Czytaj książkę: «Измена. Тайный наследник»

1

Проснувшись, привычно трогаю постель. Холодная, Каэн, похоже, встал уже давно.

Кутаюсь в одеяло, вставать не хочется. Без моего князя мне всегда холодно, только он может согреть меня в объятиях своим драконьим теплом.

Досадливо вздыхаю. Все чаще я просыпаюсь, и рядом нет его.

Он снова не сказал мне, что уйдет рано.

Изо всех сил гоню непрошенные тревожные мысли.

Мне кажется, что Каэн холоден со мной в последнее время, но я не решаюсь заговорить с ним об этом, страшась вызвать его гнев.

С тревогой вспоминаю слова жреца, он все время твердит, что только соединение истинно любящих сердец способно подарить миру нового дракона

Но разве недостаточно метки истинности? Неужели этого мало?

Едва поднявшись и не надевая обуви, я иду в молельную комнату. Полированный камень холодит мои ноги, но я знаю, что так надо. Драконий бог не любит неженок.

Едва увидев меня, жрец встает с колен и приветствует меня молчаливым поклоном.

Он одет в неизменную серую рясу, контрастирующую с его темной кожей, и лицо его, покрытое шрамами от ожогов, кажется мне сегодня особенно суровым. Впрочем, веселым он тоже никогда не бывает. Служители драконьего бога всегда носят на себе печать отстраненности от мира.

Я бы наверное тоже не очень радовалась, если бы мое тело с детства закаляли огнем.

— Здравствуйте, Виктор, — тихонько говорю я и встаю на колени перед вечно горящим изображением первого дракона.

Каждый раз после молитвы глаза мои полны слез. Но драконий бог либо не видит их, либо они недостаточно солоны для него.

— Нужно надеяться, нужно верить, дракон милостив, — сухо говорит жрец, видя мои слезы.

А что еще он может сказать?

— Дракон милостив, но, похоже, его милости я пока не заслужила, — с горечью говорю я.

— В иные времена жены ждали своего часа и десять лет, и даже более, — спокойно молвит жрец.

— Как я узнаю, что беременна? — в тысячный раз спрашиваю я его.

Он вздыхает и произносит слова, как заученную формулу.

— Ты почувствуешь дым, почувствуешь жар и огонь, ты услышишь зов своего еще не родившегося отпрыска. Ты почувствуешь силу, которая не доступна простым смертным. Ты почувствуешь сердце дракона в себе.

Я вздыхаю и встаю с колен. Сколько раз я уже слышала эти слова и сколько раз тщетно прислушивалась к себе в поисках этого самого чувства. В итоге, всегда одно лишь разочарование…

Вернувшись в спальню, наконец позволяю себе одеться. Замерзшие пальцы не слушаются и застегивание пуговиц превращается в целое испытание. Я не люблю, чтобы слуги помогали мне одеваться, как другим высокородным дамам. Когда мне помогают одеваться другие, я чувствую себя беспомощным ребенком. Я точно уверена, что драконьему богу не нравятся такие жены, и он не дарует им детей.

И в тот момент, когда я подхожу к окну, чтобы взглянуть на величественный горный пейзаж, открывающийся из моей спальни, я чувствую это.

Я смотрю на свои руки, которые только что дрожали от холода, и ощущаю, как сквозь них проходит волна внутреннего тепла.

Прикасаюсь к животу и ощущаю, словно тонкая нить ярко горящего света пронизывает все мое тело. Она постепенно расширяется и множит свои ответвления. Это происходит стремительно, как лесной пожар, заполняя все мое тело.

Я мгновенно понимаю, что это такое.

Это не может быть ничем другим.

Свершилось! Наконец-то!

У моего князя будет наследник!

2

Я чувствую, теперь я чувствую его сердце, оно бьется ровно и уверенно внутри меня, с каждой секундой наполняя мое тело горячим светом.

Теперь я понимаю, о чем говорил Виктор, это нельзя спутать ни с чем.

Выбегаю из спальни и бегу по коридорам, открывая одну дверь за другой, чтобы как можно быстрее сообщить Каэну счастливую новость.

В кабинете его нет. В столовой тоже.

— Где князь? — спрашиваю я девочку, спешащую куда-то с подносом.

Она испуганно смотрит на меня и говорит:

— Кажется, он на втором этаже, в зале аудиенций, но туда не велено входить.

Я бегу на второй этаж, едва не сбивая с ног идущих по лестнице слуг. Мне все равно, что они подумают.

— Простите, но туда нельзя, — кричит мне кто-то вслед, но я не обращаю внимания.

— Каен! — зову я и распахиваю дверь зала для аудиенций, — ты не поверишь…

Я застываю на месте. Слова, которые я хотела сказать, застревают в горле.

Делаю несколько шагов и останавливаюсь, как подбитая птица.

Мой муж, князь Сандерс стоит ко мне спиной, а перед ним выстроены три обнаженные девицы, одну из которых он целует в губы. Взгляд мой замирает на тонких руках, одна из которых обвивает его широкую мускулистую спину, а другая погружается в его густые вьющиеся волосы.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не закричать от пронзившей меня боли.

— Анна, — раздраженно говорит Каэн, отрываясь от девицы, и поворачивается ко мне, — разве слуги не сказали тебе, что входить сюда запрещено?

— Каэн, я не понимаю. Кто они? — я пытаюсь говорить, но изо рта вырывается только сдавленный хрип.

Князь подходит ко мне, надевая халат, я мельком вижу свидетельство его возбуждения и всхлипываю.

— За три года ты не смогла зачать наследника. Что ж, я принял меры.

— Но я…

— Не хочу ничего слышать, — Каэн прикладывает палец к моим губам, останавливая поток слов, готовых слететь с моих уст.

Он стирает большим пальцем слезу с моей щеки.

— Как ты так можешь? Ведь я же твоя истинная, — сдавленно говорю я, чувствуя, как сердце мое погружается в пустоту чернее самой темной ночи. Боль, словно дикая кошка, рвет меня острыми когтями, а я только и могу, что смотреть в его горящие огненным светом глаза. Глаза дракона, которые, как я думала, горят только для меня.

— Почему ты так жесток? — говорю я тихо.

— Выйди и закрой дверь, сквозняк, не видишь, девушкам холодно, — властным голосом бросает дракон, — мы поговорим с тобой позже, Анна.

Мое тело перестает что-либо ощущать, кроме боли и пустоты, разрастающейся внутри меня, как чернильное пятно.

Этого не может быть, только не мой Каэн. Ведь он же любит меня. Если бы он не любил меня, я не могла бы зачать дракона.

Опускаю голову, чтобы не видеть обнаженных девиц, стоящих перед моим лордом и иду к выходу, чувствуя, что если остановлюсь, больше не смогу сделать ни шага.

— Анна! — окликает он меня.

Я с надеждой поворачиваюсь и смотрю в его огненные глаза.

— Приведи себя в порядок, сегодня старик устраивает ужин и хочет видеть всех лордов с женами.

— Да, мой князь, — киваю и выхожу из комнаты.

Прикладываю руки в животу и говорю шепотом, обращаясь к своему будущему сыну:

— Он не узнает о тебе.

3

Теперь моя жизнь разделена на "до" и "после". Мой дракон предал меня.

Эта мысль не укладывается в сознании. Словно стена, мощная и крепкая стена, за которой я пряталась от жестокого и безжалостного мира, теперь разрушена, и за ней воет ветер, пронизывая до самых костей мое хрупкое тело.

Стою возле двери и не могу сдержать слезы, катящиеся из глаз. В голове оглушительно громко пульсирует кровь. Я хватаюсь руками за виски и сдерживаю болезненную дрожь, волнами прокатывающуюся по телу.

Слышу низкий голос моего князя, приглушенный плотными дверьми, и следом за этим, заливистый девичий смех. Неужели они еще смеются надо мной?

Боже, как же стыдно.

Каэн, почему же ты так жесток?

Как вся жизнь, понятная и размеренная жизнь, которая только сегодня утром была так безмятежна, может разрушиться в один момент?

Глотаю слезы и с усилием делаю шаг прочь от дверей, за которыми мой истинный развлекается сразу с тремя девушками.

Больше всего на свете мне хочется, чтобы он распахнул сейчас двери и окликнул меня, чтобы сказал какие-то слова, которые все объяснят, все уладят, успокоят меня.

Какая глупая, абсурдная и нелепая мысль. Детское желание закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было.

Но ведь оно было. Было и есть сейчас. В голове вспышками возникают непрошенные картины.

Девичьи руки зарываются в тяжелые волосы на голове моего князя.

