я размахнулась и швырнула телефон в стену. Он ударился об обои с глухим стуком и упал на ковролин. Экран погас.

Я снова свернулась в клубок, зажимая рот кулаком, чтобы не завыть. Меня трясло до рассвета.

***

Сон пришел урывками, липкий и душный.

Мне снилась наша Игровая. Черные стены, запах кожи и воска. Я стояла на коленях, руки заведены за спину. Я была счастлива. Я знала, что сейчас войдет Он.

Дверь открылась.

Вошел Давид. В своем безупречном костюме, с тростью в руке.

— Ты была плохой девочкой, Алиса. Очень плохой.

Его голос был бархатным, обволакивающим. Но в нем не было тепла. Только сталь.

Он поднял трость. Я выгнула спину, ожидая удара, который принесет облегчение, искупление, вернет меня в его мир.

Но удара не последовало.

Давид прошел мимо меня. Я повернула голову и закричала, но из горла вырвался только хрип.

Он держал на поводке не меня. На конце черной кожаной цепи, на четвереньках, ползла Рината. Она повернула ко мне лицо — и я увидела свои глаза. Свои губы. Только искаженные, размазанные пошлой ухмылкой.

— Место занято, — сказала она моим голосом. — Твое место — на помойке.

Давид даже не оглянулся. Он уходил в темноту, уводя ее за собой, а я оставалась одна, врастая коленями в холодный бетон, который превращался в лед.

Я проснулась от собственного крика.

Рывком села на постели. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Простыня подо мной была влажной от пота, но меня била крупная дрожь.

Комната отеля была залита серым, безрадостным светом ноябрьского утра. Часы на стене показывали 08:15.

Живая. Я живая.

Но это осознание не принесло радости.

Я сползла с кровати. Ноги были ватными. Голова раскалывалась — последствие вчерашнего стресса, слез и бессонной ночи. Но хуже всего был голод. Желудок скручивало спазмами. Я не ела почти сутки.

Я поплелась в ванную.

В зеркале отразилось пугало. Глаза опухли так, что превратились в узкие щелочки. На шее расцветали синяки и царапины — следы моей вчерашней истерики.

«Красавица», — хмыкнула я про себя. Жена олигарха. Икона стиля.

Сейчас я выглядела как жертва насилия, сбежавшая из притона.

Мне нужно было привести себя в порядок. Хотя бы минимально.

Я посмотрела на свои трусики, брошенные вчера в угол. Тончайшее кружево La Perla. Надевать их снова было противно — мне казалось, они пропитаны потом вчерашнего кошмара.

Я включила воду в раковине. Взяла тот же обмылок.

Это было унизительно. Стоять в дешевом номере и стирать белье за триста долларов куском хозяйственного мыла. Я терла ткань, пока костяшки не побелели. Потом долго сушила их феном, гудящим, как взлетающий истребитель. Горячий воздух обжигал пальцы, но эта боль отрезвляла.

Одевшись — снова этот плащ на почти голое тело, снова эти чулки, — я почувствовала себя чуть увереннее. Как солдат, натянувший форму перед боем.

Я вернулась в комнату и подняла с пола телефон.

Экран пошел трещиной по диагонали, но работал.

Уведомлений было два.

Первое — от банка.

«Операция по оплате такси на сумму 650 руб. отклонена. Недостаточно средств / Блокировка карты».

Я нахмурилась. Попробовала зайти в приложение банка.

«Доступ к личному кабинету ограничен. Обратитесь в отделение».

Второе уведомление было сообщением. От него. Пришло в 02:30 ночи.

Я открыла мессенджер. Аватарка Давида — черно-белое фото профиля, жесткое, графичное — смотрела на меня с укором.

Текст был коротким:

«Карты заблокированы. Удачи в реальном мире, кукла».

Я перечитала это дважды.

«Кукла».

Не «любимая». Не «Алиса». Не «жена».

Кукла. Игрушка. Вещь, у которой нет души, нет прав, нет потребностей. Вещь, которую можно сломать, если она перестала радовать, или отключить от питания, если она начала сбоить.

Он не просто обиделся. Он объявил мне войну.

Давид был стратегом. Он знал, что у меня нет наличных. Он знал, что я гордая и не пойду просить денег у родителей (которых он давно очаровал и перетянул на свою сторону). Он рассчитывал время. Сутки? Двое? Когда голод и холод заставят меня приползти к дверям пентхауса и скрестись в них, умоляя пустить обратно.

Он ждал моей капитуляции.

Я подошла к окну.

Отель «Азимут» был высоким, но башни Москва-Сити, возвышающиеся вдалеке, казались титанами, подпирающими свинцовое небо. Где-то там, на 65-м этаже башни «Федерация», в нашем стерильном раю, сейчас пил кофе мой муж. Возможно, он уже планировал свой день, уверенный, что я сижу где-то под мостом и плачу.

Во мне закипала злость.

Не та истеричная обида, что была вчера. А холодная, расчетливая ярость.

Ты думаешь, я кукла, Давид? Ты забыл, что я была с тобой семь лет. Я видела, как ты ведешь дела. Я училась у тебя.

Ты перекрыл мне кислород, но ты забыл одну деталь.

Мои картины.

В пентхаусе, в моей маленькой мастерской, которую он снисходительно называл «уголком хобби», остались холсты. Некоторые из них были закончены. Мой агент говорил, что за серию «Тени» коллекционеры готовы платить хорошие деньги.

Это был мой единственный актив. Мой билет на свободу.

Я посмотрела на часы. 08:45.

Давид уезжает в офис ровно в 09:00. У него педантичность робота.

Коды от квартиры? Он мог их сменить. Но Давид уверен в себе. Он думает, что я сломлена и напугана. Он не ждет от меня наглости. Скорее всего, он просто заблокировал мой пропуск на охране внизу.

Но есть грузовой лифт. И есть Артур, сменщик на охране, который всегда любил мои картины и которому я дарила билеты в театр.

Я затянула пояс плаща так туго, что перехватило дыхание.

— Я не кукла, — сказала я своему отражению в зеркале. Трещина на стекле делила мое лицо пополам, делая его хищным, опасным. — И я заберу то, что принадлежит мне.

Я сунула разбитый телефон в карман.

У меня было около часа, чтобы добраться до Сити, проникнуть в собственную квартиру и вынести оттуда свою жизнь, пока Хозяин не вернулся и не захлопнул ловушку.

***

❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/mfAP Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора" вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️

Глава 4

Башня «Федерация» пронзала низкое свинцовое небо, словно гигантский стеклянный шприц, вкачивающий в вены Москвы деньги и амбиции. Раньше, глядя на этот шпиль, я чувствовала гордость. «Я живу там, на вершине мира. Я — жена Хана».

Теперь, стоя у подножия небоскреба, я чувствовала себя муравьем, которого вот-вот раздавят блестящим каблуком.

Я расплатилась с таксистом последними наличными, вытряхнув все мелочь из кармана плаща. Желтая «Киа» укатила, оставив меня на ветру. Я поежилась. Мой дорогой бежевый тренч, под которым были только чулки и тонкое платье-комбинация (купленное семь лет назад и чудом сохранившееся в чемодане для путешествий), совершенно не грел.

Я выглядела жалко. Растрепанные волосы, красные глаза, отсутствие макияжа. В этом районе, где даже курьеры носили поддельные «AirPods» с видом миллионеров, я была пятном грязи на стерильном стекле.

Но у меня была цель.

Я должна попасть внутрь. В «Склеп». В наш пентхаус.

Там остались мои вещи. Мои документы. Моя жизнь, которую я должна украсть у собственного мужа.

Я толкнула тяжелую вертушку двери и вошла в холл.

Теплый воздух, пахнущий дорогим кофе и парфюмом, ударил в лицо. Мраморные полы, охрана в черных костюмах, бесконечный поток клерков и топ-менеджеров.

Я направилась к турникетам, стараясь держать спину прямо. Походка — это всё. Если ты идешь как королева, никто не заметит, что твоя корона из фольги.

Я приложила пропуск к считывателю.

«Пик...»

Красный огонек вспыхнул, как глаз рассерженного демона.

«Доступ запрещен».

Конечно. Давид не поленился. Он заблокировал карту, но не сменил статус «жены». Он просто закрыл мне вход, как нашкодившему котенку.

— Девушка, пропуск не срабатывает? — ко мне шагнул охранник. Новый, молодой парень с квадратной челюстью. Он смотрел на меня с профессиональным подозрением. Мой вид явно не соответствовал статусу жильца 90-го этажа.

— Разжаловалась, наверное, — я попыталась улыбнуться, но губы дрожали.

— Предъявите документы или позвоните приглашающей стороне.

У меня не было документов. А «приглашающая сторона» сейчас сидела в офисе на Тверской и, вероятно, наслаждалась своей властью.

Я огляделась. Мне нужно чудо.

И чудо появилось.

Из лифтовой зоны вышел Артур — начальник смены охраны. Крупный мужчина лет пятидесяти, которого я знала много лет. Мы часто перебрасывались парой фраз, когда я ждала Давида. Я знала, что у него две дочери и он любит рыбалку.

— Артур! — окликнула я его, вкладывая в голос всю уверенность, которую смогла наскрести по сусекам души.

Он обернулся. Его брови поползли вверх при виде моего наряда и состояния.

— Алиса Викторовна? Доброе утро... С вами все в порядке?

Он подошел ближе, оттесняя молодого охранника. Артур был старой закалки. Для него жена Амирова — это священная персона, даже если она выглядит как беженка.

— Доброе утро, Артур. — Я подошла к нему вплотную, понизив голос. — У меня... небольшая катастрофа. Размагнитился пропуск, а телефон я забыла в машине мужа. Давид уже уехал на совещание, и если я сейчас позвоню ему через секретаря из-за такой ерунды... Ты же знаешь, какой он бывает, когда его отвлекают.

Артур понимающе кивнул. Он знал крутой нрав Давида Тимуровича. Пару раз он видел, как мой муж распекает персонал за пятнышко на лобовом стекле.

— Понимаю, Алиса Викторовна. Не волнуйтесь.

— Пропусти меня, пожалуйста. Я просто поднимусь, возьму запасной телефон и документы.

— Конечно. Проходите через служебный.

Он приложил свою мастер-карту. Турникет приветливо мигнул зеленым.

— Спасибо, Артур. Ты мой спаситель.

— Берегите себя, Алиса Викторовна. Вы бледная сегодня.

— Это просто... трудная ночь, — бросила я, не оборачиваясь, и нырнула в спасительное чрево лифтового холла.

Первый барьер взят.

***

Скоростной лифт нес меня вверх, закладывая уши.

Я была одна в зеркальной кабине. Четыре стены отражали мое бесконечное падение. Я смотрела на себя и не узнавала. Где та ухоженная, сияющая женщина, которая спускалась здесь вчера утром?

Вместо нее — загнанный зверь. Глаза лихорадочно блестят, на шее красные пятна, руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

«Соберись. У тебя мало времени».

90-й этаж.

Двери разъехались бесшумно.

Я вышла в приватный холл пентхауса. Здесь было тихо, как в вакууме. Только гул вентиляции и стук моего сердца.

Перед мной была массивная дверь из черного дерева. Без замочной скважины. Только сенсорная панель.

Я занесла руку над цифрами.

Пальцы дрожали.

Если он сменил код... Если он сменил код, то всё. Я останусь здесь, под дверью, пока не приедет охрана и не вышвырнет меня на улицу.

Но что-то подсказывало мне, что код прежний.

Я набрала: 15-07-18.

Дата нашей свадьбы. Дата подписания Протокола. День, когда я продала свою душу в обмен на безопасность.

Панель мигнула.

Пик-пик-пик. Зеленый.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь подалась.

Я замерла на пороге, не веря своему счастью.

Почему? Почему он не сменил код? Он же педант. Он параноик в вопросах безопасности.

И тут меня осенило. Холодная, липкая догадка проползла по спине.

Это не небрежность. Это ловушка.

Он оставил дверь открытой.

Давид уверен, что я вернусь. Не как воровка, а как побитая собака. Он ждет, что я войду, лягу на нашу кровать и буду ждать его возвращения, чтобы молить о прощении. Он оставил дверь открытой, как оставляют открытой клетку для ручного попугая, вылетевшего в форточку — полетает, замерзнет и вернется к кормушке.

— Тварь, — прошептала я. — Самоуверенная тварь.

Я вошла внутрь.

Запах дома накрыл меня с головой. Сандал, кожа, легкий аромат дорогого воска для паркета. Раньше этот запах означал для меня «дом». Уют. Защиту.

Теперь это был запах склепа.

Идеальная чистота. Ни пылинки. Огромные панорамные окна, за которыми висела серая мгла Москвы. Холодный хром, стекло, бетон.

Здесь не было жизни. Здесь была только декорация для жизни Великого Хана.

Я скинула туфли. Стук каблуков казался здесь кощунственным.

Бежать. Нужно действовать быстро.

Я бросилась в гардеробную.

Это было мое царство. Десятки метров шкафов, заполненных одеждой, которую выбирал он. Платья, которые ему нравились. Белье, которое его возбуждало.

Я проигнорировала секцию с вечерними туалетами. К черту шелк. К черту латекс.

Я схватила самый большой чемодан — Louis Vuitton с жестким каркасом. Раскрыла его на полу.

Мне нужно выжить.

Я хватала с полок теплые вещи. Кашемировые свитеры. Плотные джинсы. Термобелье (мы ездили на лыжах в Куршевель, хоть что-то пригодится). Удобные ботинки на плоской подошве. Пуховик.

Я набивала чемодан хаотично, комкая вещи, которые раньше хранила в чехлах.

— Это мое, — шептала я. — Это компенсация. За семь лет рабства.

Затем — документы.

Я открыла потайной ящик в комоде. Паспорт. Загранпаспорт. Диплом искусствоведа. Документы на машину (хотя она оформлена на лизинг его фирмы, но пусть будут). Медицинская страховка.

Я сгребла все в папку.

Теперь — деньги.

Давид никогда не хранил дома крупные суммы. «Деньги должны работать, а не лежать», — говорил он. Но у нас был «сейф для чаевых» — небольшой металлический ящик в гардеробной, где лежала наличка для курьеров, клининга и мелких расходов.

Код был простым: 0000. Он не считал нужным защищать мелочь.

Я открыла его.

Внутри лежала пачка пятитысячных купюр и немного евро. Я пересчитала на глаз. Около ста тысяч рублей и тысячи полторы евро.

Не густо. Но на первое время хватит.

Я сунула деньги в карман джинсов, которые тут же натянула на себя, сбросив ненавистное платье-комбинацию.

Наконец, шкатулка с драгоценностями.

Я высыпала содержимое на кровать. Бриллианты, сапфиры, платина. Подарки на годовщины, на дни рождения, на «хорошее поведение».

Я брала все. Колье, браслеты, серьги.

Это не воровство. Это раздел имущества в одностороннем порядке. Каждая из этих вещей была куплена ценой моего унижения, моей покорности, моего молчания. Я заработала их. Каждым ударом плетки, каждым «спасибо, Хозяин», каждым оргазмом, который я имитировала, когда уставала.

Чемодан был полон. Я застегнула молнию с трудом.

Теперь самое главное.

Я вышла из гардеробной и побежала в дальний конец коридора. В свой маленький кабинет-мастерскую.

Это было единственное место в доме, где царил мой хаос. Запах масляной краски, растворителя, лака. Давид редко заходил сюда, морщась от «химической вони».

На мольберте стоял незаконченный пейзаж. В углу — стопка готовых работ.

Серия «Тени». Мой агент говорил, что это лучшее, что я делала. Мрачные, абстрактные полотна, где сквозь черноту прорывался свет.

— Я не оставлю вас здесь, — прошептала я. — Вы — это я.

Унести подрамники было невозможно — они огромные, метр на полтора.

Я схватила канцелярский нож с верстака. Выдвинула лезвие.

Звук разрезаемого холста прозвучал как крик. Шррррк.

Я резала свои картины, отделяя их от деревянных рам. Это было больно, словно я резала собственную кожу, но это было необходимо.

Я скатала холсты в плотные рулоны, один за другим. Засунула их в пластиковый тубус.

Пять картин. Пять душ, спасенных из плена.

Взгляд упал на стол. Там лежал набросок углем. Портрет Давида. Я рисовала его месяц назад, пока он спал. На рисунке он улыбался — той самой редкой, человеческой улыбкой, которую я любила.

Рука с ножом дрогнула.

Я занесла лезвие, чтобы исполосовать этот лживый лик. Чтобы уничтожить память о том, что я его любила.

Но не смогла.

Ненависть требует энергии. А уничтожение — это страсть. Он не заслуживал моей страсти. Даже разрушительной.

Я просто перевернула лист лицом вниз.

— Ты не существуешь, — сказала я пустоте. — Тебя больше нет.

Я закинула тубус на плечо, подхватила чемодан и пошла к выходу.

Но в коридоре я остановилась.

Слева была массивная, звукоизолированная дверь.

Игровая.

Я знала, что должна пройти мимо. Уходи, Алиса. Беги.

Но какая-то темная, мазохистичная сила потянула меня к ручке двери. Мне нужно было попрощаться. Мне нужно было убедиться, что магия мертва.

Я толкнула дверь. Она открылась бесшумно, на идеально смазанных петлях.

Темнота.

Я щелкнула выключателем. Вспыхнул приглушенный красный свет (он любил такую подсветку).

Комната выглядела как операционная для демонов.

Черные стены, обитые звукопоглощающими панелями. В центре — Андреевский крест из полированного дуба и кожи. Справа — клетка. Моя клетка, где я проводила часы, медитируя у его ног.

На полках вдоль стен — идеальный порядок. Плетки, разложенные по размеру и жесткости. Наручники. Кляпы. Стеклянные дилдо.

Все стерильно. Все блестит.

Раньше, входя сюда, я чувствовала трепет. Смесь страха и сладкого предвкушения. Здесь я теряла себя, чтобы найти в нем. Здесь боль становилась молитвой.

Сейчас я смотрела на это и видела только бутафорию.

Смешные игрушки взрослого, закомплексованного мальчика, который боится реальной жизни.

Без Доверия — фундамента D/s отношений — это была просто комната пыток. Или склад фетишиста.

Мой взгляд упал на столик рядом с крестом. Там стояла банка смазки и пачка влажных салфеток.

Меня затошнило.

Он приводил сюда Ринату? Нет, он говорил, что это «наш храм». Но он врал во всем остальном. Значит, мог врать и здесь.

Я представила, как он привязывает ее к этому кресту. Как она визжит своим пошлым голосом.

Магия рассыпалась в прах.

Я подошла к огромному зеркалу во всю стену, перед которым он любил ставить меня на колени, чтобы я видела свое унижение.

В кармане джинсов лежал толстый черный маркер (я взяла его в мастерской).

Я сняла колпачок.

Запах спирта ударил в нос.

Размашистыми, грубыми движениями я написала прямо по центру зеркала:

ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ.

Буквы стекали черными потеками.

Здесь никого нет. Ни Сабмиссива. Ни Хозяина. Ни Любви.

Только пустая комната и дорогие игрушки.

Я вышла и с силой захлопнула дверь. Ключ торчал в скважине снаружи.

