Czytaj książkę: «Измена: Муж Придумал Мне Любовника»

Глава 1. Семейный ужин

К восьми часам вечера детская хоровая студия окончательно опустела, но тишина пришла туда не сразу. Она долго ещё собирала за детьми оставленные ими звуки: хлопок тяжёлой двери в коридоре, девичий смех на лестнице, шарканье сменной обуви, скрип крышки старого пианино и несколько неправильных нот, которые кто-то из мальчишек успел напоследок выстучать одним пальцем, пока Маргарита отвлеклась на мать юной солистки. Только когда уборщица на первом этаже включила свою чудовищную машину для мытья полов, гудящую так, будто внизу завёлся небольшой трактор, стало окончательно ясно: рабочий день закончился, дети разошлись, а нормальные люди в такое время уже едут домой.

Маргарита Крылова сидела за крайним столом у окна и складывала в сумку исписанные карандашом листы партитуры. На одном из них красовалась жирная пометка Антона: «Здесь дети задушат оркестр, если мы не задушим детей первыми», а ниже её собственной рукой было приписано: «Попробуйте — родители вас съедят». Во время репетиции эта переписка по краям нот казалась смешной, теперь же Маргарита посмотрела на неё устало, улыбнулась и сунула лист в папку. За последние две недели они с Антоном Белецким виделись чаще, чем она виделась с мужем, но в этом не было ничего удивительного: большой совместный концерт приближался с той скоростью, с какой обычно приближаются все бедствия, назначенные на конкретную дату, и если дети ещё могли позволить себе заболеть, забыть слова или внезапно решить, что музыкальная школа разрушает их лучшие годы, то взрослым оставалось только работать.

Антон вошёл в кабинет без стука, держа в одной руке два стаканчика из автомата, а в другой — свёрнутую схему сцены. Он уже снял концертный пиджак и остался в тёмной рубашке с закатанными рукавами; волосы, аккуратно зачёсанные в начале вечера, теперь торчали на затылке совершенно неуважительно к званию дирижёра. Маргарита подняла на него глаза и сразу посмотрела на стаканчик, потому что от автомата внизу можно было получить либо кофе, либо горячую воду коричневого цвета, а разница между этими напитками определялась исключительно верой покупателя.

— Если вы снова принесли мне то, что этот аппарат называет капучино, я буду жаловаться в прокуратуру, — сказала Маргарита, принимая стакан и осторожно нюхая содержимое. Запах оказался терпимым, и это уже можно было считать маленькой победой. — Причём не на автомат, Антон Ильич, а лично на вас как на человека, сознательно распространяющего опасную жидкость среди работников культуры.

Антон поставил схему на стол, подвинул к себе стул и, усевшись, вытянул ноги так, будто больше подниматься сегодня не собирался. Он был на два года старше Маргариты, хотя временами, особенно после длинных репетиций, выглядел так, словно успел прожить ещё одну небольшую жизнь где-то между первой скрипкой и альтами. — Я принёс вам чай, — сообщил он с достоинством человека, предусмотревшего покушение. — Кофе я взял себе. Если через пять минут умру, сможете наконец поставить детей так, как предлагали изначально, и никто не будет спорить.

— Какая самоотверженность, — Маргарита сделала первый глоток и убедилась, что это действительно чай, пусть и имеющий вкус бумажного стакана. — Вы подготовили завещание? Оркестр кому оставляете?

Антон открыл схему сцены, разгладил ладонью загнувшийся край и ткнул пальцем в отмеченный карандашом сектор. — Оркестр завещаю государству. Пусть оно мучается. А вы останьтесь завтра, когда остальные уйдут, минут на двадцать, я хочу переставить старшую группу вот сюда и проверить без детей, помещаются ли ваши стойки между виолончелями и вторыми скрипками. Сегодня они уже ничего не слышат, вы ничего не слышите, а я через полчаса начну слышать голоса умерших композиторов.

Маргарита усмехнулась и достала телефон, чтобы проверить завтрашнее расписание. Именно в этот момент экран вспыхнул сообщением от Глеба: «Ты скоро?». Два слова были совершенно обычными, но Маргарита почему-то задержала на них взгляд дольше, чем требовалось, а потом ответила: «Выхожу минут через десять». Муж не прислал ни привычного большого пальца, ни короткого «хорошо», вообще ничего. В последние месяцы их переписка всё чаще напоминала обмен служебными уведомлениями двух людей, которым по какой-то бюрократической ошибке приходилось проживать в одной квартире.

— Вас сегодня ждут? — спросил Антон, заметив, как она убрала телефон, и тут же, словно почувствовав двусмысленность вопроса, добавил: — В смысле, дома. Я могу сам закрыть кабинет, если вы торопитесь.

— После двадцати пяти лет брака меня уже не ждут, а учитывают, — ответила Маргарита и поднялась, натягивая пальто. Ей самой понравилась фраза, хотя внутри она оставила неприятный привкус, поэтому Маргарита поспешила добавить веселее: — Зато сегодня приехали дети. Алина написала, что будет, Кирилл тоже обещался явиться, если не придумает к вечеру более уважительную причину нас бросить.

Антон поднялся следом и помог ей собрать рассыпавшиеся карандаши. — Тогда идите, семейный ужин важнее нашего будущего поражения. Напишите, как доберётесь, на улице опять эта прекрасная жижа вместо погоды, а вы вчера чуть не убились на парковке, демонстрируя мне достоинства ваших ботинок.

Маргарита фыркнула, вспоминая, как действительно поскользнулась на мокрой плитке у концертного зала и едва не утащила Антона за собой, потому что он успел поймать её за плечи. Кто-то из родителей тогда ещё сфотографировал их компанию после репетиции, и на общей фотографии Маргарита стояла рядом с Антоном, держась за его локоть, поскольку левая нога после падения неприятно ныла. — Я добралась до сорока семи лет без вашей опеки и рассчитываю как-нибудь дотянуть до сорока восьми, — сказала она, застёгивая пальто. — Но хорошо, отчитаюсь, чтобы дирижёр мог спать спокойно и не переживать за сохранность главного источника детского крика в своём концерте.

Они вместе дошли до лестницы, после чего Антон вернулся проверять окна, а Маргарита спустилась вниз. За стеклянными дверями студии моросил мелкий холодный дождь, превращавший свет фонарей в мутные жёлтые пятна. Машина стояла через дорогу, и пока Маргарита добиралась до неё, зонт успел дважды вывернуться от ветра, каблук один раз опасно скользнул по мокрому бордюру, а в рукав пальто затекла тонкая струйка воды. Нормальная дорога домой начиналась именно так: с раздражения на погоду, с тяжёлой сумки на плече и с желания оказаться на кухне, снять обувь и хотя бы десять минут не отвечать ни на один человеческий вопрос.

Однако уже во дворе собственного дома Маргарита заметила машину Алины и старенькую тёмную «Шкоду» Кирилла, купленную им прошлой весной на свои первые серьёзные деньги. Настроение сразу стало лучше. Дети давно жили отдельно, каждый успел обзавестись собственным ритмом, работой, друзьями и странной уверенностью, будто родители существуют где-то в специальной семейной кладовке и могут быть извлечены оттуда в любой момент, когда понадобится помощь, совет, деньги или домашняя еда. Маргарита на это не жаловалась. Когда дети уезжают, начинаешь неожиданно ценить даже их привычку открывать холодильник каждые семь минут в надежде, что за это время внутри появилось что-нибудь новое.

Она припарковалась, потянулась за сумкой и заметила ещё одну машину у самого подъезда. Белый компактный кроссовер принадлежал Яне Самойловой. Маргарита узнала его по маленькой трещине на правом заднем фонаре, появившейся зимой, когда Яна сдавала назад у их загородного дома и умудрилась задеть единственный столб во дворе, вокруг которого было метров десять свободного пространства. Тогда над ней смеялись все, включая саму Яну, а Глеб потом два часа помогал заклеивать фонарь прозрачной плёнкой, чтобы туда не набивался снег.

Маргарита некоторое время сидела в машине, глядя на знакомый белый кузов сквозь мокрое стекло. Присутствие Яны не было чем-то исключительным. Она работала с Глебом много лет, руководила связями лицея с родителями и городскими организациями, участвовала почти во всех крупных мероприятиях и бывала у Крыловых дома столько раз, что давно перестала спрашивать, куда вешать пальто. Когда Алина заканчивала институт и искала первую нормальную стажировку, именно Яна помогла ей попасть в одну из культурных организаций, не протащив по знакомству, как потом подчёркивала сама, а просто отправив нужному человеку резюме и сказав: «Посмотрите девочку, она толковая».

И всё же сегодня её машина вызвала у Маргариты странное раздражение. Возможно, дело было в том, что весь день прошёл среди людей и ей хотелось увидеть только детей и мужа. Возможно, в последние недели Яна слишком часто всплывала в разговорах Глеба: Яна организовала встречу, Яна задержалась с отчётом, Яна договорилась с родительским комитетом, Яна нашла человека, Яна снова спасла всех от катастрофы, которую остальные почему-то даже не заметили. Маргарита отмахнулась от этой мысли, взяла сумку и вышла под дождь. Если начать ревновать мужа к каждой сотруднице после двадцати пяти лет брака, можно к пятидесяти превратиться в городскую сумасшедшую, которая проверяет карманы чужих пальто на запах духов.

В подъезде пахло мокрой одеждой, кошачьим кормом и чьей-то жареной рыбой. Лифт ехал с девятого этажа мучительно долго, поэтому Маргарита поднялась пешком, проклиная проектировщиков и собственное решение купить ботинки на каблуке. У двери она услышала смех Кирилла, потом голос Яны и наконец голос Глеба, гораздо более оживлённый, чем тот, каким он разговаривал дома последние месяцы. Маргарита задержала ключ в замке на долю секунды, сама не понимая зачем, а затем открыла дверь.

Первой к ней вышла Алина. Она была высокой, в мать, только тоньше, с прямыми светло-каштановыми волосами, которые сейчас собрала на затылке небрежной заколкой. На ней был домашний свитер Маргариты, украденный ещё два года назад и почему-то продолжающий считаться временно одолженным. — Мам, ты чего так долго? — спросила она, обнимая Маргариту и тут же отстраняясь, потому что пальто оказалось мокрым. — Господи, ты вся ледяная. Папа сказал, что репетиция до семи.

— Папа много чего говорит, — ответила Маргарита, целуя дочь в щёку. — Репетиция была до семи, а потом выяснилось, что сцена не резиновая, дети не умеют становиться плоскими, а виолончели почему-то занимают место. Вот и задержалась.

Кирилл появился следом босиком, держа в руке ломтик огурца. Он был похож на Глеба больше сестры: тот же прямой нос, тёмные волосы и привычка смотреть на человека чуть исподлобья, когда собирался пошутить. — Мама, не начинай раздеваться, — объявил он с совершенно серьёзным видом. — У нас сегодня богатый дом. Папа открыл то вино, которое ты запрещала трогать до какого-то особенного случая. Я предлагаю быстро выяснить, какой именно у нас особенный случай, и если это не моя свадьба, вернуть бутылку на место.

— Для твоей свадьбы я куплю что-нибудь подешевле, всё равно половину разольёте, — Маргарита сняла пальто и наконец увидела Яну, подошедшую из кухни с полотенцем в руках. Та была одета просто: тёмные брюки, светлая блузка, волосы собраны в низкий хвост. Никакой нарочитой нарядности, никакого вечернего макияжа, способного объяснить, почему Маргарита снова ощутила неясное раздражение.

— Рита, привет, — Яна улыбнулась и поцеловала её в щёку так естественно, словно они договорились увидеться заранее. — Я тебя не предупредила, Глеб сказал, что вы всё равно сегодня собираетесь семьёй, а я заехала буквально на полчаса привезти документы. Потом эти двое заявили, что если я уйду до ужина, значит я презираю домашнюю еду.

— Врёт, — немедленно вмешался Кирилл, доедая огурец. — Это папа сказал. Я всего лишь поддержал взрослого человека в его незаконном удержании гостя.

— И давно вы удерживаете? — спросила Маргарита, проходя в комнату и оставляя сумку на кресле. Вопрос прозвучал обычным, но Глеб, стоявший у накрытого стола, почему-то посмотрел на неё внимательнее, чем требовали обстоятельства.

— Минут сорок, — ответил он и подошёл навстречу. Глеб Крылов в свои пятьдесят выглядел хорошо, даже слишком хорошо для человека, который последние двадцать лет уверял жену, что спорт придуман производителями спортивной одежды. Он был подтянутым, аккуратно подстриженным, в светлой домашней рубашке, и сегодня от него пахло тем одеколоном, которым он обычно пользовался на официальных мероприятиях. — Ты промокла. Иди переоденься, всё уже готово, мы тебя ждали.

Он взял Маргариту за плечо и легко поцеловал в висок. Жест был настолько привычным и одновременно настолько непривычным в последние месяцы, что она почти автоматически повернула голову к нему. Глеб уже отошёл к столу, поправляя тарелки, будто ничего особенного не произошло. Раньше он постоянно касался её мимоходом: проходя по кухне, мог положить ладонь на поясницу, сесть рядом так, чтобы соприкасались колени, ночью нащупать её руку под одеялом. Потом всё это постепенно исчезло, без скандала, без одного решающего дня, просто однажды Маргарита поняла, что муж уже несколько недель к ней почти не прикасался.

— Ты сегодня торжественный какой-то, — заметила она, снимая серьги перед зеркалом в прихожей. — И вино открыл. Я уже начинаю бояться.

Глеб улыбнулся и взял бутылку, стоявшую в центре стола. — Дети приехали, ты наконец дома, почему не открыть? Мы слишком часто откладываем нормальные вечера на потом.

Маргарита посмотрела на него через зеркало. Фраза была правильной, даже хорошей, и именно поэтому вызвала беспокойство. Глеб всю жизнь обладал неприятной способностью становиться особенно правильным именно в те моменты, когда уже заранее решил что-нибудь неприятное. Когда Кирилл в шестнадцать лет разбил чужую машину, муж сначала приготовил ему чай, выслушал, спокойно спросил, не пострадал ли кто-нибудь, а уже потом сообщил, что сын всё лето будет работать у знакомого на складе и выплачивать ремонт. Впрочем, возможно, она просто устала и теперь искала подвох там, где наконец появился нормальный семейный вечер.

В спальне Маргарита переоделась в тёмные мягкие брюки и тонкий свитер, собрала мокрые волосы резинкой и на несколько секунд задержалась у кровати. На половине Глеба лежал сложенный домашний плед, которым он пользовался, когда читал по вечерам; рядом на тумбочке стоял стакан воды, книга и зарядка. Всё выглядело настолько привычно, что тревога показалась ей смешной. Двадцать пять лет брака — вполне достаточный срок, чтобы перестать искать таинственный смысл в каждом поцелуе в висок.

Когда Маргарита вернулась, Яна уже сидела справа от Глеба, Алина напротив, Кирилл занял своё прежнее место у окна, которое с детства считал личной территорией. Для Маргариты оставили место рядом с мужем. Стол действительно выглядел торжественно: запечённое мясо, салат, овощи, маленькая тарелка с сыром, нормальные бокалы вместо повседневных толстостенных стаканов. Даже свечи стояли, правда, незажжённые, потому что Глеб терпеть не мог запах воска возле еды.

— Надо же, — сказала Маргарита, садясь. — Если бы знала, что меня так встречают, приехала бы раньше.

— Я тебе предлагал бросить музыку ещё лет пятнадцать назад, — напомнил Глеб, наливая ей вино. — Сидела бы дома, приходила вовремя.

Раньше эта шутка обязательно закончилась бы тем, что Маргарита ткнула мужа локтем в бок или сказала что-нибудь про его лицей, который без него прекрасно пережил бы мировую войну. Сегодня Глеб только улыбнулся, наполнил её бокал и задержал пальцы на запястье. Тёплая ладонь лежала поверх её руки всего несколько секунд, но Маргарите вновь стало не по себе. Слишком тщательно. Будто кто-то вспоминал порядок давно забытого ритуала: налить жене вина, прикоснуться, улыбнуться детям, показать, что дома всё хорошо.

— Так что у вас с концертом? — спросила Алина, накладывая салат. Вопрос прозвучал небрежно, однако взгляд дочери задержался на матери. — Ты опять сегодня с этим Белецким допоздна?

Маргарита подняла брови. — С этим Белецким я уже второй месяц пытаюсь убедить тридцать семь детей не перекричать камерный оркестр. Пока оркестр побеждает по очкам, но дети моложе и выносливее.

— Антон Белецкий очень известный дирижёр, — заметила Яна, беря хлеб. — Я была на их концерте весной. Очень сильная программа.

— Вот видишь, даже Яна в курсе, — Маргарита посмотрела на дочь. — А ты ни разу не пришла послушать собственную мать.

— Я на премьеру приду, — Алина улыбнулась, но как-то слишком быстро. — Просто ты в последнее время только о нём и говоришь.

— О Белецком? — Маргарита удивилась по-настоящему и посмотрела сначала на дочь, потом на Глеба. — С каких это пор?

Алина пожала плечами и потянулась к бокалу с водой. — Ну не знаю. Антон сказал, Антон предложил, Антон считает, Антон опять переставил детей. Я просто заметила.

Глеб тут же вмешался, будто хотел снять ненужное напряжение. — Работа есть работа, Алин. Когда люди делают вместе большой проект, естественно, что они друг друга постоянно упоминают. Не начинай.

Маргарита повернула голову к мужу. Он сказал всё совершенно правильно, но что-то в этой реплике снова неприятно зацепило её: не содержание, а интонация человека, который уже не первый раз повторяет знакомый аргумент. Алина тоже как будто услышала нечто привычное, потому что чуть поджала губы и больше не стала развивать тему.

Кирилл, кажется, не заметил ничего. Он рассказывал Яне о новой работе, возмущался руководителем, который назначал созвоны на восемь утра, и пытался доказать всем присутствующим, что человечество изобрело удалённую занятость именно затем, чтобы люди никогда больше не видели восемь утра. Яна смеялась, задавала вопросы, Алина включилась в разговор, а Глеб несколько раз осторожно подкладывал Маргарите еду, хотя прекрасно знал, что она ненавидит, когда кто-нибудь решает за неё, сколько ей съесть.

— Глеб, я не пережила голодную зиму, — наконец сказала она, удерживая его руку с очередным куском мяса над своей тарелкой. — Оставь. Я сама справлюсь.

— Ты весь день ничего не ешь, — ответил муж и всё-таки положил кусок. — Потом в десять вечера начинаешь искать печенье.

— Двадцать пять лет наблюдений наконец принесли плоды, — Маргарита посмотрела на детей. — Запишите этот день. Ваш отец выяснил, что я ем по вечерам.