Его взгляд, полный властного презрения. Впервые я видела такой взгляд моего дракона, обращенный ко мне. Даже одно воспоминание об этом хлещет меня, словно кнут, раздирающий нежную кожу, оставляя кровавые рубцы, незаживающие раны на сердце.

Я медленно ступаю по мягкому ковру, не разбирая дороги, слуги отходят подальше, едва увидев меня.

В замке столько людей, но я здесь совершенно одна. Что мне делать теперь?

Молча уйти в свою комнату и сидеть там в одиночестве, ожидая, когда придет князь, пресытившись своими девицами?

Теперь так будет всегда? Он будет развлекаться, утоляя свои потребности, а я буду покорно ждать его, прихорашиваясь для светских приемов, на которых он будет хвастаться моей красотой перед своими высокородными родственниками?

Проходя мимо галереи, бросаю взгляд на картины драконов. Здесь отец Каэна, дед Каэна, прадед, прапрадед и еще десять поколений его предков. Я вижу в их глазах то, чего не видела раньше. Насмешку, презрительно сжатые губы, словно бы готовятся сказать мне какую-то унизительную гадость. Чего я не видела раньше? Неужели он никогда не любил меня? Не могу в это поверить.

Отворачиваюсь от портретов, и чувствую, что все поколения Сандерсов смеются мне в спину.

— Наивная глупая девочка, — словно бы говорят они, — неужели ты думала, что живешь в волшебной сказке?

В комнате меня уже ожидают помощницы. Неизменные мать и дочка. Черноволосые, низенькие южанки, похожие друг на друга, как две капли воды, с той лишь разницей, что одна, старше другой, лет на двадцать.

Не спрашивая меня, они уже разложили одежду, украшения, и все, что нужно для того, чтобы приготовить меня к грядущему вечеру и беззаботно щебечут о чем-то. Должно быть, обсуждают меня.

Едва я вхожу, они замолкают, словно по команде.

— Что же вы замолчали, продолжайте, — говорю я.

— Княгиня, не обращайте внимания, мы о своем, вряд ли вам будет это интересно, — говорит с улыбкой старшая, как ни в чем ни бывало.

Я пытливо смотрю ей в глаза, но она смело выдерживает мой взгляд.

Кажется, они и правда ничего не знают.

Пока что не знают. Но очень скоро все здесь будут шептаться по углам, что князь изменяет жене практически у нее на глазах. А спустя еще какое-то время об этом узнают все при дворе.

Я стискиваю зубы. От одной мысли о том, как я буду себя чувствовать, зная, что все вокруг насмехаются надо мной, сердце начинает болезненно ныть.

— Что-то случилось? — спрашивает Амалия, — вы очень бледны, и глаза покраснели,,.

— Плохо спала, — говорю я и сажусь перед туалетным столиком, — я вся ваша, можете приступать. Князь велел поторопиться.

Пока они делают мне прическу, подкрашивают лицо и одевают, я словно бы впадаю в оцепенение, перестав чувствовать хоть что-то.

Черное отчаяние пролезает в мою душу, словно тихий безжалостный убийца, и остается там, настороженно выжидая своего часа.

— Все готово! — наконец, говорит Амалия, — полюбуйтесь.

Я смотрю в зеркало на свое отражение и не могу поверить, что выгляжу такой свежей, наполненной жизнью, такой юной красивой. Это не я. Теперь это не я. Еще вчера, глядя на себя в зеркало я могла бы поверить в реальность своего отражения. Но теперь оно кажется мне обманом.

Качаю головой, и безупречно уложенные светлые локоны отзываются на это легкое движение.

— Как же вы красивы, Княгиня, — с восхищением говорит Амалия, — князь упадет в обморок, когда вас увидит.

— Князь? — спрашиваю я, словно бы из полусна. В сердце вонзается острое жало памяти, снова воскрешая в сознании безобразную сцену.

Я нервно сглатываю.

— Оставьте меня, пожалуйста, — говорю я.

Они поспешно собирают вещи и покидают мою комнату. Становится тихо, безжизненно и пусто. Здесь только я и моя боль. По напудренной щеке стекает одинокая слеза, ярко блестя на солнце, пробивающемся в мое окно.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю всем телом.

Повернувшись, я вижу входящего ко мне князя.

На лице его беззаботная улыбка.

— Я надеюсь, ты уже успокоилась, любовь моя? — весело спрашивает он, едва переступив порог.

4

Он уже одет в свой безупречный костюм, идеально сидящий на его мощном мускулистом теле. Густые темные волосы лоснятся здоровым блеском. На его мужественном лице прячется тень самодовольной улыбки. Он знает, что выглядит безупречно, как и положено князю Сандерсу, единственному отпрыску самой мощной линии драконов, ближе всех стоящей к подлинной императорской крови, после самого императора, конечно.

Мой князь свеж, доволен жизнью и, похоже, не испытывает ни малейшего намека на угрызение совести.

Несмотря на то, что он входит в комнату не спеша, ощущение такое, что он врывается, подобно бешеному потоку воды. Едва стоит ему появиться на пороге, он заполняет собой все доступное пустое пространство.

— Я вижу ты дуешь губки, супруга моя, — беззаботно говорит он, и подойдя к моему туалетному столику, берет меня за руку, холодя церемониальными перстнями, унизывающими его пальцы.

Я хочу отдернуть руку, но он держит крепко, не позволяя мне вырваться.

— Ты же не будешь устраивать сцен, милая? — спрашивает он низким глухим голосом, целуя мою руку. От этого голоса все внутри меня словно бы просыпается, и место оцепенения, в котором я провела это утро, постепенно занимает другое чувство. Пока я еще не знаю, что это. Я только жду, когда спящий вулкан внутри меня проснется.

Я долго не отрываю взгляда от его светящихся внутренним светом драконьих глаз и чувствую, что зарождающаяся жизнь внутри меня, мой сын, будущий наследник Кэна отзывается на этот взгляд, и по моему телу словно бы разливается солнечный свет, заполняя каждый уголок моего сердца, залечивая свежие шрамы в моей душе.

Мой нерожденные еще сын чувствует близость своего отца, если бы только Каэн знал…

— Я не понимаю, князь, почему ты так жесток, — говорю я, чувствуя, как он нависает надо мной, словно гора. То, что раньше волновало меня и заставляло трепетать от желания, теперь вынуждает меня отстраняться, пятиться назад. Я хочу исчезнуть, убежать, скрыться от его взгляда, не чуять его запах, не ощущать прикосновение его пальцев к моей руке.

— Я не жесток, милая жена, я всего лишь выполняю свой долг перед моей линией. Я был уверен, что ты поймешь меня и не будешь устраивать истерик на людях.

— Прости меня, Каэн, я не понимаю, как я должна была отреагировать. Быть может, если бы ты предупредил меня, что собираешься привести в наш дом трех девок с улицы и сношаться с ними, пока я готовлюсь к вечеру в императорском дворце, я бы отреагировала как-то по-другому. Как разумная жена.

Я чувствую, что мои слова полны яда, и мне нравится это. Если бы у меня. были зубы, и я могла использовать их против князя, я бы не задумывалась дважды. Сейчас он бы уже лежал на ковре, отравленный ядом и просил о пощаде.

По телу пробегают болезненные мурашки. Что это за мысли? Неужели это я думаю и говорю?

— Я не узнаю тебя, Анна, — тень легкого удивления падает на его лицо и он кривит губы, ухмылка угрожает перейти в жестокую насмешку, — ты всегда была такой покорной, такой богобоязненной, такой… правильной. Как же ты можешь говорить со своим драконом в таком тоне?

— А я не узнаю тебя Каэн, — пытаюсь ответить я.

Но он нагибается еще сильнее и касается пальцами моего подбородка, а потом поднимает мое лицо, властным жестом.

— Мне нравится этот огонь, — говорит он, — но прибереги его для постели, он понадобится тебе сегодня ночью, чтобы я забрал его, милая.

В первое мгновение его слова волнуют мое сердце, отзываясь на них привычной тягой плоти, но спустя минуту в сознание врезаются картины сегодняшнего утра.

Он владеет мной, как своей собственностью. Эта мысль проносится в моей голове впервые за три года. Я для него всего лишь инструмент, такой же как все остальные.

— Зачем? — спрашиваю я, — ведь ты уже нашел тех, кто подарит тебе наследника. Выходит, тратить драгоценное семя дракона на меня нет смысла.

Он проводит пальцем по моим губам, потом наклоняется и целует в шею. От этого сердце мое начинает биться чаще. Его сильные руки притягивают меня к себе и я чувствую вкус его губ на своих губах.

— Ты всегда будешь моей истинной, — рычит он мне на ухо, — и всегда будешь делать то, что я хочу.