Я повернула его на два оборота.

Щелк-щелк.

А потом взяла тяжелую бронзовую статуэтку с консоли в коридоре и со всей силы ударила по головке ключа.

Металл звякнул и сломался. Обломок остался в скважине.

Больше никто не войдет сюда просто так. Придется ломать дверь. Придется ломать этот склеп.

Дзинь!

Мой телефон, который я успела зарядить на 10% в такси, пискнул.

Уведомление от системы «Умный дом».

«Внимание! Входная дверь открыта. Движение в гостиной. Отправлен отчет владельцу».

Кровь отхлынула от лица.

Я забыла про систему. Я думала, что код — это единственный барьер. Но «Умный дом» следит за всем.

Он знает.

Прямо сейчас, в своем офисе, Давид получил уведомление. Он видит по камерам, что я здесь.

У меня есть от силы двадцать минут. Пока он дозвонится до охраны, пока они поднимутся... Или пока он сам примчится сюда, нарушая все правила дорожного движения.

Я схватила чемодан. Он был тяжелым, килограммов двадцать, но страх придал мне сил.

— Бежать.

Я выскочила в гостиную, волоча чемодан по паркету.

И чуть не врезалась в человека.

Зоя. Наша домработница.

Она стояла посреди гостиной с пылесосом в руках, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Она пришла по расписанию. Четверг. 10:30.

Черт!

— Алиса Викторовна? — пролепетала она. — Вы... вы вернулись? Давид Тимурович звонил утром, сказал никого не пускать, и что вы уехали в санаторий...

Она смотрела на мой чемодан. На тубус. На мой странный вид — джинсы, пуховик, дикие глаза. Она не дура. Она все поняла.

Если она сейчас позвонит ему... Или нажмет тревожную кнопку на пульте охраны...

Я бросила чемодан и сделала шаг к ней.

Во мне проснулась какая-то темная, звериная сила. Я семь лет училась у лучшего манипулятора Москвы. Пришло время применить навыки.

— Зоя, — мой голос был ледяным. Ниже на октаву, чем обычно. Голос Хана. — Ты меня не видела.

Она попятилась, прижимая к груди шланг пылесоса как щит.

— Но... Давид Тимурович... Он убьет меня, если узнает...

— Он уволит тебя, Зоя. А вот я... — я подошла к ней вплотную, нарушая личное пространство. — Я знаю, что ты делаешь, когда нас нет. Я знаю про коллекционный виски, который ты отливаешь из графина в бутылочку и разбавляешь чаем. Я видела.

Глаза Зои расширились от ужаса. Это был блеф — я лишь подозревала, замечая изменение цвета напитка, но по ее реакции поняла: попала.

— Алиса Викторовна, я... у меня муж болеет...

— Мне плевать, — оборвала я ее. — Если ты сейчас возьмешь телефон, или нажмешь кнопку, или просто откроешь рот... Я вернусь. И я расскажу Давиду не только про виски. Я скажу, что пропали мои бриллианты. И угадайте, на кого он подумает? На сбежавшую жену или на прислугу, которая ворует алкоголь?

Она побледнела так, что стала сливаться со стеной.

— Я... я ничего не видела, — прошептала она. — Вас здесь не было. Я пришла, а тут... никого.

— Умница.

Я развернулась к чемодану.

— И дверь запри за мной. На засов. Чтобы он не смог войти сразу.

Я подхватила свою ношу.

Главный вход — риск. Там камеры, там консьерж может получить звонок от Давида.

Грузовой лифт. Он находится в конце коридора, за кухней. Им пользуется персонал и доставка. Он выходит на задний двор, к мусорным бакам. Не гламурно, зато безопасно.

Я тащила чемодан, сбивая углы. Мышцы горели. В голове тикал невидимый таймер.

15 минут... 10 минут...

Грузовой лифт приехал мучительно медленно. Кабина была обшита фанерой, пахло картоном. Я ввалилась внутрь, нажала «Паркинг -1». Нет, не паркинг. «1 этаж — Технический выход».

Лифт пополз вниз.

Я прислонилась лбом к холодной фанере. Меня трясло.

Я сделала это.

Я ограбила собственную могилу. Я забрала свое прошлое, чтобы купить себе будущее.

Двери открылись. Серый коридор, запах мокрого бетона. Выход на улицу.

Я вывалилась на задний двор башни. Здесь дул пронизывающий ветер, летал мусор.

Я оглянулась на верхушку небоскреба, скрытую в тумане.

— Прощай, Хан, — выдохнула я. — Ищи ветра в поле.

Я покатила чемодан к дороге, где уже тормозило случайное такси, которое я поймала взмахом руки.

В кармане завибрировал телефон.

Звонок.

На экране высветилось одно слово: «ХОЗЯИН».

Он увидел. Он понял.

Я нажала «Отклонить» и вытащила сим-карту, ломая ее ногтями. Маленький чип упал в грязную лужу под колеса такси.

Я села в машину.

— В аэропорт? — спросил водитель.

— Нет, — сказала я, глядя, как удаляется башня. — На вокзал. Или нет... просто везите прямо. Я скажу, куда.

Мне нужно было запутать следы. Но главное я сделала.

Я была свободна.

Глава 5 (Давид)

POV: Давид «Хан» Амиров

— Этот фасад выглядит как дешевая китайская подделка, — мой голос звучал ровно, но в тишине переговорной он резанул по ушам присутствующих, как скальпель. — Я просил камень. Натуральный, мать его, травертин. А вы мне принесли смету на керамогранит?

Главный инженер, мужчина лет пятидесяти с сединой в висках, втянул голову в плечи. Он боялся меня. Они все меня боялись. И мне это нравилось. Страх — отличный цемент для фундамента дисциплины.

— Давид Тимурович, бюджет... Инвесторы настаивают на оптимизации...

Я поднялся с кресла. Медленно. Оперся руками о полированную поверхность стола из черного дуба.

— Я не строю курятники для инвесторов, — отчеканил я. — Я строю лицо этого города. Либо мы делаем так, как я нарисовал, либо вы все пишете заявления. Свободны.

Тишина стала вакуумной.

И именно в этот момент мой телефон, лежащий экраном вниз на столе, коротко вибрировал.

Это был особый режим вибрации. Два коротких, один длинный. Уведомление от системы «Умный дом». Приоритет первого уровня.

Я перевернул смартфон.

На черном экране светилось белое окно уведомления:

«Входная дверь открыта. Способ авторизации: Код пользователя (Алиса)».

Мир вокруг меня замер. Шум вентиляции, шелест бумаг, испуганное дыхание инженера — всё исчезло.

Осталась только эта строчка.

Алиса.

Уголок моего рта дернулся в невольной, победной усмешке.

Сутки.

Она не продержалась и суток.

Я знал. Я просчитал всё до секунды. Холод, отсутствие денег, страх перед реальностью — всё это загнало её обратно в тепло. Моя маленькая, гордая птичка полетала по клетке, ударилась о прутья и вернулась на жердочку.

Волна горячего триумфа затопила грудь, смывая напряжение последних часов. Я чувствовал себя пророком. Богом, который дергает за ниточки.

Сейчас она там. Наверное, стоит посреди гостиной, продрогшая, голодная, и плачет. Ждет меня. Боится наказания, но еще больше боится, что я её не прощу.

— Совещание окончено, — бросил я, хватая пиджак со спинки кресла. — Все вопросы к моему заму. Меня нет до завтра.

Я уже шел к двери, на ходу застегивая пуговицу Brioni, когда телефон вибрировал снова.

На этот раз вибрация была частой, тревожной.

Я взглянул на экран. Улыбка сползла с моего лица, словно её стерли наждачной бумагой.

«Внимание! Потеря связи с камерами в гостиной».

«Внимание! Попытка механического взлома замка: Игровая комната».

«Внимание! Датчик движения: Гардеробная».

Что?

Взлом?

Алиса не вернулась, чтобы плакать на диване. Она вернулась, чтобы ломать.

Она ломает мой дом. Мой храм.

Я вылетел в приемную. Секретарша, Леночка, вскочила, пролив кофе на бумаги, но я даже не заметил её.

— Лифт! — рявкнул я в пустоту.

Я бежал по коридору, и в моей голове билась только одна мысль.

Не смей. Не смей трогать Игровую.

Башня «Федерация». Пентхаус.

Время: 11:15

«Майбах» влетел на подземную парковку, визжа шинами на повороте. Я бросил машину поперек разметки, наплевав на правила.

Лифт нес меня на девяностый этаж. Цифры на табло сменялись слишком медленно.

40... 50... 60...

Я сжимал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Ярость, холодная и расчетливая, сменилась горячим бешенством.

Ты решила играть по-плохому, Алиса? Ты думаешь, это игра?

Двери лифта разъехались.

Я шагнул в квартиру.

— Алиса!

Мой голос отразился от стеклянных стен и ушел в пустоту.

В гостиной было тихо. Слишком тихо.

Посреди комнаты стояла Зоя, наша домработница. Она прижимала к груди шланг от пылесоса, как солдат винтовку. Ее лицо было серым, губы тряслись.

Она увидела меня и вжалась в стену.

— Где она? — спросил я тихо. Этот тон пугал людей больше, чем крик.

— Давид Тимурович... Я... никого не было... — пролепетала она, отводя глаза.

Врет.

Она врет мне в лицо.

Я подошел к ней вплотную. Я чувствовал запах ее страха — кислый, неприятный.

— Зоя, — я навис над ней, заставляя смотреть мне в глаза. — Система зафиксировала вход. Камеры отключены вручную. Если ты сейчас продолжишь мне врать, я не просто тебя уволю. Я вызову полицию и обвиню тебя в краже бриллиантов моей жены. А потом проверю камеры в коридоре. И если я увижу там Алису... Ты сядешь.

Ее глаза расширились, наполнились слезами.

— Не надо полицию! — взвизгнула она. — Она была здесь! Она... она была как сумасшедшая!

— Что она взяла?

— Чемодан! Огромный чемодан! И тубус какой-то... Она сказала, что если я вам позвоню, она расскажет про виски...

Виски. Какая мелочь.

Я оттолкнул Зою и прошел вглубь квартиры.

Она не вернулась. Она пришла за вещами. Она пришла грабить меня.

Это не капитуляция. Это набег варваров.

Я вошел в гардеробную.

Дверцы шкафов были распахнуты. На полу валялись пустые вешалки.

Я прошелся вдоль рядов.

Вечерние платья на месте. Шубы на месте. Латексные костюмы, которые я заказывал из Лондона — на месте.

Исчезли джинсы. Свитера. Теплые носки. Пуховики.

Она взяла не то, что дорого стоит. Она взяла то, в чем можно выжить зимой на улице.

Это ударило меня сильнее, чем если бы она вынесла полквартиры. Это была прагматичность беглеца. Она готовилась к долгой осаде.

Я подошел к комоду. Ящик выдвинут.

Сейф для мелких расходов открыт. Код «0000». Конечно, она знала его.

Пусто. Ни рубля, ни евро.

Шкатулка с драгоценностями перевернута. Бархатное нутро пустовало.

Я криво усмехнулся.

— Значит, все-таки деньги, — сказал я вслух.

Вот она, цена твоей гордости, Алиса. Ты не хочешь быть моей «нижней», но ты не против жить на мои деньги. Ты забрала побрякушки, чтобы сдать их в ломбард. Продать память за кусок хлеба.

Мама была права. «Они все любят не тебя, Давид. Они любят твой ресурс».

Мне стало горько. Горько до тошноты.

Я вышел из гардеробной и направился к мастерской.

Дверь была открыта. На полу валялись деревянные подрамники. Пустые. Словно скелеты, с которых содрали кожу.

Она срезала холсты. Варварски, ножом.

Я поднял одну из рам. Края холста были неровными. Она спешила.

Мой взгляд упал на верстак. Там лежал лист плотной бумаги. Рисунок углем.

Я перевернул его.

Это был я. Мой портрет. Я спал, и на моем лице была та редкая, безмятежная улыбка, которую я позволял себе только с ней.

Она не забрала его. Она перевернула его лицом вниз, как покойника.

Я смотрел на свое нарисованное лицо и чувствовал, как внутри закипает черная лава.

Я медленно, с наслаждением разорвал рисунок пополам. Потом еще раз. И еще. Пока он не превратился в кучку бумажного мусора.

Теперь — главное.

Игровая.

Я подошел к двери в конце коридора.

Ручка не поддавалась.

Я наклонился к замочной скважине. Внутри торчал обломок металла. Она сломала ключ. Она забаррикадировала вход в мое святилище.

— Сука, — выдохнул я.

Я не стал искать инструменты. Ярость дала мне силы.

Я отошел на шаг и ударил ногой в район замка.

Дорогая итальянская дверь треснула, но устояла.

Еще удар. И еще.

Дерево жалобно хрустнуло, косяк вылетел вместе с кусками штукатурки. Дверь распахнулась, ударившись о стену.

Я вошел внутрь и щелкнул выключателем.

Красный свет залил комнату, делая её похожей на проявочную для фотографий или место преступления.

Здесь было тихо. Пусто. Андреевский крест стоял черным распятием. Клетка была пуста.

Но что-то изменилось.

Я подошел к зеркальной стене.

И застыл.

Поперек моего отражения, черным жирным маркером, было написано:

ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ.

Буквы стекали вниз черными слезами. Запах спирта от маркера все еще висел в воздухе.

Я смотрел на эту надпись.

Здесь никого нет.

Это было послание. Она не просто ушла. Она аннулировала нас. Она сказала, что все, что здесь происходило семь лет — боль, экстаз, слезы, клятвы — все это было ложью. Пустотой.

Она ударила меня в самую суть. Она сказала, что я — король руин.

— Тварь! — заорал я.

Я схватил с полки тяжелую банку с воском и швырнул её в зеркало.

Звон разбитого стекла был музыкой для моих ушей. Паутина трещин разбежалась от центра, дробя мое отражение и эту проклятую надпись на тысячи осколков.

Теперь в зеркале было много меня. Много злых, искаженных Давидов.

Я вышел из Игровой, тяжело дыша.

Мой телефон в кармане разрывался от звонка.

Мама.

Я провел пальцем по экрану.

— Да, — рявкнул я.

— Давид? — голос Инги Леопольдовны был, как всегда, ледяным и собранным. — Мне звонила охрана башни. Сказали, видели Алису с чемоданом, выходящую через черный ход. Она выглядела... неадекватно. Ты в курсе?

Охрана докладывает маме раньше, чем мне. Прекрасно.

— Я в курсе, мама. Все под контролем.

— Под контролем? — она хмыкнула. — Жена сбегает с вещами, а у тебя все под контролем? Я тебя предупреждала, сынок. Она хищница. Тихая, серая мышка, которая только и ждала момента, чтобы откусить кусок. Проверь счета, Давид. Такие тихони выносят все до последнего цента.

Ее слова падали в меня, как камни в колодец. Я ненавидел, когда она была права. Я всю жизнь доказывал ей, что Алиса другая. Что она любит меня, а не мои миллионы.

И вот я стою посреди разгромленной квартиры, с пустым сейфом и разбитым зеркалом.

— Не учи меня жить, — огрызнулся я. — Я разберусь.

— Не будь идиотом, — жестко сказала мать. — Заблокируй ей доступ. К счетам, к недвижимости, к машине. Перекрой кислород. Иначе она разденет тебя до трусов.

Я сбросил вызов.

Я прошел в свой кабинет. Единственное место, которое Алиса не тронула.

Я сел в кожаное кресло, включил компьютер.

Мои пальцы летали по клавиатуре. Я был холоден. Эмоции ушли, оставив место голой эффективности. Я был архитектором, который сносит аварийное здание.

Первым делом — банк.

Я проверил статус блокировки. Все карты красные. Отлично.

Она успела снять мелочь из сейфа. Сто, может, сто пятьдесят тысяч рублей. Плюс украшения. Если она сдаст их в ломбард без сертификатов и коробок (а коробки она оставила), ей дадут 10-15% от стоимости. Копейки.

Этого хватит на месяц. Может, на два, если жить в клоповнике и есть «Доширак».

Но я не дам тебе двух месяцев, Алиса.

Ты мне нужна сейчас.

Ты нужна мне здесь, на коленях, вымаливающая прощение за то, что разбила мое зеркало.

Я набрал номер начальника юридического департамента.

— Привет, Костя. Срочная задача.

— Слушаю, Давид Тимурович.

— Подготовь заявление в ГИБДД и полицию. Об утрате документов.

— Каких?

— Паспорт моей жены. Загранпаспорт. И СТС на ее машину.

— Утрате? Но...

— Ты глухой? — перебил я. — Моя жена потеряла сумку с документами. Аннулируй все. Пусть внесут в базу недействительных. Прямо сейчас.

— Понял. Сделаем.

Это был шах.

Без паспорта она не купит билет на поезд или самолет. Не снимет нормальное жилье. Не устроится на официальную работу. Любая проверка документов патрулем — и ее задержат до выяснения личности. А оттуда позвонят мне.

— И еще, Костя. Свяжись со службой безопасности. Поставь «маячки» на ее ФИО во всех системах бронирования. ЖД, Авиа, автобусы. Если она попытается выехать из Москвы — я должен знать это за минуту до того, как она сядет в вагон.

— Сделаем. Это всё?

— Пока всё.

Я откинулся на спинку кресла.

В квартире стояла мертвая тишина. Даже Зоя перестала шуршать где-то на кухне, боясь издать звук.

Я посмотрел на часы. 12:30.

Она где-то в городе. С тяжелым чемоданом, деньгами в кармане и иллюзией свободы.

Она думает, что победила.

Она думает, что сбежала.

Я встал и подошел к бару. Налил себе виски. Стакан дрогнул в руке, звякнув о горлышко графина.

— Ты просто удлинила поводок, милая, — сказал я в пустоту. — И когда он натянется, тебе будет очень больно.

Я сделал глоток. Виски обжег горло, но не согрел.

Внутри меня разрасталась черная дыра. Я пытался заткнуть ее гневом, планами мести, стратегией блокады. Но сквозь эту броню просачивался страх.

Страх, что надпись на зеркале была правдой.

Что там действительно никого нет.

Что я потерял её навсегда.

Я швырнул стакан в стену. Он разлетелся вдребезги, оставив мокрое пятно на дорогих обоях.

— Зоя! — заорал я. — Убери этот бардак!

Я достал телефон.

Я ждал звонка. Час. Два.

Она должна была обнаружить, что сим-карта заблокирована (я сделал это через личный кабинет оператора пять минут назад). Она должна была искать вай-фай, чтобы написать мне, проклясть меня, что угодно.

Тишина.

Я набрал ее номер.

«Абонент временно недоступен».

Не «занято». Не «не берет трубку». Недоступен.

Она выбросила симку.

Она обрубила последний канал связи.

Я медленно опустил руку с телефоном.

Теперь это не воспитание. Теперь это не семейная ссора.

Теперь это охота.

И я загоню тебя, Алиса. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 6

Город шумел. Не тем благородным гулом, который слышен на Патриарших или в Сити, где звук моторов дорогих иномарок смешивается с шелестом шин по чистому асфальту. Нет, здесь, у вокзальной площади, город орал, хрипел и кашлял.