Кирилл поднял бокал в знак уважения, а Алина улыбнулась. Глеб тоже рассмеялся, но тут же, почти незаметно, посмотрел на Яну. Та ответила ему коротким взглядом, спокойным и совершенно будничным. Маргарита увидела это движение только потому, что в тот момент сама смотрела на мужа, но никакого значения ему не придала. Люди, работающие вместе годами, обзаводятся десятками таких безмолвных сигналов: сейчас позвони, не упоминай директора, смени тему, родитель сходит с ума, мероприятие горит, улыбайся.

Разговор постепенно стал обычным семейным разговором, и тревога начала отступать. Кирилл спорил с сестрой о том, кто должен съездить к бабушке на выходных, Алина жаловалась на начальницу, Глеб рассказывал историю про отца ученика, потребовавшего убрать из школьной библиотеки какую-то книгу, потому что ребёнок после неё начал задавать неудобные вопросы. Яна больше слушала. Маргарита поймала себя на том, что несколько минут просто сидит, смотрит на детей и испытывает то тихое удовлетворение, ради которого, наверное, люди вообще терпят двадцать лет недосыпа, родительских собраний, температур под сорок, разбитых коленей и подростковых хлопаний дверями.

— А поездка у вас когда была? — неожиданно спросила Алина, когда разговор о работе исчерпался. Она водила вилкой по тарелке и будто не придавала вопросу большого значения. — Та, с концертом. В Ярославль или куда вы ездили?

— В Тверь, — поправила Маргарита. — В прошлом месяце. А что?

— Да ничего. Просто вспомнила, — Алина отпила воды. — Вы там на одну ночь оставались?

Маргарита нахмурилась. — На две. Первый день репетиция, на второй выступали, утром третьего вернулись. Ты же знала, я тебе фотографии присылала.

— Знала, — дочь снова пожала плечами и опустила глаза. — Просто спросила.

Теперь уже Маргарита посмотрела на Глеба открыто. Муж резал мясо и делал вид, что не слышит разговора, но костяшки пальцев, державших нож, побелели чуть сильнее. Впрочем, через секунду он поднял голову и улыбнулся жене совершенно спокойно. — Я ей недавно рассказывал, как мы с тобой раньше ездили вместе на твои выступления, — пояснил он. — Вот она и вспомнила.

— Ты рассказывал Алине о моих поездках? — удивилась Маргарита.

— О наших поездках, — поправил Глеб. — Когда дети были маленькими. Я тогда возил тебя везде, помнишь?

Конечно, она помнила. Глеб в молодости действительно таскал колонки, стойки, коробки с нотами, сидел на последних рядах детских концертов и умудрялся спать с открытыми глазами во время особенно длинных выступлений. Потом лицей стал отнимать больше времени, дети выросли, и супруги постепенно перестали сопровождать друг друга в профессиональной жизни. Никакой трагедии в этом не было. По крайней мере, Маргарита всегда именно так и думала.

— Было время, — сказала она и подняла бокал. — Ты даже знал, чем сопрано отличается от альта.

— Я и сейчас знаю, — возмутился Глеб. — Сопрано громче.

Кирилл прыснул со смеху, Алина тоже улыбнулась, и неприятный момент рассыпался. Только Яна почему-то не засмеялась. Она сидела, положив ладони на колени, и смотрела на край своей тарелки с таким выражением, словно заранее знала продолжение разговора, до которого остальные ещё не дошли.

После ужина Кирилл собрал тарелки, потому что считал загрузку посудомоечной машины единственной домашней обязанностью, для которой человечеству действительно не следовало нанимать отдельного специалиста. Алина отнесла салат в холодильник. Маргарита хотела помочь, но Глеб неожиданно остановил её, легко коснувшись локтя.

— Оставь, — сказал он. — Сядь лучше. Нам всё равно надо поговорить.

Маргарита посмотрела на мужа. Простые слова вдруг изменили весь воздух в комнате. Даже шум воды на кухне стал слышен отчётливее, а знакомая квартира, где каждый предмет стоял на своём месте годами, неожиданно показалась декорацией, приготовленной к сцене, о которой одна актриса почему-то не получила текста.

— О чём? — спросила она.

Глеб не ответил сразу. Он дождался, пока Кирилл вернётся из кухни, попросил Алину тоже сесть и сам занял прежнее место. Яна осталась стоять возле окна. Она явно собиралась уходить: сумка уже висела на плече, в руках были ключи от машины.

— Я, наверное, поеду, — сказала она тихо, посмотрев на Глеба. — Это семейный разговор. Мне здесь правда нечего делать.

Маргарита почему-то ожидала, что муж согласится. Вместо этого Глеб поднял на Яну глаза и покачал головой. — Останься. Ты слишком долго была рядом со мной во всём этом, чтобы теперь делать вид, будто тебя это не касается.

Наступила тишина. Алина опустила взгляд, Кирилл непонимающе посмотрел сначала на отца, потом на Яну. Маргарита почувствовала, как внутри неё медленно, пока ещё совершенно без причины, начало холодеть.

— Во всём чём? — спросила она и сама услышала, насколько спокойно прозвучал собственный голос.

Глеб провёл ладонью по лицу. Этот жест Маргарита знала много лет: так он делал перед неприятными разговорами с родителями учеников, так сидел перед увольнением проворовавшегося завхоза, так однажды сообщил Кириллу, что их старую собаку пришлось усыпить, пока сын был на занятиях. Глеб умел готовиться к плохим новостям. Он всегда немного наклонял голову, на несколько секунд закрывал глаза и словно заранее принимал на себя тяжесть того, что вынужден сказать.

— Я не хотел говорить об этом сегодня, — начал он, обращаясь почему-то не к жене, а сразу к детям. — На самом деле я вообще не хотел, чтобы вы когда-нибудь оказались в это втянуты.

Маргарита медленно выпрямилась на стуле. — Глеб, перестань ставить спектакль и скажи нормально, что произошло.

Муж посмотрел на неё с болью, которая показалась Маргарите почти настоящей. — Ты прекрасно знаешь, что произошло.

Первым отреагировал Кирилл. — Пап, вы можете без вот этого? — попросил он, раздражённо махнув рукой. — Если вы опять из-за чего-то поругались, мы с Алиной как-нибудь переживём. Нам уже не десять.

— Речь не о ссоре, — ответил Глеб и достал телефон. Он некоторое время держал его в руке, словно ещё мог передумать, а потом положил на стол экраном вверх. — Я несколько месяцев пытался понять, что происходит. Потом перестал себя обманывать.

На экране была переписка Маргариты с Антоном.

Она узнала её сразу. Не содержание — сначала сам вид: серые и синие прямоугольники сообщений, фотография Антона в маленьком круглом значке, дата вверху. Первый показанный фрагмент начинался с его слов: «Останься, когда остальные уйдут. Хочу побыть с тобой без детей хотя бы двадцать минут». Ниже был её ответ: «Хорошо. Если переживём сегодняшнюю репетицию». Следом стоял улыбающийся значок и сообщение Антона: «С тобой переживу».

Маргарита моргнула. Она знала этот разговор. Конечно, знала. Антон писал о расстановке сцены, о тех самых двадцати минутах, которые они обсуждали сегодня, только этот фрагмент был из предыдущей репетиции. До него шло длинное обсуждение стоек, оркестра, старшей группы и необходимости выгнать всех детей из зала, чтобы спокойно измерить расстояние.

— И что? — спросила Маргарита, искренне не понимая, куда именно должен вести этот цирк.

Глеб провёл пальцем по экрану. Появилось следующее сообщение: «Спасибо за вечер. Ты меня сегодня спасла». Её ответ: «Я вообще прекрасный человек, просто ты поздно заметил». Потом Антон: «Добралась?» Маргарита: «Да. Можешь спать спокойно». Дальше стояло красное сердечко — не от неё к Антону, а реакция Антона на сообщение.

Алина отвернулась первой.

Маргарита увидела это движение и только тогда поняла, что Глеб показывает всё это не ей. Ей ничего доказывать не требовалось. Она знала, где находилась, знала, о чём говорила, знала, что «спасибо за вечер» появилось после репетиции, на которой Антон перепутал папки и она полчаса спасала порядок произведений. Но для человека, который видел только эти четыре строчки, разговор действительно выглядел иначе.

— Это работа, — сказала она и потянулась к телефону мужа. — Покажи выше.

Глеб не убрал телефон. Напротив, развернул экран к ней удобнее. — Конечно. Покажи им всё, что хочешь.

Эта готовность на мгновение сбила Маргариту сильнее любого сопротивления. Она ожидала, что муж отдёрнет руку, запретит листать, начнёт спорить. Вместо этого он словно заранее знал, что увидит каждый человек за столом.

Маргарита достала собственный телефон. Пальцы почему-то плохо слушались, экран не сразу распознал отпечаток, и это маленькое техническое упрямство вдруг разозлило её почти до дрожи. — Вот, — сказала она, найдя нужный день. — Смотрите. Здесь перед его фразой двадцать сообщений о сцене. «Останься, когда остальные уйдут» — потому что нам надо было переставить стойки. Вот. Читайте.

Кирилл тут же наклонился ближе. — Дай сюда.

Но Алина даже не посмотрела. — Мам, дело же не в одной этой фразе.

Маргарита медленно повернула голову к дочери. — А в чём?

Алина стиснула губы. Она выглядела не злой, а несчастной, и это было куда хуже. — В том, что таких фраз десятки.

— Потому что мы работаем вместе десятки дней, — ответила Маргарита. — Я с ним переписываюсь о работе. Иногда шучу. Представляешь, взрослые люди иногда шутят.

Глеб не вмешивался. Он сидел рядом, сложив руки перед собой, и позволял ей объясняться. Именно это вдруг стало самым страшным. Человек, который хотел победить в споре, обычно перебивал. Глеб словно ждал, пока она сама скажет всё, что должна сказать.

— А это тоже работа? — спросила Алина и наконец посмотрела матери прямо в глаза.

Глеб перелистнул изображение. На экране появилась фотография после концерта в небольшом зале. Маргарита стояла рядом с Антоном, прижавшись плечом к его груди, его рука лежала у неё на спине. В кадре больше никого не было.

— Господи, — выдохнула Маргарита и даже рассмеялась от абсурдности увиденного. — Это та фотография, где нас человек двадцать.

Она быстро открыла галерею, нашла снимок и положила свой телефон рядом с телефоном Глеба. На оригинале действительно стояла вся группа: дети в концертной форме, несколько преподавателей, музыканты, родители. Антон находился рядом с Маргаритой, потому что за минуту до съёмки она поскользнулась на мокрых ступенях, и он поддерживал её за талию. На телефоне Глеба фотографию обрезали настолько аккуратно, что сохранилась даже часть красного занавеса сзади, но исчез каждый посторонний человек.

Кирилл нахмурился. — Пап, это уже странно.

— Я фотографию не делал, — спокойно ответил Глеб. — Я показал именно то, что меня заинтересовало. Маргарита и Антон. То, как они стоят. Всё остальное не меняет того, что происходит между ними.

— Между нами ничего не происходит, — Маргарита почувствовала, как голос начинает становиться громче, и заставила себя говорить тише. — Глеб, ты вообще понимаешь, насколько идиотски это выглядит? Ты вырезал из фотографии остальных людей и теперь рассказываешь детям, что я тебе изменяю?

— Я ничего не вырезал для того, чтобы тебя оболгать, — ответил он. — Я пытался понять то, что видел месяцами.

— Что ты видел месяцами? Как я хожу на работу?

— Как ты возвращаешься домой в десять вечера и улыбаешься телефону, — впервые голос Глеба стал жёстче. — Как ты упоминаешь Антона по десять раз за вечер. Как едешь с ним в другой город на две ночи. Как он пишет тебе поздно вечером, добралась ли ты домой, и ставит сердечки под ответами.

Маргарита смотрела на мужа и чувствовала, как изумление постепенно вытесняет злость. Он говорил не как ревнивец, потерявший голову. Каждая фраза была подготовлена. Каждое событие лежало на предназначенном ему месте, как тарелка на этом слишком аккуратно накрытом столе.

— В Тверь ездило сорок три человека, — сказала она, повернувшись к Алине. — В том числе пятнадцать детей. Если я собралась изменять отцу, то выбрала для этого потрясающую компанию.

Глеб молча открыл ещё один файл. Это был фрагмент гостиничного списка: «Белецкий Антон Ильич» и сразу под ним «Крылова Маргарита Сергеевна», рядом номера комнат. Больше на изображении ничего не было.

Маргарита даже закрыла глаза. — Да вы издеваетесь.

— Мам… — начала Алина, но она подняла ладонь.

— Подожди. Просто подожди минуту, — Маргарита нашла в почте письмо организаторов, открыла прикреплённый список и показала детям. — Вот весь документ. Сорок три фамилии. Антон стоит передо мной, потому что список по руководителям групп, а не потому, что нас поселили в любовном гнезде. У него номер четыреста восемнадцать, у меня триста шесть. Даже этажи разные.

Кирилл взял телефон матери и начал листать документ. — Это правда.

— Я не говорил, что номера были рядом, — ответил Глеб и посмотрел на сына. — Я сказал, что они вместе ездили. И что я слишком долго не хотел видеть общую картину.

— Какую общую картину? — Маргарита повернулась к нему всем телом. — Ты сейчас показал детям три доказательства. Первое оказалось рабочим разговором, второе — обрезанной общей фотографией, третье — списком из сорока человек, от которого ты оставил две фамилии. Что ещё у тебя есть? Антон однажды передал мне соль через стол? Может, тоже где-нибудь сфотографировали?

Яна неожиданно поднялась. — Я всё-таки уйду, — сказала она тихо. Лицо у неё было бледным, и теперь Маргарита впервые заметила, что за весь этот разговор Яна почти не притронулась ни к воде, ни к вину. — Глеб, правда. Это неправильно. Им нужно говорить без меня.

— Сядь, пожалуйста, — попросил Глеб и впервые посмотрел на неё не как на случайную свидетельницу. В его голосе появилась усталость, почти благодарность. — Ты была единственным человеком, с которым я мог обо всём этом говорить последние недели. Если бы не ты, я вообще не знаю, как бы всё это выдержал.

Маргарита перевела взгляд на Яну. Та не села сразу, несколько секунд стояла возле окна, сжимая ремень сумки. Потом медленно опустилась обратно на стул.

Именно в этот момент что-то внутри Маргариты сдвинулось.

Пока она защищалась от абсурдных обвинений, Яна была почти незаметна. Давняя знакомая семьи, сотрудница Глеба, человек, случайно оказавшийся не в то время не в том доме. Теперь же оказалось, что последние недели муж обсуждал с ней предполагаемую измену жены. Не с братом, которого у него не было, не с другом, не с психологом, не с взрослым сыном. С Яной.

— А ты, значит, всё знала? — спросила Маргарита.

Яна посмотрела на неё. — Я знала, что Глебу тяжело.

— Это не ответ.

— Рита, я не хочу вмешиваться, — Яна говорила осторожно, подбирая каждое слово. — Он был в очень плохом состоянии. Я просто слушала.

Маргарита почувствовала, как злость внутри стала холоднее. Не сильнее — именно холоднее. — Как благородно.

— Мам, не надо на неё, — неожиданно сказала Алина.

Маргарита резко повернулась к дочери. — Что?

— Яна вообще ни при чём, — Алина сжала ладони на коленях. — Она, наоборот, всё это время говорила папе не торопиться и не делать выводов.

Комната на мгновение словно отдалилась. Маргарита слышала работающую на кухне посудомоечную машину, дождь за стеклом, тихое гудение холодильника. Все эти бытовые звуки продолжали существовать так, будто ничего особенного не происходило, и от этого становилось особенно мерзко.

— «Всё это время»? — переспросила она. — Алина, откуда ты знаешь, что происходило всё это время?

Дочь побледнела. Глеб тут же вмешался: — Не надо.

— Нет, Глеб, теперь именно надо, — Маргарита не повысила голос, но муж замолчал. Она снова посмотрела на Алину. — Откуда ты знаешь?

Алина отвела глаза. — Папа со мной говорил.

Маргарита медленно откинулась на спинку стула. — Когда?

— Мам…

— Когда, Алина?

— Несколько недель назад.

Кирилл перестал листать телефон и поднял голову. Судя по лицу, для него эта часть разговора тоже была новой. — В смысле говорил?

— Он ничего мне не рассказывал, — торопливо сказала Алина. — Просто спрашивал… Не замечаю ли я чего-нибудь. Потом сказал, что, наверное, сам себя накручивает и не хочет говорить плохо о маме.

Маргарита посмотрела на Глеба. Муж сидел неподвижно.

— Что именно ты спрашивал?

— Маргарита, хватит, — сказал он с тихой усталостью. — Не превращай это в допрос ребёнка.

— Ей двадцать три года, — ответила Маргарита. — А ты несколько недель обсуждаешь с ней мою предполагаемую измену и только сейчас вспомнил, что она ребёнок?

Алина покраснела. — Он не обсуждал измену. Папа спросил, не кажется ли мне странным, что ты всё время задерживаешься. Потом спросил про поездку. И про Антона.

— Сколько раз?

— Не знаю. Несколько.

— И каждый раз говорил, что не хочет говорить обо мне плохо?

Дочь замолчала. Именно молчание и стало ответом.

Маргарита вдруг увидела весь сегодняшний вечер иначе. Вопрос Алины о Белецком. Вопрос о поездке. Её нежелание читать переписку полностью. Даже выражение лица дочери в тот момент, когда Глеб впервые положил телефон на стол. Она не столкнулась с обвинением сегодня. Её уже несколько недель осторожно подводили к нему, по одному маленькому сомнению за раз.

Глеб потянулся к её руке, но Маргарита убрала ладонь прежде, чем он коснулся. — Рит, я действительно пытался сначала убедиться, что не схожу с ума. Я не хотел бросаться на тебя с подозрениями.

— Поэтому пошёл к нашей дочери.

— Я спросил её мнение.

— О том, изменяет ли её мать отцу.

— Я не ставил вопрос так.

— Конечно не ставил, — Маргарита коротко усмехнулась. Теперь многое становилось яснее, и от этой ясности ей не становилось легче. — Ты просто спрашивал, не кажется ли ей странным, что я задерживаюсь. Потом напоминал про Антона. Потом про поездку. А потом каждый раз благородно замолкал, потому что не хотел говорить плохо о собственной жене.

Глеб стиснул челюсти. — Я пытался защитить детей.

— От чего?

Он не ответил сразу. Яна снова опустила глаза.

— От того, что происходит между нами, — наконец сказал Глеб.

— Между нами происходит только одно: последние пятнадцать минут ты пытаешься убедить наших детей, что у меня любовник.