Я знаю, что не могу вырваться из его хватки. Но слова свободно рвутся наружу, не встречая больше препятствий.

5

— Ты целуешь меня теми же губами, которыми целовал трех своих девок. Ты приходишь ко мне, и говоришь со мной, как со своей вещью. Ты шепчешь мне на ухо слова, которые только что шептал им. То, что боги драконы даровали нам, как истинное благо, способное зародить нового дракона и дать подлинное продолжение твоей линии, ты смешиваешь с грязью, ради своей прихоти. Ты ничем не лучше простолюдинов, которые оправдывают свою похоть и испорченность, невозможностью сдержать порыв плоти. Оставь свои поцелуи для будущих матерей своих детей, Каэн. Оставь для них и свои слова, там они лягут в куда более благодатную и плодотворную почву. А сейчас убери от меня свои руки.

Я говорю все это и чувствую, что сердце мое колотится как бешеное, словно я маленький олень, который бежит от хищника, и попав в западню, решает дать отпор в безнадежной драке. Я знаю, что для Каэна мои слова это детский лепет, но сказать их для меня дело моей женской чести.

Как я и ожидаю, Каэн лишь усмехается.

— Убрать руки, говоришь? — говорит он и в голосе его звучит сплав стали и жестокой насмешки, которой я так боюсь.

Каэн н отпускает меня и подходик к окну. Невыносимо долго длится пауза. Он молчит, явно испытывая мое терпение. Молчание длится так долго, что я уже начинаю сомневаться в своих словах, что ужасает меня еще больше, чем молчание князя.

Что я делаю? Раньше я бы не посмела и одного слова сказать против его воли.

Я смотрю на его мощный силуэт воина, очерченный солнечным светом на фоне окна и мне становится страшно одиноко. Я чувствую, что свобода и уверенность, с которой я говорила эти слова, покинули меня, оставив наедине с его оглушающим молчанием.

И тут он начинает говорить, и каждое его слово метко ранит меня в самое сердце.

— Если бы ты дала мне наследника, как ты говоришь, истинного дракона, Анна, мне бы не потребовалось приглашать этих девушек. У тебя было достаточно времени, чтобы вымолить у богов наследника. Если ты не сумела это сделать, супруга моя, значит ты недостаточно старалась. Боги видят, что нет моей вины в том, что моя жена оказалась неспособной продолжить мой род. Боги так же видят и то, что я не отказался от тебя, не отправил тебя обратно, к твоему отцу и матери, чтобы они доживали закат своей жизни с осознанием того, что их дочь неугодна богам. Я спасаю тебя от позора, я защищаю тебя, я великодушно принимаю твою ущербность, но вместо благодарности я получаю лишь порцию едкого яда, изрыгаемого из твоих неугодных богам уст. Ты, похоже, забылась, и принимаешь мою доброту и мягкосердечие за глупость.

— Я всего лишь хотела...

— Потрудись помолчать хотя бы минуту, когда я говорю, — отрезает он.

— Я знаю, чего ты хотела. Жить как беззаботная стрекоза, перелетающая с одного цветка на другой, набивать свою маленькую милую головку глупостями и суевериями, целыми днями напролет разговаривая с Виктором о предназначении. Но сколько бы ты ни старалась, твои усилия не приведут ни к чему, кроме разочарования. Давно пора признать это, Анна. Ты бесплодна, и я буду решать проблемы так, как должен. Когда ты познакомишься с Джессикой, Софией и Еленой, ты поймешь, что они не враги тебе. Они здесь, чтобы спасти тебя от позора. Они готовы пожертвовать своими жизнями, только бы ты предстала перед императором честной женой, угодной богам, способной принести князю наследника.

— Они не будут истинными драконами, — шепчу я, — их дети навсегда останутся полукровками, бастардами, если не по фамилии, то по сути. Твоя линия ослабнет и в будущем все приведет к упадку.

— А что ты мне предлагаешь? — вдруг взрывается он яростью, — ты не оставила мне выбора, Анна, ты завела меня в этот тупик, из которого я нашел единственный возможный выход. И это твой выбор, сделать их частью семьи, или утонуть в собственных капризах и эгоистичных требованиях, которые невозможно выполнить. Лучше слабые отпрыски, чем отсутствие их. И ты примешь и девушек и их будущих детей и будешь воспитывать этих детей, как своих собственных и любить их матерей, как своих сестер. Детство кончилось, Анна, пора принимать взрослые взвешенные решения.

— А как же любовь? — спрашиваю я, чуть не плача.

Он поворачивается ко мне, держа руки за спиной. Я едва могу видеть его лицо, из за яркого солнца, мешающего смотреть.

— Моя любовь к тебе ярче, чем свет этого солнца, — говорит он, и к своему удивлению, я не слышу в его словах и намека на насмешку. Я потрясенно обнаруживаю, что в его словах звучит горечь.

Мне хочется встать и утешить его, извиниться перед ним, сказать, что я была неправа, загладить свою вину хоть как-то. Пообещать, что я найду общий язык с этими …

Но потом мне в голову приходит другая мысль. Мысль которая кажется мне на первый взгляд парадоксальной. Мысль, которая переворачивает все, что он только что сказал, с ног на голову.

6

— А что, если ты делаешь это не для того, чтобы защитить меня, Каэн? — спрашиваю я и встаю рядом с мужем, заглядывая в его драконьи глаза, которые так сильно люблю по прежнему.

Он вопросительно изгибает бровь и я вижу, как он напрягается всем телом, словно хищник, готовый наброситься на жертву.

— Что, если ты делаешь это, потому что боишься, что дело вовсе не во мне, и не в том, что я неугодна богам? Что если все дело в том, что богам неугоден ты, мой князь?

Я вижу, что попала точно в цель. ОДнако в ответ на мои слова князь хмурится и презрительно бросает:

— Дракон не может быть неугоден богам, он по своей сути, всегда является проводником их воли. Я тысячу раз давал тебе возможность убедиться в этом. Разве не так? Эти слова почти богохульство. Тебе стоило бы обдумать их, прежде чем произносить вслух.

Слова его звучат уверенно, именно так как и должны звучать слова могущественного дракона. Но по малейшим изменениям в его мимике и в том, как он держит руки, я понимаю, что мысль эта приходила ему в голову не раз. Как он мог поделиться этой мыслью со мной? Ведь если бы он сделал это, он бы упал в моих глазах. Как же, великий князь-дракон, и испытывает сомнения в том, что угоден богам. Нет, делиться подобными страхами мой князь точно не стал бы. И не только со мной, но и с Виктором, нашим жрецом и представителем святого культа дракона в нашем замке.

— А ты уверен, что все делаешь правильно, муж мой? — спрашиваю я его, продолжая смотреть в его глаза, — что если ты ошибаешься? Что, если привести в дом этих девушек было ошибкой, которая может разрушить все, что мы с тобой строили эти годы? Представь на мгновение, что чувствую я. Разве в сердце твое не закрадываются сомнения, когда ты ранишь самую близкую тебе душу — свою истинную?

Я чувствую, что если сейчас он ответит на мой вопрос честно, если он покажет, что его самого терзают сомнения. Если сможет переступить через свою гордость и прислушаться к своему сердцу, довериться той любви что была между нами все эти годы. Если он сможет сказать правду мне в глаза, я открою ему правду о сыне, который теперь живет у меня под сердцем.

Я чувствую, что еще есть шанс, что я смогу простить его, есть шанс, что я смогу представить, что то, что он сделал — это отчаянный шаг запутавшегося в себе человека, а не хитрая уловка, для того, чтобы устроить гареем в моем доме и заставить меня смириться с этим.

Я твердо уверена, что боги не благословили бы то, что сделал Каэн. И свидетельством их благосклонности служит наследник князя Сандерса, сердце которого я чувствую в себе.

Князь колеблется. В это мгновение мне кажется, что он осознает важность своего ответа. Я жду, что он скажет с замиранием сердца.

Как только он начинает говорить. я по его тону чувствую, что все безвозвратно потеряно. Он не переступит через себя.

— Я никогда и ни в чем не сомневаюсь, Анна. И если я принял решение — значит оно было взвешенным, обдуманным и угодным богам. В противном случае я бы просто отказался от этой идеи, — отрезает он и отходит от окна. Оставив меня наедине с солнцм, которое теперь немилосердно бьет мне в лицо, словно бы наказывая меня за мою глупую надежду.

— И ты думаешь, что я просто приму это как есть? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

— А какой у тебя есть выбор, дорогая моя? — спрашивает он, — ты моя жена и моя истинная — эту связь не разорвать. Ты либо смиряешься с тем, что я делаю, либо проводишь свою жизнь в глухом одиночестве, где-нибудь в поместье своих родителей. Не думаю, что ты выберешь для себя такой путь. Какой бы набожной ты ни была, тебе нравится бывать в свете и нравится красоваться и блистать в обществе.