Скрежет трамваев, мат таксистов-частников, запах шаурмы, дешевого табака и выхлопных газов «Лады».

Я стояла посреди этого хаоса с чемоданом Louis Vuitton, который стоил дороже, чем большинство машин на этой парковке. Я чувствовала себя инопланетянином, чей корабль потерпел крушение в гетто.

Люди проходили мимо, толкая меня плечами. Никто не извинялся. Мужчина в засаленной куртке сально ухмыльнулся, глядя на мои ноги в тонких чулках, которые виднелись из-под распахнутого пуховика.

Я запахнула куртку, вцепившись в ручку чемодана так, что побелели пальцы.

Нужно мимикрировать. Срочно. Я свечусь как новогодняя елка в темном лесу. Хищники уже чуют запах легкой добычи.

Первым делом — связь.

Я нырнула в подземный переход. Здесь пахло сыростью и жареными пирожками. В ряду ларьков с чехлами и палеными зарядками я нашла вывеску «Ремонт / Скупка / Сим-карты».

За прилавком сидел парень азиатской внешности, не отрываясь от игры в телефоне.

— Мне нужен телефон. Самый простой, но чтобы интернет тянул. И симка. Без паспорта.

Парень поднял глаза. Оценил мой вид. Усмехнулся.

— Без паспорта дороже, красавица.

— Мне плевать.

Я достала из кармана смятую пятитысячную купюру.

Через пять минут у меня в руках был потертый «Самсунг» трехлетней давности и «серая» сим-карта. Я вставила ее дрожащими пальцами. Сеть появилась. Я снова существовала, но теперь я была анонимом. Призраком.

Следующий шаг — одежда.

Я поднялась на поверхность и зашла в первый попавшийся торговый центр эконом-класса. Яркий, безвкусный свет бил по глазам.

В магазине масс-маркета я набрала вещей, не глядя на размер и фасон. Главный критерий — неприметность.

Серая вязаная шапка, чтобы скрыть спутанные волосы и, главное, уши, в которых больше не было бриллиантов.

Объемный шарф-хомут — замотать шею. Спрятать синяки. Спрятать отсутствие Ошейника.

Дешевые черные легинсы с начесом.

Я переоделась в тесной кабинке, пахнущей чужим потом. Свой брендовый пуховик я вывернула наизнанку (подкладка была темно-синей, без логотипов) и надела снова.

Глядя в зеркало, я увидела серую мышь. Усталую, побитую жизнью женщину без возраста и статуса.

Идеально.

Теперь самое трудное.

Я вышла из ТЦ и направилась в переулок, где видела мигающую вывеску «ЛОМБАРД 24».

Сердце ухало в груди, отдаваясь болью в ребрах.

Я никогда не была в ломбардах. В мире Давида старые вещи не продавали — их либо дарили прислуге, либо выбрасывали. Продавать подарки мужа считалось дурным тоном, признаком падения.

Что ж, я упала. На самое дно.

Дверь ломбарда была тяжелой, железной. Внутри — узкое помещение, разделенное бронированным стеклом. Окошко кассы.

За стеклом сидел мужчина лет сорока, с лицом, похожим на печеную картофелину. Глаза у него были водянистые, равнодушные. Глаза патологоанатома, который вскрывает не тела, а человеческие надежды.

Я поставила на лоток свою шкатулку. Вытряхнула содержимое.

Бриллианты, сапфиры, платина зазвенели о металлический поддон. Звук был жалким.

— Оценка? — буркнул мужчина, даже не поздоровавшись.

— Да. Я хочу сдать это. Все.

Он подтянул к себе кучу украшений. Взял лупу. Начал перебирать мои сокровища грязными пальцами с траурной каймой под ногтями.

— Документы есть? — спросил он, не поднимая головы. — Сертификаты GIA? Чеки? Коробочки?

— Нет.

— Плохо.

Он отбросил в сторону колье Van Cleef & Arpels, которое Давид подарил мне на пятилетие свадьбы.

— Без документов камни я не считаю. Я не геммолог, может, у вас тут фианиты или стекло. Принимаю только как лом драгметаллов. И за бренд накидывать не буду, сейчас подделок больше, чем грязи.

Меня обожгло унижением.

— Это не стекло! — мой голос сорвался. — Это чистейшие бриллианты! Это VVS1! Вы хоть понимаете, сколько это стоит? Это колье стоило три миллиона!

Мужчина поднял на меня тяжелый взгляд.

— Девушка, мне плевать, сколько это стоило в бутике, когда вас облизывали консультанты. Здесь — вторичный рынок. Без бумаг вы для меня — никто, а это — лом. Может, вы это украли.

— Я не воровка!

— Все так говорят. Короче.

Он быстро постучал по калькулятору. Цифры загорелись на табло.

— Двести восемьдесят тысяч за все. Это край.

Двести восемьдесят.

За коллекцию, которая стоила минимум пятнадцать миллионов.

Это была не просто кража. Это было изнасилование моей памяти. Он обесценил не просто металл, он обесценил каждый день, который я прожила ради этих подарков. Каждую сессию порки, после которой Давид надевал мне на запястье браслет. Каждую ночь, когда я терпела боль, чтобы утром найти под подушкой бархатную коробочку.

Мои страдания, моя преданность, моя любовь — все это стоило двести восемьдесят тысяч рублей в грязном подвале на Павелецкой.

Я хотела забрать все и уйти. Швырнуть ему в лицо эти «стекляшки».

Но потом я вспомнила смс Давида. «Удачи в реальном мире, кукла».

Если я уйду, мне нечего будет есть завтра.

Я сглотнула ком в горле. Вкус был горьким, как желчь.

— Я согласна, — прошептала я.

Мужчина хмыкнул, потеряв ко мне интерес. Он отсчитал деньги. Пачки пятитысячных и тысячных купюр. Бумага была старой, засаленной. Деньги пахли рыбой и чужими карманами.

Я сгребла их, сунула в карман пуховика, даже не пересчитывая.

— Паспорт давайте, оформлять будем.

— Паспорта нет.

Он замер. Ухмылка стала шире, неприятнее.

— Без паспорта — минус двадцать процентов. За риск.

Я посмотрела на него. Мне хотелось убить его. Или разрыдаться.

— Забирайте, — выплюнула я.

Я вышла из ломбарда, чувствуя себя так, словно меня вываляли в грязи. У меня были деньги. Около трехсот пятидесяти тысяч (вместе с теми, что я взяла дома). Для обычной жизни — немало. Для моего мира — пыль.

Но теперь это была моя цена.

***

«Бургер Кинг».

15:00

Я сидела в углу, уткнувшись в новый телефон. Вокруг галдели подростки, пахло пережаренным маслом. На столе передо мной стоял остывший кофе.

Я искала нору.

Сайты недвижимости пестрели вариантами, но везде было одно и то же: «Договор», «Залог», «Паспорт».

Риелторы отпадали. Мне нужен был частник. Тот, кому плевать, кто я, лишь бы платила.

Я листала «Авито», пропуская центр, пропуская приличные районы. Я спускалась по карте все ниже и ниже, на самое дно Москвы.

Бирюлево. Капотня. Печатники.

Наконец, я нашла.

«Сдам студию. Промзона. Без залога. Можно с животными, детьми и без прописки. Оплата налом. Звонить Валентине».

Фотографии были ужасными: ковер на стене, диван, который помнил смерть Брежнева, окно с видом на трубы ТЭЦ.

Идеально. Туда Давид не сунется. Его «Майбах» там просто разберут на запчасти, пока он будет парковаться.

Я набрала номер.

— Алло? — голос был прокуренным, грубым, как наждачка.

— Здравствуйте, я по объявлению. Квартира свободна?

— Свободна. Семнадцать тыщ плюс свет. Ты одна?

— Одна. Студентка-заочница. Приехала на сессию, документы украли на вокзале, восстанавливаю. Готова заплатить за три месяца вперед. Наличными. Сейчас.

Пауза. Слово «наличные» сработало магически.

— Приезжай. Улица Гурьянова, дом 40. Через час буду.

***

Район Печатники.

17:45

Путешествие было долгим. Сначала метро — душное, давящее, полное людей с пустыми глазами. Я прижимала к себе чемодан Louis Vuitton, развернув его монограммами к ногам, чтобы не провоцировать взгляды. Но все равно чувствовала себя белой вороной. Мой пуховик, мои ботинки, даже моя кожа — все это кричало о деньгах, которые я пыталась спрятать.

Потом маршрутка. Тряская, грязная «Газель», водитель которой гнал так, словно вез дрова, а не людей.

Мы въехали в район, который выглядел как декорация к фильму про постапокалипсис. Серые панельные дома, бесконечные заборы с колючей проволокой, дымящие трубы на горизонте. Снег здесь был не белым, а грязно-серым, покрытым черной копотью.

Дом 40 оказался девятиэтажкой, похожей на гнилой зуб.

У подъезда сидели бабки, сканирующие входящих рентгеновским взглядом.

— Наркоманка, небось, — услышала я шепот в спину, когда тащила чемодан к лифту.

Лифт не работал.

Я потащила двадцать килограммов прошлой жизни на пятый этаж пешком. Лестница воняла кошачьей мочой и жареной капустой. На стенах — надписи: «Ленка — шлюха», «Спартак чемпион», номера телефонов дилеров.

На пятом этаже меня ждала Валентина Петровна. Женщина неопределенного возраста в халате и стоптанных тапках. В зубах — тонкая сигарета.

Она окинула меня взглядом.

— Студентка, значит? — хмыкнула она, глядя на чемодан. — Ну-ну.

Она не поверила ни единому моему слову. Но ей было плевать.

— Деньги давай.

Я отсчитала пятьдесят одну тысячу.

Она пересчитала купюры, послюнявив палец.

— Держи ключи. Замок верхний заедает, надо подергать. Гулянки не устраивать, ментов не водить, трупы не расчленять. Если соседи пожалуются — вылетишь без возврата денег.

— Я люблю тишину, — тихо сказала я.

— Все вы любите тишину, пока водка не польется, — философски заметила она и ушла, шаркая тапками.

Я вошла в квартиру и закрыла за собой железную дверь.

Щелкнул замок.

Тишина.

Но это была не та благородная тишина пентхауса. Эта тишина была тяжелой, душной. Она пахла старой пылью, тараканьим ядом и чужим одиночеством.

Я осмотрелась.

Однокомнатная нора. Обои, которые когда-то были желтыми, теперь стали коричневыми и отходили от стен лоскутами. На полу — линолеум с дырами. Диван-книжка с торчащей пружиной. Полированный советский сервант, в котором отражалась моя жалкая фигура.

На потолке расплывалось огромное желтое пятно от протечки, похожее на карту какого-то больного мира.

Я поставила чемодан посередине комнаты.

Это был сюрреализм. Люксовая кожа на драном линолеуме.

Я села на диван, не раздеваясь. Пружина впилась в бедро.

Вот он, мой новый дом. Моя крепость. Моя свобода.

Почему же она на вкус как пепел?

Желудок свело судорогой. Я достала из пакета кефир и булку, купленные у метро. Ела механически, глядя в одну точку. Еда не имела вкуса.

За окном стемнело.

Включился уличный фонарь, заливая комнату мертвенным оранжевым светом.

За стеной кто-то включил телевизор на полную громкость. Новости. Крики. Потом детский плач. Сверху — звук передвигаемой мебели.

Этот дом жил. Он вибрировал, чавкал, переваривал своих обитателей. И теперь я была в его желудке.

Я встала и пододвинула к входной двери тяжелый стул, заклинив ручку.

Паранойя.

Мне казалось, что сейчас дверь откроется, и войдет Давид. В своем идеальном костюме, с тростью. Посмотрит брезгливо на этот клоповник и скажет: «Ну что, наигралась? Поехали домой, отмываться».

И самое страшное — часть меня хотела этого. Та часть, которую он выдрессировал за семь лет. Часть, которая боялась темноты и ответственности.

— Нет, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал жалко в пустой квартире. — Я не вернусь.

Я открыла чемодан. Вещи пахли им. Запахом дома. Это было невыносимо.

Я вытащила тубус с картинами.

Но вместо того, чтобы развернуть холсты, я нащупала на дне чемодана картонную коробку.

Художественный уголь.

Я сунула его туда машинально, когда собиралась.

Я открыла коробку. Черные бруски. Прессованная сажа.

Я посмотрела на стену.

Там, где отошли обои, виднелся голый, серый бетон. Шершавый, холодный, как надгробная плита.

Внутри меня что-то завибрировало.

Энергия. Черная, густая, ядовитая.

Она копилась во мне сутки. Боль предательства, унижение в ломбарде, страх, отчаяние. Я была переполнена этим ядом. Если я не выпущу его сейчас, я взорвусь. Я сойду с ума.

Я подошла к стене.

Рванула край обоев. Старая бумага с треском подалась, обнажая еще больше бетона. С потолка посыпалась штукатурка.

Плевать.

Я взяла уголь. Сжала его в кулаке.

Первый штрих был резким, грубым. Черная полоса на сером. Звук крошащегося угля — скрррр.

Я начала рисовать.

Это не было искусством в привычном понимании. Это был экзорцизм.

Я рисовала не глазами, а телом. Мои движения были дергаными, яростными.

Черные линии сплетались в клубок.

Я рисовала Ошейник. Огромный, тяжелый, он превращался в удава, который душил женщину.

Я рисовала глаза Давида. Холодные, пустые глазницы черепа.

Я рисовала Клетку. Прутья клетки изгибались, превращаясь в фаллосы, в ножи, в пальцы, тянущиеся к горлу.

Уголь крошился в пальцах, пачкал руки, лицо, одежду. Черная пыль висела в воздухе, забивала нос, оседала на губах. Вкус сажи был металлическим, как кровь.

Я рычала, нанося штрихи. Я била углем по стене, ломая бруски.

— Ненавижу! — кричала я. — Ненавижу тебя! Ненавижу себя!

Я рисовала свою боль. Свой страх. Свою сломанную жизнь.

На стене проступал хаос. Демоны моего подсознания вырывались наружу.

Женская фигура, разорванная пополам.

Сердце, пробитое гвоздями.

И тень. Огромная тень Хозяина, накрывающая все это чернотой.

Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два?

Я остановилась, только когда последний кусок угля рассыпался в пыль.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Мои руки были черными по локоть. Лицо было в саже, смешанной со слезами. Я выглядела как шахтер, выживший после обвала. Или как безумная шаманка.

Я посмотрела на свою правую руку.

На безымянном пальце, сквозь слой угольной пыли, все еще просвечивала татуировка-кольцо. Тонкий ободок, символ принадлежности.

Меня накрыла новая волна ярости.

Я подобрала с пола осколок угля. И начала закрашивать палец.

Я терла кожу с остервенением. Чернота покрывала татуировку, забивалась в поры. Я терла, пока кожа не начала саднить, пока не выступила сукровица, смешиваясь с сажей.

— Нет больше кольца, — прошептала я, глядя на черный палец. — Нет больше брака.

Ноги подкосились.

Я осела на грязный пол, прямо в строительную пыль и обрывки обоев.

Сил не было. Эмоций не было. Я была пуста, вычерпана до дна.

Я смотрела на свою настенную фреску. Это было страшно. Это было уродливо.

Но это было настоящим.

Впервые за семь лет я создала что-то сама, не спрашивая разрешения.

Я свернулась калачиком на полу, подтянув колени к груди. Мои черные руки обняли плечи, пачкая пуховик.

За окном завыла полицейская сирена.

— Я создам себя заново, — прошептала я в темноту, закрывая глаза. — Из грязи, угля и ненависти.

Я провалилась в сон без сновидений, похожий на кому.

На стене, в луче уличного фонаря, скалился черный череп с глазами моего мужа.

Глава 7

Пробуждение было похожим на всплытие с большой глубины без декомпрессии.

Сначала вернулась боль.

Она просочилась в сознание тупой, ноющей пульсацией в висках, затем разлилась горячим свинцом по суставам, выкручивая колени и локти.

Затем вернулся холод.

Меня трясло. Зубы выбивали дробь, словно я лежала голой на льду, хотя я была одета в пуховик и свернулась клубком под колючим шерстяным пледом, который нашла в шкафу.

Я разлепила веки. Ресницы слиплись от чего-то сухого и сыпучего.

Первое, что я увидела, был серый свет, пробивающийся сквозь грязное окно без штор. Он падал на противоположную стену.

Я вздрогнула и отползла назад, ударившись спиной о ножку дивана.

На стене, там, где я сорвала обои, скалился хаос.

При свете дня моя ночная «фреска» выглядела не как акт освобождения, а как свидетельство тяжелого психического расстройства.

Черные, жирные линии угля сплетались в клубок змей. Гигантский ошейник с шипами сжимал горло схематично нарисованной женщины. А над всем этим нависал череп. У него не было нижней челюсти, но глазницы были прорисованы с пугающей детальностью. Это были глаза Давида. Холодные, пустые, смотрящие прямо в душу.

— Господи... — прохрипела я.

Голос был чужим. Скрипучим, как несмазанная петля.

Я попыталась встать. Мир качнулся, потолок с желтым пятном протечки поехал в сторону. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатила тошнота.

Я посмотрела на свои руки.

Они были черными. Сажа въелась в кожу, забилась под ногти, покрыла ладони сложной сеткой линий, похожей на карту сгоревшего города. Пуховик, джинсы, пол вокруг меня — все было в угольной пыли.

Я была похожа на шахтера, которого завалило в забое, и который выбрался наружу только для того, чтобы умереть на поверхности.

Меня снова затрясло. Озноб был таким сильным, что мышцы сводило судорогой.

Это не простуда. Я знала, что это.

Сабдроп.

Падение.

Люди, далекие от Тематики, думают, что самое страшное в БДСМ — это боль во время сессии. Глупцы. Боль — это подарок. Боль — это ключ, открывающий двери в подпространство, где мозг взрывается фейерверком эндорфинов, дофамина и адреналина. Семь лет я сидела на этой игле. Мое тело привыкло к регулярным выбросам химии, которые давал мне Давид. Он был моим дилером. Он грамотно дозировал наказания и поощрения, держа мой гормональный фон на пике.

А теперь дилер исчез.

Резкий обрыв. Никакого «афтеркейра» — заботы после, когда Верхний укутывает тебя в плед, поит какао и гладит по голове, возвращая в реальность.

Меня выбросили из самолета без парашюта.

Мой организм, лишенный привычной дозы, взбунтовался. Биохимия мозга рухнула в пропасть депрессии и физической ломки.

Я поползла в ванную. Встать на ноги я просто не рискнула — вестибулярный аппарат отказал.

Пол был ледяным и грязным. Я чувствовала каждую крошку, каждый стык линолеума через джинсы.

Ванная встретила меня запахом сырости и ржавчины.

Я подтянулась к раковине, глядя в зеркало.

Оттуда на меня смотрело чудовище. Лицо перемазано сажей, как боевой раскраской дикаря. Глаза лихорадочно блестят, зрачки расширены до черноты. Губы потрескались и кровоточат.

— Ты свободна, Алиса, — прошептала я своему отражению. — Наслаждайся.

Я крутанула кран. Трубы загудели, плюнули воздухом, и потекла тонкая струйка ржавой, ледяной воды.