— Я пытаюсь наконец перестать лгать самому себе.

Кирилл неожиданно ударил ладонью по столу, не сильно, но достаточно, чтобы бокалы звякнули. — Можно я хотя бы пойму, что происходит? — спросил он, заметно злясь. — Пап, у тебя есть хоть что-нибудь, кроме этих скринов? Потому что пока мама всё объяснила.

Глеб повернулся к сыну. — В этом и проблема. Каждую отдельную вещь можно объяснить.

— Тогда зачем ты её показываешь?

— Потому что вместе они складываются в картину.

— Это не картина, — вмешалась Маргарита. — Это коллаж.

Глеб посмотрел на неё с таким выражением, словно она специально пыталась превратить серьёзный разговор в фарс. — Ты можешь шутить сколько угодно. Я тоже долго шутил. Потом перестал.

— А я ещё не начала.

Алина закрыла лицо ладонями. — Господи, мам, почему ты просто не можешь сказать нормально?

Маргарита повернулась к дочери. — Что сказать?

Алина опустила руки. В глазах стояли слёзы, хотя голос оставался твёрдым. — Что между вами ничего нет. Не объяснять каждое сообщение, не смеяться над папой. Просто сказать.

На секунду Маргарита почувствовала почти физическую боль, где-то под грудью, словно дочь действительно ударила её туда кулаком. Не потому, что вопрос был несправедливым. Потому что Алина уже ждала определённого ответа и заранее решила, что любое другое поведение матери будет выглядеть как уловка.

— Между мной и Антоном ничего нет, — сказала Маргарита спокойно. — Никогда не было. Я не изменяла вашему отцу. Ни один раз, ни полраза, ни мысленно по вторникам после обеда. Это достаточно нормально?

Алина посмотрела на отца.

Вот это движение оказалось хуже всего.

Не на мать после её прямого ответа. На отца — словно именно он должен был определить, заслуживают ли слова доверия.

Глеб закрыл глаза и тяжело выдохнул. — Я бы очень хотел тебе поверить.

Маргарита смотрела на него, не моргая. За двадцать пять лет она видела этого человека разным: молодым и испуганным возле роддома, пьяным от счастья после рождения Алины, злым, больным, растерянным, смешным, униженным после первой серьёзной неудачи в работе, самодовольным после назначения директором. Она знала, как Глеб врёт в мелочах, как уходит от неприятного ответа, как злится, когда его ловят на забытом обещании. Но такого выражения лица она не знала.

Он страдал правильно.

Не слишком сильно, чтобы выглядеть истеричным. Не слишком мало, чтобы показаться безразличным. Страдал достойно, сдержанно, почти красиво, как человек, который месяцами нёс тяжёлую ношу один и наконец вынужден был положить её на семейный стол рядом с салатом, недопитым вином и тарелкой остывшего мяса.

Маргарита медленно перевела взгляд на Яну. Та сидела совершенно неподвижно, сложив пальцы на коленях, и смотрела куда-то в сторону кухни. Потом на Алину, красноглазую, напряжённую, заранее подготовленную к материнскому предательству. Потом на Кирилла, который всё ещё держал её телефон и выглядел единственным человеком в комнате, не получившим инструкции заранее.

Суд действительно начался не сегодня.

Сегодня Маргариту только привели в зал.

Глава 2. Виноватой быть проще

Алина ушла первой. Она долго собиралась в прихожей, хотя вещей у неё было всего ничего: сумка, пальто и маленький пакет с контейнером еды, который Кирилл зачем-то успел сунуть ей в руки со словами, что раз уж семья сегодня официально разваливается, то хотя бы запечённое мясо не должно пропадать зря. Шутка вышла плохая, никто не засмеялся, даже сам Кирилл сразу пожалел, что произнёс её вслух, и теперь стоял у двери, натягивая ботинки с таким выражением лица, будто собирался не домой, а на ночную смену в морг. Маргарита сидела в комнате и смотрела на детей через открытый проём, не зная, что именно должна сейчас сделать: подойти, обнять, потребовать остаться, ещё раз показать переписку или просто дать им уйти и пережевать всё без её участия. За двадцать пять лет материнства она привыкла считать, что на любой детский страх существует правильное действие, нужно только вовремя его отыскать. Сегодня правильного действия не было.

— Мам, я завтра позвоню, ладно? — Кирилл задержался у двери, уже одетый, с ключами от машины в руке. Он смотрел на неё поверх плеча Алины и явно хотел сказать больше, но сестра стояла рядом, Глеб находился в комнате, а семейный вечер и без того успел набрать достаточно мерзости для одного раза. — Я просто… хочу подумать. И ты, пожалуйста, тоже ничего сейчас не делай на эмоциях, хорошо?

Маргарита почти улыбнулась. Сыну было двадцать лет, но временами он разговаривал с ней таким тоном, словно именно ему пришлось вырастить двух взрослых людей, которые в отсутствие присмотра умудрились устроить себе катастрофу. — Я постараюсь не поджигать дом до утра, — ответила она, и Кирилл всё-таки коротко усмехнулся. — Езжай осторожно. Дождь не закончился, а твои дворники по-прежнему размазывают воду, а не убирают.

— Я поменял их две недели назад, — возмутился он по привычке, и на одну короткую секунду всё стало почти нормальным. Потом Кирилл посмотрел на отца, улыбка исчезла, он натянул капюшон и тихо добавил: — Пап, тебе я тоже завтра позвоню.

Глеб кивнул, не вставая из-за стола. Он выглядел уставшим, но собранным, как человек после очень неприятного собрания, на котором обсуждали сокращение бюджета или чьё-нибудь увольнение. — Хорошо, сын. Не торопитесь ни с какими выводами, пожалуйста, — сказал он и посмотрел на Алину. — Оба. Я именно этого от вас и хотел.

Маргарита перевела на него взгляд. Он хотел, чтобы дети не торопились с выводами, после того как несколько недель осторожно подводил дочь к определённому выводу, а сегодня выложил на стол подготовленные куски чужой переписки. Воистину, человеческое чувство меры иногда обладало удивительной гибкостью: особенно когда приходилось измерять собственные поступки.

Алина так и не подошла к матери. Она застегнула пальто, поправила волосы у зеркала и некоторое время смотрела на своё отражение, словно пыталась выяснить у девушки по ту сторону стекла, что делать дальше. Потом наконец повернулась. Глаза у неё были красные, на нижнем веке размазалась тушь, и Маргарита вдруг очень ясно вспомнила другую Алину — пятнадцатилетнюю, зарёванную после первой подростковой любви, сидящую у неё на кухне и уверяющую, что никогда больше не сможет доверять ни одному мужчине. Тогда Маргарита всю ночь заваривала ей чай, слушала историю о мальчике, фамилию которого уже давно не помнила, и объясняла, что люди иногда делают друг другу больно не потому, что весь мир устроен плохо. Сейчас дочь сама смотрела на мать как на человека, который сделал больно её отцу.

— Я правда хочу тебе верить, — сказала Алина, и от этих слов в груди у Маргариты что-то неприятно сжалось. Дочь стояла в собственной прихожей, в её старом свитере, который когда-то увезла отсюда, и говорила так осторожно, будто разговаривала с больным человеком. — Просто мне нужно время. Папа ведь тоже не придумал всё это за один вечер.

Маргарита посмотрела на Глеба. Он не отвёл глаз и даже не попытался исправить дочь. — Это единственная часть сегодняшнего разговора, в которой ты совершенно права, — ответила Маргарита и поднялась со стула. — Он действительно не придумал всё это за один вечер.

Алина вздрогнула, поняв смысл, но спорить не стала. Она коротко попрощалась с Яной, обняла Кирилла за плечи и вышла на лестничную площадку. Маргарита всё-таки проводила детей до двери, потому что двадцать пять лет привычки не исчезают даже тогда, когда за семейным столом только что объявили тебя изменницей. Она стояла у открытой двери, пока лифт не закрылся, слышала ещё несколько секунд голоса детей за металлическими створками, потом кабина поехала вниз, и подъездная тишина вернулась на своё место.

Маргарита закрыла дверь и некоторое время держалась за ручку. Металл был холодным. На полке рядом лежали старые ключи Алины с брелоком в виде синего кота, которые дочь забывала забрать уже третий год, хотя давно не жила здесь. Кирилл когда-то наклеил на дверной косяк маленькую чёрную полоску, отмечая свой рост в четырнадцать лет, и Глеб всё собирался её стереть во время очередного ремонта, но Маргарита каждый раз запрещала. Дом был забит такими следами семейной жизни, о существовании которых человек даже не помнит, пока семья не начинает трещать по швам.

Когда она вернулась в комнату, Яна всё ещё сидела на своём месте.

Это поразило Маргариту сильнее, чем должно было. До этого Яна дважды собиралась уйти, держала сумку на плече, предлагала оставить семью наедине, делала всё, что полагается делать постороннему человеку, случайно оказавшемуся внутри чужой беды. Теперь сумка лежала на соседнем стуле. Яна сняла её с плеча.

Глеб тем временем собирал бокалы. Он взял недопитый бокал Кирилла, потом Алины, отнёс их на кухню, вернулся за тарелками и сделал всё это с какой-то домашней размеренностью, от которой Маргариту начало тошнить сильнее, чем от любого крика. Ей хотелось, чтобы он наконец сорвался, повысил голос, ударил кулаком по столу, сделал хоть что-нибудь, что соответствовало масштабу происходящего. Вместо этого муж убирал посуду после семейного ужина.

— Яна, — сказала Маргарита, не садясь. — Думаю, теперь тебе действительно пора домой.

Яна подняла голову. Её лицо изменилось. Та осторожная, почти виноватая маска, с которой она сидела перед детьми, ещё сохранялась, но держалась уже не так крепко. — Рита, я могу уйти, если ты хочешь, — ответила она. — Только, может быть, сначала вам всё-таки стоит спокойно поговорить. Без Алины и Кирилла.

— Нам стоит поговорить без тебя.

Глеб вернулся из кухни и поставил на стол бутылку воды. Потом посмотрел на Яну и тихо произнёс: — Не надо больше.

Маргарита не сразу поняла, к кому относились эти слова. Яна поняла.

Она медленно выпрямилась на стуле. Плечи опустились, будто исчезла необходимость поддерживать неудобную позу, в которой она просидела весь вечер. Потом Яна сняла часы, лежавшие поверх манжеты, и положила их рядом с телефоном. Очень маленькое, совершенно бытовое движение.

— Глеб, — тихо сказала она. — Может, не сейчас.

— Сейчас, — ответил он. — После того, что произошло, изображать дальше какую-то дружбу уже бессмысленно.

Маргарита смотрела на них и чувствовала, как внутри неё становится холодно. Не тот холод, от которого хочется запахнуть пальто или увеличить отопление, а другой, почти физический, поднимающийся от живота к груди. Некоторые вещи человеческий разум понимает раньше, чем позволяет сформулировать их словами, и сейчас её сознание уже сложило картину, а сама Маргарита всё ещё отказывалась её рассматривать.

— Какую дружбу? — спросила она.

Глеб взял стул и сел напротив. Не рядом с женой, как сидел весь ужин. Напротив.

— Мою с Яной, — ответил он.

Маргарита перевела взгляд на женщину. Яна не отвернулась. Теперь она смотрела прямо, устало, с той особенной готовностью принять удар, которая появляется у человека, заранее решившего, что удар всё равно неизбежен.

— И что с вашей дружбой не так? — спросила Маргарита. Голос прозвучал спокойно, и она даже испытала странное удовлетворение от того, что способен звучать именно так. — Только постарайтесь объяснить словами. Сегодня вы оба уже продемонстрировали выдающиеся способности объяснять чужими фотографиями.

Глеб дёрнул уголком губ, но улыбка не состоялась. — У нас с Яной отношения.

Маргарита молчала.

Он подождал несколько секунд, явно ожидая реакции. Возможно, крика. Возможно, вопроса. Возможно, что жена бросит в него бокал, тарелку или хотя бы первую подвернувшуюся вещь. Маргарита ничего не сделала, поэтому Глебу пришлось продолжить.

— Они начались не вчера, — сказал он. — И не месяц назад.

— Как давно?

— Пятнадцать месяцев.

Маргарита посмотрела на часы Яны, лежащие на столе. Потом на бутылку вина. Потом на тарелку с оставшимся мясом, где жир уже начал застывать белой полосой. Пятнадцать месяцев были слишком большим сроком для одного числа. В пятнадцати месяцах помещался прошлогодний Новый год, день рождения Кирилла, летняя поездка, ремонт в спальне, простуда Глеба, когда она три дня таскала ему лекарства и заставляла пить воду. В них помещалось множество вечеров, когда муж возвращался поздно и говорил, что в лицее опять какой-то кошмар. В них помещалась Яна, несколько раз сидевшая за этим же столом.

— Пятнадцать, — повторила Маргарита, словно проверяя, правильно ли расслышала. — Не пять?

— Пятнадцать.

— То есть год и три месяца.

Глеб кивнул. — Да.

Маргарита подняла взгляд на Яну. — И ты все эти пятнадцать месяцев приходила сюда?

Яна едва заметно напряглась. — Иногда.

— На мой день рождения тоже приходила?

— Да.

— Отлично. А Новый год?

— Рита…

— Я спрашиваю.

Яна сглотнула. — Да.

Маргарита вспомнила новогоднюю ночь. Яна тогда приехала около девяти, потому что якобы не хотела встречать праздник одна после ссоры с мужчиной, с которым недолго встречалась. Именно Глеб предложил позвать её. Маргарита ещё пожалела бедную женщину, открыла вторую бутылку шампанского, вытащила из морозилки запасное мясо и до двух часов ночи сидела рядом с любовницей собственного мужа, обсуждая фильмы, работу и то, почему после сорока знакомства превращаются в отдельную разновидность наказания.

Она засмеялась. Тихо, почти беззвучно.

Яна побледнела.

— Это даже красиво, — сказала Маргарита, качнув головой. — На Новый год ты рассказывала мне про какого-то мужчину, который не готов к серьёзным отношениям. Это был мой муж или вы для достоверности придумали ещё одного?

— Был другой человек раньше, — ответила Яна и тут же сама поняла, насколько нелепо прозвучало оправдание. — Я не хотела над тобой издеваться.

— Конечно. Ты просто ела мой салат.

Глеб резко выдохнул. — Рит, не надо превращать это в унижение Яны.

Маргарита медленно повернула голову. — Что?

— Она не виновата одна.

— Какая великодушная формулировка. Не одна.

— Я хочу сказать, что решение принимали двое взрослых людей.

— Глеб, я пока даже не начинала унижать её, — Маргарита опёрлась ладонями о спинку стула и наклонилась вперёд. — Я просто выясняю, насколько долго женщина, которая спит с моим мужем, приходила в мой дом и изображала мою знакомую.

Яна сжала губы. — Я понимаю, как это выглядит.

— Не сомневаюсь. У тебя было пятнадцать месяцев посмотреть.

Глеб поднялся и прошёл к окну. Он всегда двигался во время сложных разговоров, словно необходимость ходить помогала раскладывать мысли в правильном порядке. Маргарита знала эту привычку лучше любой другой. Сейчас её особенно раздражало, что даже в момент признания в пятнадцатимесячной измене муж остаётся всё тем же Глебом, которого она умеет читать по движениям.

— Я давно должен был тебе сказать, — начал он. — И собирался. Много раз.

— Что мешало?

— Всё.

— Очень содержательно.

— Дом, дети, моя работа. Ты. Я сам.

Маргарита посмотрела на него. — Дети живут отдельно.

— Сейчас — да. Но для тебя ведь это ничего не меняет. Ты сама сегодня чуть не развалилась от того, как Алина на тебя посмотрела.

Фраза попала точно. Маргарита выпрямилась.

— Не смей.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль. Я объясняю.

— Ты уже объяснил моим детям, что я изменяю их отцу.

— Я не говорил, что ты физически ему изменяешь.

Маргарита несколько секунд просто смотрела на мужа. Потом усмехнулась. — Ах, вот как. Значит, всё хорошо. Извиняюсь.

Глеб раздражённо провёл ладонью по волосам. — Не цепляйся к словам. Я говорил о том, что между тобой и Антоном возникла близость. Она очевидна.

— Тебе.

— Не только мне.

Маргарита перевела взгляд на Яну. Та опять ничего не сказала, но её молчание оказалось достаточно красноречивым.

— Прекрасно, — произнесла Маргарита. — Значит, сейчас у нас новая версия. Пятнадцать месяцев ты спишь с Яной, но проблема заключается в моей близости с Антоном, которая появилась, видимо, примерно в тот момент, когда вы решили, что она вам нужна.

— Я не оправдываю наши отношения твоими.

— Моих отношений нет.

— Хорошо. Твоей эмоциональной близостью.

— Нет никакой эмоциональной близости, о которой ты говоришь.

Глеб повернулся к ней. — Рита, ты улыбаешься, когда он пишет.

— Я улыбаюсь, когда мне пишут смешное.

— Ты возвращаешься после репетиций другим человеком.

— Потому что я занимаюсь любимой работой.

— Ты несколько месяцев говоришь о нём дома.

— Потому что мы несколько месяцев делаем концерт.

Глеб замолчал. В его лице появилось раздражение человека, которому собеседник сознательно отказывается видеть очевидное. Маргарита знала это выражение. Именно так он смотрел на родителей учеников, когда те объясняли, почему их чудесному ребёнку можно опаздывать каждый день и хамить учителям.

— Ладно, — сказал он. — Допустим.

— Какая щедрость.

— Допустим, между вами ничего нет. Даже эмоционально. Это не отменяет того, что наш брак закончился раньше.

Маргарита почувствовала, что теперь они наконец приблизились к настоящему разговору. Не к Антону, не к фотографиям, не к Яне. К тому, что Глеб приготовил заранее и ради чего понадобилось всё остальное.

— Когда именно? — спросила она.

— Я не могу назвать дату.

— А пятнадцать месяцев назад можешь?

Он посмотрел на неё тяжело. — Яна появилась не потому, что у нас всё было хорошо.

— Нет, Глеб. Яна появилась потому, что ты решил спать с Яной. Всё остальное можно обсудить отдельно.

Яна наконец вмешалась. — Рита, он действительно долго был несчастлив.

Маргарита повернула голову медленно. — Ты очень хорошо осведомлена о моём браке.

— Он со мной разговаривал.

— Какая неожиданность.

— Я понимаю твою злость.

— Нет, — Маргарита покачала головой. — Не понимаешь. Потому что ты всё ещё сидишь в моём доме рядом с моим мужем и объясняешь мне, что он был несчастлив. Если бы ты понимала хотя бы половину того, что сейчас происходит, ты бы молчала.