— Ты так уверен?

Он подходит ко мне и берет мое лицо в свои ладони.

— Ты принадлежишь мне, Анна, — тихо говорит он и я чувствую его дыхание на своих губах, а его руки, прикасающиеся к нежной коже на моем лице, будоражат меня, — так решили боги. Но даже если бы они решили иначе и не соблаговолили сделать тебя моей истинной, я бы не пожалел прожить тысячу одиноких и безрадостных жизней, чтобы только иметь шанс стать твоим истинным.

Он целует меня в губы и я чувствую, как обжигающий огонь любви проносится по всему моему телу, так же, как это происходит всегда, когда мой истинный целует меня.

Он отрывается от моих губ и говорит:

— Я люблю тебя, Анна, больше своей жизни, но я вынужден сделать тебе больно, чтобы спасти нас.

— Ты спасаешь только себя, — хочу ответить я, но понимаю, что мои слова ничего не изменят. Во взгляде князя я вижу только твердую уверенность в том, что он делает. И ответить ему я могу только молчанием. Если бы он только знал, что скрывается за ним.

— Нам пора ехать, — говорит он, и берет меня за руку.

Я покорно иду рядом с ним, но чувствую, как душа моя рвется прочь.

Тебе придется пожалеть, Каэн, но будет поздно что либо изменить.

7

Карета едет мягко, так что я едва ощущаю вибрацию колес, стучащих по мостовой. Каэн держит меня за руку, и смотрит в окно со своей стороны. Мимо проплывают иссушенные от недостатка дождей яблоневые деревья. Они словно бы рифмуют все произошедшее сегодня, напоминая об изменчивости судьбы и о разбитых надеждах.

О чем он думает сейчас? Неужели ему ничуть не жаль меня?

Да, драконы жалости не знают. И это правильно. Но я никогда не думала, что эта аксиома пройдется по моей жизни, оставляя после себя огромную трещину, которую уже не заделать, не починить, не сделать вид, что так и было.

Я так глубоко погружаюсь в собственные размышления, что вздрагиваю, когда Каэн начинает говорить.

— Старик чем-то взволнован, — голос его звучит тихо, — похоже, сегодня он собирает нас, чтобы сообщить дурные вести.

Я поворачиваюсь и смотрю на его профиль. Я знаю, что лучше всего молчать и ждать, когда он сам продолжит говорить.

Стариком Каэн зовет императора. Мне известно, что император созывает всех князей нечасто, особенно в последнее время, когда его болезнь прогрессирует с такой силой. Он боится показываться на людях, чтобы слухи о серьезности его недуга не вышли за пределы двора, но сегодня явно особенный день, когда возможные риски перевешивает необходимость.

— Что же это может быть? — не выдерживаю я.

— Не хотелось бы пугать тебя, Анна, поэтому пока что я воздержусь от предположений.

Я высвобождаю руку из руки князя. Он поворачивает лицо ко мне и смотрит мне в глаза.

В сердце, в эту минуту, заползает липкая и холодная тревога. Мне уже приходили письма от отца со смутными подозрениями и предостережениями. Он явно хотел скрыть правду, но между строк я читала все, и почти все мне было ясно. Граница снова в опасности и совсем скоро эта новость дойдет до всех, выйдя из под грифа «секретно».

— Дело в Карсте? — спрашиваю я и от моих слов какая-то мышца на лице Каэна едва заметно дергается. Он отворачивается и продолжает смотреть в окно.

— Откуда ты знаешь, что это такое? — с досадой спрашивает князь.

— Значит я угадала?

— Нет, сейчас ходят только смутные и неточные слухи. Подлинных сведений нет. Я думаю, что дело не в этом. Возможно сегодня он объявит кандидатуру наместника, на случай своей внезапной кончины.

После этих слов Каэн делает жест рукой, который сам назвал бы суеверным. Три пальца скрещиваются между собой, символизируя защиту от злых сил.

— Но что если дело в Карсте?

— Если дело в нем, то мы будем сражаться, — твердо говорит князь и я чувствую его напряжение, даже несмотря на то, что внешне он остается невозмутимым.

— Если они отбирают у нас императора и посылают напасть, значит боги недовольны нами? — тихо спрашиваю я после минутной паузы.

— Не будем торопить события и сперва узнаем, что скажет император. Боги посылают испытания, чтобы выявить лучших среди нас, — твердо говорит Каэн и в его голосе я слышу не сколько веру, сколько упрямство. Он никогда не был слишком набожным, считая, что по большей части, наше верование в богов драконов — всего лишь набор сказок и суеверий. Однако отказаться от веры полностью он был не в состоянии, вера крепко укоренилась в нем еще с детства, как это случается с каждым драконом, владеющим силой обращения.

— Ты же не веришь в это, — говорю я.

— Откуда же тебе знать, во что я верю?

Я ничего не отвечаю, предпочитая на этот раз смолчать. Тонкая нить, которая все еще связывает нас, кажется мне такой хрупкой и ненадежной, что у меня не поворачивается язык, чтобы продолжить рвать остатки доверия, которые еще сохранились между нами.

Как бы я не злилась на Каэна, я все еще рядом с ним, еду в карете во дворец к императору. И нужно провести хотя бы сегодняшний вечер, делая вид, что между нами все в порядке, хотя бы на людях. Каким бы горьким ни был привкус предательства моего мужа, я должна сделать все, что собралась, без того, чтобы вмешивать в наши личные дела других людей, или драконов. А решила я уже точно. Главное теперь выждать подходящего момента и найти разумный предлог, который позволит мне оставить Каэна наедине с его девками и не опозорить себя перед богами, унижаясь перед этими любовницами мужа и испытывая постоянный стыд в собственном доме.

Дракон, растущий внутри меня словно бы развязывает мне руки, вселяя в меня такую силу и хладнокровие, которых во мне никогда не было.

Не будь сейчас у меня под сердцем зарождающегося дракона, я бы тряслась от страха и просила Каэна сжалиться надо мной, целовала бы его руки, делала все, что должна делать честная верная жена, остающаяся верной до самого конца.

Но теперь, чувствуя чудесное тепло дракона разливающееся по моим венам, я не хочу быть покорной овечкой и наблюдать, как меня унижают.

Когда-нибудь Каэн узнает о сыне, но это будет лишь тогда, когда я посчитаю, что это выгодно мне. Я все еще люблю мужа, но я не прощу его предательство.

Я знаю, что боги не простили бы меня, если бы я предала дракона внутри себя, терпя унижение, которое придумал для меня муж.

— Я хочу, чтобы произошедшее между нами этим утром, осталось только между нами. Никто не должен знать, что происходит. Дети, которых принесут мои новые тайные жены, должны стать опорой для меня и ты должна будешь играть роль так хорошо, как только можешь. Ты поняла меня, Анна?

Слова мужа вызывают во мне бурю негодования, но я стараюсь выслушать их так, словно речь идет не обо мне и моем достоинстве, а о ком-то постороннем.

— Играть роль? — спрашиваю я, поднимая бровь, думая о своей тайне. Если бы ты только знал, что потерял истинного наследника, променяв доверие своей истинной на трех девок с улицы.

— Да, — отвечает он, — ты можешь возмущаться сколько тебе угодно, можешь даже высказывать свои возмущения лично мне, но ничто из того, что касается моих будущих наследников, не должно выйти за пределы нашего дома. Твои эмоции не должны помешать моим планам.

— Я понимаю, — отвечаю я, хотя в эту минуту, все, что мне хочется — это остановить карету и выбежать на воздух, и бежать подальше от Каэна, решившего, что я могу стать покорной куклой в его руках, раз уж я его истинная.

Тоном не терпящим возражений, объясняя мне все, словно несмышленному раскапризничавшемуся ребенку, он продолжает:

— Если император узнает, что мои наследники не истинные, он может лишить род Сандерсов голоса, а значит и влияния. Ты знаешь, как он суеверен, и как для него важны все эти тонкости. Так что для всех они будут твоими детьми, а значит - истинными драконами, наследниками рода Сандерсов.

— Но что ты будешь делать, когда откроется правда и все поймут, что они слабы, и не смогут принять чешую, а значит не смогут оборачиваться? Что если все узнают, что их сила ограничится лишь способностями к магии низшего и среднего порядков?

Мне бы стоило промолчать, придержав свои сомнения при себе. Да, так бы поступила мудрая жена. Но злость и обида, которая все еще кипит во мне, не дает мне смолчать.