Горячей не было. В этом гетто, видимо, горячая вода была роскошью.

Я набрала в ладони ледяную жижу и плеснула в лицо.

Кожу защипало. Я схватила кусок мыла и начала тереть щеки, пытаясь смыть уголь. Но сажа смешивалась с мылом, превращаясь в серую мазь, которая только глубже въедалась в поры.

Я терла и выла от бессилия.

— Смойся! Смойся с меня!

Внезапно кожу на спине обожгло.

Это была не вода. Это был фантомный удар.

Свист. Щелчок. Боль.

Я выгнулась дугой, вцепившись в край раковины.

Мое тело галлюцинировало. Кожа, привыкшая к плетке, требовала удара. Нервные окончания кричали, посылая в мозг ложные сигналы.

— На колени, — услышала я голос Давида. Он прозвучал прямо у меня за спиной, настолько четко, что я почувствовала запах его парфюма — сандал и табак.

Я рухнула на колени прямо на грязный кафель.

— Да, Хозяин... — прошептала я автоматически.

Я обернулась.

Пустота.

Только облезлая дверь ванной и ржавый полотенцесушитель.

Никого нет.

Это просто бред. Игры сломанного разума.

Я сидела на полу, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Меня тошнило от голода, от страха, от ненависти к собственному телу, которое предало меня. Оно хотело вернуться к нему. Оно хотело ползти обратно в пентхаус, скулить под дверью, лизать его ботинки, лишь бы он прекратил эту ломку. Лишь бы он снова взял управление на себя.

— Нет... — я впилась ногтями в свои плечи. — Я не вернусь. Я лучше сдохну здесь, в этой грязи, чем вернусь к человеку, который трахал другую моими игрушками.

Нужно встать. Нужно выпить воды. Нужно...

Я поползла обратно в комнату. Каждое движение давалось с трудом, словно я двигалась сквозь густой кисель.

Я добралась до дивана и нащупала телефон.

Экран с трещиной засветился.

12:45.

Связи почти не было — одна "палочка".

Я смотрела на контакты.

Палец завис над именем «Инга» (мать Давида). Нет. Она сдаст меня мгновенно.

«Мама». Моя мама. Она начнет причитать, потом позвонит отцу, тот позвонит Давиду... Круг замкнется. Они все на его стороне. Для них он — благодетель, Бог, который вытащил их дочь в высший свет. Они не поймут. Они скажут: «Терпи, дура. У всех мужья гуляют, зато ты в шоколаде».

Мне нужен кто-то извне. Кто-то, кто не боится Хана. Кто-то, кто знает анатомию боли, но не причиняет её.

Соня.

Соня Романова. Моя подруга со школы. Мы разошлись, когда я вышла замуж — Давид мягко, но настойчиво отсек мое «старое» окружение, заменив его «полезными» женами партнеров. Но Соня осталась где-то на периферии. Мы поздравляли друг друга с праздниками.

Она врач. Гинеколог-эндокринолог в частной клинике. Она циник, атеист и человек науки. Она ненавидит «всю эту вашу БДСМ-чертовщину», называя её «травмой привязанности».

Она — мой единственный шанс.

Я нажала на вызов. Гудки шли вечность.

— Алло? — голос Сони был бодрым, деловым. На заднем плане слышался шум клиники, голоса медсестер. — Алиса? Неужели? Я думала, ты забыла номер простых смертных.

— Сонь... — я попыталась сказать это нормально, но из горла вырвался только сиплый хрип.

Молчание на том конце провода стало напряженным.

— Аля? Ты что, плачешь?

— Мне... плохо, — выдавила я. Язык распух и не слушался. — Сонь, пожалуйста...

— Где ты? — тон Сони мгновенно изменился. Исчезла ирония, включился режим «Врач». — У тебя кровотечение? Боль? Ты дома? Твоя мама мне оборвала телефон утром, говорит, Давид ищет тебя с собаками, сказал, у тебя нервный срыв.

— Не говори им, — запаниковала я. — Не говори Давиду. Если он узнает... я вскроюсь, Сонь. Я клянусь.

— Так. Стоп. Без истерик. Ты не дома?

— Нет.

— Диктуй адрес.

— Печатники... Улица Гурьянова, дом сорок... квартира 58.

— Где?! — Соня поперхнулась. — Что ты забыла в этой дыре?

— Я умираю, Сонь. У меня температура... меня трясет...

— Жди. Я отменяю прием. Буду через сорок минут. Дверь открой, если можешь, чтобы я не ломала. И Аля... не отключайся.

Я выронила телефон.

Сорок минут.

Я должна продержаться сорок минут.

Я собрала последние силы и поползла к входной двери. Мне нужно было отодвинуть стул, которым я забаррикадировалась, и открыть замок. Если я потеряю сознание до ее приезда, она не войдет.

Стул казался весом в тонну. Я толкала его головой, плечом, рыча от натуги. Наконец, ножки скрипнули по линолеуму.

Я повернула вертушку замка. Щелк.

Дверь была открыта.

Теперь я была беззащитна. Любой наркоман из подъезда мог войти и сделать со мной что угодно. Но у меня не было выбора.

Я осталась лежать в коридоре, на грязном коврике, свернувшись калачиком. Сознание начало мутиться.

Перед глазами поплыли цветные круги.

Мне казалось, что я снова в Игровой. Давид стоит надо мной. Он держит в руках не плетку, а букет черных роз. Шипы капают кровью.

— Ты думала, ты сможешь уйти? — шепчет он. — Ты моя тень, Алиса. Тень не может жить без хозяина.

— Пошел к черту, — прошептала я в грязный ворс коврика.

Темнота накрыла меня тяжелым, душным одеялом.

— ... твою мать, Алиса!

Голос пробился сквозь вату забытья. Резкий, звонкий.

Запах.

Вместо запаха кошачьей мочи и пыли я почувствовала аромат дорогого парфюма — холодный, цитрусовый, стерильный. И запах спирта.

Я открыла глаза.

Надо мной склонилось лицо. Светлые волосы, убранные в строгий хвост. Очки в тонкой оправе. Испуганные голубые глаза.

Соня.

Она выглядела здесь, в этом коридоре с ободранными обоями, как инопланетянка. Бежевое кашемировое пальто, кожаная сумка Bottega Veneta, белые кроссовки, которые уже успели испачкаться о мой пол.

— Живая, — выдохнула она, щупая мой пульс на шее. Ее пальцы были холодными и властными.

— Сонь... — я попыталась улыбнуться, но губы треснули.

— Молчи. Господи, ты выглядишь как бомж, которого переехал каток.

Она быстро, профессионально ощупала мой лоб.

— Горишь. Градусов тридцать девять, не меньше.

Она подхватила меня под мышки. Соня была ниже меня, но жилистая и сильная — спортзал три раза в неделю.

— Давай, поднимайся. Нам нужно на диван.

Она втащила меня в комнату. И замерла.

Ее взгляд упал на стену. На мой угольный шедевр.

Череп с глазами Давида смотрел на нее.

— Твою ж дивизию... — прошептала Соня. — Это что за наскальная живопись? Ты что, демонов вызывала?

— Это... арт-терапия, — прохрипела я. Смех, похожий на кашель, вырвался из груди. — Нравится?

— Очень. В стиле «Психоз раннего периода». Ложись.

Она уложила меня на диван, с брезгливостью смахнув с него угольную крошку. Скинула свое дорогое пальто прямо на стул, закатала рукава шелковой блузки.

Из медицинской сумки на свет появились сокровища: тонометр, шприцы, ампулы, капельница.

— Так, подруга. Давление 140 на 90. Пульс 120. Ты обезвожена. Кожа сухая, тургор снижен. Когда ты пила?

— Вчера... кефир...

— Идиотка, — беззлобно констатировала она. — Это интоксикация. Плюс нервное истощение.

Она ловко перетянула мне руку жгутом.

— Сейчас поставим коктейль. Физраствор, глюкоза, витамины и немного диазепама, чтобы ты не дергалась. Поспишь, и мозг перезагрузится.

Игла вошла в вену. Я даже не почувствовала укола — моя болевая переносимость была смещена годами практик.

Соня подвесила пакет с раствором на гвоздь, торчащий из стены (иронично, он там был как раз для картины, которой у меня не было).

— Сонь... — я смотрела, как капли падают в прозрачной трубке. — Это не вирус.

— Я вижу, что не вирус. Соплей нет, горло чистое.

— Это ломка. Сабдроп.

Соня замерла, распаковывая шприц. Она посмотрела на меня поверх очков.

— Я читала об этом. Синдром отмены эндогенных опиатов. Твой мозг перестал получать дозу кайфа от боли и унижения, на которую тебя подсадил этот урод.

— Не называй его так.

— Называю как есть. Он сделал из тебя наркоманку, Аля. Ты посмотри на себя! Ты же была королевой курса. Умная, талантливая. А теперь? Валяешься в грязи, рисуешь чертей на стенах и трясешься, потому что Хозяин не выпорол тебя на завтрак?

Ее слова были жестокими, но они были правдой.

— Я ушла от него, — тихо сказала я.

— Я вижу. И я горжусь тобой. Но сейчас мы будем лечить тебя.

Соня исчезла на кухне. Я слышала, как шумит вода (видимо, она нашла чайник и согрела его).

Она вернулась с тазом теплой воды и полотенцем.

— Раздевайся. Или давай помогу. Этот пуховик надо сжечь.

Она стянула с меня грязную куртку, джинсы, оставив в белье.

— Господи... — выдохнула она, увидев мое тело.

Нет, там не было свежих побоев. Но там были старые синяки на бедрах — желтеющие следы от пальцев. И свежие, багровые полосы на шее и груди — следы моих собственных ногтей, которыми я раздирала кожу в приступе зуда.

— Он бил тебя? — голос Сони стал стальным.

— Нет. Это я сама. Когда чесалось. А синяки... это игровые.

— Игровые, — повторила она с отвращением. — Хорошие игры. Ладно.

Она начала обтирать меня влажным теплым полотенцем.

Она смывала с меня уголь. Вода в тазу мгновенно стала черной, как нефть.

Это было странное ощущение. Словно религиозный обряд. Омовение.

Соня действовала аккуратно, но твердо. Она оттирала сажу с моих плеч, с рук, с лица.

— Ты вся прокоптилась этой дрянью, — ворчала она. — Как ты вообще додумалась рисовать углем в закрытом помещении без вентиляции? Ты же надышалась пылью.

Она взяла мою правую руку.

Безымянный палец был черным. Я закрасила татуировку-кольцо так плотно, что казалось, у меня некроз тканей.

— А это что? — спросил она.

— Пыталась стереть.

Соня взяла спонж со спиртом. Начала тереть.

Чернота сходила, обнажая воспаленную, красную кожу и четкую черную линию татуировки под ней.

— Не сотрешь, — сказала она, глядя мне в глаза. — Чернила под кожей, Аля. Это лазером надо. Или кожу срезать.

— Я срежу, если надо будет.

— Не дури. Сведем в клинике. Цивилизованно.

Она закончила обтирание. Я лежала чистая, но дрожащая. Кожа горела от спирта и трения, но этот зуд был лучше, чем грязь.

Соня накрыла меня одеялом. Потом еще одним — своим пальто.

Транквилизатор начал действовать.

Комната перестала вращаться. Тревога, которая сжимала сердце в тиски последние двое суток, начала разжимать когти. Мышцы расслаблялись. Тепло разливалось по венам вместе с глюкозой.

Соня села рядом на шаткий стул. Она выглядела уставшей. Идеальный хвост растрепался.

— Я останусь, пока капельница не кончится, — сказала она. — И пока ты не уснешь.

— Сонь... — язык стал тяжелым, ватным. — Спасибо.

— Потом скажешь спасибо. Когда мозги на место встанут.

— Не говори ему... — это было моим главным страхом, который пробивался даже сквозь химический туман диазепама. — Пожалуйста. Если он узнает, где я... он победит. Он заберет меня. А я не могу... я не могу больше быть куклой.

— Я не скажу, — твердо ответила Соня. — Врачебная тайна. И женская солидарность. Я могила, Аля.

Я смотрела на нее сквозь полуприкрытые веки. Ее силуэт начал расплываться.

— Он ищет меня? — прошептала я.

— Ищет. Мама сказала, он поднял на уши всех. Сказал, что у тебя гормональный сбой на фоне стресса, что ты не в себе. Он уже лепит легенду, понимаешь? Готовит почву, чтобы, когда он тебя вернет, все думали, что он спаситель, а ты — сумасшедшая.

— Я не сумасшедшая...

— Я знаю. Ты просто сломанная. Но кости срастаются. И психика тоже.

Глаза закрывались. Темнота, которая приходила сейчас, была не душной и страшной, а мягкой, бархатной. Медикаментозный сон. Сон без сновидений. Без кошмаров. Без Хана.

Последнее, что я увидела перед тем, как отключиться — Соня встала и подошла к стене с рисунком.

Она долго смотрела на черный череп с глазами моего мужа.

А потом я увидела, как она, рациональная Соня, врач и циник, быстро, мелко перекрестилась.

— Спи, — донесся ее голос издалека, словно с другого берега реки. — Завтра будет новый день.

И я провалилась в тишину.

Впервые за много лет мне ничего не снилось.

Ни боли. Ни плётки. Ни любви.

Только пустота. И в этой пустоте я наконец-то могла просто дышать.

Глава 8 (Давид)

Москва. Башня «Федерация». Пентхаус.

Пятница. 06:30 (Спустя неделю после побега)

POV: Давид «Хан» Амиров

Я проснулся за минуту до будильника. Это была старая привычка — организм, настроенный как швейцарский хронометр, не терпел насилия искусственного звука.

В спальне царила идеальная, стерильная тишина. Слишком плотная. Слишком мертвая.

Я лежал на спине, глядя в высокий потолок, по которому скользил первый луч бледного ноябрьского солнца. Моя рука механически скользнула вправо, по простыне из египетского хлопка.

Холод.

Пустота.

Прошла неделя.

Семь дней, сто шестьдесят восемь часов.

За это время простыня на правой половине кровати даже не смялась. Она оставалась натянутой, как кожа на барабане, напоминая мне о том, что место рядом со мной вакантно.

Я сел, свесив ноги на пол.

Автоматически потянулся к прикроватной тумбочке.

Там было пусто.

Обычно там стоял стакан воды с лимоном. Алиса ставила его с вечера. Это был крошечный, почти незаметный ритуал Служения. Она знала, что по утрам у меня пересыхает горло. Она знала, какой температуры должна быть вода.

Стакана не было.

Эта мелочь — отсутствие воды — вдруг вызвала во мне вспышку иррациональной, горячей ярости.

— Твою мать, — выдохнул я в тишину.

Я встал и пошел в ванную. Отражение в зеркале мне не понравилось.

Под глазами залегли тени. Я плохо спал эту неделю.

Без Алисы мой сон стал рваным, поверхностным. Оказывается, я привык к ее дыханию рядом. К ее запаху — смеси ириса и дорогого крема для тела. К ощущению ее теплой кожи под моей рукой.

Она была моим живым антидепрессантом, моим заземлением.

Я использовал ее тело, чтобы сбрасывать напряжение после сделок на миллиарды. Я использовал ее покорность, чтобы чувствовать себя Богом, когда мир вокруг рушился.

А теперь у меня забрали мою игрушку. И мой организм бунтовал.

Я включил холодную воду и плеснул в лицо.

Она не позвонила.

Ни разу.

Я ждал день. Два. Три. Я был уверен, что голод и холод выгонят ее из норы. Я проверял телефон каждые пять минут, ожидая увидеть незнакомый номер или сообщение с мольбой о прощении.

Но эфир молчал.

Она не пыталась купить билет. Не пыталась воспользоваться картами (которые я заблокировал). Она просто исчезла, растворилась в сером бетоне Москвы, как призрак.

— Ты думаешь, ты победила? — спросил я свое отражение, вытирая лицо жестким полотенцем. — Ты думаешь, молчание — это щит? Нет, милая. Молчание — это просто пауза перед ударом.

Офис «Амиров Групп».

11:00

Атмосфера в офисе была наэлектризована до предела. Сотрудники жались к стенам, стараясь слиться с интерьером, когда я проходил мимо. Они чувствовали запах моей ярости, как животные чувствуют приближение грозы.

За эту неделю я уволил троих. Начальника отдела закупок — за косой взгляд. Маркетолога — за опечатку в презентации. Водителя Сергея — просто за то, что он напоминал мне о том вечере на Патриарших.

Я сидел в своем кабинете, просматривая отчеты. Цифры плыли перед глазами.

Дверь открылась, и вошла Леночка, моя новая секретарша. Молодая, старательная, дрожащая как осиновый лист.

— Ваш кофе, Давид Тимурович. Без сахара, двойной эспрессо.

Она поставила чашку на край стола. Фарфор звякнул о стекло.

Я поморщился от этого звука.

Взял чашку. Сделал глоток.

Жидкость была едва теплой. И с привкусом кислинки — дешевое зерно или плохая настройка машины.

Внутри меня что-то щелкнуло. Пружина, которую я сжимал семь дней, сорвалась.

Это был не просто плохой кофе. Это был символ хаоса, который проник в мою жизнь. Алиса следила за кофемашиной дома. Алиса знала, какой сорт я люблю. Алиса делала всё идеально.

А этот мир без неё был бракованным. Кривым. Остывшим.

Я с размаху швырнул чашку в стену.

Фарфор разлетелся вдребезги. Коричневая жижа растеклась по светло-серым обоям, похожая на венозную кровь.

Леночка взвизгнула и присела, закрыв голову руками.

— Вон! — рявкнул я, поднимаясь из-за стола. — Уволена! Чтобы через пять минут здесь не было ни тебя, ни этого помойного пойла!

Она выбежала, рыдая.

Я остался стоять посреди кабинета, тяжело дыша. Галстук душил. Я рванул узел, ослабляя его.

Я теряю контроль.

Великий Хан, человек, который строит небоскребы и ломает судьбы конкурентов, не может справиться с уходом одной-единственной женщины.

Это было унизительно.

Селектор на столе пискнул.

— Давид Тимурович, к вам Громов. Сказал, срочно.

Громов. Начальник службы безопасности. Мой цепной пес.

— Зови.

Дверь открылась без стука. Вошел мужчина лет пятидесяти, с лицом, словно высеченным из гранита. Бывший полковник ФСБ. Человек, который не задает вопросов и не знает слова «невозможно».

В руках он держал тонкую серую папку.

Мое сердце пропустило удар.

Нашли.

Громов молча подошел к столу и положил папку передо мной.

— Сложно было, — сказал он своим скрипучим басом. — Профессионально спряталась. Симка «левая», куплена в переходе. Телефон кнопочный, без GPS и интернета. Наличными платит аккуратно, в сетевых магазинах под камерами почти не светится.

— Где? — спросил я. Горло пересохло.

Громов кивнул на папку.

— Открывайте.

Я откинул картонную обложку.

Сверху лежал лист с отчетом, но я его проигнорировал. Мой взгляд прикипел к фотографиям. Их было три. Сделаны с длиннофокусного объектива, зернистые, но четкие.