Яна поджала губы, но спорить не стала. Глеб тут же посмотрел на неё почти с благодарностью, и этот взгляд снова задел Маргариту. Не нежностью. Привычностью. Они действительно разговаривали. Много. Долго. Они успели построить отдельное пространство, где Глеб рассказывал о жене, а Яна слушала и постепенно становилась человеком, который знает, каким был их брак на самом деле.

— И зачем тогда нужен был сегодняшний вечер? — спросила Маргарита. — Если всё закончилось, если ты пятнадцать месяцев живёшь с другой женщиной хотя бы частью своей жизни, зачем Антон? Зачем эта фотография, список гостиницы, разговоры с Алиной? Скажи честно хотя бы сейчас.

Глеб снова сел. Он налил себе воды и выпил почти половину стакана. Потом аккуратно поставил его на стол, точно боялся оставить мокрый след.

— Потому что просто сказать правду было бы недостаточно.

Маргарита прищурилась. — Недостаточно для чего?

— Чтобы всё не превратилось в катастрофу.

— Ты уже спишь с сотрудницей пятнадцать месяцев. Я подозреваю, катастрофа вполне состоялась без дополнительной помощи.

— Рита, перестань на минуту язвить и послушай.

Маргарита хотела ответить, но передумала. Ей действительно стало интересно. Если человек после всего этого требует дать ему возможность спокойно объяснить логику, значит логика обещает быть выдающейся.

Глеб сложил руки перед собой. — Яна несколько месяцев назад сказала мне, что больше так не может. Я её понимаю. Пятнадцать месяцев нельзя жить в промежутке между работой и редкими вечерами. Нельзя постоянно прятаться, отменять планы, придумывать, где ты был.

— Трудная жизнь.

— Да, трудная, — неожиданно жёстко ответил Глеб. — И я знаю, что сам её выбрал.

— Уже прогресс.

— Я должен был решить, что делать дальше. Либо заканчивать отношения с Яной, либо заканчивать наш брак. Я выбрал второе.

Маргарита почувствовала боль, но она оказалась неожиданно глухой. Наверное, потому что главная боль уже пришла раньше, вместе с пятнадцатью месяцами. Теперь муж просто оформлял словами то, что и так существовало.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда подаём на развод. Всё.

— Нет, не всё.

— Конечно. Было бы слишком просто.

Глеб на секунду прикрыл глаза. — Меня рассматривают на должность выше той, которую я занимаю сейчас.

Маргарита несколько секунд ждала продолжения. — Поздравляю.

— Это не только вопрос денег.

— Я знаю, что для тебя никогда ничего не бывает только вопросом денег. Обычно есть ещё табличка на двери.

Яна недовольно дёрнулась, но Глеб проигнорировал шутку. — Там большая ответственность, городские программы, работа с несколькими школами. Я давно к этому шёл.

— И любовница-сотрудница выглядит в резюме не очень?

— Не передёргивай.

— Тогда объясни нормально.

— Я объясняю. Если сейчас я развожусь с тобой и через месяц открыто появляюсь с Яной, что увидят люди?

Маргарита даже не стала отвечать. Глеб сделал это сам.

— Директор лицея двадцать пять лет женат, дети взрослые, семья известна всем. Потом внезапно бросает жену ради женщины, которая работает рядом с ним. Именно так это будет выглядеть.

— Потому что именно это и происходит.

— Это только часть происходящего.

— Нет, Глеб. Именно это и происходит.

Он выдохнул. — Алина Яну не примет.

Маргарита замерла.

Вот оно.

Не должность. Не коллеги. Не городские программы. Всё это действительно имело значение, но Глеб дошёл до настоящего только теперь.

— Алина её любит, — продолжил он. — Сейчас. Как человека, которого давно знает. Но если узнает, что Яна была со мной пятнадцать месяцев, пока я жил с тобой, она никогда не сможет относиться к ней нормально.

— Бедная Яна.

— Не надо.

— Нет, мне действительно жаль. Столько труда насмарку.

Глеб проигнорировал. — Кирилл проще. Он злится, потом остывает. Алина — нет. Ты знаешь её характер.

Маргарита знала. Дочь была категорична в вопросах предательства. Когда её институтская подруга начала встречаться с бывшим мужчиной другой подруги, Алина не разговаривала с ней почти год. Это казалось чрезмерным, но Глеб всегда восхищался принципиальностью дочери.

Теперь эта принципиальность стала проблемой.

— И ты решил решить её моей репутацией, — медленно произнесла Маргарита.

Глеб нахмурился. — Я решил сделать переход менее болезненным для всех.

— Каким образом?

— Если дети увидят, что наш брак закончился не из-за Яны, всё будет иначе.

Маргарита смотрела на него и почти физически ощущала, как отдельные кусочки сегодняшнего вечера встают на место. Подготовленные вопросы Алины. Обрезанная фотография. Яна, которую Глеб оставил за столом как свидетеля собственного страдания. Его поцелуй в висок. Вино. Правильная забота. Муж не пытался убедить детей в её измене ради мести. Месть была бы проще, почти понятнее. Он решал практическую задачу.

— Поэтому Антон, — сказала Маргарита.

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Она всё-таки ожидала хоть какого-нибудь стыда. Паузу. Попытку смягчить. Но Глеб просто подтвердил.

— Ты выбрал мне любовника.

— Не говори так.

— А как говорить?

— Я не выдумал Антона.

— Ты выдумал отношения с ним.

— Я показал то, что существует.

Маргарита засмеялась уже громче. — Глеб, полчаса назад мы при детях открыли полный список, полную фотографию и полную переписку.

— Но близость существует.

— Как тебе удобно.

— Она действительно существует, Рита. Может быть, ты сама пока не хочешь этого признавать.

Маргарита некоторое время смотрела на мужа, а потом на Яну. — Вы это вместе придумали?

Яна резко подняла голову. — Нет.

— Хорошо. Тогда он сам пришёл к тебе и сказал: «Я хочу объяснить детям, что жена увлеклась другим мужчиной, чтобы потом они приняли тебя»?

Яна молчала.

— Вот теперь я вижу ответ.

— Всё было не так, — сказала она наконец.

— Расскажи.

Яна посмотрела на Глеба. Тот едва заметно качнул головой, и этот маленький жест Маргарита заметила сразу.

— Нет, нет, — произнесла она. — Не смотри на него. Сегодня мы уже достаточно насмотрелись, как все проверяют ответы по Глебу. Расскажи сама.

Яна провела пальцами по краю стола. — Мы обсуждали, как сказать детям. Глеб боялся их реакции.

— И?

— Он говорил, что ты и Антон стали очень близки.

— И?

— Что, возможно, для всех будет легче, если не делать из наших отношений единственную причину развода.

Маргарита медленно кивнула. — То есть да.

— Я не выбирала сообщения.

— Фотографию?

Яна опять замолчала.

Глеб вмешался. — Хватит.

— Нет, теперь мне интересно.

— Это моя идея.

— А Яна просто помогала тебе страдать?

Глеб ударил ладонью по столу. Негромко, но впервые за вечер действительно потерял самообладание. — Да что ты хочешь услышать?!

Маргарита почувствовала странное облегчение. Наконец-то. Живой человек появился из-под правильного костюма.

— Правду.

— Я тебе её говорю.

— Пока ты объясняешь, почему мне полезно оказаться виноватой.

Глеб поднялся и снова прошёл к окну. Дождь бил по стеклу мелко и ровно. С улицы поднимался свет фонарей, отражаясь в мокром асфальте, и лицо мужа в стекле казалось немного старше.

— Через несколько дней я хочу, чтобы ты поговорила с детьми, — сказал он.

Маргарита ожидала чего угодно, но всё равно удивилась. — Что?

— Спокойно. Без меня.

— О чём?

— Об Антоне.

— Глеб, у меня нет отношений с Антоном.

— Тебе не нужно говорить, что вы спали.

Она медленно села. Ноги вдруг стали тяжёлыми.

— Продолжай.

Глеб повернулся. — Скажи, что вы сблизились. Что у тебя появились чувства. Что ты сама не заметила, как это произошло. Скажи, что наш брак к тому моменту уже давно был плохим и ты не хотела никому причинять боль.

Маргарита смотрела на него.

— Потом что?

— Потом я поговорю с ними отдельно. Скажу, что тоже виноват, что давно отдалился, что, возможно, подтолкнул тебя к этому.

— Великодушно.

— Я не пытаюсь выглядеть святым.

— Пока получается замечательно.

Глеб стиснул зубы. — Потом, через некоторое время, я скажу им про Яну.

— Как удобно.

— Не сразу.

— Конечно. Надо выдержать приличную паузу, чтобы зритель поверил в развитие персонажа.

— Прекрати.

— Я стараюсь понять постановку.

Яна закрыла глаза.

Глеб подошёл ближе. — Яна будет человеком, который оказался рядом после разрушения нашего брака. Не причиной.

— Хотя была причиной пятнадцать месяцев.

— Не единственной причиной.

— Глеб, ты правда сейчас со мной споришь о формулировке?

— Да, потому что формулировки имеют значение.

Маргарита почувствовала, что вот эта фраза и была настоящим Глебом. Формулировки имеют значение. Не поступки, не даты, не тела в чужих постелях. Правильно расставленные слова способны сделать изменника несчастным человеком, любовницу — поддержкой, а жену — женщиной, которая просто первой ушла душой.

— И что получаю я? — спросила Маргарита.

Глеб нахмурился. — В смысле?

— У сделки же есть вторая сторона. Я объявляю детям, что влюбилась в Антона. Они принимают Яну. Ты идёшь на новую должность не как мужчина, бросивший жену ради сотрудницы, а как благородный человек, чей брак развалился сам собой. Что получаю я?

Яна отвела глаза.

Глеб ответил не сразу. — Спокойный развод.

Маргарита кивнула. — Ещё.

— Я не буду спорить из-за квартиры.

— Она наполовину моя.

— Я знаю.

— Ещё.

— Мы не будем выносить ничего наружу. Никаких скандалов. Друзья, коллеги, родители в лицее узнают только то, что мы разошлись.

— За исключением тех людей, которым ты уже рассказал, что я изменяю.

— Я никому не говорил прямо.

Маргарита даже улыбнулась. — Конечно.

— Я готов сделать всё максимально спокойно.

— Как заботливо.

Глеб вернулся за стол и сел ближе. — Рит, послушай. Я понимаю, насколько тебе сейчас больно.

— Не думаю.

— Я понимаю хотя бы часть.

— Нет.

— Хорошо. Допустим, не понимаю. Но я знаю тебя. Через месяц, через два ты сама не захочешь, чтобы дети ненавидели Яну и не разговаривали со мной.

Вот теперь Маргарита почувствовала, как действительно что-то сломалось.

Не брак. Брак сломался давно, судя по всему. Не доверие к мужу — после пятнадцати месяцев оно уже представляло собой довольно бесполезный предмет. Сломалась привычная внутренняя готовность Маргариты искать в его словах хотя бы частицу общего интереса.

Он действительно рассчитывал на неё.

— Почему? — спросила она тихо.

Глеб не заметил перемены. — Потому что ты всегда ставишь детей выше себя.

— И поэтому я должна сказать им, что предала их отца?

— Они тебя простят.

Маргарита почувствовала, как в комнате стало очень тихо.

Яна подняла глаза.

— Что? — переспросила Маргарита.

Глеб, должно быть, понял, что сказал что-то не то, но отступать уже не мог. — Алина может злиться. Неделю, месяц, несколько месяцев. Но ты мать. Она тебя любит.

— А тебя?

— Меня тоже.

— Тогда зачем вся эта история?

Глеб помолчал. Потом сказал: — Потому что меня она может не простить.

Маргарита смотрела на него не мигая.

Он продолжил, уже понимая, что обратной дороги в разговоре нет. — Если она узнает, что я пятнадцать месяцев изменял тебе с Яной, всё будет иначе. Ты знаешь Алину. Для неё это чёрное и белое. Она перестанет со мной разговаривать. Может быть, на годы.

— А со мной?

— С тобой не перестанет навсегда.

— То есть мне безопаснее быть виноватой.

Глеб выдохнул. — Если совсем грубо — да.

Маргарита не сразу почувствовала, что улыбается.

— Виноватой быть проще.

— Не так.

— Именно так.

— Рита…

— Нет, подожди. Я хочу понять. Ты пятнадцать месяцев изменяешь мне. Потом решаешь уйти к любовнице. Но поскольку дочь может тебя за это ненавидеть, ты предлагаешь мне взять часть твоей вины на себя, потому что меня дочь всё равно простит.

— Я не говорю, что ты должна взять всю вину.

— Как щедро.

— Я возьму свою часть.

— Какую?

Глеб замолчал.

Маргарита наклонилась ближе. — Что ты скажешь Алине? «Да, дочь, я был плохим мужем. Я слишком много работал. Я отдалился. Поэтому мама влюбилась в другого, а потом меня поддержала добрая Яна». Так?

Он ничего не ответил.

— Именно так.

— Я скажу, что тоже совершал ошибки.

— Но не изменял.

— Не сразу.

— А когда?

— Позже.

— Когда Алина уже привыкнет к Яне?

Глеб посмотрел на жену с раздражением. — Зачем ты делаешь из меня какого-то манипулятора?

Маргарита рассмеялась. Теперь уже искренне, хотя смех вышел неприятным даже для неё самой. — Я? Я делаю?

Яна встала. — Я, наверное, всё-таки уйду.

— Нет, — сказала Маргарита.

Яна замерла.

— Сиди. Ты пятнадцать месяцев участвовала в этом, сегодня досиди до конца.

— Рита, я не хочу…

— Я тоже много чего не хотела. Например, встречать прошлый Новый год с любовницей мужа. Как видишь, жизнь полна сюрпризов.

Глеб резко сказал: — Хватит её унижать.

Маргарита повернулась к нему. — Ты в третий раз защищаешь её от моих слов за последний час. Меня от ваших поступков ты почему-то защитить забыл.

— Я не прошу тебя её простить.

— Нет. Ты просишь меня сделать так, чтобы её простила наша дочь.

Глеб замолчал.

Попадание было точным.

Маргарита вдруг вспомнила десятки старых семейных конфликтов, совершенно не связанных с изменой. Алина в девятом классе ждала отца на школьном концерте, а он не пришёл: важная встреча. Маргарита тогда сказала дочери, что Глеб застрял в лицее из-за проверки, хотя никакой проверки не было — муж просто забыл дату и уехал на ужин с коллегами. Кирилл однажды три дня не разговаривал с отцом после того, как тот в ярости назвал его ленивым и безнадёжным; Маргарита ходила между комнатами, разговаривала с обоими, объясняла сыну, что отец устал, а Глебу — что ребёнок просто обижен. Она всегда находила слова. Всегда превращала острые края мужа в безопасные для детей.

Он привык.

— Ты поэтому уверен, что я соглашусь, — сказала Маргарита.

Глеб нахмурился. — Я ни в чём не уверен.

— Уверен. Иначе не устроил бы сегодняшний ужин.

— Я надеюсь, что когда ты успокоишься…

— Нет. Не «когда успокоюсь». Ты рассчитываешь на конкретную вещь. На то, что я не выдержу, если Алина будет на меня злиться.

Глеб отвёл взгляд.

— Вот оно.

Маргарита поднялась. Теперь она чувствовала себя спокойнее. Как ни странно, после часа, в течение которого муж сообщил о пятнадцати месяцах измены, любовница осталась сидеть за столом, а ей самой предложили добровольно признаться в несуществующем романе, спокойствие наконец пришло. Просто понадобилось достаточно много мерзости, чтобы организм перестал успевать реагировать на каждую порцию отдельно.

— Ты знаешь, что я буду звонить ей, — продолжила Маргарита. — Знаешь, что буду пытаться объяснить, успокоить, вернуть её. Ты знаешь, что я всегда первая мирилась с детьми, даже когда они были неправы. И думаешь, что недели её молчания хватит, чтобы я пришла к тебе и сказала: хорошо, Глеб, пусть будет по-твоему.

— Я не хочу, чтобы она с тобой не разговаривала.

— Но уже сделал всё для этого.

— Потому что иначе она не увидит проблему.

— Какую проблему?

— Наш брак закончился.

— Тогда скажи ей правду о том, почему он закончился.

— Это сложнее.

— Нет. Это как раз очень просто. «Алина, я пятнадцать месяцев сплю с Яной». Семь слов.

Яна вздрогнула.

Глеб поднялся. — Ты специально делаешь всё грязнее.

— Нет, Глеб. Я просто перестала мыть за тобой.

Он замер.

Маргарита сама услышала, насколько точно прозвучали слова. Не красиво, не торжественно. Просто точно. Двадцать пять лет она действительно убирала за ним эмоциональный беспорядок: оправдывала, смягчала, переводила, соединяла обратно то, что он рвал в раздражении или невнимательности.

Глеб подошёл к ней ближе. — Ты сейчас злишься.

— Да.

— И имеешь право.

— Спасибо.

— Но когда пройдёт первый шок, ты поймёшь, что я предлагаю не идеальный вариант. Я предлагаю наименее болезненный.

Маргарита посмотрела ему в лицо. — Для кого?

Он открыл рот, но не ответил сразу.

— Для кого, Глеб?

— Для всех.

— Нет.

— Рита…

— Для тебя.

— Не только.

— Для Яны.

— И для детей.

— Детям будет легче ненавидеть мать?

— Они не будут тебя ненавидеть.

— Сегодня Алина ушла, не обняв меня.

Глеб поморщился. — Она вернётся.

— Именно. Потому что я мать.

Он понял.

Маргарита увидела это по лицу.

— Поэтому, — сказала она уже совсем тихо. — Ты знал, что она вернётся ко мне. А к тебе может не вернуться. Поэтому виноватой быть проще мне.

Глеб стоял напротив неё, и впервые за весь вечер ему нечего было добавить.

Яна отвернулась к окну.

Маргарита посмотрела на неё. — А ты согласилась.

— Я не хотела, чтобы всё было так.

— Но согласилась.

— Я думала, что между вами действительно давно всё закончилось.

— Даже если так, зачем было придумывать мне Антона?

Яна закрыла глаза. — Потому что Глеб сказал, что иначе Алина…

— Да. Я уже услышала.

Несколько секунд никто не говорил.

Посудомоечная машина на кухне закончила цикл и издала короткий сигнал. Этот звук оказался почти неприлично бодрым.

Маргарита прошла к столу, взяла свой телефон и положила его в карман. Потом собрала лежавшие рядом ключи. Глеб следил за каждым движением.

— Ты куда? — спросил он.

— Пока никуда.

— Тогда зачем ключи?

— Потому что они мои.

Он хотел что-то сказать, но передумал.