Я вижу, как этот вопрос заставляет Каэна злиться. Конечно же, он думал об этом, иначе и быть не могло. Но он явно предпочитает отложить решение этого вопроса на потом, а сейчас сосредоточиться на сиюминутных проблемах.

— Довольно терзать меня вопросами, Анна, — говорит Каэн, и в его властном низком голосе проявляются отзвуки стальной и непоколебимой воли дракона, я чувствую, что еще немного и ярость его может выйти из под контроля, — мне нужна твоя помощь, а не твои попытки найти слабые места в моем плане. Я не посвещал тебя в его детали и не собираюсь советоваться с тобой. Твое дело — быть покорной женой, которая слушает своего дракона. А сомнения и размышления оставь, пожалуйста, для меня. Видят боги, мой разум приспособлен для этого куда лучше.

— Как скажешь, муж мой, — говорю я и покорно склоняю голову, предпочитая уступить его воле.

Да и к чему мне заботиться о жизнеспособности его решения?

Неужели я до сих пор воспринимаю его неудачи, как свои?

Нет уж, сегодняшнее утро все переменило. Теперь есть я, мой бог, и мой сын.

— Вот и славно, — говорит он и я чувствую, что его голос становится мягче, — ты должна помнить, что доверие и покорность — это главные качества хорошей жены. Неужели Виктор не объяснял тебе это?

В его тоне звучит легкая насмешка над моей, как он это называет «суеверностью», но я предпочитаю не обращать на это внимание. Раньше я бы начала возражать, ринулась бы доказывать мужу, что крепко усваиваю все уроки, которые преподает мне наш жрец. Но теперь я лишь сдерживаюсь, чтобы не ответить какой-нибудь колкостью, которая вовсе не будет уместной перед самым приездом к императору.

Пусть Каэн радуется, пусть думает, что жена всецело на его стороне. Пусть самодовольно улыбается и красуется перед остальными в этот вечер. Я сыграю в его игру сегодня, пока еще осталось время для игр.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь усмирить бушующую внутри меня бурю эмоций. Каэн снова берет меня за руку, когда видит, что мы подъезжаем к дворцу. На этот раз я не отдергиваю руку. Сыграть покорную жену? Что же, похоже, теперь умение играть — это для меня суровая необходимость.

У входа в роскошный императорский дворец уже стоит добрая дюжина богато украшенных карет. Гости уже собрались и, похоже, мы приехали едва ли ни последними.

Когда карета останавливается, Каэн ловко выпрыгивает из нее, обходит вокруг и подает мне руку, чтобы я могла спуститься. Я подбираю платье и осторожно спускаюсь, одновременно с этим надевая на лицо свое самое восторженное и безмятежное выражение бессловестной дурочки — способной, между тем, поддержать приятный разговор на любую тему. Одним словом, я принимаю облик идеальной жены князя, которая не думает о себе слишком много, но и не ударит лицом в грязь, если представится необходимость побеседовать с высокородными и чопорными женами других князей.

Каэн смотрит на меня внимательно, придирчиво оглядывая мой наряд. Потом приближается ко мне и шепчет на ухо, щекоча его своим дыханием:

— Ты выглядишь сегодня лучше всех, Анна, дракон внутри меня взволнован. Я уверен, что все жены князей смотрят на тебя с недоверием и опаской, ведь ты красивейшая из них.

— Спасибо, князь, — говорю я и улыбаюсь.

Мое предательское женское честолюбие заставляет принять слова Каэна за чистую монету. Несмотря на то, что я отбрасываю его лесть в сторону, мне все равно приятно слышать то, что он говорит.

Князь здоровается с остальными князьями лишь едва заметно кивая. Каждый сегодня сам по себе. До того, как появится император, разговаривать князьям между собой не положено и, разумеется, никто не посмеет нарушить это правило.

Я оглядываю всех остальных мужчин и мне приходится признать, что все князья, хоть и драконы с владением полным оборотом, не идут ни в какое сравнение с моим Каэном.

На их фоне он, со своими мощными плечами, высоким ростом и чудесно красивым мужественным лицом, выглядит, словно древний воин-полубог, сошедший со страниц летописей.

Остальные же князья-обортни выглядят как кучка пожилых прожигателей жизни, ценящих удовольствия и личный комфорт куда больше, чем доблесть воина. Этим мой Каэн всегда отличался от них. За это я не только любила его, но и уважала куда больше, чем их всех вместе взятых.

Я всегда верила, что предназначение моего князя — быть главным среди них, и верила, что боги, рано или поздно услышат мои молитвы, дав моему мужу то, чего он так сильно желает. Сделают его первым приближенным к императору. Сделают его названным наследником дряхлеющего дракона, жена которого так и не сумела дать императору истинного наследника. И это обязательно должно было случиться, когда родится мой сын.

Но мой князь выбрал другую дорогу, дорогу неверия мне, как своей жене, способной дать ему наследника.

Зал, наконец, погружается в тишину. Князья перестают перешептываться со своими женами, и замирают в ожидании, держа своих благоверных за руки.

И тут я слышу тихое шарканье шагов по полированному мраморному полу. Эту поступь не спутать ни с чем.

Опираясь на палку, в центр зала медленно выходит глубокий старик. Со времени последней встречи с князьями он, кажется, постарел лет на десять. Впалые щеки, черные круги под глазами, сетка глубоких морщин покрывающих все его лицо. Все свидетельствует о том, что он доживает свои последние дни.

Императора придерживает за локоть его юная жена. Лилиана уже третья жена на его веку. Первая истинная, и третья по счету, не сумевшая дать ему истинного наследника.

Лилиана невероятно красива. Высокая статная девушка с длинными темными волосами, блестящими в свете тысяч светильников, как подлинная драгоценность. Взгляд ее светло-голубых глаз лениво скользит по залу, пока не останавливается на нашей паре. Она смотрит мне в глаза и я чувствую, что мне хочется отвести взгляд, настолько пронзительными и смотрящими словно бы в самую душу, кажутся мне эти глаза. Но я сдерживаюсь и отвечаю таким же долгим немигающим взглядом, вынуждая ее, в конце концов, отвернуться.

Почему она так смотрит именно на меня? И что было в ее звгляде? Вызов? Сочувствие? Пренебрежение? Ничего нельзя прочитать по этим холодным и бесконечно прекрасным глазам.

По спине моей прокатывается волна неприятных мурашек и предчувствие чего-то плохого усиливается в несколько раз.

Я чувствую, как рука князя, держащая мою, слегка напрягается. Он смотрит на императора и ждет, когда тот начнет говорить, как и все остальные, затаив дыхание.

8

— Здравствуйте, мои дорогие, приближенные, родные и близкие, — скрипучий голос старика пронзает своды древнего церемониального зала, утопая где-то вверху, среди сотен и тысяч светильников, — я собрал вас здесь сегодня не просто для того, чтобы вновь увидеть вас, хотя лицезрение ваших прекрасных светлых лиц всегда приносит мне несказанное удовлетворение.

Старик вдруг начинает кашлять, и все переглядываются, ожидая, что он скажет дальше.

— Лилиана, милая моя, — говорит старик, — спасибо тебе.

Он принимает из руки своей молодой истинной платок и кашляет в него. Звук этого кашля настолько ужасен, что внутри меня все буквально съеживается и я непроизвольно начинаю произносить про себя молитву, обращенную к драконьему богу.

— Я не буду затягивать, милые мои, — продолжает он, зажав платок в дрожащей старческой руке, — вы уже, наверное, догадались, что я позвал вас не просто так, чтобы полюбоваться вашими прекрасными лицами. Хотя, без всяких сомнений, даже такой повод был бы достаточным, учитывая то, как сильно я вас всех люблю.

Император вдруг умолкает и переводит дух. Он что-то шепчет Лилиане на ухо и та отвечает ему.

— Я стар, — продолжает он, — вы можете видеть это и сами. Но несмотря на то, что внешняя оболочка для вас очевидна, внутри я все тот же дракон, каким был все эти годы. И я еще многое могу, уверен, у вас не вызывает это утверждение никаких сомнений. Я все еще могу оборачиваться в дракона, я все еще могу творить магию и разум мой все так же открыт нашему богу.

Старик воздевает руки к небу и издает утробный рык в котором, к моему удивлению, слышатся отголоски драконьего рыка. Я не знаю, способен ли старик все еще на полное перевоплощение, но частичное ему явно доступно. Я вижу, как руки его покрываются темно зеленой чешуей, а на пальцах появляются когти.

— Однако! — выкрикивает он, бессильно опуская руки, — мне осталось недолго. Совсем скоро либо смерть заберет мое человеческое тело, либо боги, драконьи и человеческие, потребуют вернуть им то, что они подарили мне. Я буду вынужден перевоплотиться в дракона в последний раз и зарыться в землю, ожидая, когда бог заберет мою чешую, чтобы подарить ее кому-то другому, кому-то достойному.