На первом фото — подъезд панельной девятиэтажки. Облезлая дверь, граффити на стенах, урны, переполненные мусором. И из этого подъезда выходит женщина.

Я прищурился.

Это не могла быть Алиса.

На женщине была бесформенная, дешевая куртка-пуховик непонятного болотного цвета. На голове — серая вязаная шапка, натянутая до бровей. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами черные круги. Ни грамма косметики.

Где моя королева? Где женщина, на которую оборачивались в «Ritz»?

Это была тень. Серая мышь.

Второе фото ударило еще больнее.

Она шла по улице, прижимая к груди оранжевый пакет с логотипом «Пятерочки». Из пакета торчал батон хлеба и пакет кефира.

Кефир. И батон.

Моя жена, которая завтракала авокадо-тостами с лососем и яйцом пашот, теперь покупала социальный хлеб в дискаунтере.

Ее руки были без перчаток. Красные от холода. И грязные — словно в какой-то саже.

— Что с ее руками? — спросил я, не отрывая взгляда от фото.

— Не знаю, — пожал плечами Громов. — Может, работает где-то. Или... там район такой. Грязный.

— Какой район?

— Печатники. Улица Гурьянова. Промзона, Давид Тимурович. Рядом ТЭЦ, цементный завод и очистные сооружения. Контингент — мигранты, алкаши, работяги. Квартиру сняла у какой-то бабки за нал.

Я закрыл глаза.

Печатники.

Она променяла пентхаус в Сити, джакузи, гардеробную размером с квартиру и мою защиту на вонючую хрущевку в промзоне?

Она выбрала грязь, холод и опасность, лишь бы не быть со мной?

Это было не просто предательство. Это было оскорбление.

Она плюнула в лицо моему статусу.

Если кто-то узнает, что жена Амирова живет в трущобах... Это позор. Это клеймо. «Амиров довел жену до помойки».

— Что по деньгам? — спросил я глухо.

— Ломбард на Павелецкой, — доложил Громов. — Сдала всё скопом. Получила копейки, около трехсот тысяч. Судя по расходам, хватит ей еще месяца на три, если так экономить.

— Она продала мои подарки в ломбард?

— Как лом, Давид Тимурович. Без документов.

Я сжал папку так, что картон хрустнул.

Колье Van Cleef. Браслеты Cartier. Вещи, которые я выбирал с любовью (как я это понимал). Вещи, которые были символом нашей связи. Она продала их барыге за бесценок.

Она обесценила нас. Полностью.

— Адрес точный? — спросил я.

— Точнее не бывает. Дом 40, квартира 58. Пятый этаж. Лифт не работает. Дверь железная, китайская, вскрывается консервным ножом.

— Охрана?

— Какая охрана? Там домофон сломан уже лет пять. Проходной двор.

Я представил Алису там. Одну. Ночью.

В подъезде, где воняет мочой. За тонкой дверью, которую может выбить любой наркоман.

Мои кулаки сжались сами собой.

Она моя. Даже если она сбежала, даже если она сошла с ума — она моя ответственность. Мой контракт с ней (в моей голове) бессрочный. Доминант обязан защищать Сабмиссива, даже если тот бунтует.

Особенно если тот бунтует.

— Машину, — сказал я, поднимаясь. — Сейчас.

— Ребят подтянуть? — деловито спросил Громов. — Можем забрать тихо. Мешок на голову, укол — и проснется дома.

Искушение было велико. Просто дать команду. И через час она будет в Игровой, пристегнутая к кресту, отмытая и безопасная.

Но нет.

Это слишком просто.

Мне нужно увидеть это дно. Мне нужно посмотреть в ее глаза там, в этой грязи. Мне нужно, чтобы она увидела меня — идеального, сильного, богатого — посреди своего убожества.

Контраст должен сломать ее волю.

— Нет, — отрезал я. — Я поеду сам. Ты и водитель — для подстраховки внизу. В квартиру пойду один.

— Понял. «Майбах» у подъезда.

В машине. Путь в Печатники.

12:30

Телефон завибрировал, когда мы съехали с Третьего кольца в сторону промзон.

Инга Леопольдовна. Мама.

Она всегда звонила в самый неподходящий момент. У нее был встроенный радар на мои неприятности.

— Да, — ответил я, глядя в окно на серые заборы и грязный снег.

— Ты нашел ее? — без приветствия спросила мать.

— Нашел.

— И?

— Еду за ней.

— Надеюсь, ты не собираешься устраивать сцену возвращения блудной дочери с фанфарами? — голос матери был пропитан ядом. — Давид, мне звонила Полина Аркадьевна. Говорит, ее горничная видела женщину, похожую на Алису, в Печатниках. В очереди за дешевыми пельменями. Это правда?

Слухи распространяются быстрее вируса.

— Это правда, мама.

— Боже... — выдохнула она. — Какой позор. Жена владельца «Амиров Групп» в очереди за пельменями. Ты понимаешь, что над нами будет смеяться вся Москва? Скажут, ты обанкротился. Или что ты садист, от которого бегут в трущобы.

— Пусть говорят что хотят.

— Нет, Давид. Репутация — это капитал. Верни ее. Запри в клинике. Скажи, что у нее срыв, депрессия, что она не ведает, что творит. Но убери ее с улицы. Немедленно.

— Я уже еду, мама. Отбой.

Я сбросил вызов.

Ярость кипела во мне, смешиваясь с брезгливостью.

Мы въехали в район.

Это был другой мир. Мир, который я, как архитектор элитного жилья, старался не замечать. Уродливые коробки домов, серое небо, перечеркнутое проводами, дымящие трубы на горизонте.

Здесь пахло безнадежностью.

«Майбах» выглядел здесь как космический корабль, приземлившийся на свалке. Люди на остановках провожали нас тяжелыми, завистливыми взглядами.

— Приехали, Давид Тимурович, — сказал новый водитель, останавливаясь у обшарпанного подъезда.

Дом 40.

Девятиэтажка, похожая на гнилой зуб. Швы между панелями почернели, балконы завалены хламом. У подъезда сидела стая бабулек, которые мгновенно замолчали, глядя на мою машину.

Я открыл дверь.

В нос ударил запах сырости, выхлопных газов и дешевого табака.

Я вышел. Мои ботинки из крокодиловой кожи коснулись асфальта, покрытого ледяной коркой и плевками.

Я поправил лацканы пальто из викуньи. Провел рукой по идеально уложенным волосам.

Я был вооружен.

В моем внутреннем кармане лежал не пистолет. Там лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

Новый контракт.

Я составил его сегодня утром. Жесткий. Без права на стоп-слово в бытовых ситуациях. С полным финансовым контролем. С обязательным медицинским надзором.

Она подпишет его. После недели в этом аду она подпишет что угодно, лишь бы вернуться в рай.

— Ждите здесь, — бросил я Громову, который вышел из машины сопровождения. — Если через час не выйду — поднимайтесь.

— Принято.

Я вошел в подъезд.

Темнота. Вонь. Стены, выкрашенные в тошнотворный зеленый цвет, были испещрены надписями. «Спартак», «Маша + Петя», матерные слова.

Лифт стоял с распахнутыми дверями, внутри было темно и пахло туалетом.

Я не рискнул зайти в эту коробку.

Я пошел пешком.

Первый этаж. Второй. Третий.

На третьем этаже на лестничной клетке курили двое парней в спортивных костюмах. Увидев меня, они замолчали. Я прошел сквозь них, как ледокол. Мой взгляд был таким, что один из них инстинктивно вжался в стену.

Деньги и власть имеют свою ауру. Даже здесь.

Пятый этаж.

Квартира 58.

Дверь, обитая дермантином, из которого торчал ватин, как кишки. Звонок был оплавлен зажигалкой — черное пластиковое пятно.

Я стоял перед этой дверью.

За ней была моя жена.

Моя Алиса. Моя «нижняя», которая посмела поднять бунт.

Я прислушался.

Тишина.

Может, ее нет? Может, она ушла за своим кефиром?

Нет. Громов сказал, она дома.

Я поднял руку. Я хотел постучать. Властно, требовательно.

Но на секунду замер.

Сердце, которое я считал каменным, вдруг предательски екнуло.

А что, если она не откроет? А что, если она пошлет меня? Что, если я увижу в ее глазах не страх и раскаяние, а то же самое ледяное презрение, что и в тот вечер?

Я отогнал эту мысль.

Я — Хан. Я всегда получаю свое.

Я постучал. Три коротких, жестких удара.

— Открывай, Алиса, — сказал я негромко, но так, чтобы слышно было и за дверью. — Игра окончена. Папочка пришел.

За дверью послышался шорох.

Потом звук отодвигаемого стула (баррикада?).

Щелчок замка.

Дверь медленно, со скрипом, начала открываться внутрь, в темноту квартиры, которая пахла бедой.

Я шагнул через порог, готовый увидеть сломленную куклу.

Но я ошибся.

Глава 9 (Давид/Алиса)

Москва. Район Печатники. Улица Гурьянова.

Пятница. 13:45

POV: Давид «Хан» Амиров

Дверь квартиры номер 58 открылась не сразу.

Я стоял в прокуренном подъезде, чувствуя, как запах кошачьей мочи и жареного лука въедается в кашемир моего пальто. Мои пальцы, обтянутые тонкой перчаточной кожей, сжимались в кулаки.

Я был готов ко всему. К слезам. К истерике. К тому, что Алиса бросится мне на шею. Или, наоборот, попытается ударить.

Я прокручивал в голове сценарий: я вхожу, подавляю её волю одним взглядом, даю подписать новый контракт и увожу из этой помойки.

Замок щелкнул. Дверь, обитая рваным дермантином, со скрипом отворилась внутрь.

— Ну здравствуй, беглянка, — начал я, делая шаг вперед, в темноту прихожей.

Но слова застряли у меня в горле.

Передо мной стояла не Алиса.

Передо мной, скрестив руки на груди, стояла блондинка в белом медицинском халате, наброшенном поверх шелковой блузки. Очки в тонкой оправе сверкнули в полумраке, отражая свет с лестничной клетки.

Соня Романова.

Подруга детства Алисы. Врач. И единственная женщина в окружении моей жены, которую я так и не смог заставить себя уважать. Слишком независимая. Слишком острая на язык.

— Амиров, — произнесла она. В её голосе не было страха. Только ледяное, хирургическое презрение. — Какая неприятная встреча. Ты ошибся дверью. VIP-палата для психопатов в другой клинике.

Я замер. Мой взгляд метнулся за её спину, сканируя пространство убогой «однушки».

Обдранные обои. Линолеум с дырами. Диван с торчащей пружиной.

И пустота.

Алисы не было. Я чувствовал это кожей. В квартире не было её энергетики, того дрожащего напряжения, которое всегда возникало, когда мы оказывались в одной комнате.

— Где она? — спросил я тихо, понижая голос до того регистра, от которого мои подчиненные обычно бледнели.

Соня даже не моргнула. Она сделала шаг вперед, перекрывая мне проход.

— Ушла. И если ты сделаешь еще хоть шаг, я вызову полицию. У меня здесь пациент в тяжелом состоянии после токсического отравления, а ты вламываешься в стерильную зону.

— Пациент? — я усмехнулся. — Ты имеешь в виду мою жену, которую ты прячешь? Отойди, Романова. Я не буду повторять.

— А то что? — она вскинула подбородок. — Ударишь меня? Давай, Хан. Покажи свою натуру. Здесь нет твоей охраны, нет камер. Только я и ты. Рискнешь добавить статью за нанесение телесных?

Я смотрел на неё и понимал: она не блефует. Эта стерва действительно вызовет ментов. Мне не нужен скандал. Мне не нужны заголовки «Миллиардер Амиров избил врача в трущобах».

Но я должен был убедиться.

Я шагнул в сторону, игнорируя её заслон, и заглянул в комнату поверх её плеча.

Мой взгляд уперся в стену.

Там, где были оборваны грязные обои, на голом сером бетоне чернело нечто.

Рисунок.

Это было не просто маранье. Это был крик.

Черные линии угля сплетались в жуткий, гипнотический узор. Гигантский ошейник с шипами, превращающийся в удавку. Клетка, прутья которой напоминали ребра скелета.

И череп.

Череп, который смотрел на меня моими глазами.

Меня передернуло.

Это нарисовала Алиса? Моя нежная, рафинированная Алиса, которая писала акварелью пасторальные пейзажи?

В этом рисунке было столько боли и безумия, что мне стало физически не по себе.

Она сходит с ума. Без меня, без моего контроля, её психика распадается на куски.

— Видишь? — тихо сказала Соня, проследив за моим взглядом. — Это то, что ты с ней сделал. Ты превратил её жизнь в ад, Давид. И она выплюнула этот ад на стену.

— Я дал ей всё, — процедил я сквозь зубы.

— Ты дал ей золотую клетку и миску с кормом. А душу ты у неё вырезал. Убирайся, Амиров. Её здесь нет. Она ушла утром. И я не скажу тебе, куда.

Я медленно перевел взгляд на Соню.

— Ты скажешь. Не сейчас, так потом. У каждого есть цена, Соня. Или болевая точка.

— Угрожаешь? — она усмехнулась. — Попробуй. Но помни: я врач. Я знаю, куда ударить так, чтобы не осталось синяков, но ты ссал кровью неделю.

Я хмыкнул. Достойный противник. Жаль, что враг.

Я достал из кармана визитку. Бросил её на тумбочку, заваленную лекарствами.

— Передай ей, что я был здесь. Передай, что я видел... это творчество. И скажи ей, что я вернусь. Я всегда возвращаюсь за своим.

Я развернулся и вышел в подъезд, чувствуя спиной её ненавидящий взгляд.

Она здесь не одна. У неё есть группа поддержки. Это усложняет задачу, но делает охоту интереснее.

Ты не спрячешься за юбкой подруги, Алиса.

Рано или поздно ты останешься одна.

Тот же день. Утро (до визита Давида).

POV: Алиса

Пробуждение было странным. Не было привычного ужаса, сжимающего горло, не было и вчерашней лихорадки. Соня и её капельницы сотворили чудо.

Я открыла глаза и увидела серый потолок с желтым пятном. Но теперь это пятно не казалось мне картой ада. Это было просто пятно. Бытовая неприятность, которую можно закрасить.

Я села на диване. Тело все еще ныло, мышцы были ватными, как после марафона, но голова была ясной. Холодной и звонкой, как зимнее утро.

Соня спала в кресле, укрывшись своим дорогим пальто. Она осталась дежурить, пожертвовав комфортом ради меня.

Я посмотрела на часы в телефоне. 08:30.

Мир за окном уже гудел. Люди шли на работу.

Работа.

Это слово вспыхнуло в моем мозгу неоновой вывеской.

Я пересчитала деньги. Триста тысяч с копейками.

Много? Для выживания в Печатниках — да, на полгода хватит. Но если я хочу выбраться... Если я хочу нанять адвокатов, развестись, вернуть себе имя — это пыль.

К тому же, деньги — это ресурс, который тает. Мне нужен поток. Мне нужно дело.

Но главное — мне нужно перестать думать. Если я останусь в этих четырех стенах, глядя на свой угольный кошмар на стене, я сойду с ума. Или позвоню Давиду.

Я встала, стараясь не скрипеть пружинами дивана.

Подошла к чемодану.

Мне нужно выйти в люди. Но куда? Без паспорта меня не возьмут даже кассиром в «Пятерочку».

Есть только один мир, где я что-то значу. Мир искусства.

Там знают Алису Амирову. Там знают мой глаз, мое чутье. Но там знают и Давида. Он перекрыл мне кислород везде.

Везде?

Я вспомнила один разговор полугодовой давности.

Давид вернулся домой злым, швырнул пиджак на диван.

«Этот выскочка Блинов перебил мою ставку на Сотбис. Забрал того Кандинского. Интеллигент хренов».

Артем Блинов. Владелец галереи «Imprint». Единственный галерист в Москве, который не боялся Давида, не заискивал перед ним и вел свою игру. Давид называл его «травоядным», потому что Блинов не использовал грязные методы.

Но Блинов был сильным. По-своему.

Это был безумный план. Пойти к конкуренту мужа. Пойти к человеку, который знает, кто я, и попросить... чего? Убежища? Работы?

Да. Именно работы.

Я тихо достала вещи из чемодана.

Нужно было создать образ. Я не могла прийти к Блинову в образе «бомжа из Печатников». Но и образ «гламурной жены» был уже не к месту.

Я надела черную водолазку (скрыть шею), широкие джинсы (скрыть худобу), грубые ботинки Prada (единственное, что осталось от люкса, кроме чемодана).

Лицо...

В зеркале ванной на меня смотрела бледная тень. Синяки под глазами, впалые щеки.

Я нанесла тональный крем, густо, не жалея. Подвела глаза черным карандашом. Получилось жестко, немного агрессивно. Гранж.

«Я не жертва, — сказала я своему отражению. — Я свободный художник в творческом поиске».

Ложь. Но красивая.

Я написала записку Соне: «Ушла по делам. Скоро буду. Не волнуйся, я в норме. Спасибо тебе за жизнь».

Положила записку на стол и тихо выскользнула из квартиры.

Центр Москвы. Улица Большая Никитская.

11:15

Выход из метро в центре ударил по мне сенсорной перегрузкой.

Здесь был другой воздух. Он пах кофе, дорогими духами и деньгами. Чистая плитка, отреставрированные фасады особняков, витрины бутиков.

После серости Печатников это казалось раем. Но я чувствовала себя здесь чужой. Шпионом, который пробрался на бал во дворце, зная, что под его одеждой — грязное белье.

Я подошла к галерее «Imprint».

Строгий фасад, огромные витринные окна, за которыми виднелись абстрактные полотна. Никакой позолоты, никакого пафоса, который любил Давид. Только стиль и свет.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Разворачивайся. Уходи. Тебя вышвырнут. Тебя засмеют».

Голос Внутреннего Критика звучал интонациями Давида.

— Заткнись, — прошептала я и толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Звон колокольчика над входом показался мне оглушительным.

Внутри было светло и тихо. Пахло деревом, старой бумагой и тем неуловимым ароматом «больших денег», который я так хорошо знала.

За стойкой администратора сидела девушка лет двадцати пяти. Идеальная укладка, блузка от YSL, взгляд, оценивающий стоимость входящего с точностью до рубля.

Она скользнула по мне глазами. Задержалась на моих спутанных волосах, на дешевой шапке, которую я стянула, на «уставшем» лице. И потеряла интерес.

— Галерея работает в режиме частного просмотра, — бросила она, уткнувшись в макбук. — Вход по приглашениям.

Она приняла меня за городскую сумасшедшую или заблудившуюся туристку.

Во мне вскипела холодная злость. Та самая, которой меня учил Давид. «Никогда не позволяй обслуге смотреть на тебя сверху вниз. Ты — Хозяйка».

Я подошла к стойке и положила ладони на полированное дерево.

— Мне нужен Артем Николаевич.

Девушка лениво подняла бровь.

— Артем Николаевич занят. У вас назначено? Как вас представить?

— Представь меня как Алису Амирову, — сказала я тихо, но так, что девушка вздрогнула. — И скажи ему, что если он не примет меня через минуту, он упустит лучшего эксперта в этом городе.