Маргарита посмотрела на мужа ещё раз. Впервые она не пыталась вспомнить молодого Глеба, их свадьбу, рождение детей или двадцать пять прожитых вместе лет. Перед ней находился мужчина, который пятнадцать месяцев изменял ей, потом решил выйти из брака, сохранив любовь дочери и общественное уважение, и для этого аккуратно назначил жене другого мужчину.

Ничего сложного.

Всё как раз стало удивительно простым.

— Никакого разговора с детьми не будет, — сказала Маргарита.

Глеб устало потёр переносицу. — Не решай сейчас.

— Я уже решила.

— Рита, подумай хотя бы до завтра.

— Нет.

— Ты не понимаешь последствий.

Маргарита улыбнулась. — Кажется, впервые за вечер понимаю.

— Алина будет страдать.

— Потому что её отец изменял матери пятнадцать месяцев.

— Ты можешь избавить её от части этой боли.

— Сделав больно ей другим способом.

— Она переживёт.

— Вот именно.

Глеб нахмурился.

Маргарита подошла ближе, остановившись перед ним на расстоянии вытянутой руки. — Она переживёт правду. И ты тоже.

— Ты хочешь всё разрушить из принципа?

— Нет. Ты уже разрушил. Я просто не стану теперь изображать человека, который держал молоток вместе с тобой.

Глеб сжал челюсти. — Значит, тебе плевать, что будет с моей работой?

— Да.

Ответ прозвучал настолько легко, что Маргарита сама удивилась.

— С моими отношениями с детьми?

Она задумалась всего на секунду. — Это уже зависит от тебя.

— И с Яной?

Маргарита перевела взгляд на женщину возле окна. — Особенно с Яной.

Яна выпрямилась, но Маргарита не стала продолжать. Ни оскорблений, ни угроз, ни дешёвого удовольствия от возможности наконец сказать любовнице всё, что о ней думает. Внезапно это показалось слишком мелким. Яна получила мужчину, способного ради собственного удобства назначить виноватой женщину, с которой прожил двадцать пять лет. Этой покупки ещё предстояло раскрыть все свои свойства.

Глеб подошёл к жене ещё на шаг. — Ты пожалеешь, если сейчас пойдёшь на принцип.

— Возможно.

— Ты потеряешь Алину на какое-то время.

Маргарита почувствовала боль, но не отступила. — Возможно.

— Тебя начнут обсуждать.

— Пусть.

— Концерт с Антоном только всё ухудшит.

Теперь Маргарита поняла, что муж всё ещё надеется напугать её той самой картиной, которую сам нарисовал.

— Глеб, — сказала она спокойно. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— У меня нет любовника. Я не изменяла тебе. Я не буду говорить детям обратное. Ни завтра, ни через неделю, ни когда Алина перестанет отвечать мне на звонки.

Глеб молчал.

— Ты ошибся в одном, — продолжила Маргарита. — Ты решил, что поскольку я двадцать пять лет спасала эту семью от твоих ошибок, то и эту ошибку тоже уберу за тобой.

Она перевела взгляд на Яну, потом снова на мужа.

— Не уберу.

За окном дождь продолжал бить по стеклу. На столе стояли недопитые бокалы, холодное мясо и открытая бутылка дорогого вина, которую Глеб когда-то берег для особенного случая. Что ж, особенный случай наконец наступил.

Только совсем не тот, который он собирался отметить.

Глава 3. Дом, из которого она уходит

Маргарита проснулась в половине шестого утра и несколько секунд не могла понять, почему лежит поперёк кровати, поверх покрывала и до сих пор в вчерашнем свитере. В комнате было темно, только из-за неплотно задёрнутых штор пробивался сероватый предрассветный свет, в котором привычные вещи выглядели какими-то чужими: шкаф с приоткрытой дверцей, кресло с брошенными на спинку брюками Глеба, зарядка у его тумбочки и подушка рядом, совершенно нетронутая. Глеб ночью сюда не пришёл. Маргарита смутно помнила, как после ухода Яны закрылась в спальне, села на край кровати, собираясь просто перевести дух, а потом почему-то легла поверх покрывала и, видимо, провалилась в сон раньше, чем успела снять носки.

Первым ощущением была даже не боль. Болело позже, когда сознание окончательно проснулось и услужливо вернуло все подробности вчерашнего вечера, а в первые секунды Маргарита просто лежала и вслушивалась в квартиру, пытаясь понять, где находится человек, с которым она прожила двадцать пять лет. Из кухни доносилось тихое урчание холодильника, за стеной кто-то из соседей кашлял в ванной, трубы отопления время от времени щёлкали внутри стены. Никаких шагов, никакого храпа Глеба из соседней комнаты, никаких звуков воды. Дом жил совершенно нормально, и эта нормальность раздражала почти сильнее, чем если бы стены трещали, окна лопались, а соседи высыпали на лестничную площадку посмотреть, как в отдельно взятой квартире рушится четверть века человеческой жизни.

Она села, почувствовав, как затекла шея, и некоторое время смотрела на мужскую половину кровати. Вчера вечером Глеб признался, что пятнадцать месяцев спит с Яной, а потом предложил жене добровольно объявить себя влюблённой в другого мужчину, потому что взрослой дочери будет проще простить мать, чем отца. Маргарита повторила про себя эту последовательность ещё раз и удивилась, насколько она нелепа в пересказе. Если бы подобную историю рассказала одна из её знакомых, она наверняка сперва решила бы, что женщина что-нибудь неправильно поняла или хотя бы пересказывает события в состоянии ярости, кое-где дорисовывая особенно мерзкие подробности. Но нет, всё именно так и произошло, а некоторые подробности Маргарита даже опустила, потому что собственная жизнь при пересказе всё больше начинала походить на очень плохо написанный сериал.

На тумбочке лежал телефон. Первым делом она открыла сообщения и увидела, что отправленное Алине ещё ночью короткое «Напиши, когда доберёшься домой» отмечено прочитанным. Ответа не было. Ни сердечка, ни привычного «дома», ни фотографии кошки, которую дочь иногда присылала вместо нормального ответа, просто две маленькие отметки о прочтении, после которых начиналась пустота. Маргарита подождала несколько секунд, словно сообщение могло появиться именно потому, что она смотрит на экран, потом положила телефон обратно и наконец встала.

На столике у шкафа стояла фотография, поставленная туда много лет назад и с тех пор почти переставшая существовать для зрения. Их первый семейный отпуск на море, Алина ещё маленькая, Кирилла тогда даже не было, Глеб заметно худее и с дурацкой длинной чёлкой, которую Маргарита несколько месяцев пыталась убедить его срезать. Они стояли на фоне какого-то совершенно невзрачного пляжа, ветер развевал волосы, Алина ревела у отца на руках, потому что испугалась волн, а Глеб смеялся, прижав дочь к груди. Маргарита взяла рамку и провела большим пальцем по стеклу, стирая пыль у самого края. Она помнила тот день хорошо. Глеб тогда четыре часа таскал дочь на руках, потому что та отказалась ходить по горячему песку, а вечером вымыл её в крошечной душевой гостиничного номера, пел какие-то идиотские песни и в конце концов заснул вместе с ребёнком на узкой кровати, свесив обе ноги на пол.

Не было никакого смысла объявлять это ложью.

Маргарита вернула фотографию на место и открыла шкаф. Дверца тихо скрипнула, знакомо ударилась о стену тем местом, где Глеб всё собирался приклеить маленькую резиновую накладку, но так и не приклеил. Слева висели её платья, дальше рубашки мужа, внизу стояли коробки с обувью, а верхнюю полку занимали вещи, которые человечество обычно годами не выбрасывает только потому, что для этого придётся сначала решить, что они больше не нужны.

Она достала с антресоли большой чемодан. Тот самый, с которым они ездили в Тверь всей студией месяц назад и который Глеб теперь, вероятно, тоже мог бы добавить к доказательствам её тайной жизни: чемодан побывал в одном городе с Антоном Белецким, следовательно, что-нибудь между ними наверняка происходило. Маргарита поставила его на кровать, раскрыла и несколько минут просто стояла, держа руки на бёдрах. Она не знала, сколько вещей берут с собой женщины, уходящие от мужа после двадцати пяти лет брака. Два свитера выглядели как поездка на выходные, десять — уже как заявление о намерениях, а если начать снимать зимние пальто и вытаскивать обувные коробки, придётся признать, что речь действительно идёт о переезде.

В конце концов она положила внутрь нижнее бельё, несколько блузок, брюки, рабочую одежду, домашний костюм и две пары обуви. Потом добавила косметичку, лекарства, зарядки и папку с документами, которую заранее достала из ящика письменного стола. Свидетельство о браке лежало там же, в прозрачном файле, между старым страховым полисом и бумагами на квартиру. Маргарита посмотрела на него и усмехнулась. Документ, подтверждающий двадцать пять лет семейной жизни, занимал один лист и весил меньше ста граммов, зато последствия этой семейной жизни сейчас никак не помещались даже в большой чемодан.

За дверью послышались шаги. Маргарита не обернулась сразу, потому что знала их слишком хорошо: Глеб шёл по коридору босиком, чуть шаркая правой ногой, потом остановился у двери спальни. Он постучал, хотя дверь была открыта, и это неожиданное проявление вежливости показалось Маргарите особенно неприятным. Человек, который ещё вчера без разрешения распорядился её репутацией перед детьми, теперь счёл нужным обозначить своё присутствие двумя деликатными ударами костяшек по дверному косяку.

— Ты уже проснулась, — сказал он, посмотрев на чемодан. На нём были тёмные спортивные брюки и старая футболка, волосы растрёпаны, под глазами залегли тени, но в целом выглядел Глеб так, словно просто плохо спал после семейной ссоры. — Я кофе поставил. Если хочешь, там ещё хлеб есть, могу сделать тосты.

Маргарита повернулась к нему. — Нет, спасибо.

Глеб кивнул, не двигаясь с места. Потом снова посмотрел на чемодан и тихо выдохнул через нос. — Я так и понял, что утром ты начнёшь собираться.

— Приятно иногда соответствовать ожиданиям.

— Рит, я не хочу опять ссориться.

— Тогда у нас есть прекрасная возможность помолчать.

Он вошёл всё-таки в комнату и остановился с другой стороны кровати. Чемодан лежал между ними, как довольно символичная граница, хотя Маргарите не хотелось превращать происходящее в красивую метафору. Это был просто чемодан. Старый, тёмно-синий, с треснувшей пластиковой ножкой, которую они однажды заклеили серебристым скотчем перед самым вылетом в отпуск.

— Куда ты поедешь? — спросил Глеб.

— Пока не решила окончательно.

— К Антону?

Маргарита подняла на него глаза. Вопрос был произнесён спокойно, почти без вызова, и именно поэтому поначалу она решила, что ослышалась. — Что?

— Я просто спросил.

— Ты продолжаешь?

— Я ничего не продолжаю. Ты собираешь вещи после разговора о нём, логичный вопрос.

Маргарита медленно закрыла косметичку. — Я собираю вещи после того, как мой муж сообщил мне, что пятнадцать месяцев спит со своей сотрудницей.

— И всё равно собираешься именно сегодня.

— А когда будет приличнее? Во вторник?

Глеб раздражённо поморщился. — Ты понимаешь, о чём я.

— Нет, Глеб. Теперь я вообще очень плохо понимаю, о чём ты большую часть времени говоришь.

Он подошёл к окну, привычно отодвинул штору и посмотрел во двор. Ночь ещё не ушла окончательно, машины внизу блестели после дождя, кое-где уже зажигались окна. — Если ты уедешь сейчас, для Алины это будет выглядеть определённым образом.

Маргарита некоторое время молчала, а потом расхохоталась. Смех получился хриплым после сна и закончился почти сразу, но Глеб всё равно недовольно повернулся. — Ты серьёзно? — спросила она. — Вот что тебя беспокоит в половине шестого утра? Как будет выглядеть мой чемодан?

— Меня беспокоит, что ты делаешь всё на эмоциях.

— Нет. На эмоциях я вчера хотела выставить Яну на лестницу вместе с её сумкой и тобой заодно. Сейчас я просто не собираюсь спать в одной постели с человеком, который пятнадцать месяцев приходит сюда после другой женщины.

— Я не ночевал у неё.

— Надо же. Значит, у нас сохранилась супружеская традиция.

Глеб отвернулся. Он снова терпел язвительность с выражением человека, который сознательно позволяет другому выплеснуть боль, и Маргарита почувствовала знакомое раздражение. Мужу нравилась роль более спокойного собеседника. Даже если именно он поджёг дом, он непременно первым приносил ведро воды и потом выглядел самым разумным человеком на пожарище.

— Я думаю, тебе стоит пожить отдельно несколько дней, — сказал он наконец. — Если тебе так будет легче.

Маргарита застыла с блузкой в руках. — Ты разрешаешь?

— Я не это имел в виду.

— А звучало именно так.

— Рита, я пытаюсь не делать ситуацию хуже.

— Ты предлагаешь мне пожить отдельно, потому что считаешь, что я всё равно вернусь.

Глеб ничего не сказал, но Маргарита увидела ответ в его лице. Даже не уверенность — привычное ожидание. Она вспылила, уехала, потом успокоится. Алина не станет разговаривать, съёмная квартира окажется неудобной, студия потребует сил, в одиночестве станет холодно и тихо, а потом Маргарита сама позвонит. Возможно, не просить вернуть брак, тут Глеб не был настолько глуп, но хотя бы обсуждать его вариант. Несколько недель неудобства и материнской боли должны были сделать её разумнее.

— Ты думаешь, я испугаюсь одиночества, — сказала она.

— Я думаю, что ты никогда не жила одна.

— Жила. До двадцати двух.

— Это было двадцать пять лет назад.

— Хорошая память.

Глеб вздохнул. — Да, я думаю, что через несколько дней ты посмотришь на всё спокойнее. И я надеюсь, что мы сможем нормально поговорить.

— О признании перед детьми?

— В том числе.

Маргарита сложила блузку и положила в чемодан. — Тогда сразу тебя разочарую. Этого разговора не будет ни через несколько дней, ни через несколько месяцев.

— Посмотрим.

Она подняла голову. — Что?

— Я сказал, посмотрим. Сейчас ты уверена в одном, потом всё может измениться.

Маргарита почувствовала, как пальцы сжались на краю чемодана. Вот эта спокойная уверенность была куда хуже угрозы. Глеб действительно считал, что знает её окончательно, целиком, как старую книгу, которую перечитывал достаточно раз, чтобы заранее помнить следующую страницу.

— Не перепутай знание человека с привычкой к его терпению, — сказала Маргарита. — Это разные вещи.

Глеб хотел ответить, но она уже отвернулась к шкафу. Разговор закончился не потому, что кто-то победил, а потому что продолжать его было бессмысленно. Маргарита потянулась к верхней полке за коробкой, где хранились старые бумаги, и муж наконец ушёл, тихо закрыв за собой дверь.

Коробка оказалась тяжелее, чем она помнила. Внутри лежала семейная история в том виде, в каком семейная история обычно выглядит через двадцать пять лет: открытки, чеки из давно закрывшихся магазинов, детские рисунки, несколько пожелтевших фотографий, больничные браслеты из роддома, школьные грамоты, записки, которые когда-то оставляли друг другу на холодильнике. Маргарита не собиралась забирать всё это, просто искала диплом и старые документы студии, почему-то оказавшиеся здесь после прошлого ремонта, но рука сама потянулась к конверту с выцветшим адресом.

Письмо было от Глеба. Настоящее бумажное письмо, написанное задолго до электронной почты, мессенджеров и возможности обвинить жену в измене несколькими обрезанными скриншотами. Тогда он уехал на две недели в другой город на курсы и писал Маргарите каждый вечер, а на третий день отправил письмо обычной почтой, потому что решил, что телефонных разговоров недостаточно. Почерк у молодого Глеба был отвратительным, некоторые буквы приходилось угадывать, но она всё равно помнила почти каждую строку.

«Ритка, мне здесь скучно без тебя. Все вокруг важные, умные, ходят на занятия, а я думаю, что ты сейчас, наверное, опять ешь прямо над раковиной, чтобы не мыть тарелку. Когда вернусь, женюсь на тебе официально ещё раз, чтобы наверняка».

Маргарита села на край кровати.

Письмо не стало от этого смешным или лживым. Молодой Глеб действительно скучал. Она помнила, как он вернулся раньше, потому что последний день курсов отменили, позвонил в дверь и спрятался за стеной, чтобы напугать её, а потом два часа рассказывал о поездке, не выпуская Маргариту из объятий. Они были бедными, смешными, совершенно неопытными и уверенными, что семейная жизнь заключается в том, чтобы вечером вместе покупать продукты, а через пятьдесят лет сидеть на одной кухне и продолжать спорить, какой чай лучше.

Она достала ещё одну фотографию. Глеб лежал на полу рядом с детской кроваткой, укрывшись одеялом только до пояса. Алина тогда болела, температурила почти всю ночь, и он отказался уходить в спальню, поставил рядом матрас, держал ладонь на бортике кроватки и просыпался от каждого детского движения. Маргарита сама сделала эту фотографию около четырёх утра. Тогда она смотрела на мужа и думала, что выбрала лучшего отца, какого могла получить её дочь.

Теперь этот же человек несколько недель аккуратно учил эту дочь подозревать мать.

Маргарита положила фотографию поверх письма и закрыла глаза. Вот здесь боль пришла наконец по-настоящему. Не от Яны, не от секса, не от пятнадцати месяцев, не от новой должности Глеба и даже не от Алины, ушедшей вчера без объятия. Боль пришла из прошлого, которое никак не желало становиться удобным и однозначным. Было бы гораздо легче обнаружить, что весь брак представлял собой одну длинную ошибку, что Глеб всегда был эгоистичным ублюдком, просто Маргарита слишком глупа, чтобы это увидеть. Тогда можно было бы выбросить письма, фотографии и объявить двадцать пять лет потерянным временем.

Но это было неправдой.

Он любил её.

Она любила его.

Они ждали Алину вместе, потом Кирилла, считали последние деньги перед зарплатой, выбирали первую квартиру, ругались из-за обоев, ездили ночью за лекарствами, годами смеялись над одними и теми же историями. Глеб однажды три часа сидел возле операционной, когда Маргарите удаляли аппендикс, и после наркоза первым человеком, которого она увидела, был именно он — небритый, злой от страха и пытающийся сделать вид, что ничего особенного не произошло. Всё это было настоящим. Просто настоящий человек способен однажды сделать нечто такое, что никак не помещается рядом с прежней версией его самого.

Маргарита убрала письмо обратно. Не порвала, не выбросила и не взяла с собой. Пусть остаётся здесь вместе с фотографиями. У прошлого было право быть прошлым, даже если настоящему от этого становилось больнее.