от этих слов рука моего князя дергается и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Лицо его кажется сделанным из камня, настолько твердый и целеустремленный взгляд у него в эту минуту. Похоже, он был прав, и сегодня император и правда будет говорить о том, кто должен занять его место. Конечно, Каэн надеется, что наместником сделают именно его.

— Я уверен, что достойный найдется! — выкрикивает дребезжащим голосом император. И я уверен, что кровь достойного течет в жилах одного из вас!

По залу проносится едва слышный общий вздох.

— Среди вас много достойных драконов, и многие из вас имеют отпрысков, обладающих силой, которую вы подарили им благодаря тому, что соединили свои сердца и души истинными союзами. Бог был благосклонен к вам больше, чем ко мне. Я был бы раздосадован этим обстоятельством, если бы моя любовь к каждому из вас не простиралась выше небес и самых высоких горных пиков на краю земли. Но горевать не о чем. Каждая из моих жен любила меня, и каждой я дарил столько любви, сколько было в моем сердце. Однако лишь один из моих союзов был признан богом, подарив мне истинную на склоне моих лет, но бог не дал мне шанса продолжить мое потомство. Так что теперь дело за вашими отпрысками, еще не обретшими свою чешую, перешедшую к нему от ваших линий.

Старик останавливается и снова начинает кашлять. На этот раз кашель звучит еще хуже. Император сотрясается всем телом и кажется, что он вот вот рухнет на пол. Но приступ прекращается, и он, держась одной рукой за палку, а другой за плечо своей юной истинной, продолжает говорить:

— Когда придет час, одному из вас я скажу где земля укроет мое тело навеки. Когда придет час, один из вас придет и укажет вашему отпрыску, где искать императорскую чешую. Один из вас, станет отцом нового императора. Истинного императора, рожденного от истинной пары. Линия одного из вас, с того самого момента, как ваш сын найдет мою чешую и воссоединится с нею телом и душой, станет императорской.

Император замолкает и по залу проносится бормотание. Каждый князь что-то говорит своей жене. Каждый, кроме Каэна. Мой муж молчит и только не отрывая взгляда смотрит на императора.

— Первый, кто объявит о грядущем появлении наследника, станет тем, кто удостоится чести принять императорский трон и стать временным наместником, пока его отпрыск не войдет в пору совершеннолетия.

По залу теперь уже проносится явный ропот. Некоторые из двух дюжин князей даже позволяют себе что-то выкрикивать недовольными голосами.

Мой князь поворачивается ко мне и говорит мне на ухо.

— Помнишь что я говорил тебе, Анна? Не подведи меня.

— Но…

Я обрываю себя на полуслове, видя внутри глаз Каэна такую непоколебимую твердость и мощь, что мне становится страшно не только за себя, но и за всех присутствующих.

— Есть ли среди присутствующих те, кто зачал от истинного и ждет появления наследника? — спрашивает скрипучим голосом император.

— Есть, — вдруг слышу я громкий голос Каэна, — моя истинная ждет наследника!

9

Каэн

По залу проносятся удивленные возгласы. Старик трясется всем телом, ему явно тяжело сейчас даже говорить.

Однако, услышав то, что я сказал, он как будто получает новый заряд силы.

Все уже списали меня со счетов, предположив, что моя истинная бесплодна и я так и останусь последним из рода Сандерсов. Все эти напыщенные самодовольные индюки уже решили, что я так просто сдамся и приму свою судьбу.

Нет, друзья мои, Каэн возьмет свое. Сильнейший из драконов должен быть наместником, а не кто-то из этой кучки прожигающих жизнь и наследство своих отцов.

Лицо его расплывается в улыбке.

— Мальчик мой, подойди сюда, — говорит он, — и подведи ко мне свою прекрасную жену, дай посмотреть на нее поближе.

Сейчас, самый важный момент в моей жизни, я чувствую его. Дракон внутри меня трепещет и сжимается, словно пружина, замирая в ожидании. Я чувствую внутри себя столько необузданной силы, что мне кажется, если бы не мои неимоверные усилия, я бы спалил к черту весь зал со всеми кньязьями и императором впридачу.

Здесь нет ни одного, кто был бы достоин этой чести, стать наместником, кроме меня. Все это знают, и все опускают глаза, когда мимо них идем мы с моей истинной.

Бросаю взгляд на жену. Анна так красива сегодня, что на нее больно смотреть. Я знаю, что все это видят, и знаю, что каждый завидует мне и ненавидит меня. Несмотря на маленький утренний инцидент, она вся словно бы сияет изнутри.

Даже истинная императора, молодая Лилиана, на фоне Анны кажется бледной мышью, хоть и не лишена определенных женских достоинств. Не будь у меня Анны и еще трех тайных жен, я бы, может быть, и забрал ее себе, когда старик отдаст душу богам. Хотя… Где четыре, там и пять. Почему бы и нет? К чему ограничивать себя?

Я чувствую, как рука моей истинной дрожит в моей руке. Бедняжка не привыкла к таким скоплениям народа. Анна набожная, гордая и чрезмерно щепитильная в некоторых вопросах, но именно это во многом, делает ее для меня такой привлекательной.

Как она говорила со мной сегодня. Это было что-то новенькое. В ней бушевал такой дикий огонь. Она даже посмела перечить мне, своему князю. Конечно мне следует проучить ее за дерзость. Научить ее быть более учтивой. Уж слишком мягок я с ней, слишком разбаловал, слишком люблю ее.

Но с этого дня я буду вынужден проявлять строгость. Теперь, когда от ее поведения зависит мое будущее и будущее всего нашего рода. Теперь, когда я в шаге от того, чтобы стать наместником, я не могу позволить ее глупым суевериям и девичьим прихотям, рушить мои планы.

Опускаясь на одно колено перед трясущимся стариком, я ловлю на себе пристальны взгляд Лилианы, ее льдистые голубые глаза словно бы пронзают меня насквозь. Я пытаюсь прочитать выражение, с которым она смотрит, но разгадка не дается и я отвожу глаза.

Рука старика морщинистая и страшная, кожа его тонкая и хрупкая, как пергамент. Я с отвращением прикладываю губы к его руке, следуя древнему обычаю и чувствую почти осязаемый дух тлена и скорой смерти, исходящий от императора. Иногда нужно встать на колени, чтобы вознестись выше всех остальных. Я выучил этот урок лучше других и теперь я здесь.

Я встаю, и Анна следует моему примеру, так же целуя руку старика. Он лично помогает ей подняться, берет ее лицо в свои сморщенные ладони и долго смотрит ей в глаза.

В эту минуту сердце мое замирает. Сейчас решится моя судьба. Главное, чтобы Анна играла как следует, главное, чтобы не взбрыкнула, как сегодня утром и не наговорила императору лишнего. Я знаю, что безумно рискую, но другого выбора у меня нет.

— Давно ли ты ощущаешь в себе дракона? — скрипит голос императора. Он убирает руки с лица Анны и прикасается дрожащими пальцами к животу моей истинной, пытаясь через платье почувствовать зарождающегося в ее чреве дракона.

Конечно, никакого дракона нет. Анна, совершенно очевидно, неспособна никого зачать, иначе три года не прошли бы в тщетных попытках. Но императору знать об этом необязательно.

— Сегодня утром, — тихо говорит Анна, — я почувствовала в себе его силу. Она словно ураган пронеслась внутри меня, разнося радостную весть, безудержную, словно лесной пожар.

Какая же умница!

Я изо всех сил удерживаюсь, чтобы не захохотать от восторга.

В радостном восхищении смотрю на свою Анну. Она врет так искренне и так натурально, что не будь я совершенно уверен, что все это выдумки, сам бы купился на ее ложь.

Я бросаю взгляд на Лилиану, и впервые могу заметить тень ее эмоции. Она смотрит на Анну с завистью, это видно по тому, как напрягается ее челюсть. Ну конечно, она завидует, ведь она не смогла дать потомство императору, посрамив свой дом и оставшись, по сути без права на достойное будущее после смерти старика. Может быть и правда стоит из жалости приютить и приласкать ее после его смерти.

От одной мысли об этом внизу живота разгорается неистовый драконий огонь. Я представляю, как взял бы эту девушку с льдистыми глазами и впился губами в ее…

Нет. Об этом я подумаю позже. Еще будет время.

— Я чувствую его, — говорит старик, — чувствую дракона внутри тебя.