Фамилия сработала как детонатор. Девушка побледнела. Амиров. Это имя в Москве открывало двери или захлопывало крышки гробов.

— Алиса... Викторовна? — она растерянно оглядела мой наряд. — Простите, я не узнала... Я сейчас.

Она схватила телефон, зашептала что-то. Потом кивнула мне.

— Проходите. Второй этаж, кабинет прямо.

***

Я поднималась по лестнице, чувствуя, как дрожат колени.

Я блефовала. У меня не было никакого предложения. У меня были только мои знания и отчаяние.

Дверь кабинета была открыта.

Артем Блинов стоял у окна, рассматривая какой-то документ.

Ему было около сорока. Высокий, худощавый, в очках в роговой оправе и темно-синем кашемировом свитере. Он выглядел как профессор Оксфорда, а не как акула арт-бизнеса.

Полная противоположность Давиду, который носил только костюмы-тройки, сшитые на заказ, словно броню.

Артем обернулся.

Его взгляд остановился на мне.

Я знала, что он видит. Он видит женщину, которая выглядит так, словно прошла через мясорубку. Бледную, худую, странно одетую.

Но в его глазах не было насмешки. Не было брезгливости.

Только удивление. И... сочувствие?

— Алиса Викторовна? — он сделал шаг навстречу, но остановился, соблюдая дистанцию. — Какими судьбами? Я слышал, вы... в отъезде. В Швейцарии?

Слухи от Инги Леопольдовны работают быстро.

— Швейцария отменяется, Артем Николаевич, — я попыталась улыбнуться, но вышла гримаса. — Я здесь. И мне нужна работа.

Он снял очки, протер их краем свитера. Жест, выдающий растерянность.

— Работа? Вам? Простите, Алиса, но... Давид Тимурович знает, что вы здесь?

— Давид Тимурович не знает даже, жива ли я. И пусть это так и остается. Я ушла от него, Артем. С концами.

В комнате повисла тишина.

Уйти от Амирова. Это звучало как «Я сбежала из Алькатраса».

— Присаживайтесь, — он указал на кресло. — Кофе? Воды?

— Работу, — повторила я, оставаясь стоять. Если я сяду, я рассыплюсь. — Я знаю рынок. Я знаю коллекционеров. Я знаю, что ищет Абрамович и за что переплачивает Рыболовлев. Я могу продать песок бедуинам, Артем. Вы знаете мое чутье.

— Знаю, — кивнул он серьезно. — Я помню, как вы увели у меня тот лот на Christie's. Блестящая игра. Но, Алиса... Вы понимаете, что нанять вас — это объявить войну Давиду? Он уничтожит любого, кто протянет мне руку.

— Он и так ваш враг. А со мной вы получите преимущество. Я знаю, как он мыслит. Я знаю, какие лоты он хочет. Я — ваше секретное оружие.

Артем смотрел на меня долго, изучающе.

— Почему ко мне? — спросил он.

— Потому что вы единственный, кого он не смог купить и не смог сожрать. И потому что... — я сглотнула ком в горле. — Потому что вы не смотрите на людей как на вещи.

Он усмехнулся. Грустно, мягко.

— Хорошо. Давайте проверим ваше чутье. Идемте.

Он вывел меня в зал. Подвел к картине, висевшей в центре экспозиции. Это было огромное полотно, хаос красных и черных мазков.

— «Крик города», молодой художник, Баскин. Мы выставили его за пятьдесят тысяч евро. Что скажете?

Я посмотрела на картину.

Я включила режим «профи». Забыла о боли, о Печатниках, о Хане. Остались только холст, краска и энергия.

— Это вторично, — сказала я через минуту. — Это подражание Саю Твомбли, но без его нерва. Мазки слишком плотные, нет воздуха. Композиция завалена влево. Это не «Крик города», это истерика в пробке.

Артем хмыкнул.

— Продолжайте.

— Красная цена — пять тысяч. И то, если повезет найти дизайнера, которому нужно закрыть пятно на стене в лофте. Но вы выставили за пятьдесят. Значит, вы не продаете. Вы раскручиваете имя. Кто его папа? Нефтяник? Депутат?

Артем рассмеялся. Искренне, громко.

— В точку. Сын замминистра энергетики. Вы опасная женщина, Алиса.

— Я просто профессионал.

Мы вернулись в кабинет.

— Я не могу оформить вас официально, — сказал Артем, садясь за стол. — Давид узнает через налоговую в тот же день.

— Мне не нужно официально. Кэш. Консультант. Я привожу клиента, вы платите процент.

— Идет. Аванс нужен?

— Да.

Он открыл сейф. Достал конверт.

— Здесь пятьдесят тысяч. Это на... расходы. Купите себе телефон с нормальной камерой, мне нужны фотоотчеты. И... приведите себя в порядок. У нас тут все-таки не бойцовский клуб.

Он протянул мне конверт.

Я взяла его. Мои руки дрожали.

— Спасибо.

— Алиса, — он остановил меня, когда я уже шла к двери. — У нас сейчас кофе-брейк. Может, выпьете чашку? Вы выглядите так, словно упадете в обморок через минуту.

Я кивнула.

Мы сели за маленький столик в углу кабинета. Секретарь принесла кофе. Настоящий, ароматный, в тонком фарфоре.

Я взяла чашку.

Мои пальцы, отвыкшие от тонких ручек, дрогнули. Чашка звякнула о блюдце, накренилась.

Горячий кофе выплеснулся на полированный стол, заливая бумаги и край моего рукава.

— Ох! — я вскочила, опрокидывая стул.

Паника накрыла меня цунами.

«Ты испортила вещь. Ты неуклюжая. Ты плохая. Наказание. Сейчас будет наказание».

Я сжалась в комок, втянув голову в плечи. Закрыла глаза, ожидая удара. Или окрика. Или ледяного голоса Хана: «Убери. Языком».

Секунды тянулись.

Удара не было.

— Алиса?

Голос Артема был спокойным. Тревожным.

Я открыла глаза.

Он не злился. Он не смотрел на меня с презрением.

Он уже держал салфетку и быстро промокал лужу, спасая бумаги.

— Вы не обожглись? — спросил он, глядя на мою руку. — Горячо же.

Я смотрела на него, как на привидение.

— Я... простите... Я испортила стол...

— Это просто кофе, Алиса. Стол вытрут. Рука цела?

Он протянул руку, желая осмотреть мое запястье.

Я дернулась, отшатываясь от него, как от огня. Сбила спиной вешалку.

Рефлекс. Животный ужас перед прикосновением мужчины.

Артем замер. Он мгновенно убрал руки, подняв ладони вверх, показывая, что они пусты.

Он сделал шаг назад.

— Я не трону вас, — сказал он. Очень мягко, очень четко. — Алиса, посмотрите на меня. Я не Давид.

Я подняла на него глаза. Дыхание сбилось.

— Здесь вы в безопасности, — продолжил он. — Мое пространство — это территория уважения. Здесь не бьют за ошибки. Здесь просто вытирают стол. Хорошо?

Слезы брызнули из глаз. Не от боли. От этого проклятого, забытого ощущения нормальности.

Он не наказывал. Он беспокоился.

Это было так странно, так непривычно, что ломало меня сильнее, чем плетка.

— Простите... — прошептала я. — Я просто... мне нужно идти.

Я схватила сумку и выбежала из кабинета, не дожидаясь ответа.

Я бежала по лестнице, глотая слезы.

Уважение. Оказывается, это забытое слово причиняет боль. Потому что напоминает, в каком дерьме я жила семь лет, называя это любовью.

Район Печатники.

18:30

Обратная дорога была как спуск в преисподнюю.

Из сияющего центра, из мира Артема Блинова, где кофе вытирают салфетками, а не лицами виновниц — обратно в серую, вонючую реальность.

Но в кармане грел конверт с деньгами. А в голове зрел план.

Я зашла в «Пятерочку». Купила нормальной еды: курицу, овощи, фрукты для Сони. Вино — хорошее, насколько это возможно в таком магазине. Мы должны отпраздновать. Я жива. Я нашла работу. Я начинаю подъем.

Я подошла к своему подъезду.

Уже стемнело. Фонарь у входа мигал, как в фильмах ужасов.

Я остановилась.

Что-то было не так.

Грязь у подъезда была разворочена. Свежие, глубокие следы протектора. Широкие шины. Тяжелая машина.

Здесь, где парковались только ржавые «Жигули» и кредитные «Солярисы», таких следов быть не могло.

Это был внедорожник. Большой, дорогой внедорожник.

Сердце пропустило удар.

Я вошла в подъезд.

Обычно здесь пахло кошачьей мочой и сыростью.

Но сегодня к этому букету примешивался еще один запах. Тонкий, едва уловимый, но для меня он звучал как сирена воздушной тревоги.

Сандал. Табак. И холод.

Запах Хана.

Я взлетела на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь квартиры была закрыта. Замок выглядел целым.

Я вставила ключ дрожащими руками.

— Соня!

Я ввалилась в квартиру.

Соня сидела на кухне. Перед ней стояла чашка чая, но она к ней не притронулась. Она была бледной, губы сжаты в тонкую линию. В руках она крутила какой-то прямоугольник белого картона.

Увидев меня, она выдохнула.

— Вернулась... Слава богу. Я думала, он тебя перехватил.

Я бросила пакеты на пол.

— Он был здесь?

— Был, — Соня положила картонку на стол. Это была визитка. Черная, лаконичная, с золотым тиснением: «Давид Амиров». — Днем. Ты ушла, я задремала. Проснулась от стука. Открыла, думала, ты ключи забыла. А там... Он.

Меня затрясло.

— Что он сделал? Он угрожал тебе?

— Пытался давить харизмой, — усмехнулась Соня, но в глазах у нее все еще стоял страх. — Искал тебя. Я сказала, что вызову ментов. Он ушел. Но... Аля, он заходил внутрь.

— Внутрь?

— Да. Он видел это. — Соня кивнула в сторону комнаты, где на стене чернел мой угольный рисунок. — Он видел череп. И он сказал...

— Что?

— Он сказал: «Передай ей, что я видел это творчество. И скажи, что я вернусь».

Я сползла по стене на пол.

Он нашел меня.

Он знает, где я сплю. Он видел мою душу, размазанную по стене углем.

Моя нора больше не безопасна.

Охотник пометил территорию.

— Мы должны уехать, — сказала Соня. — Ко мне. Или в гостиницу.

Я подняла глаза. Внутри меня страх боролся с яростью. И ярость побеждала.

Если я сейчас побегу, я буду бегать вечно. Я буду зайцем, которого гоняют по полю, пока у него не разорвется сердце.

— Нет, — сказала я тихо. — Я не побегу.

— Ты с ума сошла? Он вернется с охраной! Он выломает дверь!

— Пусть приходит, — я встала. — Я не та Алиса, которую он помнит. Та Алиса умерла в ломбарде.

Я подошла к стене и провела рукой по угольному черепу. Сажа осталась на пальцах.

— Он хочет войны? Он её получит.

Но, глядя на визитку Давида, лежащую на кухонном столе, как черная метка, я чувствовала, как ледяной холод сжимает внутренности.

Я блефовала.

Я все еще боялась его до смерти.

Глава 10 (Давид)

Москва. Район Печатники. Улица Гурьянова.

Пятница. 19:15

POV: Давид «Хан» Амиров

За окном бронированного «Майбаха» сгущались сумерки, делая этот богом забытый район похожим на декорации к фильму-катастрофе. Грязный снег, серые панельные коробки, редкие фонари, мигающие, словно передающие сигнал бедствия.

Я сидел на заднем сиденье, чувствуя, как кожа салона, пахнущая дорогой выделкой, создает кокон безопасности. Но даже эта капсула не могла полностью изолировать меня от реальности, которая находилась в пяти метрах, за тонированным стеклом.

Там, у подъезда дома номер сорок, ошивалась стайка местных аборигенов. Парни в спортивных штанах с лампасами, с дешевым пивом в руках, что-то громко обсуждали, сплевывая на асфальт.

Меня передернуло. Физически.

От одной мысли, что моя жена, моя Алиса, женщина, чья кожа не знала ничего грубее шелка Mulberry, дышит с ними одним воздухом, ходит по одному асфальту, слышит этот мат... От этой мысли у меня внутри закипала холодная, тяжелая ярость.

Я перевел взгляд на окна пятого этажа.

Там горел свет. Желтый, тусклый, убогий свет лампочки накаливания без абажура.

Мои люди доложили: блондинка (Соня Романова) уехала полчаса назад. Алиса осталась одна.

Идеально.

Мне не нужны свидетели. Мне не нужна истеричная подруга-врач, которая будет махать передо мной уголовным кодексом.

Мне нужен диалог тет-а-тет.

Точнее, монолог. Потому что говорить сегодня буду я.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы коснулись плотной, качественной бумаги.

Новый Контракт.

Я составил его лично, потратив на это три часа драгоценного времени.

Никаких больше «партнерских отношений». Никаких стоп-слов в бытовых ситуациях. Полный финансовый контроль. Медицинское наблюдение в моей клинике (психиатр уже предупрежден). Запрет на выезд. Электронный браслет на лодыжку — изящный, замаскированный под украшение, но с GPS-трекером.

Она подпишет.

После недели в этой помойке, после унижения в ломбарде и голода, она подпишет даже смертный приговор, лишь бы вернуться в тепло.

— Давид Тимурович, — голос Громова с переднего сиденья прервал мои мысли. — Я и ребята поднимемся с вами? Район неспокойный.

— Нет, — отрезал я. — Сидеть здесь. Если через сорок минут не выйду — поднимайтесь. Но тихо. Без штурма. Я не хочу пугать её еще больше.

— Принято.

Я открыл дверь.

В салон ворвался запах улицы. Смесь выхлопных газов, сырости и чего-то сладковато-гнилостного. Помойка? Очистные сооружения?

Я вышел из машины.

Мои ботинки из крокодиловой кожи, сделанные на заказ в Милане, коснулись грязного асфальта, покрытого ледяной коркой и окурками. Это было кощунство. Осквернение.

Компания у подъезда мгновенно замолчала. Шесть пар глаз уставились на меня.

Я поправил лацканы пальто из шерсти викуньи. Стоимость этого пальто превышала годовой бюджет всех жителей этого подъезда вместе взятых.

Я не стал смотреть на них. Льву нет дела до мнения шакалов. Я просто прошел мимо, разрезая их пространство своей уверенностью. Они расступились. Инстинктивно. Деньги имеют свою гравитацию, и здесь, на дне, она ощущалась особенно остро.

Я вошел в подъезд.

Темнота. Лампочка на первом этаже была выбита.

Вонь ударила в нос с такой силой, что я задержал дыхание. Застарелая моча, дешевый табак, плесень и жареная капуста.

Господи, Алиса... Как ты могла?

Как твоя гордость позволила тебе опуститься сюда? Неужели твоя ненависть ко мне сильнее брезгливости?

Лифт стоял с распахнутыми дверями. Внутри было темно, стены опалены зажигалками. На полу — лужа неизвестного происхождения.

Я, разумеется, не вошел.

Я пошел пешком.

Пять этажей ада.

Ступеньки были выщерблены. Перила липкие. На стенах — наскальная живопись дегенератов: «Спартак чемпион», «Лена шлюха», номера телефонов дилеров.

С каждым шагом, с каждым пролетом моя уверенность в собственной правоте крепла.

Я не тиран. Я спаситель.

Я пришел вытащить неразумное дитя из горящего дома, в который оно само себя загнало. Да, она будет брыкаться. Да, она будет кричать. Но потом, когда я отмою её, накормлю и уложу в чистую постель, она поймет. Она будет целовать мне руки за то, что я не дал ей сгнить здесь.

Пятый этаж.

Квартира 58.

Дверь была обита дермантином, из которого клочьями торчал грязный ватин. Звонок представлял собой оплавленное черное пятно.

Я остановился, переводя дыхание. Не от усталости — я был в отличной форме. От брезгливости.

Я снял перчатку. Коснуться этой двери голой рукой было выше моих сил. Я постучал костяшками пальцев.

Три удара.

Властных. Четких.

Звук разнесся по гулкому подъезду.

За дверью послышалась тишина. Потом шорох.

— Кто? — голос Алисы. Тихий, напряженный.

— Открывай, — сказал я спокойно. Не громко, но так, чтобы вибрация моего голоса прошла сквозь эту фанерную преграду. — Это я.

Пауза.

Я слышал, как она дышит за дверью. Я чувствовал её страх.

— Уходи, — прошептала она. — Соня вызовет полицию.

— Сони нет, Алиса. Я видел, как она уехала. Ты одна. И я не уйду, пока мы не поговорим. Открывай, или я вызову МЧС и скажу, что в квартире утечка газа. Они вскроют дверь за две минуты. Ты этого хочешь? Спектакля для соседей?

Щелчок замка.

Медленно, неохотно дверь поползла внутрь.

На пороге стояла она.

Я был готов увидеть многое. Слезы, истерику, мольбу.

Но то, что я увидел, заставило меня на секунду замереть.

Алиса изменилась.

Это была не моя рафинированная, элегантная жена. И не та серая мышь в пуховике, которую заснял детектив.

На ней была дешевая черная водолазка, скрывающая шею до подбородка. Широкие, бесформенные джинсы, висящие на исхудавших бедрах.

Но лицо...

Она накрасилась. Грубо, агрессивно. Жирная черная подводка вокруг глаз делала её взгляд жестким, колючим. Бледная кожа, стянутые в линию губы.

Это был какой-то подростковый бунт. Гранж. Стиль «я ненавижу весь мир».

Мне это не понравилось. Это выглядело как грязь на шедевре Ренессанса.

— Что тебе нужно? — спросила она, не отходя от порога. Она пыталась закрыть проем своим телом.

— Поговорить, — я поставил ногу в проем. Мой ботинок перекрыл ей возможность захлопнуть дверь.

— Нам не о чем говорить. Ты все сказал в смс. «Кукла». Помнишь?

— Я был на эмоциях, — солгал я легко. — А теперь я пришел как муж. Разрешишь войти или будем обсуждать наш брак на лестнице, на радость соседям-алкоголикам?

Она колебалась секунду. Потом отступила.

— Заходи. Но ненадолго.

Я вошел.

И тут же пожалел, что у меня нет респиратора.

Квартира была крошечной, душной коробкой. Пахло пылью, старой мебелью и чем-то кислым.

Я огляделся, медленно снимая перчатки. Каждый мой жест был пропитан презрением к этому месту.

Желтое пятно на потолке, похожее на язву. Диван с торчащей пружиной. Полированный советский сервант, в котором отражалась моя фигура в костюме Brioni. Я выглядел здесь как Гулливер в стране лилипутов-дегенератов.

— И ради этого ты бросила наш рай? — спросил я, поворачиваясь к ней. Мой голос звучал мягко, бархатно, но это была мягкость удавки. — Ради желтых пятен и запаха тараканов? Алиса, это даже не смешно. Это гротеск.

Она стояла у стены, скрестив руки на груди. Защитная поза.

— Здесь я дышу, — бросила она. — А в твоем раю нечем дышать. Там вакуум.

Я усмехнулся.

— Дышишь? Чем? Спорами плесени?