Снизу, из коридора, донёсся короткий звук уведомления. Маргарита сразу схватилась за телефон, решив, что наконец написала Алина, но сообщение оказалось от администратора студии Веры Сергеевны: «Доброе утро. Простите, что рано. Вы вчера спрашивали про жильё для преподавательницы? У сестры освободилась квартира, если актуально — могу дать телефон».

Маргарита несколько секунд смотрела на сообщение. Она действительно спрашивала неделю назад, но не для себя. У молодой преподавательницы из студии возникли проблемы с хозяевами съёмной квартиры, и Маргарита обещала поспрашивать знакомых. Девушка в конце концов нашла другое жильё, а предложение осталось никому не нужным.

До сегодняшнего утра.

Она написала Вере: «Очень актуально. Но теперь для меня. Позвоню через полчаса, если можно».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Звоните. Что случилось?»

Маргарита поставила телефон экраном вниз. Объяснять пока никому не хотелось. Особенно Вере Сергеевне, которая обладала отличным сердцем и совершенно фантастической скоростью распространения информации, даже когда искренне обещала никому ничего не рассказывать.

Она продолжила сборы. В верхнем ящике комода обнаружилась маленькая картонная коробка с молочными зубами детей, которые Маргарита зачем-то хранила столько лет, словно когда-нибудь медицинская наука потребует их для восстановления Алины и Кирилла целиком. Рядом лежали два детских рисунка. На одном Алина лет в шесть изобразила семью в виде четырёх человечков с огромными головами и руками до пола, причём отец оказался самым большим, мать почему-то зелёной, а Кирилл, бывший тогда младенцем, представлял собой красный круг на колёсиках.

Маргарита улыбнулась, и улыбка почти сразу превратилась в гримасу. Она положила рисунки обратно. Эти вещи принадлежали дому, а не тому человеку, который первым из него уйдёт.

На кухне пахло кофе. Когда Маргарита вошла туда с папкой документов, Глеб сидел за столом и читал что-то в телефоне. На столе стояли две чашки, одна перед ним, вторая на прежнем месте Маргариты. Он по-прежнему автоматически приготовил кофе и ей.

— Я не знал, будешь ли ты, — сказал он, заметив её взгляд. — Поэтому сделал.

Маргарита села и всё-таки взяла чашку. Отказаться от кофе только потому, что его приготовил изменивший муж, казалось ненужным героизмом. — Я нашла квартиру.

Глеб поднял глаза. — Уже?

— Уже.

— Где?

— Недалеко от студии.

— Чья?

— Сестры моей коллеги.

— Надолго?

Маргарита сделала глоток. — Не знаю.

Он кивнул, словно именно такого ответа ожидал. — Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что не будешь снимать первое попавшееся жильё у неизвестно кого.

— Ты почему-то продолжаешь разговаривать так, словно мы обсуждаем мою командировку.

Глеб отложил телефон. — А как мне разговаривать? Кричать? Запрещать тебе уходить?

— Нет. Я просто пытаюсь понять, почему ты настолько спокоен.

— Потому что если начну кричать, ничего не изменится.

— И потому что думаешь, что я вернусь.

Он выдержал небольшую паузу. — Я думаю, что ты не захочешь разрушать всё окончательно за один день.

Маргарита посмотрела на него поверх чашки. — Ты до сих пор считаешь, что окончательно разрушить всё могу я?

— Я не это сказал.

— Зато именно это думаешь.

Глеб потёр лоб. — Рит, я не собираюсь сейчас спорить. Живи отдельно, если тебе так нужно. Разберёмся с квартирой, когда оба будем готовы.

— Вот о квартире отдельно. Я уезжаю отсюда потому, что не хочу находиться с тобой под одной крышей. Это не означает, что я отказалась от своей части жилья.

— Я разве говорил обратное?

— Нет. Но хочу, чтобы ты услышал.

— Я услышал.

— И Яна сюда не переезжает.

Глеб поднял глаза. Впервые за утро в его лице появилась явная настороженность. — Сейчас?

— Вообще до того момента, пока мы не решим, что происходит с общей квартирой.

— Это и мой дом тоже.

— Именно. Твой и мой. Не Янин.

— Я не собирался её сюда перевозить завтра.

— Прекрасно.

— Но в дальнейшем…

— В дальнейшем сначала решим вопрос со мной.

Он сжал губы, однако спорить не стал. Маргарита поняла, что это раздражает его гораздо больше, чем чемодан. Глеб рассчитывал, что жена уйдёт, освободив пространство, но сама идея, что уход не равен добровольному отказу от своей половины жизни, явно не очень соответствовала его красивой схеме перехода.

— Ключи у меня остаются, — добавила Маргарита.

— Рита, я не собираюсь менять замки.

— Хорошо.

— Ты правда думаешь, что я способен на такое?

Она поставила чашку. — Вчера утром я не думала, что ты способен пятнадцать месяцев спать с Яной, обсуждать мою выдуманную измену с дочерью и потом посадить нас всех за один стол. Сегодня список возможного значительно расширился.

Глеб отвёл взгляд. Маргарита допила кофе и поняла, что впервые за утро почувствовала себя немного лучше.

Телефон снова лежал рядом. Она открыла переписку с Алиной и написала: «Я сегодня на несколько дней перееду. Не потому что у меня кто-то есть. Я просто не могу сейчас жить с папой в одной квартире. Если захочешь поговорить — позвони в любое время».

Сообщение ушло. Несколько минут оставалось непрочитанным, потом появились две отметки. Ответа снова не было.

Маргарита смотрела на экран немного дольше, чем следовало. Глеб заметил.

— Она ответила? — спросил он.

— Нет.

— Дай ей время.

Маргарита подняла на него глаза. — Не смей давать мне советы об Алине.

— Я просто сказал…

— Я услышала.

Он замолчал. На этот раз без показательного вздоха.

Маргарита позвонила Вере Сергеевне прямо из кухни. Та ответила почти сразу и, услышав, что квартира нужна самой Маргарите, выдержала достойные две секунды, прежде чем спросить, не случилось ли чего-нибудь с Глебом. Маргарита сказала, что случилось, но рассказывать сейчас не хочет. К чести Веры, она не стала вытягивать подробности, только продиктовала адрес и номер сестры, а потом предупредила, что квартира маленькая, мебель старая, зато чисто и до студии десять минут пешком.

— Мне сейчас маленькая подходит, — сказала Маргарита, записывая номер на обратной стороне рекламного буклета лицея Глеба, лежавшего на столе. — И мебель пусть будет старая. Я не собираюсь проводить конкурс красоты среди шкафов.

— Рит, если что-нибудь надо, звони, — голос Веры стал мягче. — Вообще что угодно. Я не спрашиваю, но ты меня поняла.

— Поняла. Спасибо.

Она положила трубку и заметила, что Глеб слушал. Не демонстративно, но слушал. — Даже коллегам пока не говоришь? — спросил он.

— О чём?

— О нас.

— А что у нас?

Он нахмурился. — Мы расходимся.

— Вот. Первое честное предложение за сегодняшнее утро.

Глеб опустил глаза в чашку.

К восьми Маргарита упаковала второй небольшой чемодан и две сумки. Большую часть вещей она оставила. В шкафу по-прежнему висели зимние пальто, половина обуви, нарядные платья, несколько коробок с сезонными вещами. Она не съезжала навсегда в неизвестность и не собиралась превращать уход в театральное изгнание из собственного дома. Ей просто требовалось место, где вечером не придётся слышать шаги Глеба за стеной и гадать, переписывается ли он с Яной.

Перед тем как закрыть чемодан, Маргарита снова прошлась по комнатам. В гостиной стоял старый книжный шкаф, который они купили ещё в первую квартиру и потом зачем-то таскали с собой при каждом переезде. На одной полке до сих пор лежал деревянный кораблик Кирилла, сделанный на уроке труда, рядом с ним — школьная фотография Алины. На кухне висели кружки, которые дети дарили родителям на разные праздники: «Лучшей маме», «Самому строгому папе», «Маме, которая всё может». Последнюю Маргарита сняла с крючка, посмотрела и вернула обратно.

Не всё.

Не всё она могла.

В ванной рядом стояли две зубные щётки. Его и её. Маргарита взяла свою, засунула в косметичку и неожиданно почувствовала такой резкий приступ тоски, что пришлось опереться обеими руками о раковину. Не свадебное кольцо, не фотографии, не письмо двадцатилетней давности. Обычная зубная щётка вдруг оказалась тем самым предметом, после которого дом начал делиться физически: здесь остаётся его, это уезжает с ней.

Она подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. Лицо выглядело плохо: глаза припухшие, волосы кое-как собраны, губы сухие. Сорок семь лет. Двадцать пять лет брака. Двое взрослых детей. Муж, любовница, чужое обвинение и чемодан в коридоре. Маргарита с удивлением подумала, что должна бы сейчас выглядеть иначе — трагичнее, старше, как-то соответствовать произошедшему. Вместо этого отражение показывало просто уставшую женщину, которой очень хотелось принять душ и выспаться.

В коридоре Глеб уже стоял рядом с чемоданами. Он был одет для работы: тёмный костюм, рубашка, часы, которые Маргарита подарила ему на пятидесятилетие. Всё как всегда. Он даже успел побриться.

— Я помогу спустить, — сказал он.

— Не надо.

— Рит, там два чемодана.

— Я вижу.

— Перестань хотя бы здесь доказывать, что можешь всё сама.

Маргарита посмотрела на него. — Я ничего не доказываю. Просто не хочу, чтобы ты нёс мои вещи к машине, из которой я уезжаю от тебя. Слишком красиво получится.

— Господи, опять ты за своё.

— Да, представляешь.

Он всё-таки взял большой чемодан, не спрашивая разрешения, и Маргарита не стала устраивать борьбу в прихожей. Они вышли на лестничную площадку вместе, Глеб вызвал лифт, и несколько секунд супруги стояли рядом перед металлическими дверями, как тысячи раз стояли до этого. Сколько таких поездок вниз было за двадцать пять лет? С пакетами мусора, детскими велосипедами, чемоданами перед отпуском, коробками при переезде, Алиниными санками, Кирилловым самокатом. Лифт видел их семейную жизнь чаще большинства родственников.

Внутри было тесно. Чемодан занял почти половину пространства, Глеб встал у стены, Маргарита рядом с панелью кнопок. Они ехали молча. На третьем этаже лифт остановился, вошла соседка Валентина Павловна с маленькой собакой на руках, увидела чемоданы и оживилась.

— Ой, Маргариточка, куда это вы собрались? — спросила она, придерживая собаку, которая немедленно заинтересовалась ботинками Глеба. — В отпуск?

Маргарита открыла рот, но Глеб ответил раньше. — Да так, по делам на несколько дней.

Она повернула к нему голову. Он даже не заметил.

— Хорошо вам съездить, — соседка улыбнулась. — А то осень эта, дожди, тоска одна. Правильно, надо выбираться.

— Обязательно выберусь, — сказала Маргарита и посмотрела прямо на мужа.

Во дворе стало светлее. Дождь закончился, но воздух оставался влажным, пахло мокрым асфальтом и бензином. Глеб поставил чемодан возле машины и открыл багажник, снова действуя так естественно, будто провожал жену на очередную поездку со студией.

— Я сам позвоню вечером, — сказал он, когда вещи оказались внутри.

— Не надо.

— Нам всё равно придётся разговаривать.

— Когда появится что обсуждать, поговорим.

— Уже есть.

— Ты свою позицию изложил достаточно подробно.

Глеб закрыл багажник и прислонился ладонью к крышке. — Рит, я правда не хочу, чтобы мы превратились во врагов.

Маргарита посмотрела на него. — А кем ты предлагаешь стать?

— Нормальными взрослыми людьми.

— Прекрасно. Тогда взрослый человек Глеб Крылов сам объяснит детям, почему пятнадцать месяцев спал с Яной Самойловой.

Его лицо напряглось. — Мы опять возвращаемся к этому.

— Потому что отсюда всё начинается.

— Ты всё ещё не видишь, насколько сложнее ситуация.

— А ты всё ещё надеешься усложнить её настолько, чтобы твоя измена перестала быть заметна.

Глеб хотел возразить, но Маргарита уже открыла водительскую дверь. Он сделал шаг ближе.

— Если Алина не будет тебе отвечать, не дави на неё.

Маргарита замерла, держась за дверь. — Глеб.

— Что?

— Ещё один совет о том, как мне разговаривать с собственной дочерью, и я начну рассказывать тебе, как правильно заниматься сексом с сотрудницами. Думаю, нам обоим будет неприятно.

Он отступил.

Маргарита села в машину. Руки на руле дрожали совсем немного, и она раздражённо сжала пальцы крепче. Глеб стоял у подъезда, засунув руки в карманы пальто, и смотрел, как она заводит двигатель. Двадцать пять лет назад он провожал её до остановки даже тогда, когда на улице шёл мокрый снег, а автобуса приходилось ждать по двадцать минут. Потом они купили первую машину, и Глеб несколько недель каждое утро выходил во двор проверять, не забыла ли Маргарита поднять ручник. Теперь он провожал жену из собственного дома и был уверен, что делает это ненадолго.

Она выехала со двора, не помахав.

Телефон зазвонил через десять минут, когда Маргарита стояла на светофоре. На экране высветилось имя Кирилла. Она успела нажать кнопку ответа до того, как зажёгся зелёный, включила громкую связь и тронулась.

— Мам, ты где? — спросил сын. Голос был сонный, видимо, проснулся недавно.

— Еду смотреть квартиру.

На том конце возникла пауза. — Какую квартиру?

— Съёмную.

— Ты уходишь от папы?

— Да.

Кирилл шумно выдохнул. — Прямо сейчас?

— Я не собираюсь жить с ним после вчерашнего разговора.

— Мам, подожди… Я не в смысле, что ты должна остаться. Просто я вообще ничего не понимаю.

— Это нормально.

— Нормально? — он нервно рассмеялся. — Вчера я приехал поесть мяса и послушать, как папа хвастается своей новой должностью. В итоге выяснилось, что у тебя типа роман с Белецким, потом оказалось, что фотка обрезана, переписка нормальная, а сейчас ты съезжаешь. Очень нормальное утро.

Маргарита остановилась у следующего светофора. — Кирилл, у меня нет романа с Антоном.

— Я слышал.

— И никогда не было.

— Я тоже слышал.

Она сжала руль. — Ты мне веришь?

Сын долго молчал.

Маргарита почувствовала, как сердце провалилось куда-то вниз, хотя именно такой ответ ожидала.

— Я не знаю, — наконец сказал Кирилл. — Прости.

Она закрыла глаза на короткую секунду. Сзади кто-то посигналил, потому что загорелся зелёный, и Маргарита тронулась.

— Не извиняйся.

— Мам…

— Правда. Не надо.

— Просто папа… Он не похож на человека, который мог такое придумать полностью. Понимаешь?

Маргарита почувствовала почти горькое восхищение. Глеб рассчитывал правильно. Двадцать лет хорошего отцовства сейчас работали лучше любых доказательств.

— Понимаю.

— Но и эти его скрины странные. Я ночью думал. Особенно фотография. Зачем было обрезать всех остальных?

— Хороший вопрос.

— Он сказал, что его интересовали вы двое.

— Я слышала.

Кирилл снова замолчал. Потом осторожно спросил: — Ты точно не едешь к Белецкому?

Маргарита стиснула зубы, но ответила спокойно. — Точно.

— Куда тогда?

— Снимать квартиру через Веру Сергеевну.

— Эту из студии?

— Да.

— Можно я вечером приеду?

Маргарита почувствовала, как что-то внутри неё немного отпустило. — Конечно.

— Но, мам…

— Что?

— Я не хочу выбирать сторону прямо сейчас.

Слова были сказаны торопливо, словно Кирилл ожидал обиды.

Маргарита притормозила у обочины и остановила машину. Она не хотела продолжать этот разговор в потоке, где приходилось одновременно следить за чужими поворотниками и собственным голосом.

— Кир, послушай меня внимательно, — сказала она. — Я не прошу тебя выбирать меня.

Он молчал.

— Я не прошу перестать разговаривать с отцом. Не прошу злиться на него, не прошу защищать меня перед Алиной. Я говорю тебе только одно: я вашему отцу не изменяла. Когда захочешь, я покажу тебе переписку полностью, фотографии полностью, документы из поездки — всё. Посмотришь сам и решишь, что думаешь.

— А папа говорит, что дело не в отдельных сообщениях.

— Знаю.

— И что между вами с Антоном всё равно…

— Кирилл.

— Да?

— Если когда-нибудь между мной и Антоном что-нибудь будет, ты узнаешь об этом от меня, а не из обрезанной фотографии. Сейчас ничего нет.

Сын тихо выдохнул. — Хорошо.

— И ещё. Не ругайся с Алиной из-за меня.

— Она уже не отвечает мне.

— Тем более.

— Она вообще вчера какая-то… — Кирилл замолчал, подбирая слово. — Как будто знала заранее.

Маргарита посмотрела через лобовое стекло на серое утро. — Знала.

— В смысле?

— Отец несколько недель разговаривал с ней обо мне и Антоне. Остальное пусть он объясняет сам.

На этот раз пауза была длиннее.

— Он тебе сказал?

— Алина сказала вчера.

— Я не слышал.

— Ты был на кухне.

Кирилл выругался тихо, почти себе под нос. Потом спросил: — То есть он заранее её спрашивал?

— Да.

— Зачем?

Маргарита могла ответить. Могла рассказать всё, что узнала после ухода детей: про Яну, пятнадцать месяцев, новую должность, план представить любовницу доброй женщиной, появившейся после распада семьи. Глеб сам использовал Алину против неё, и теперь было почти соблазнительно одним разговором вернуть сына на свою сторону.

Она не стала.

— Это лучше спросить у него.

— Мам, ты что-то ещё знаешь?

— Знаю.

— И не скажешь?

— Пока нет.

— Почему?

Маргарита посмотрела на собственные пальцы на руле. — Потому что ты пять минут назад попросил не заставлять тебя выбирать сторону. Я услышала.

Кирилл ничего не говорил несколько секунд. Потом очень тихо произнёс: — Спасибо.

Они договорились созвониться вечером. Маргарита снова выехала на дорогу и только через несколько кварталов поняла, что плачет. Без рыданий, без судорог, просто слёзы текли по щекам, и приходилось время от времени вытирать их ладонью, чтобы видеть дорогу.

Квартира находилась на четвёртом этаже старого девятиэтажного дома, в десяти минутах от студии и примерно в двадцати пяти от прежнего дома. Сестра Веры, невысокая женщина по имени Людмила, встретила Маргариту у подъезда, сразу вручила два ключа и начала извиняться за мебель ещё до того, как они вошли внутрь. Квартира действительно была маленькой: одна комната, кухня, узкий коридор и ванная, где стиральная машина стояла настолько близко к раковине, что крупному человеку пришлось бы выбирать, чем именно пользоваться в данный момент.