Я с облегчением вздыхаю. Похоже, магические нити, заблаговременно вшитые в корсет моей Анны сработали. Эти нити я напитал таким количеством силы, что хватило бы поджечь целый дом. Это было очень опасно, и это могло не сработать. За это я боялся больше всего. Мало просто пустить людям пыль в глаза, нужно еще, чтобы девушка, носящая в себе дракона, обладала и силой дракона, которую неизбежно передает зарождающийся ребенок-оборотень.

Тысячу раз хвалю себя за предусмотрительность.

Беру Анну за руку и смотрю ей в глаза.

Она плачет.

— Что же ты плачешь, дитя мое? — спрашивает император с улыбкой, — понести дракона для своего истинного — это лучшее, что может сделать набожная девушка. Тебе повезло, боги выбрали тебя, а значит ты угодна богам.

— Я плачу от радости, мой император, — тихо говорит Анна, — я очень усердно молилась каждый день, чтобы это случилось. Три долгих года я молилась и наконец, бог услышал мои молитвы.

Я хочу расцеловать жену. Если бы не ее игра, возможно, император и засомневался бы. Но она просто умница! Ввести в заблуждение самого императора, прозорливейшего из драконов, мудрейшего из когда-либо живущих правителей.

Но собой я доволен не меньше, чем женой. Обвести вокруг пальца самого императора, создав имитацию такого высокого уровня, что даже он не сумел ее разгадать — этим мне стоит гордится.

— Вы уверены? Мне бы хотелось убедиться лично, ваше величество, если позволите… — слышу я вдруг голос, который опасался услышать. Я оборачиваюсь и вижу князя Салемса, он сделал шаг вперед и явно собирается вмешаться в то, чему суждено произойти.

Проклятье. По спине пробегают неприятные мурашки. С этим клещом могут возникнуть проблемы. Ему так просто не пустишь пыль в глаза.

10

Князь Салемс шаркающей походкой подходит к нам. В его лице пожилого, но все еще крепкого дракона, явно читается брезгливость и неприязнь, которую он испытывает ко мне и к Анне. Ну разумеется, он считает меня выскочкой, как и каждый присутствующий здесь. Они уверены, что дело тут нечисто и ни за что не отдадут трон без боя, или вернее будет сказать без кровавой и безобразной драки. Что же, я готов драться, князь Салемс. Попробуй сделать ход, старый мерзавец. Только я отлично знаю кое какие твои секреты.

Он подходит ко мне и, не говоря ни слова, отодвигает меня рукой в сторону, словно я не равный ему. Конечно, он считает, что его возраст позволяет ему вести себя так, но мы посмотрим, как он будет ползать у меня под ногами и просить позволения целовать мои сапоги. Дай только время, Салемс.

Меня передергивает от омерзения, когда этот клещ трогает живот моей истинной. Мне хочется взять его пальцы и сломать их как хворост. Дракон внутри меня ревет и требует отплатить ему за наглость прямо здесь, на глазах у всех остальных. Но я терплю. Только не при императоре.

Я смотрю на его старуху жену. У той дергается подбородок так, словно она готова расплакаться от досады. Конечно же, она считает, что ее муж достойнейший из князей. Я ловлю ее взгляд и слегка улыбаюсь.

Салемс теперь уже кладет ладонь на живот Анны и почти обнимает ее, принюхиваясь к ней, как пёс. Сердце мое колотится и дракон рвется наружу, раздирая мое сознание невообразимой ревностью. Эта хрупкая, тонкая и изящная девочка, моя жена, моя истинная, вынуждена терпеть, когда ее лапает этот мерзкий старик. Она гордо смотрит вперед, держа идеальную осанку. Ни один мускул на ее прекрасном лице не дрогнет. Истинная мать будущего императора. Как же безумно я люблю мою девочку в эту минуту. Она одна против бури ненависти и зависти. Она знает, что все князья сейчас смотрят на нее с ненавистью, затаив дыхание ожидая, что Салемс объявит свой вердикт и назовет ее лгуньей.

Мне же остается только надеяться, что я напитал нити достаточным количеством энергии, чтобы одурачить Салемса так же, как императора. Шанс призрачный, но я поставил на него свою жизнь и жизнь своей любимой. Если правда раскроется, меня лишат всего, и скорее всего захотят убить. Император, конечно же остановит их, но как только он умрет, они растерзают меня, как стервятники.

— Не тяните, Салемс, — раздраженно говорю я, чувствуя, что терпению моему пришел конец, и я мбольше не в силах смотреть как этот трухлявый пень лапает мою истинную.

— Очень странно, — бормочит себе под нос Салемс, — я чувствую дракона, но словно бы есть что-то еще…

— Что-то еще? — спрашивает Лилиана своим холодным безжизненным голосом и переводит взгляд с Салемса на меня.

Салемс хмурится и снова прикасается к животу Анны. Я вижу, как та начинает дрожать. Конечно ей неприятно. Ничего, девочка, потерпи, надо потерпеть, ради моего будущего сына, ради нашего общего будущего.

— Если вы чувствуете дракона, — говорит, наконец, император и вытирает испарину со лба, — то это означает только одно — будущий наследник трона определен!

Император пытался повысить голос на последнем слове, но в итоге прохрипел его, отчего по залу много раз эхом прокатилась каркающая нота.

Я могу поклясться, что слышу, как скрипят зубы Салемса. Он, наконец, отрывает руки от моей Анны, и бросает на нее брезгливый взгляд.

— Что-то не так, — говорит он, но делает шаг назад.

— Если вы имеете возражения, вы можете выразить их сейчас, уважаемый Князь, — говорю я так вежливо, как только могу, внутренне испытывая непреодолимую ярость вперемешку с затаенным ликованием. Враг отступил, но врага надо добить.

Князь делает несколько растерянных шагов в сторону, словно сбит чем-то с толку.

— Ваше слово, князь? — обращаюсь я к нему, пока он не ушел.

— Мое слово — она беременна драконом! — говорит Салемс хрипло, так что слышат не все.

— Скажите, чтобы все слышали, — прошу я, и знаю, что наживаю этим самым себе врага.

Он злобно смотрит на меня и повторяет теперь уже громко:

— Мое слово — она беременна драконом!

Тут же все князья и их жены, несмотря на запрет, начинают громко разговаривать друг с другом.

Я подхожу к жене и беру ее за руку. Чувствую, как ее тонкие пальцы дрожат в моей руке и сейчас больше всего хочу оказаться с ней наедине, утешить ее… Заставить забыть эту безобразную сцену попытки унизить ее.

— Князь Салемс, как и все они, не стоит одного твоего ногтя, — говорю ей на ухо, — ты не дала мне наследника, но ты заставила меня гордиться собой. Теперь для них и для меня ты - мать будущего императора!

11

Анна

Твердые пальцы князя Салемса впиваются мне в живот, и я чувствую нестерпимую боль, пронизывающую все мое тело. Запах исходящий от него резко бьет мне в нос, и мне приходится сделать невероятное усилие над собой, чтобы не закричать от боли и отвращения.

Что он делает? Мельком заглядываю в его глаза и вижу там холодную безразличную сталь. Его берзгливый морщинистый рот кривится в гримасе отвращения. Он надавливает пальцами еще сильнее, так что зарождающийся дракон внутри меня начинает протестовать и требовать, чтобы я оттолкнула назойливого старика прочь от себя.

— Тихо, мой маленький, — говорю я про себя, пытаясь утихомирить бурю, бушующую у меня внутри, — нужно потерпеть. Еще немного.

— Этого не может быть, — шепчет Салемс и принюхивается ко мне, — он одурачил старика, но не одурачит меня… Ты не можешь быть беременна..

Я чувствую, как буря возмущения нарастает внутри, и когда последняя нить терпения обрывается, голос Каэна разрезает тишину своим властным голосом.

Салемс сразу же отступает. Я вижу в его глазах растерянность и бессильную злобу. Он бросает на меня взгляд полный ненависти и вымученно улыбается. В эту секунду он на мгновение показывает зубы, но это не похоже на улыбку, это похоже на угрозу. От этого оскала по всему моему телу пробегают неприятные мурашки и меня захлестывает волна страха. Я чувствую себя беззащитной и одинокой, стоя перед всеми этими людьми, которые, очевидно, ненавидят меня. Все до единого, кроме, может быть, императора и моего князя.

Мое сердце стучит так громко, что я почти не слышу то, что говорят дальше. Пользуясь моментом прикрываю глаза и пытаюсь успокоиться, чтобы не упасть в обморок перед всеми князьями. Им бы сейчас это очень понравилось, нельзя доставлять им такое удовольствие. Главное дышать, главное - взять себя в руки и не поддаваться.