Я прошел вглубь комнаты. Мой взгляд упал на кухонный стол.

Пакет из «Пятерочки». Курица в пластиковом лотке. Дешевое вино.

— Праздничный ужин? — я поднял бутылку вина двумя пальцами, словно дохлую крысу, прочитал этикетку. — Триста рублей. Алиса, ты пила вина стоимостью в зарплату этих людей. У тебя не будет изжоги?

— Поставь, — сказала она резко. — Это не твое.

— Все твое — это мое. Мы не разведены. Твои долги — мои долги. Твоя нищета — мой позор.

Я повернулся и увидел стену.

Ту самую стену, о которой говорила Соня.

При свете тусклой люстры рисунок выглядел еще более зловещим.

Черный уголь на сером бетоне. Хаос линий.

Ошейник, превращающийся в змею. Клетка из костей.

И череп.

Я подошел ближе. Рассмотрел глазницы.

Да, это были мои глаза. Она нарисовала меня мертвым. Или она нарисовала смерть, которая смотрит моими глазами.

Я провел пальцем по черной линии. Подушечка пальца мгновенно стала черной.

Я достал белоснежный льняной платок с монограммой и демонстративно, медленно вытер сажу.

— Соня права, — сказал я, глядя на испачканный платок. — Ты больна, Алиса.

— Я здорова. Впервые за семь лет.

— Нет. Это, — я указал на стену платком, — это диагноз. Это крик о помощи. Ты нарисовала ошейник. Знаешь почему? Потому что ты скучаешь по нему. Твоя психика, лишенная опоры, ищет границы. Ты нарисовала клетку, потому что без моей клетки ты чувствуешь себя беззащитной перед хаосом этого мира.

Она дернулась, словно от пощечины.

— Ты видишь только то, что хочешь видеть, Давид. Это ненависть. Это то, как я вижу твою «любовь».

— Ненависть — это тоже страсть, — парировал я. — Ты не равнодушна. Ты одержима мной. Иначе ты бы рисовала цветочки, а не мои глаза.

Я бросил грязный платок на пол. В этой квартире одной тряпкой больше, одной меньше — разницы нет.

— Хватит цирка, — я резко сменил тон. Игры кончились. — Я аннулировал твои документы, Алиса. Паспорт, права, загран. Ты никуда не уедешь. Ты не снимешь жилье. Ты не устроишься на работу. Ты — призрак.

Ее лицо побледнело, проступая сквозь маску тонального крема.

— Ты... ты не мог.

— Я мог. И я сделал. Потому что ты ведешь себя как ребенок, который сбежал из дома в мороз без шапки. Мой долг — вернуть тебя, пока ты не подхватила пневмонию. Или пока тебя не изнасиловали в этом подъезде.

Я достал из кармана сложенный документ.

Положил его на грязный кухонный стол, брезгливо отодвинув пакет с курицей.

Бумага легла белым прямоугольником, чужеродным в этом интерьере.

— Что это? — спросила она.

— Твой билет домой.

Она не подошла. Она смотрела на бумагу с ужасом.

— Новый контракт?

— Да. Старый утратил силу в момент твоего побега. Ты нарушила протокол, Алиса. Ты предала доверие.

Я коснулся бумаги кончиками пальцев.

— Здесь новые условия. Полный контроль. Никаких «сюрпризов». Медикаментозная терапия у моих врачей — тебе нужно выровнять гормональный фон, у тебя истерика. Запрет на выезд. Электронный браслет.

— Браслет? — она задохнулась. — Ты хочешь надеть на меня браслет для преступников?

— Для твоей же безопасности. Чтобы я всегда знал, где ты. Чтобы мне не приходилось нанимать детективов, чтобы вытаскивать тебя из помоек.

Я сделал шаг к ней. Она вжалась спиной в шкаф.

— Я прощаю тебя, Алиса. Слышишь? Я прощаю тебе ломбард. Я выкуплю твои побрякушки. Я прощаю тебе этот... перфоманс с углем. Я даже прощаю тебе побег. Я понимаю: у тебя срыв. Сабдроп. Ты не ведала, что творила.

Я говорил искренне. Я действительно был готов простить. Великодушно. Как Бог прощает грешника.

— Просто подпиши. И мы поедем домой. Прямо сейчас. «Майбах» внизу. Зоя приготовила ужин. Твоя ванна ждет.

Я видел, как она дрожит. Она ломалась. Я знал этот взгляд. Она устала бороться. Ей было страшно, холодно и одиноко. Еще немного, и она упадет в мои руки.

Я уже праздновал победу.

Мой взгляд скользнул по стулу, на котором висела ее сумка. Из нее торчал край пуховика.

И что-то белое.

Конверт. Толстый, плотный конверт. И визитка.

Я нахмурился.

Шагнул к стулу. Алиса дернулась: «Не трогай!», но было поздно.

Я вытащил визитку.

Черный картон. Серебряное тиснение.

«Галерея Imprint. Артем Блинов».

Мир перед глазами на секунду окрасился в красный.

Ревность ударила в голову, как выстрел дробью. Горячая, звериная, ослепляющая.

Блинов.

Мой конкурент. Мой враг. Человек, которого я презирал за его мягкотелость и интеллигентность, но которого втайне опасался, потому что он был единственным, кто не прогибался под меня.

— Блинов? — прорычал я. Мой голос изменился. Бархат исчез. Остался скрежет металла. — Ты ходила к Блинову?

Алиса молчала. Ее глаза расширились.

Я заглянул в конверт. Деньги. Пятитысячные купюры. Много. Тысяч пятьдесят.

— Ты взяла у него деньги?

Я швырнул конверт на стол. Купюры веером разлетелись по грязной клеенке, смешиваясь с моим контрактом.

— За что он тебе заплатил? — я подходил к ней, загоняя в угол между шкафом и стеной. — Ты просила у него помощи? Ты жаловалась ему на мужа-тирана? Или...

Меня накрыло. Картинка в голове была яркой и тошнотворной. Блинов и Алиса. Его руки на её коже.

— Ты спала с ним ради этого клоповника? — выплюнул я ей в лицо. — Ты продала себя моему врагу?

— Нет! — крикнула она. — Это аванс! За работу!

— Какую работу?! — заорал я. В маленькой квартире мой голос гремел как гром. — Ты ничего не умеешь, кроме как раздвигать ноги и тратить мои деньги! Ты искусствовед? Ты ноль без моей фамилии! Блинов дал тебе денег, чтобы унизить меня! Чтобы посмеяться надо мной!

Я навис над ней. Я был так близко, что видел поры на ее коже, видел, как дрожат её ресницы под слоем дешевой туши.

От неё пахло страхом. И... чужим кофе. И чужим миром.

Этот запах сводил меня с ума.

Мне хотелось стереть его. Мне хотелось впечатать её в эту стену, сорвать эту убогую водолазку и напомнить ей, кому принадлежит это тело. Напомнить так, чтобы она забыла свое имя, не то что имя Блинова.

— Собирайся, — сказал я тихо, страшно. — У тебя две минуты. Вещи оставь, это мусор. Я сожгу эту квартиру вместе со всем, что здесь есть, чтобы духа твоего здесь не осталось.

Я протянул руку, чтобы схватить её за запястье. Привычный жест. Жест владения.

В моем мире у неё не было права на отказ.

Я — Хан. Она — моя наложница, которая заигралась.

Мои пальцы были в миллиметре от её руки.

Я знал, что сейчас почувствую её кожу, потяну на себя, и она пойдет. Она всегда шла.

Но я не учел одного.

Загнанный зверь кусается. А зверь, который попробовал вкус свободы, кусается насмерть.

Глава 11

Москва. Район Печатники. Улица Гурьянова.

Пятница. 19:35

Время, которое раньше текло плавно и предсказуемо, как река в гранитном русле, вдруг замерло. Сгустилось в одну-единственную точку — точку, где его пальцы почти коснулись моей кожи.

Я видела его руку. Идеальную, ухоженную мужскую руку с длинными пальцами, на запястье которой тускло блестел платиновый «Patek Philippe». Руку, которую я знала лучше, чем свою собственную. Эта рука могла дарить нежность, от которой хотелось плакать, и боль, от которой хотелось молиться.

Семь лет эта рука была моим законом. Моим поводырем. Моим богом.

Когда он протягивал её, я вкладывала в неё свою ладонь. Рефлекторно. Бездумно. Как собака, подающая лапу по команде.

Но сегодня, в этой грязной, провонявшей дешевым табаком и безнадежностью кухне, что-то сломалось. Механизм, смазанный годами дрессировки, заскрипел и встал.

Я почувствовала исходящий от него жар. Знакомый запах сандала, кожи и дорогого табака ударил в ноздри, смешиваясь с запахом моего страха. Раньше этот аромат действовал на меня как анестезия — я пьянела, я расслаблялась, я текла.

Сейчас меня затошнило.

Физически, до спазма в желудке.

В тот момент, когда подушечки его пальцев коснулись моего запястья, намереваясь сомкнуться в стальной браслет захвата, мое тело среагировало быстрее разума.

Это был не осознанный жест. Это был инстинкт самосохранения. Так отдергивают руку от раскаленной плиты. Так шарахаются от ядовитой змеи.

Я рванулась назад.

Резко. Дико.

Бедро с глухим стуком врезалось в шаткий кухонный стол. Бутылка дешевого вина пошатнулась, но устояла.

— Не трогай! — крик вырвался из моего горла, царапая связки. Это был не голос Алисы Амировой. Это был рык загнанного зверя.

Давид замер.

Его рука так и осталась висеть в воздухе — пустая, хватающая лишь спертый воздух «хрущевки».

На его лице, обычно непроницаемом, как маска античного бога, отразился спектр эмоций, который я никогда раньше не видела. Удивление. Непонимание. И, наконец, холодная, злая вспышка узнавания: кукла сломалась. У куклы прорезались зубы.

— Ты забываешься, Алиса, — его голос стал тихим, вибрирующим, опасным. Он опустил руку, но не отступил. Наоборот, он заполнил собой все пространство кухни, выдавливая из нее воздух. — Я твой муж. Я твой Хозяин. Ты поедешь со мной, даже если мне придется тащить тебя за волосы по этой лестнице.

Я выпрямилась, вжавшись поясницей в столешницу кухонного гарнитура. Сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, этот звук слышен даже на улице. Но, странное дело — вместе с пульсом пришла ясность. Ледяная, кристальная ясность человека, которому больше нечего терять.

— Нет, — сказала я.

Слово упало между нами, как камень в воду.

Давид моргнул. Он привык слышать «нет» только как часть игры, когда я умоляла прекратить порку, зная, что он не остановится, пока не сочтет нужным. Но это «нет» было другим. Оно было бытовым. Окончательным.

— Что ты сказала? — он сделал шаг вперед. Его тень накрыла меня.

— Я сказала: нет. Ты мне не Хозяин, Давид. Больше нет.

— Контракт... — начал он, кивая на бумаги, лежащие на столе среди куриных костей и рассыпанных денег.

— Плевать я хотела на твои бумажки! — перебила я его. Во мне поднималась волна ярости, которую я копила неделю. Нет, семь лет. — Хозяин — это защита. Хозяин — это скала. Это безопасность. А ты? Ты — предатель.

Его глаза сузились.

— Я оступился. Один раз. И я пришел это исправить, а ты устраиваешь истерику...

— Оступился? — я рассмеялась, и этот смех прозвучал страшно в тишине квартиры. — Ты нарушил базовый принцип SSC, Давид. Безопасность, Разумность, Согласие. Ты привел грязную бабу в наш дом. Ты использовал на ней мои инструменты. Ты не просто изменил мне как мужчине. Ты предал свою суть как Верхнего. Ты больше не Доминант. Ты просто... мужик с комплексами и деньгами.

Я видела, как мои слова бьют его. Каждое предложение было ударом хлыста. Я била его по самому больному — по его эго, по его уверенности в собственной исключительности. Он мог пережить обвинение в измене, но обвинение в некомпетентности разрушало его фундамент.

— Замолчи, — прошипел он. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты не смеешь судить меня. Ты — никто. Ноль без палочки. Посмотри на себя! Ты живешь в помойке, ешь отбросы и рисуешь на стенах, как шизофреничка!

Его взгляд метнулся к столу. Туда, где среди крошек и пятен лежал белый конверт и визитка с серебряным тиснением.

Визитка галереи «Imprint».

Ревность, которую он сдерживал, прорвала плотину.

— Это Блинов надоумил тебя? — он схбил визитку со стола, сжав её в кулаке. — Этот интеллигентный слизняк? Ты думаешь, он спасет тебя?

— Он не слизняк, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Он человек.

— Он купил тебя! — заорал Давид. — Пятьдесят тысяч? Это твоя цена, Алиса? Ты продала свою верность моему врагу за пятьдесят штук?! Ты спала с ним? Отвечай! Ты пустила его в себя?!

Он снова двинулся на меня. Теперь в его глазах не было расчета, только звериное бешенство собственника, у которого украли любимую игрушку.

— Я не спала с ним! — крикнула я. — Это аванс за работу! За мои мозги, Давид, которых ты никогда не ценил!

— Какие мозги?! — он был уже вплотную. Я чувствовала жар его тела. — Твои мозги принадлежат мне! Твое тело принадлежит мне! Блинов просто использует тебя, чтобы унизить меня. А когда я раздавлю его бизнес — а я сделаю это завтра же! — он вышвырнет тебя на улицу. И ты приползешь. Ты приползешь ко мне, Алиса, но дверь будет закрыта!

— Он не такой, как ты, — выдохнула я ему в лицо. — Знаешь, в чем разница? Сегодня я пролила кофе на его стол. Дорогой, антикварный стол. Я испугалась. Я сжалась, ожидая удара, ожидая, что ты... что кто-то заставит меня вылизывать это. А он...

Голос мой дрогнул, но я продолжила:

— Он взял салфетку и вытер сам. И спросил, не обожглась ли я. Он беспокоился обо мне, Давид. Не о столе. Не о своей власти. Обо мне. Вот поэтому он — мужчина. А ты — функция. Ты просто функция с большим кошельком.

В комнате повисла звенящая тишина.

Я сказала самое страшное. Я сравнила его с другим и признала другого лучше. Для нарцисса уровня Хана это было смертельным оскорблением.

Он побледнел. Его губы стали белыми.

— Ах вот как... — прошептал он. — Салфетку подал... Джентльмен...

Он резко, молниеносно схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мою плоть сквозь ткань водолазки, причиняя боль. Это была не игровая боль. Это было насилие.

— Я напомню тебе, кто ты, — прорычал он, встряхивая меня как тряпичную куклу. — Я выбью из тебя эту дурь. Прямо сейчас. Ты поедешь домой, и ты будешь неделю стоять в углу на гречке, пока не вспомнишь мое имя!

— Отпусти! — я попыталась вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее.

Он потащил меня к выходу.

Паника, холодная и липкая, захлестнула меня.

Если он вытащит меня из квартиры, если затолкнет в машину — я пропала. Там охрана. Там его территория. Там он сломает меня, накачает препаратами, запрет в Игровой.

Я не могла этого допустить.

Мой взгляд заметался по кухне.

Стол. Грязная посуда.

Нож.

Дешевый кухонный нож с синей пластиковой ручкой, которым я резала курицу. Тупой, с зазубринами. Но это было оружие.

Я рванулась из последних сил, не пытаясь освободиться, а наоборот, падая в сторону стола. Давид не ожидал этого движения и на секунду ослабил хватку, чтобы перехватить меня удобнее.

Этой секунды мне хватило.

Я схватила нож.

— Не подходи! — взвизгнула я.

Давид остановился. Он посмотрел на нож в моей руке и криво, страшно усмехнулся.

— Ты угрожаешь мне? Этим? — он сделал шаг вперед, распахивая пальто, подставляя грудь в безупречной рубашке. — Давай, Алиса. Ударь. У тебя кишка тонка. Ты не сможешь причинить боль своему Хозяину. Твоя прошивка не позволит.

Он был прав. Я не могла ударить его. Годы психологической обработки сделали свое дело — поднять руку на Верхнего было табу, вшитым в подкорку. Моя рука дрожала, острие ножа плясало.

Он видел это. И он шел на меня, уверенный в своей неуязвимости.

— Брось железку, дура. Не позорься.

Я сделала единственное, что могла.

Я развернула нож.

Я приставила тупое, холодное острие к своей собственной шее. Туда, где под тонкой кожей билась жилка, бешено гоняя кровь.

— Стой! — крикнула я. — Еще шаг, и я вскроюсь!

Давид замер, как будто налетел на невидимую стену. Усмешка сползла с его лица, сменившись маской шока.

— Ты что творишь? — выдохнул он.

— Ты хочешь забрать тело? — мой голос звенел от напряжения, слезы катились по щекам, размывая дешевую тушь. — Забирай! Но живой ты меня не получишь! Ты хочешь скандал, Хан? Ты хочешь выносить труп жены из хрущевки на глазах у всего двора? Представь заголовки! «Амиров довел жену до самоубийства»! Представь лицо своей матери!

Я надавила ножом. Лезвие было тупым, но кожа на шее нежная. Я почувствовала, как оно проминает плоть. Тонкая струйка боли обожгла горло. Капля крови выступила из-под металла и потекла вниз, к вороту водолазки.

Давид увидел кровь.

Его глаза расширились.

Он знал меня. Он знал, что я истеричка (в его понимании), но он знал и то, что я мазохистка. Я не боялась боли. И в состоянии аффекта я могла зайти далеко.

Он просчитал риски. Труп жены. Полиция. Следственный комитет. Пресса. Крах репутации. Падение акций.

В его глазах я увидела работу калькулятора.

Он не боялся за меня. Он боялся за свою империю.

Он медленно, демонстративно поднял руки ладонями вверх.

— Тихо, — сказал он. Голос стал мягким, успокаивающим, как у переговорщика с террористом. — Убери нож, Алиса. Ты порежешься. Не делай глупостей.

— Уходи, — прохрипела я. — Вон отсюда. Сейчас же.

— Хорошо. Я ухожу. Видишь? Я отступаю.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. В прихожую.

Я не опускала нож. Моя рука затекла, кровь продолжала сочиться, пачкая черную ткань, но я стояла насмерть.

Давид остановился у порога.

Его лицо снова изменилось. Страх за репутацию ушел, уступив место холодной, уничтожающей ненависти.

Он посмотрел на стол, где лежал его Новый Контракт.

Он взял бумаги. Медленно, глядя мне в глаза, разорвал их пополам. Потом еще раз.

Белые клочки посыпались на грязный линолеум, смешиваясь с пятитысячными купюрами Артема. Символы его власти и символы моей свободы лежали в одной куче мусора.

— Ты сама выбрала войну, Алиса, — произнес он. Каждое слово падало тяжелым булыжником. — Ты сгниешь здесь. Блинов тебя не спасет — я уничтожу его галерею. Я сотру его в порошок, и ты будешь смотреть на это. А когда ты приползешь ко мне умирать от голода... я подумаю, пускать ли тебя на порог.

— Я не приползу, — сказала я.

— Посмотрим.

Он развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка на меня посыпалась сухая штукатурка, припорошив волосы белой пылью.

Я стояла неподвижно еще минуту, слушая.