Мебель тоже не пыталась притворяться молодой. Диван помнил, вероятно, ещё раннюю юность хозяев, деревянный шкаф был покрыт лаком тёплого коричневого цвета, а кухонный стол стоял на трёх честных ножках и одной подпёртой сложенным картоном. Однако всё было чисто. На подоконнике лежала свежая тряпка, пахло средством для пола, в ванной висела новая шторка, а из окна комнаты открывался вид на двор с несколькими тополями и детской площадкой.

— Если захотите, телевизор можно вообще убрать, — говорила Людмила, хлопая ладонью по огромному старому аппарату на тумбе. — Я понимаю, сейчас таким уже никто не пользуется. А диван раскладывается, только справа надо чуть приподнять, там механизм заедает.

Маргарита провела рукой по спинке дивана. — Мне подходит.

— Вы даже кухню не посмотрели толком.

— Посмотрела.

— Вдруг что-то не устраивает?

Маргарита неожиданно улыбнулась. — Сейчас меня больше всего устраивает, что здесь нет мужа.

Людмила замерла, потом очень быстро отвела глаза, продемонстрировав прекрасное воспитание. — Понимаю.

— Извините.

— Ничего.

Они договорились об оплате без лишних сложностей. Людмила сказала, что может подождать несколько дней, но Маргарита сразу перевела деньги за месяц и залог. Собственный доход от студии позволял ей сделать это без звонков Глебу, без просьб и без необходимости подсчитывать мелочь на счёте. Богатой она не была, но последние годы студия работала стабильно, совместные проекты приносили дополнительный доход, и впервые за долгое время Маргарита почувствовала благодарность к самой себе за то, что никогда полностью не растворилась в семейной жизни.

Когда хозяйка ушла, квартира сразу стала другой. Тишина оказалась непривычной, немного давящей, но совершенно честной. Никто не находился в соседней комнате. Никто не мог выйти из кухни и начать объяснять, почему ей будет легче временно взять на себя чужую вину. Никто не сидел у окна с пятнадцатью месяцами лжи.

Маргарита принесла вещи из машины в три захода. На последнем остановилась в коридоре, поставила чемодан у стены и поняла, что не знает, что делать дальше. В старом доме каждое движение имело продолжение: пальто в шкаф, сумка на кресло, чайник, душ, проверить сообщения, убрать продукты. Здесь вещи не имели своих мест, потому что мест ещё не существовало.

Она открыла шкаф. Внутри пахло деревом и каким-то старым мылом. Повесила три блузки. Поставила обувь вниз. Переложила бельё в пустой ящик комода. На кухне обнаружила две чашки, четыре тарелки и кастрюлю с отколотой ручкой. Потом вытащила из сумки свою кружку, которую всё-таки машинально забрала из дома, и поставила на полку.

Этого оказалось достаточно.

Квартира перестала быть совсем чужой.

Маргарита села на диван, вытащила телефон и снова открыла сообщение Алине. Прочитано. Ответа нет. Она начала писать: «Алин, пожалуйста, давай поговорим», потом стёрла. Написала: «Я понимаю, что тебе тяжело», снова стёрла. Третья попытка начиналась словами «Я никогда не сделала бы с вами…», но Маргарита остановилась на середине и удалила всё.

Глеб именно этого и ждал.

Он знал, что молчание дочери будет разъедать её сильнее любой ссоры. Знал, что Маргарита начнёт писать, объяснять, звонить, искать правильные слова, а потом однажды решит, что несколько месяцев ложной вины стоят возможности вернуть Алину. Возможно, Глеб даже сейчас смотрел на телефон и спокойно ждал, когда жена сделает первый шаг к подготовленному им компромиссу.

Маргарита положила телефон на стол.

Алина знала, где её найти.

Если дочь захочет услышать правду, Маргарита расскажет. Покажет каждое сообщение, каждую фотографию, каждый документ. Но вымаливать право считаться невиновной перед собственным ребёнком она не станет.

За окном кто-то вывел на площадку маленького мальчика в красной куртке. Он сразу побежал к мокрой горке, мать поймала его за капюшон и потащила обратно, что-то сердито объясняя. Мальчик сопротивлялся, потом вдруг засмеялся и обнял женщину за ноги. Маргарита смотрела на них с четвёртого этажа и вспомнила, как когда-то точно так же ловила Алину у лужи, потом Кирилла, потом обоих одновременно, когда они решили прыгать по грязной воде в новых ботинках.

Дом, из которого она уехала утром, не перестал быть её домом только потому, что там остался Глеб.

В нём были её дети, пусть давно уже только следами. Её книги. Её фотографии. Её половина шкафа, её зимнее пальто, её кресло у окна, её двадцать пять лет. Маргарита не подарила всё это мужу вместе с правом поселить там Яну и объявить прошлое завершённым. Она просто ушла от человека, рядом с которым сегодня не могла дышать спокойно.

На столе лежали два новых ключа от маленькой съёмной квартиры и старый ключ от прежнего дома.

Маргарита подвинула их друг к другу и некоторое время смотрела на обе связки. Потом старый ключ убрала обратно в сумку, а новый положила рядом с телефоном, чтобы не искать вечером.

Ни от чего своего она не отказалась.

Просто впервые за двадцать пять лет закрывать дверь за собой теперь предстояло только ей.

Глава 4. Версия Глеба

На четвёртый день после переезда Маргарита обнаружила, что в маленькой квартире можно научиться жить гораздо быстрее, чем ей казалось в первое утро. Кривую ножку кухонного стола она переставила к стене, чтобы стол перестал раскачиваться всякий раз, когда на него ставили чашку. На диване нашлось определённое место, где пружина не впивалась в бедро, старый телевизор Людмила действительно унесла, освободив тумбу под папки с нотами, а в шкафу постепенно появился тот небольшой человеческий беспорядок, без которого любое жильё напоминает гостиницу после уборки. Маргарита даже купила две новые чашки, потому что единственная привезённая из дома кружка неожиданно начала раздражать её своим одиноким видом на полке.

С Алиной всё это время было значительно сложнее, чем со шкафом, диваном и кухонным столом вместе взятыми. Дочь читала сообщения, но отвечала редко и односложно, причём Маргарита каждый раз ловила себя на том, что изучает время прочтения так внимательно, словно из нескольких маленьких цифр можно было понять настроение взрослого ребёнка. На сообщение о том, что она добралась до квартиры, Алина ответила только через пять часов: «Хорошо». На фотографию забытого дома зарядного устройства — «Заберу потом». Когда Маргарита написала, что любит её и не требует немедленно принимать чью-либо сторону, ответа не пришло вообще, хотя две отметки появились почти сразу.

Кирилл, напротив, звонил каждый вечер, но разговоры их стали осторожными. Он рассказывал о работе, ругался на начальника, спрашивал, нужен ли матери удлинитель или нормальный чайник, и каждый раз словно обходил большую дыру посреди разговора, куда оба старались случайно не провалиться. Один раз он всё-таки спросил про отца, вернее, сообщил, что был у него и что Глеб выглядит плохо. Маргарита ответила только: «Я не сомневаюсь», после чего сын быстро перевёл разговор на стоимость парковки возле её нового дома. Она была ему за это благодарна. Не потому, что не хотела знать о Глебе, а потому, что пока не могла решить, что именно почувствует, если услышит, что муж прекрасно спит, хорошо ест и по вечерам смотрит телевизор в доме, который ещё неделю назад был их общим.

На работе всё оставалось привычнее. Дети опаздывали, родители забывали предупреждать о пропусках, младшая группа неизменно начинала шуметь через двадцать минут после начала занятия, а одна девочка по имени Лиза третий месяц упорно пела громче всех и чуть выше нужной ноты, словно личный музыкальный вкус позволял ей менять произведение по собственному усмотрению. Маргарита цеплялась за эту предсказуемость почти с благодарностью. В студии никто не спрашивал, где ночевал Глеб, никто не предлагал взять на себя выдуманную вину и никто не оценивал, насколько убедительно она выглядит рядом с Антоном Белецким.

По крайней мере, так Маргарита думала до четверга.

Первое сообщение пришло утром, когда она стояла у кофейного автомата в коридоре и пыталась убедить его отдать ей стакан без необходимости ударять ладонью по корпусу. Написала Тамара Лебедева, женщина, с которой Маргарита познакомилась лет пятнадцать назад через школу Алины. Они никогда не были близкими подругами, но встречались на общих праздниках, несколько раз ездили большими семьями за город, поздравляли друг друга с днями рождения и раз в несколько месяцев обменивались совершенно необязательными сообщениями о детях.

«Рит, я долго думала, писать или нет. Не хочу лезть в вашу семью и тем более тебя осуждать. В жизни бывает всякое. Просто если тебе захочется поговорить с человеком, который не станет читать мораль, можешь позвонить».

Маргарита перечитала сообщение дважды. Автомат наконец сжалился и выплюнул бумажный стаканчик, но кофе она не забрала, потому что продолжала смотреть на экран.

Тамара не написала: «Как ты?» Не спросила, правда ли Маргарита ушла от мужа. Она заранее сообщила, что не станет её осуждать.

Осуждать за что именно?

Маргарита набрала: «Спасибо. А что, собственно, произошло?», но не отправила. Слишком очевидный вопрос выглядел почему-то глупо. Она стёрла фразу и написала иначе: «Тамар, кто тебе что рассказал?»

Ответ появился не сразу. Сначала над строкой несколько раз вспыхивало «печатает», потом исчезало, будто женщина набирала и удаляла собственные слова с тем же усердием, с каким Маргарита несколько дней удаляла сообщения Алине.

«Никто ничего особенного. Мы вчера случайно встретили Глеба у Игоря. Он очень переживает. Я не хочу пересказывать личное, тем более он просил этого не делать. Просто поняла, что у вас тяжёлый период».

Маргарита прислонилась плечом к стене.

Игорем звали мужа Тамары. Глеб дружил с ним много лет, хотя «дружба» у двух взрослых занятых мужчин состояла главным образом в том, чтобы три раза в год встречаться, пить коньяк и обсуждать людей, которых оба считали идиотами. Маргарита прекрасно представляла вчерашний вечер: Глеб сидит у Игоря, говорит мало, отказывается сначала рассказывать, потом всё-таки признаётся, что дома тяжело, потому что у Риты «возникла близость» с другим мужчиной. Обязательно добавляет, что никого не винит. Просит не обсуждать. Игорь рассказывает Тамаре ровно столько, сколько может рассказать муж жене под обещание никому больше не говорить.

Вот и всё.

Ни единой публичной лжи. Ни одного громкого обвинения.

— Очень изящно, — произнесла Маргарита вслух.

— Что изящно? — спросила проходившая мимо Вера Сергеевна, держа под мышкой стопку папок.

Маргарита подняла голову. — Ничего. Люди.

— Люди редко бывают изящными, — заметила Вера и посмотрела на забытый кофе, который автомат уже успел выпустить в специальное отверстие. — А вот ты, кажется, опять заплатила этой дряни и даже не забрала. Если так продолжится, мы скоро будем официально спонсировать его развитие.

Маргарита машинально рассмеялась и убрала телефон. Рассказывать Вере про сообщение Тамары она не стала, хотя та уже явно догадывалась, что история с внезапной квартирой связана не с желанием Маргариты пожить поближе к работе.

Второй разговор произошёл после обеда и оказался гораздо неприятнее, потому что пришёл не из круга старых семейных знакомых, а прямо в студию.

Мать одной из девочек, Елена Сотникова, задержалась после занятия. Её двенадцатилетняя Вика занималась у Маргариты третий год, обладала сильным голосом и такой болезненной застенчивостью, что первые полгода пела, почти не поднимая глаз от пола. За последний год девочка наконец начала выходить на небольшие сольные партии, и Маргарита всерьёз рассчитывала дать ей заметный фрагмент в предстоящем концерте с оркестром.

Елена вошла в кабинет после того, как остальные дети разошлись, и закрыла дверь. Уже одно это движение насторожило Маргариту: родители обычно не закрывали дверь, если собирались поговорить об отсутствии ребёнка или очередном потерянном нотном листе.

— Маргарита Сергеевна, у вас минутка есть? — спросила женщина, поправляя ремень сумки. Она выглядела неловко и смотрела куда угодно, только не на Маргариту. — Я понимаю, что вопрос совершенно личный, и если вы скажете, что мне не следует спрашивать, я пойму.

— После такого вступления уже интересно, — ответила Маргарита и отложила карандаш. — Спрашивайте.

Елена глубоко вдохнула. — У вас с Антоном Ильичом всё в порядке?

Маргарита несколько секунд не отвечала. — В каком смысле?

Женщина ещё сильнее смутилась. — Я не знаю, как правильнее сказать. Просто нам рассказали, что вы сейчас… Ну, что вы вместе.

Маргарита почувствовала, как внутри стало тяжело и холодно, как становилось в последние дни каждый раз, когда кто-нибудь совершенно посторонний внезапно вступал в историю, о существовании которой ещё неделю назад не знал.

— Кто вам это рассказал?

— Я не хочу никого подставлять.

— Елена, вы пришли ко мне в рабочий кабинет и спрашиваете, сплю ли я с дирижёром совместного проекта. Думаю, право узнать источник у меня уже появилось.

Сотникова покраснела. — Я не спрашивала, спите ли вы.

— Пока нет.

Женщина вздохнула, поняв, что отступить тихо уже не получится. — Яна Самойлова говорила с Ольгой Викторовной из нашего родительского комитета. Не про вас конкретно, наверное. Просто сказала, что у Глеба Андреевича сейчас очень тяжёлое семейное положение и что лучше лишний раз не беспокоить его по вопросам лицея. Потом Ольга что-то услышала ещё от кого-то. В общем, я могу путать.

— А Антон откуда появился?

Елена отвела глаза. — Говорят, из-за него.

Маргарита несколько секунд смотрела на женщину. Потом встала, подошла к окну и закрыла створку, потому что с улицы тянуло холодом. Это простое действие понадобилось больше ей самой, чем помещению: нужно было несколько секунд занять руки.

— У меня нет отношений с Антоном Белецким, — сказала она, вернувшись к столу. — Ни тайных, ни явных. Мы вместе работаем над концертом. Именно так можете ответить любому человеку, который решит обсудить это с вами.

Елена сразу закивала. — Я вообще не хотела лезть. Просто Вика участвует в проекте, а там сейчас родители начали говорить…

— Что именно?

— Что, возможно, концерт отменят.

Вот теперь Маргарита действительно напряглась. — С какой стати?

— Из-за вашей ситуации. Я не знаю. Кто-то сказал, что Антон Ильич может отказаться, кто-то — что организаторы не захотят скандала. Я поэтому и пришла. Вика так готовилась, я не хочу ей ничего говорить раньше времени.

Маргарита медленно села обратно. Каким образом пятнадцатимесячная измена её мужа успела за четыре дня превратиться в угрозу детскому концерту, она пока не понимала, но человеческая способность быстро создавать последствия из чужой жизни снова впечатляла.

— Концерт состоится, — сказала она. — Никаких решений об отмене нет.

— Хорошо. Простите ещё раз.

— Не за что.

Елена уже подошла к двери, но задержалась и, видимо, решив всё-таки оправдать своё любопытство, добавила: — Я сама через развод проходила. Поэтому правда никого не осуждаю. Иногда люди просто перестают любить друг друга, это ведь бывает.

Маргарита посмотрела на неё. Она хотела спросить, что именно Елена не осуждает и кого из присутствующих только что великодушно простила за преступление, которого тот не совершал. Вместо этого только кивнула.

— Бывает, — сказала она. — До свидания.

Когда дверь закрылась, Маргарита некоторое время сидела неподвижно. На столе лежали ноты детской партии, исписанные красным карандашом. За стеной Вера что-то объясняла администратору, в коридоре хлопнула дверь, кто-то засмеялся.

Телефон завибрировал почти сразу.

Сообщение было от матери другой ученицы.

«Маргарита Сергеевна, добрый день. Мы с Настей всё обсудили и решили пока отказаться от участия в совместном концерте. Не хотелось бы объяснять ребёнку взрослые ситуации. На обычные занятия ходить продолжим. Спасибо за понимание».

Маргарита читала сообщение медленно.

«Взрослые ситуации».

Вот, оказывается, как называлась теперь её работа.

Она набрала номер женщины сразу, не давая себе времени обдумывать, насколько уместен звонок. Ответили после третьего гудка.

— Светлана, добрый день. Это Маргарита Сергеевна, — сказала она и услышала, как на другом конце разговора человек заметно напрягся. — Я получила ваше сообщение. Можно уточнить, о какой взрослой ситуации идёт речь?

— Ой, Маргарита Сергеевна… Я правда не хочу ничего обсуждать, — торопливо ответила женщина. — Это же ваша личная жизнь.

— Именно. Поэтому я пытаюсь понять, каким образом моя личная жизнь стала причиной снять ребёнка с концерта.

Светлана помолчала. — Просто там Антон Ильич.

— Дирижёр оркестра.

— Да.

— И?

— Вы же понимаете.

— Нет.

Пауза стала длиннее.

— Говорят, у вас с ним отношения.

Маргарита прикрыла глаза. — Кто говорит?

— Да все уже говорят.

Вот эта фраза оказалась хуже имени.

Все.

Человеческая безымянная масса, которая возникает в тот момент, когда конкретный человек хочет снять с себя ответственность за произнесённое. Никто ничего не рассказывал. Все просто знают.

— У нас нет отношений, — произнесла Маргарита. — Это ложь.

— Я не говорю, что это плохо.

— Светлана, вы сейчас снова делаете то же самое. Я не спрашиваю, плохо это или хорошо. Я говорю, что этого нет.

— Хорошо, я поняла.

По голосу было слышно, что не поняла.

— Настя хочет участвовать?

— Очень.

— Тогда почему вы решили за неё отказаться?

Светлана тихо вздохнула. — Потому что дети всё слышат. Потом начнут спрашивать, кто с кем, почему ваш муж…

Она оборвала себя.

— Что мой муж? — спросила Маргарита.

— Ничего.

— Нет, продолжайте.

— Глеб Андреевич очень достойно себя ведёт, — наконец произнесла Светлана и тут же торопливо добавила: — Я ничего плохого про вас не говорю, правда.

Маргарита почувствовала, как пальцы сильнее стиснули телефон.

Очень достойно.

Конечно.

— Откуда вы знаете, как ведёт себя мой муж?

— Яна рассказывала Ольге Викторовне, что ему сейчас трудно, но он просит никого не вмешивать и никого не осуждать.

Маргарита медленно провела ладонью по лицу. Всё работало идеально. Даже лучше, чем она предполагала.