Почему Каэн сделал это? Неужели он знает, что я беременна? Как он мог подвергнуть меня такому испытанию? Неужели он догадался и почувствовал? Нет. Этого не может быть. Его род не обладает такими умениями. Потому Салемс и вызвался, что его чутье куда тоньше, чем у всех остальных, тоньше, чем у самого императора. Он бы распознал ложь, не будь я в самом деле беременна.

В голове взрываются тысячи мыслей одновременно, сотни вопросов, на которые нет ответа.

— Будущий наследник трона определен, — слышу я голос старого императора.

Будущий наследник? О ком они? Неужели?..

Голова кружится и я изо всех сил пытаюсь удержаться, чтобы не упасть, вслушиваясь в слова, смысл которых ускользает от меня.

И тут я чувствую руку Каэна, касающуюся меня, кружащийся вокруг меня церемониальный зал вдруг останавливается, словно его прикосновение, надежное и твердое, служит якорем.

Возмущенный ропот десятков людей, усиленный эхом, вдруг прерывается шепотом Каэна, который слышу только я.

— Ты не дала мне наследника, но заставила гордиться собой.

Значит он все-таки не знает. Но почему он дал меня им на растерзание, если знал, что я не беременна? От тревоги и страха я снова забываю дышать, и спустя минуту жадно втягиваю воздух полной грудью.

— Магические нити в платье одурачили их, ты сделала все, как нужно, милая моя, я не забуду этого. Ты была великолепна! — шепчет он мне на ухо и целует меня в щеку, не заботясь о том, что на нас смотрят.

Нити? Он подверг меня такому риску понадеявшись на какие-то нити?

От страха у меня подкашиваются ноги и я хватаюсь за его плечо. Что если бы сегодня я не почувствовала наследника внутри себя? Салемса не удалось бы одурачить. Что они сделали бы со мной, что сделали бы с Каэном за ложь, которую он придумал?

Я смотрю в его горящие глаза и понимаю, что он рисковал осознанно. Он знал, что либо получит все, либо погибнет и утащит за собой всех.

— Мой сын будет императором, — шепчет мне на ухо Каэн, — и ты будешь считаться его матерью.

Я хочу крикнуть ему в лицо, что он обезумел. Что он не понимает, что делает, что моя жизнь висела на волоске, что я чуть не умерла от страха. Я хочу крикнуть ему в лицо, что его бастарды никогда не смогут подобрать чешую императора и сделать полный оборот. Хочу сказать. что он не сможет дурачить всех вокруг бесконечно. Как только его тайная жена родит ему сына, всем станет ясно, что магия его слаба и весь хрупкий план Каэна развалится.

Но все слова застревают у меня в горле. Я тону в горящих глазах князя не в силах произнести ни слова. Он держит меня своими мощными руками и в эту минуту я чувствую, что сознание мое мутится и все помещение заливает черными чернилами, а я сама лечу в пропасть, теряя контроль над своим телом.

— Княгине плохо, принесите воды! — слышу я громкий девичий голос, кажется это голос Лилианы, и все меркнет, скрываясь в вязкой пустоте, смешиваясь с неразборчивым гомоном десятков встревоженных голосов.

12

— Анна, — слышу я незнакомый мягкий бархатный голос и чернильная темнота вокруг меня рассредотачивается, уступая место этому голосу, — проснитесь.

Чувствую на своей щеке прикосновение холодных тонких пальцев, от которых через мгновение начинает исходить огонь, проникающий внутрь моего тела. Я ощущаю, как дракон внутри меня отзывается на этот огонь и тянется к нему, словно мотылек летит к пламени свечи. Огонь начинает разгораться все ярче, так, что мне становится страшно за себя и за малыша. Не может же это пламя вечно нарастать. Его надо остановить!

— Пожалуйста, не надо больше, — шепчу я сквозь забытье.

— Тайдел, достаточно, — на этот раз я узнаю голос — это истинная императора, Лилиана. Пальцы тут же перестают вливать в меня огонь и в эту минуту я открываю, наконец, глаза.

Надо мной, склонившись, стоит мужчина с длинными серебрянными волосами, однако лицо у его не кажется старым, на вид не больше лет тридцати пяти. А его глаза, что-то смутно знакомое я вижу в этих глазах. Какой-то знакомый лед и невыразимую глубину, уже встречавшуюся мне раньше.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает он бархатным низким голосом, который так странно сочетается с его тонкими, но вместе с тем мужественными чертами лица.

На его широких плечах белоснежная накидка с застежкой из золота. Я сразу же понимаю, кто он. Так одеваются только лекари высшего уровня, защитившие степень архимагистра в академии.

— Я в порядке, — говорю я хриплым голосом и тут же повторяю более уверенно, — все хорошо.

Мельком окинув взглядом просторную комнату, в которой нахожусь, я понимаю, что это, возможно, один из многочисленных покоев для гостей во дворце императора, где меня уложили на кровать. Помимо лекаря, в комнате я вижу Лилиану и Каэна, они стоят чуть поодаль.

Каэн, едва заметив, что я открыла глаза, стремительно бросается ко мне и берет меня за руку. Он садится на кровать и целует мои пальцы. В его глазах я вижу такую смесь тревоги и облегчения, что мне становится неловко, что я заставила его так нервничать. Сознание все еще затуманено отчасти, поэтому я не помню обиды на него, и все, что мне хочется, это как-то успокоить тревогу моего истинного.

— Что случилось? — спрашиваю я, — кажется, я потеряла сознание?

— Вы перенервничали, княгиня, — говорит Тайдел, ничуть не смутившись тем, что Каэн буквально чуть не отпихнул его, забыв о правилах хорошего тона, — в вашем положении неудивительно, что вы не справились с навалившимися на вас впечатлениями.

В его голосе звучит мягкое участие, в котором мне так и хочется раствориться. Хочется, чтобы он никогда не переставал говорить.

Я закрываю глаза, усилием воли разгоняя остатки черноты, все еще таящейся на краю поля зрения.

— Со мной никогда такого не было, — говорю я, — как будто черные облака у меня в голове. Очень странно…

— Хм, облака? Это интересно, — говорит Тайдел и я чувствую, что в голосе его появляется неподдельный интерес, — вы не могли бы описать их?

— Вы не видите, что она устала? — спрашивает лекаря Каэн, продолжая держать меня за руку, — я чувствую, что он еле сдерживается, чтобы не нахамить ни в чем не повинному Тайделу и хочу остановить его, но Тайдел опережает меня, миролюбиво выставив руки вперед, подкрепляя этот жест обезаруживающей своей искренностью улыбкой.

— Простите моего брата, — встревает Лилиана, — порой его интерес к медицине затмевает его разум, и он может быть чересчур навязчив.

Я слышу в ее голосе и упрек, и легкое возмущение, но больше всего в нем любви и тепла. Сердце от этого почему-то предательски сжимается, словно упрекая меня в том, что я всегда росла одна, не имея счастья иметь родных братьев и сестер.

Так значит этот Тайдел брат Лилианы. Я слышала, что ее брат лекарь, но не знала, что он уже архимагистр. Интересно, почему он здесь?

Выражение лица Каэна с озлобленного меняется на просто упрямое — это хороший знак.

Я накрываю его руку своей и говорю миролюбиво:

— Если ты позволишь, я поговорю об этом с Тайделом, когда мне станет получше.

Каэн хмурится и кивает.

— Значит это не простой обморок? — спрашивает он.

— Скорее всего, волноваться не о чем, — говорит лекарь, — но не мешало бы поговорить об этом более подробно, когда Анна наберется сил, чтобы быть уверенными.

— Хорошо, — говорит, наконец, Каэн, сжимая мою руку чуть сильнее, чем мне бы хотелось, — я рад буду видеть вас у нас в гостях в ближайшие дни. Мой дом — ваш дом, после того, как вы помогли моей жене сегодня.

Взгляды их встречаются и я не могу понять, что выражает взгляд Тайдела. Видимо, это их наследственная черта, сдерживать свои подлинные эмоции, демонстрируя только то, что они хотят показывать.

— Пустяки, я всего лишь выполнял свой врачебный долг. Но от приглашения не откажусь, — говорит Тайдел, — слышал, что замок Сандерсов — один из прекраснейших в империи, но не имел чести побывать в нем. Говорят, что вид на горы, который открывается с верхних уровней — это нечто невероятное.

— Да, архимагистр, сочту за честь все вам показать, — учтиво говорит Каэн, но я распознаю в его голосе то, чего могу чувствовать только я — затаенную враждебность в отношении Тайдела, — так что жду вас, когда вам будет удобно.

Тайдел Кивает и больше не говоря ни слова, увлекает за собой Лилиану, и выходит из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

От меня не укрывается странный взгляд, который он бросает мне в глаза, перед тем, как выйти, потому что в этом взгляде я, наконец могу что-то прочитать, и это отчетливая тревога.