Тяжелые шаги на лестнице. Звук подъездной двери. Потом — мягкий, мощный рокот двигателя «Майбаха», удаляющийся прочь.

Тишина.

Только капающий кран на кухне и стук моего сердца, которое пыталось проломить грудную клетку.

Адреналин, который держал меня на ногах, схлынул мгновенно, как вода во время отлива.

Нож выпал из ослабевших пальцев, звякнув о пол.

Ноги подогнулись, и я сползла по дверце шкафа вниз, прямо в эту кучу резаной бумаги и денег.

Я сидела на полу, обхватив колени руками.

Меня трясло. Зубы стучали.

Я коснулась шеи. Пальцы окрасились красным. Порез был неглубоким, царапина, но крови было много.

Я посмотрела на разбросанные деньги. Красные купюры с Хабаровском. Белые клочки контракта с подписью Амирова.

Это было поле битвы. И я выжила.

Но внутри была пустота. Страшная, звенящая, ледяная пустота.

Я только что убила «Сабмиссива». Я убила ту часть себя, которая любила его семь лет. Я была свободна.

Но почему тогда у свободы вкус пепла и крови?

Я не плакала. У меня не было слез.

Я просто сидела и качалась из стороны в сторону, глядя в одну точку.

Я чувствовала себя ампутированной конечностью, которая все еще пытается пошевелить пальцами, не понимая, что тела больше нет.

Щелчок замка.

Я вздрогнула, сжавшись в комок.

Дверь открылась.

В квартиру влетела Соня. Она была бледной, растрепанной. Она сидела в машине во дворе, видела отъезжающий «Майбах» и боялась подняться, пока он не исчезнет за поворотом.

— Аля! — она бросилась ко мне, едва не наступив на нож. — Господи... Кровь! Он ударил тебя?! Я убью его! Я сейчас же звоню...

Она схватила салфетку, прижимая к моей шее.

— Нет, — мой голос был сухим и скрипучим, как старый пергамент. — Он не бил. Это я сама.

— Ты?!

— Я сказала ему «нет», Сонь. Впервые в жизни.

Соня замерла. Она посмотрела на нож, на деньги, на мое лицо. В её глазах ужас сменился пониманием и... уважением.

— Ты выгнала его?

— Я выгнала его.

Я попыталась встать. Соня подставила плечо.

— Он сказал, что уничтожит Блинова, — прошептала я, опираясь на подругу. — Он сказал, что сотрет галерею в порошок. Я втянула Артема в это. Это моя вина.

— Плевать на Блинова! Он мужик, разберется! Ты о себе думай!

— Нет, — я отстранилась от нее. Подошла к зеркалу в прихожей.

Из стекла на меня смотрела женщина с размазанной тушью, с кровью на шее, в грязной одежде. Но в её глазах больше не было страха загнанного зверька. Там горел холодный, злой огонь.

— Теперь это моя война, — сказала я своему отражению. — Он хочет уничтожить все, что я коснулась? Не выйдет.

Я повернулась к Соне.

— Помоги мне собрать это, — я кивнула на деньги. — Это мой бюджет. Завтра я буду работать. И я буду лучшей. Хан подавится своей войной.

— Ты сумасшедшая, — выдохнула Соня, но начала ползать по полу, собирая купюры. — Абсолютно сумасшедшая.

— Я просто больше не кукла, Сонь. Куклы не кровоточат. А я... — я провела пальцем по порезу на шее, размазывая кровь. — Я живая.

Я взяла с пола обрывок контракта. На нем уцелело слово «Власть».

Я смяла его в кулак и бросила в мусорное ведро.

Глава 12 (Давид)

POV: Давид «Хан» Амиров

Москва. Садовое кольцо.

Пятница. 20:15

«Майбах» летел по Садовому, разрезая поток машин, как черная акула разрезает косяк испуганных рыб. Водитель — новый, молчаливый парень, имени которого я даже не запомнил — гнал на грани фола, чувствуя мое состояние спиной.

Я сидел сзади, вжимаясь в мягкую кожу кресла, и пытался унять дрожь в руках.

Это был не страх. Ханы не боятся.

Это был адреналиновый передоз.

Перед глазами все еще стояла картина, отпечатавшаяся на сетчатке, как ожог от сварки: Алиса с дешевым кухонным ножом у горла.

Тонкая струйка крови, бегущая по белой шее. Ее глаза — расширенные, безумные, полные такой решимости, что мне стало холодно.

Я видел много женщин. Покорных, капризных, жадных, испуганных. Но я никогда не видел женщину, готовую вскрыть себе сонную артерию, лишь бы не ехать со мной домой.

Она отказала мне.

Она, моя маленькая, сломленная кукла, которая семь лет жила по моему расписанию, вдруг отрастила клыки.

Логика говорила, что я должен быть в ярости. Я должен был выломать эту дверь, скрутить ее, вызвать психиатрическую бригаду и увезти в клинику.

Но логика молчала. Вместо нее в крови бушевал темный, тяжелый коктейль из тестостерона и чего-то еще... Восхищения?

Черт возьми, да.

Она возбудила меня.

Этот ее жест отчаяния, этот бунт на краю пропасти — это было самое сексуальное, что я видел за последние годы. Моя собственность ожила. Мой трофей перестал быть статуэткой на полке и стал диким зверем.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще помнили фантомное ощущение ее кожи. Мне хотелось сжать ее горло. Мне хотелось вдавить ее в ту грязную стену и трахнуть так, чтобы она забыла свое имя, забыла Блинова, забыла все слова, кроме «Да, Хозяин».

В паху стало тесно.

Напряжение было невыносимым. Мне нужна была разрядка. Немедленно. Иначе я взорвусь и разнесу этот город по кирпичику.

Алиса недоступна. Пока. Но мне нужно тело. Мне нужен инструмент, чтобы выпустить пар.

Я достал телефон. Экран вспыхнул в полумраке салона.

Список контактов.

Я пролистал вниз, минуя деловых партнеров и министров.

Рината.

Палец завис над именем.

Грязь. Дешевка. Фальшивка. Я помнил то чувство брезгливости, которое испытал после нашей последней встречи.

Но сейчас мне не нужна была чистота. Мне нужно было мясо. Послушное, доступное мясо, которое не задает вопросов и стонет по команде. Мне нужно было выбить из головы образ Алисы с ножом, заменив его чем-то примитивным.

Клин клином вышибают.

Я нажал вызов.

— Алло? — ее голос был удивленным, с ноткой обиды (еще бы, я вышвырнул ее неделю назад). — Давид?

— Патриаршие. Через сорок минут.

— Но я... я в клубе, я не одета для...

— Мне плевать, — перебил я, глядя на огни ночной Москвы за окном. — Будь там. Готовая. И, Рината...

— Да?

— Никаких разговоров. Если ты скажешь хоть слово не по делу, я выставлю тебя за дверь.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Квартира на Патриарших.

21:00

Я вошел в квартиру, где неделю назад рухнул мой брак.

Здесь было холодно. Клининг вычистил все следы присутствия Алисы. Ни запаха ириса, ни забытой заколки. Стерильность операционной.

Я не стал включать основной свет. Только нижнюю подсветку — густой, кроваво-красный неон, который превращал гостиную в преисподнюю.

Я скинул пальто, оставшись в рубашке и брюках. Закатал рукава.

Подошел к бару. «Macallan» 18-летней выдержки.

Я плеснул виски в стакан, не разбавляя. Выпил залпом.

Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Внутри меня все еще горел тот огонь, который зажгла Алиса своим «Нет».

«Ты — функция, Давид. Ты просто функция с большим кошельком».

Ее слова звучали в ушах набатом.

— Я покажу тебе функцию, — прошептал я, ставя стакан на стол с такой силой, что по стеклу пошла трещина. — Я покажу тебе, что такое настоящий контроль.

Я прошел в спальню.

Открыл шкаф с инвентарем.

Достал веревки. Красный джут, пропитанный маслом жожоба. Алиса любила их запах.

Бросил их на кровать.

Достал флогер. Тяжелый, с множеством хвостов из сыромятной кожи. «Черная вдова». Инструмент для серьезной порки, оставляющий следы, которые сходят неделями.

Я взвесил рукоять в ладони. Тяжелая. Приятная.

Сегодня я не буду играть. Сегодня я буду наказывать. Не Ринату. Я буду наказывать призрак Алисы, используя тело Ринаты как холст.

Звонок в дверь.

Я посмотрел на часы. Ровно 21:00.

Она боится опоздать. Хорошо. Страх — это правильная приправа.

Я открыл дверь.

Рината стояла на пороге, кутаясь в короткую норковую шубку. Под шубой — я это знал — было минимум одежды.

Она выглядела... ярко. Слишком ярко.

Красная помада, густо подведенные глаза, волосы, уложенные в сложные локоны. От нее пахло теми же духами — «Lost Cherry». Приторная, удушливая сладость вишневого варенья с косточкой.

Этот запах ударил мне в нос, вызывая мгновенный рефлекс отвращения.

Алиса пахла дождем и фиалками. Алиса была акварелью. Рината была плакатом, нарисованным масляной краской.

— Хан... — она попыталась улыбнуться, заискивающе заглядывая мне в глаза. — Я приехала. Я так скучала, правда. Я думала, ты больше никогда...

— Молчать, — я пропустил ее внутрь и захлопнул дверь.

Она вздрогнула.

— Раздевайся.

Она скинула шубу. Под ней оказалось черное кружевное белье, чулки на поясе и туфли на шпильке с красной подошвой. Вульгарно. Дорого, но вульгарно. Она выглядела как элитная эскортница, а не как сабмиссив.

— В спальню, — скомандовал я. — На колени. Лицом к стене.

Она подчинилась. Ее движения были плавными, отработанными, как у стриптизерши. Она опустилась на колени на пушистый ковер, выгнула спину, отклячив задницу. Поза «выставочной сучки».

Я подошел сзади.

В моих руках был моток красного джута.

Связывание для меня всегда было медитацией. С Алисой это был танец. Я читал ее тело, знал, где перетянуть, чтобы вызвать сладкое онемение, а где ослабить. Я создавал узоры на ее коже.

С Ринатой я не танцевал. Я упаковывал мясо.

Я вязал узлы жестко, быстро, без оглядки на эстетику. Грубая фиксация рук за спиной. Веревка врезалась в ее запястья, но я не слышал ее дыхания — я слышал только звон ее браслетов.

— Туго, Хан... — пискнула она.

— Терпи, — бросил я.

Я взял со столика флогер. «Черная вдова».

Обычно я разогревал Алису постепенно. Легкие шлепки, нарастающий ритм, вход в транс.

Но сегодня у меня не было времени на прелюдии.

Я замахнулся и ударил.

Свист. Щелчок.

Кожаные хвосты обвили ее бедра, оставляя мгновенные красные полосы.

— Ах! — вскрикнула Рината. — Да! Еще! Накажи меня!

Ее голос был громким. Слишком громким.

Я ударил снова. Сильнее.

— О да, Господи, как больно! Я плохая девочка!

Меня передернуло.

Фальшь.

Это звучало как в дешевом немецком порно. Она стонала не потому, что у нее рвется душа, а потому что она знает — так надо стонать. Она отрабатывала гонорар. Она продавала мне реакцию, как продают картошку на рынке.

В этом не было интимности. В этом не было доверия. Это был цирк.

— Заткнись, — прорычал я, опуская флогер. — Просто заткнись.

Рината замерла, испуганно оглядываясь через плечо. Тушь потекла.

— Что не так, Хан? Я что-то сделала не так?

— Ты фальшивишь.

Я бросил плетку на кровать. Настроение наказывать исчезло. Осталась только злая, ноющая потребность в физической разрядке. Мне нужно было кончить. Просто сбросить это напряжение, которое давило на виски.

Я подошел к ней. Резко дернул за узел на веревке, освобождая одну руку, но оставляя другую привязанной.

— Встань.

Она поднялась, пошатываясь на каблуках.

Я развернул ее спиной к себе, толкнув на кровать. Лицом в подушку. Чтобы не видеть ее глаз. Чтобы не видеть ее накрашенного рта.

Я расстегнул брюки.

— Ни звука, — предупредил я. — Если ты еще раз пискнешь что-то про «плохую девочку», я тебя вышвырну.

Я вошел в нее. Грубо, сухо, одним толчком.

Она закусила губу, сдерживая стон, как я приказал.

Я закрыл глаза.

Темнота помогла. В темноте можно было включить воображение.

Я представил, что передо мной не эта вульгарная кукла, а Алиса. Представил ее узкую спину, ее запах — прохладный, тонкий аромат ириса. Представил, как она дрожит подо мной — не от страха потерять клиента, а от священного трепета перед своим Хозяином.

Я двигался механически. Вбивался в нее, пытаясь найти тот ритм, который раньше выключал мой мозг.

Тело реагировало. Физиология работала. Трение, тепло, узость.

Мне казалось, я почти у цели. Еще немного, и этот проклятый узел в голове развяжется. Я зарычал, наращивая темп.

И тут Рината совершила ошибку.

Она решила проявить инициативу. Ей показалось, что я уже на грани, и она захотела добавить «перчинки».

Она обернулась через плечо, пытаясь поймать мой взгляд, и прошептала своим хриплым, прокуренным голосом:

— Я лучше неё, правда, Хан? Я твоя настоящая сучка... Я туже, чем эта ванильная...

Эти слова ударили меня как ледяной душ.

Мираж рассыпался.

Я открыл глаза.

Я увидел размазанную красную помаду. Увидел хищный, заискивающий блеск в глазах. Увидел чужую родинку на лопатке, которой не было у Алисы.

Запах «Lost Cherry» снова ударил в нос, вызывая тошноту.

— Заткнись... — выдохнул я.

Но было поздно.

Внутри меня словно щелкнули выключателем.

Возбуждение исчезло. Мгновенно. Абсолютно. Как будто перерезали провод питания.

Мое тело предало меня. Эрекция пропала, оставив только стыдную, вялую тяжесть.

Я остановился.

Рината почувствовала это. Она замерла, недоуменно моргая.

— Хан? Что-то не так? Ты устал? Давай я ртом... Я умею, я заставлю тебя...

Она потянулась рукой назад, пытаясь коснуться меня.

Это прикосновение было последней каплей. Меня передернуло от омерзения. Словно меня коснулось насекомое.

— Убери руки! — рявкнул я.

Я оттолкнул ее. Грубо, сильно.

Она не удержала равновесие на своих шпильках и полетела с кровати на пол, запутавшись в простынях.

— Ай! Ты что творишь?!

Я стоял над ней, застегивая брюки. Мои руки дрожали от бешенства и унижения.

Импотент.

Великий Хан не смог трахнуть готовую на все бабу.

Потому что она — не Алиса.

Потому что мое тело, выдрессированное годами моногамии (даже в формате D/s), отказывалось принимать суррогат.

— Пошла вон, — сказал я тихо. — Одевайся и уматывай.

Рината сидела на полу, прикрываясь сбившейся простыней. Ее лицо пошло красными пятнами гнева.

— Ты больной! — выплюнула она, вскакивая на ноги и судорожно натягивая белье. — Ты импотент, Амиров! Дело не во мне!

Она попала в точку. И от этого мне захотелось свернуть ей шею.

Я молча подошел к тумбочке, где лежал зажим с деньгами. Вытащил пачку. Я не считал. Там было много — тысяч сто, может больше.

Я швырнул деньги ей в лицо.

Купюры разлетелись по комнате, кружась в красном свете, как осенние листья. Одна бумажка застряла у нее в волосах.

— Забери и исчезни, — сказал я голосом, лишенным интонаций. — Если я увижу тебя еще раз — уничтожу. Я закрою тебе вход во все клубы, я сделаю так, что тебя не возьмут даже мыть полы в придорожное кафе. Ты поняла?

Рината замерла. В ее глазах страх боролся с жадностью и обидой. Жадность победила. Она начала ползать по ковру, собирая деньги.

Это зрелище — полуголая женщина в дорогих чулках, ползающая у моих ног ради бумажек — должно было потешить мое самолюбие. Вернуть чувство превосходства.

Но оно вызвало только глухую, черную тоску.

Это было так жалко. Так грязно.

Собрав «гонорар», она схватила шубу и туфли. Уже в дверях она обернулась. Ее лицо было перекошено от злости, тушь текла черными ручьями по щекам.

— Думаешь, ты крутой? — прошипела она. — Ты просто калека. Твоя жена тебя кастрировала, когда ушла. Ты теперь ни с кем не сможешь, Хан. Потому что ты помешанный. Ты сдохнешь в одиночестве со своими плетками!

Дверь хлопнула.

Я остался один.

В квартире повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника и моим тяжелым дыханием. Запах «Lost Cherry» висел в воздухе плотным, удушливым облаком, пропитав простыни, ковер, мои легкие.

Я подошел к кровати. Посмотрел на сбитое белье, на брошенный флогер, на красные веревки.

Поле битвы, где я проиграл самому себе.

Я схватил простыню и с рыком сдернул ее с матраса. Скомкал и швырнул в угол.

Мне нужно было смыть это. Смыть Ринату. Смыть этот вечер. Смыть позор собственного тела, которое отказалось подчиняться.

Я пошел в душ.

Включил воду, не разбавляя. Кипяток.

Я стоял под струями, уперевшись лбом в холодный кафель. Вода била по спине, кожа краснела, но я не чувствовал боли.

Я закрыл глаза и увидел Алису.

Не ту, с ножом у горла. А ту, которая была здесь, в этой квартире, год назад. Покорную. Любящую. Смотрящую на меня так, словно я — центр вселенной.

Я понял одну простую, страшную вещь.

Алиса не просто «давала» мне свое тело. Она отдавала мне власть. Добровольно. Искренне.

Рината давала тело в аренду. В этом была разница.

Без Алисиного доверия, без ее любви моя власть была фикцией. Я был не Господином. Я был просто насильником манекена.

Я был королем без королевства.

Я выключил воду.

Вышел из душа, не вытираясь. Капли стекали по телу на дорогой паркет.

Я подошел к панорамному окну. Москва сияла внизу миллионами огней. Холодная, равнодушная, жестокая.

Где-то там, в темноте, спала моя жена.

С ножом под подушкой.

С деньгами моего врага в кармане.

Ярость вернулась. Но теперь это была не горячая вспышка, а холодный, расчетливый лед.

Она думает, что Блинов — ее спаситель? Она думает, что нашла убежище?

Она ошибается.

В этом городе у нее есть только один защитник. Я.

И я докажу ей это. Метод «пряника» не сработал. Значит, будет кнут. Тотальный кнут.

Я взял телефон. Набрал номер Громова.

— Давид Тимурович? — голос начальника СБ был бодрым, несмотря на поздний час.

— План Б, — сказал я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Галерея «Imprint». Артем Блинов.

— Понял. Когда начинать?

— Завтра утром. В восемь ноль-ноль. Налоговая, пожарные, санэпидемстанция, ОБЭП. Организуй полную блокировку счетов по подозрению в отмывании. Изъятие серверов. Обыски.

— Основания?

— Найди. Подбрось. Мне плевать. Его бизнес должен встать. Его счета должны быть заморожены. Его репутация — уничтожена.