— Передайте Насте, что её место в концерте остаётся за ней, — сказала она. — Подумайте ещё раз. Если решите окончательно отказаться, сообщите Вере Сергеевне до понедельника, чтобы мы успели перестроить партию.

— Спасибо за понимание.

— Да, конечно.

Маргарита отключилась и положила телефон на стол.

Потом встала и закрыла дверь кабинета.

На этот раз она не собиралась плакать. В последние четыре дня организм уже достаточно потренировался: слёзы теперь приходили гораздо реже, уступая место другой реакции — холодной злости, в которой мысли становились особенно ясными.

Глеб не рассказывал людям о её измене.

Глеб страдал.

Это было намного эффективнее.

Он приходил к близкому знакомому, позволял заметить своё состояние, долго отказывался говорить, потом признавался в «сложностях», обязательно просил не судить Маргариту и не распространяться. Ни один порядочный человек после такого разговора не скажет: «Глеб обвинил жену в измене». Нет, Глеб защищал жену. Глеб просил сохранить семью от сплетен. Глеб не хотел выносить сор из избы.

А Яна, вероятно, действовала ещё осторожнее. Она не рассказывала про любовника. Она просто просила родителей лицея поберечь Глеба, которому сейчас непросто дома. Человек спрашивал почему, Яна сначала отмахивалась, потом осторожно признавала, что «там есть другой мужчина», но подробностей ей сообщать не хотелось. Дальше система работала сама.

Маргарита взяла телефон и открыла переписку с Глебом.

Последнее сообщение от него пришло вчера вечером: «Надеюсь, ты нормально устроилась. Если понадобится что-то из дома, напиши».

Она набрала: «Ты рассказывал Игорю и Тамаре про Антона?»

Ответ пришёл через три минуты.

«Я говорил с Игорем. Тамары при разговоре не было».

Маргарита написала: «Что именно?»

На этот раз Глеб отвечал дольше.

«Что у нас кризис и что у тебя появился близкий человек. Я просил его никому не рассказывать».

Маргарита почувствовала, как сама собой появилась улыбка.

«Очень предусмотрительно».

Глеб тут же написал: «Рита, мне тоже нужно с кем-то разговаривать. Я не могу держать всё внутри».

«Пятнадцать месяцев получалось».

Сообщение долго оставалось прочитанным без ответа.

Потом появилось: «Я понимаю твою злость. Но не собираюсь врать друзьям, если они спрашивают».

Маргарита смотрела на экран и не верила даже не словам, а уверенности, с которой человек умудрялся назвать именно это отказом от лжи.

Она набрала: «Тогда говори им всю правду. Сколько месяцев ты спишь с Яной?»

Глеб ничего не ответил.

Маргарита подождала ещё минуту и убрала телефон.

К четырём часам слух обрёл ещё одну маленькую победу. Вера Сергеевна вошла в кабинет без стука, закрыла дверь и положила перед Маргаритой свой телефон. На экране был открытый родительский чат, в котором одна женщина спрашивала, безопасно ли «в нынешней ситуации» продолжать совместный проект с оркестром Белецкого. Никто не писал ничего откровенно грязного, но за двенадцать минут сообщение собрало семь ответов, и каждый следующий звучал осторожнее предыдущего.

«Главное, чтобы дети не страдали из-за отношений взрослых».

«Я тоже слышала, но не хотела распространять».

«Надеюсь, организаторы понимают репутационные риски».

«Мы Маргариту Сергеевну любим, но всё-таки надо думать о детях».

— Я этих людей когда-нибудь убью, — сказала Вера Сергеевна устало. — Не сейчас, конечно. У меня отчёт до пятницы.

Маргарита прокрутила сообщения. — Откуда это началось?

— В нашем чате конкретно?

— Вообще.

Вера села напротив и сложила руки на животе. Ей было пятьдесят восемь, из которых последние двадцать она работала рядом с Маргаритой и обладала особым талантом смотреть на человеческую глупость с выражением врача, давно привыкшего к хроническим заболеваниям.

— У нас три источника, — сказала она. — Первая — Сотникова что-то услышала через лицей. Вторая — Савельева, она дружит с Ольгой Петровной, а та работает у твоего мужа. Третья — мать братьев Черновых, и вот эта говорит, что слышала от Яны лично, будто Глебу сейчас тяжело после какого-то семейного предательства.

Маргарита подняла голову. — Так и сказала?

— Нет. Она сказала, что Яна употребила выражение «очень болезненная семейная ситуация» и добавила, что Глеб пытается пережить её достойно. Дальше наши женщины сами справились, у них богатое воображение и свободный интернет.

— А Антон?

— Кто-то знает про Тверь. Кто-то видел фотографию с концерта. Кто-то знает, что вы вечером работаете вдвоём.

— Мы не работаем вдвоём.

— Мне не объясняй.

Маргарита отдала телефон. — Антон уже знает?

— Не от меня.

— Значит, узнает.

— Безусловно.

Маргарита откинулась на спинку стула. Она вдруг ощутила такую усталость, что захотелось просто положить голову на стол и не двигаться до весны.

— Я собиралась молчать, — сказала она.

— Вижу.

— Не хотела устраивать помойку. Дети и так…

Она не договорила.

Вера смотрела внимательно. — Что именно произошло, Рит?

Маргарита несколько секунд решала, сколько сказать. Потом подумала, что человек, который уже предоставил ей квартиру через сестру и теперь защищал студию от родительской истерики, заслуживает хотя бы основу.

— У Глеба пятнадцать месяцев отношения с Яной.

Вера не сразу отреагировала. Она медленно сняла очки, протёрла стекло краем кофты и надела обратно.

— Повтори.

— Пятнадцать месяцев.

— С этой Яной?

— С этой.

Вера молчала ещё несколько секунд, потом произнесла: — А любовник, значит, у тебя.

— Да.

— Удобно.

Маргарита усмехнулась. — Именно.

— И он это людям рассказывает?

— Не совсем. Он рассказывает, что у меня появился близкий человек, и просит никого меня не осуждать.

Вера закрыла глаза. — Господи, какой деятельный мужчина.

— Яна тоже просит людей его поберечь.

— Очень дружная пара.

Маргарита посмотрела на дверь. — Я не хочу рассказывать родителям про его измену.

— И не надо.

— Но если молчать дальше, через неделю они будут считать, что я ездила в Тверь рожать от Антона.

— Тоже верно.

Вера встала. — Собери сотрудников.

Маргарита подняла на неё глаза. — Сейчас?

— Сегодня. После последних занятий.

— Зачем?

— Потому что родители сначала разговаривают друг с другом, потом со своими детьми, потом дети разговаривают с педагогами. Через два дня у тебя младшая группа будет спрашивать, когда свадьба с Белецким.

Маргарита невольно рассмеялась. — Очень смешно.

— Я не шучу.

Вера подошла к двери и обернулась. — Тебе не нужно рассказывать им про Яну. Но людям, которые работают у тебя и вместе с тобой, надо услышать от тебя, что концерту ничего не угрожает и что никакого романа не было. Иначе каждый будет отвечать родителям как умеет, а умеют люди обычно плохо.

Маргарита подумала и кивнула. — Собирай.

К семи вечера в маленьком зале собрались восемь человек. Преподаватели сидели на стульях первого ряда, концертмейстер устроилась возле рояля, Вера стояла у двери с блокнотом, хотя записывать, в сущности, было нечего. Самой молодой сотруднице студии было двадцать шесть, самому старшему преподавателю — шестьдесят два, и Маргарита знала почти каждого не первый год.

Она встала перед ними и впервые за эти дни почувствовала настоящее смущение. Не стыд. Стыдиться было нечего. Именно смущение человека, вынужденного вытащить личную жизнь туда, где она никогда не должна была появляться.

— Я вас задержала не ради работы, — начала Маргарита, опираясь ладонью о край рояля. — Хотя происходящее уже начинает касаться работы, поэтому выбора у меня, видимо, нет.

Несколько человек переглянулись. Они уже знали.

Разумеется, знали.

— Последние несколько дней среди родителей распространяется история о том, что у меня отношения с Антоном Белецким, — продолжила она. — Я не знаю, какую конкретно версию слышал каждый из вас, и не хочу превращать собрание в пересказ сплетен. Поэтому скажу коротко: отношений у нас нет и не было.

Концертмейстер Оксана опустила взгляд. Кто-то сзади тихо вздохнул.

— Мы с Антоном работаем вместе, переписываемся, шутим, иногда задерживаемся после репетиций, — сказала Маргарита. — Некоторые настоящие сообщения и фотографии были показаны без контекста так, чтобы выглядеть иначе. Этого достаточно, чтобы появился слух, но недостаточно, чтобы слух стал правдой.

Старший преподаватель Николай Петрович нахмурился. — Кто показал?

Маргарита выдержала паузу. — Мой муж.

По залу прошёл тихий ропот.

— Почему? — спросила Оксана.

— Это уже часть моей семейной истории. Я пока не хочу её обсуждать.

Маргарита посмотрела на всех по очереди. — Для вас важно другое. Концерт состоится. Антон продолжает работать с нами. Я продолжу работать с ним. Если родители спрашивают, отвечайте только это: никакого романа нет, проект идёт по плану, детей во взрослые разговоры не втягиваем.

Молодая преподавательница Лена подняла руку, словно сидела на совещании в школе. — А если спрашивают прямо про вас?

— Говорите, что не обсуждаете личную жизнь руководителя.

— А если начнут забирать детей?

Маргарита вздохнула. — Не удерживайте никого силой. Мы не секта.

Кто-то тихо рассмеялся, напряжение немного спало.

— Я не буду устраивать публичных объяснений, — продолжила она. — Не буду выкладывать переписки, фотографии и семейные подробности в родительские чаты. Но и делать вид, что слух имеет право влиять на работу студии, тоже не собираюсь. Если кто-то хочет отказаться от концерта только потому, что ему показалось, будто дирижёр и руководитель хора спят вместе, это его выбор. Только пусть не прикрывается заботой о детях.

Николай Петрович кивнул. — Правильно.

Оксана подняла глаза. — Антон Ильич сам что говорит?

Маргарита задержалась с ответом. — Пока ничего. Мы не разговаривали об этом.

Вера у двери хмыкнула. — Недолго осталось.

Собрание закончилось через двадцать минут. Люди разошлись, и ни один не спросил про Глеба или Яну напрямую. Маргарита была им за это благодарна. Лена перед уходом неожиданно обняла её, пробормотала: «Если что, я рядом», и тут же убежала, смутившись собственного жеста сильнее, чем Маргарита.

Когда зал опустел, Вера выключила верхний свет, оставив только лампы у сцены.

— Ну вот, — сказала она. — Земля не разверзлась.

— Пока.

— Алина написала?

Маргарита покачала головой.

— Кирилл?

— Вечером приедет.

— Хороший парень.

Маргарита взяла сумку. — Оба хорошие.

— Я ничего обратного не сказала.

Вера посмотрела на неё чуть внимательнее, поняла и больше тему детей не трогала.

На улице уже стемнело. Маргарита не поехала сразу в съёмную квартиру. Вместо этого сидела в машине возле студии, смотрела на погасшие окна и думала о разговоре с Глебом.

«Я не собираюсь врать друзьям».

И всё-таки больше всего её раздражало не это.

Что именно он им показывал?

Игорь мог поверить простым словам. Алина видела переписку, фотографию и гостиничный список. Глеб заранее собрал всё это, и делал он явно не в один вечер. Откуда у него оказалась переписка с Антоном? Телефон Маргарита почти всегда носила с собой. Пароль Глеб знал когда-то давно, но последние годы она пользовалась отпечатком и меняла код после замены аппарата. Она не скрывала телефон от мужа, однако и не оставляла его на ночь рядом с ним.

Фотография была в общем семейном облаке. Это понятно.

Письмо с гостиницей приходило на почту.

Переписка…

Маргарита внезапно вспомнила домашний компьютер.

Старый стационарный компьютер стоял в маленькой комнате, которую они много лет называли кабинетом, хотя работали там все по очереди. Маргарита часто открывала на нём рабочую почту, мессенджер и документы, когда не хотела таскать ноутбук из студии. Глеб пользовался тем же компьютером для отчётов. Выйти из аккаунта после работы она почти никогда не вспоминала.

Зачем?

Это же дом.

Маргарита завела машину.

Через сорок минут она снова вошла в квартиру, из которой ушла четыре дня назад.

Глеба дома не было. Его машина отсутствовала во дворе, и Маргарита даже почувствовала облегчение: встречаться сегодня с ним не хотелось. Старый ключ повернулся в замке совершенно нормально, никто замки не поменял. В прихожей всё стояло почти так же, как в день её отъезда, только исчезли чемоданы и пальто Маргариты, а на крючке рядом с курткой Глеба теперь висел незнакомый серый шарф.

Маргарита остановилась.

Шарф был женским.

Тонкий кашемир, светло-серый цвет, едва заметный запах духов.

Она сняла его с крючка и поднесла ближе. Запах знала.

Яна.

Несколько секунд Маргарита просто держала шарф в руках.

Потом аккуратно повесила обратно.

— Конечно, — сказала она пустой прихожей. — Чего уж там.

Он не перевёз Яну. Пока. Но она уже приходила.

В кухне стояли две чашки в сушилке.

Маргарита прошла мимо.

Кабинет находился в конце коридора. Компьютер был выключен, на столе лежали бумаги Глеба, несколько рекламных буклетов лицея и его очки. Маргарита села, включила системный блок и услышала знакомое гудение вентилятора, которое раньше бесило её вечерами.

Система загрузилась.

Пароль общего профиля не менялся лет семь: дата рождения Кирилла.

Маргарита ввела цифры.

Рабочий стол появился почти сразу. На нём стояли привычные папки: «Глеб работа», «Рита студия», «Фото», «Документы», «Разное». Внизу панели автоматически запустился мессенджер.

Маргарита смотрела на значок несколько секунд.

Потом нажала.

Открылся её аккаунт.

Никаких паролей.

Никаких взломов.

Вся переписка за несколько лет лежала перед человеком, который просто садился за общий домашний компьютер.

Маргарита открыла разговор с Антоном. Последнее сообщение сегодняшнее: он прислал новую схему размещения оркестра и написал, что завтра хочет приехать на час раньше. Выше тянулись недели разговоров — рабочие вопросы, фотографии нот, шутки, время репетиций.

Она прокрутила до того дня, который показывал Глеб.

Вот фраза: «Останься, когда остальные уйдут. Хочу побыть с тобой без детей хотя бы двадцать минут».

Выше — двадцать семь сообщений о расстановке.

Ниже — фотография сцены.

Глебу не нужно было даже брать её телефон.

Он мог сидеть здесь часами.

Маргарита открыла почту. Она тоже была авторизована.

В поиске набрала «Тверь».

Письмо организаторов появилось первым. Гостиничный список, программа, билеты, распределение групп.

Она открыла раздел фотографий. Общая папка автоматически загружала снимки с её телефона. Вот концерт. Вот та самая фотография.

Всё.

Ни одного украденного пароля.

Ни одного сложного действия.

Только вещи, которые супруги десятилетиями считали общими.

Маргарита откинулась на спинку кресла.

Она вспомнила, сколько раз просила Глеба распечатать ей документ, пока сама была в студии. «Открой мою почту, там последнее письмо». Сколько раз он отвечал кому-нибудь с её компьютера, потому что она диктовала из кухни. Сколько лет их телефоны лежали рядом на одной зарядке и никто не переворачивал экран вниз.

Доверие не выглядело как что-то ценное, пока не превращалось в инструмент.

Маргарита снова выпрямилась и открыла историю загрузок.

Она не знала, что ищет. Не собиралась играть в следователя, но хотела понять хотя бы даты.

Несколько файлов с фотографиями были сохранены в отдельную папку около месяца назад. Гостиничный список — двадцать три дня назад.

Маргарита открыла папку загрузок.

Там ничего не было.

Удалено.

Но в списке недавних файлов оставались названия.

Она нашла изображение общей фотографии. Система показывала, что его открывали в стандартной программе редактирования.

Три недели назад.

Маргарита смотрела на дату.

Три недели назад Глеб уже готовил фотографию.

В то же время он разговаривал с Алиной.

В то же время Яна, вероятно, уже знала, что собирается происходить.

Семейный ужин не возник после внезапного открытия.

Это была подготовленная сцена.

Маргарита закрыла окно программы и вдруг заметила ещё одну вещь. На краю стола лежал маленький блокнот Глеба, тот самый, в котором он записывал рабочие дела на неделю. Маргарита не собиралась его открывать, но верхняя страница была видна.

«Игорь — чт. 20:00».

Вчера.

Ниже: «Яна — Ольга П. / родители».

Маргарита медленно взяла блокнот.

Запись могла означать всё что угодно. Глеб действительно работал с Яной и Ольгой Петровной. Это не было доказательством никакого плана.

Но теперь ей не требовалось доказательство, чтобы понять механизм.

Он даже не считал себя человеком, распространяющим слух.

Глеб просто разговаривал.

С нужными людьми.

Маргарита достала телефон и сфотографировала страницу.

Потом сфотографировала экран с открытым полным разговором Антона и дату сохранения обрезанной фотографии. Сохранила себе гостиничное письмо отдельно и сделала копию общей фотографии.

Не потому, что собиралась публиковать всё завтра.

Потому что Глеб уже однажды решил, какая часть её жизни должна существовать для остальных людей.

Больше он не будет единственным хранителем версии.

В коридоре послышался звук ключа.

Маргарита сразу узнала движение замка.

Глеб вернулся.

Она не успела закрыть мессенджер и даже не стала пытаться.

Через несколько секунд муж появился в двери кабинета. Он был в тёмном пальто, под мышкой держал папку, а увидев жену за компьютером, остановился.

— Ты чего здесь?

— Пришла за документами.

Глеб посмотрел на экран.

Потом на Маргариту.

— Могла написать.

— Могла.

Он снял пальто и повесил на спинку соседнего стула. — Я бы привёз.

— Мне удобнее самой.

Глеб вошёл глубже в комнату. Его взгляд снова скользнул по экрану, где оставался открытым чат с Антоном.

— Решила проверить, что я видел?

— Уже проверила.

Он помолчал. — И?

— Ничего нового. Ты действительно не взламывал мой телефон.

— Я никогда этого не говорил.

— Ты просто читал всё здесь.

Глеб вздохнул. — Рит…

— Сколько времени?

— Что?

— Сколько времени ты сидел за моими переписками, выбирая фразы?

Он поставил папку на стол. — Я не сидел за ними специально часами.

— Хорошо. Минуты?

— Я увидел сообщения случайно.

— Первое, возможно.

Глеб напрягся.

Маргарита развернула монитор к нему чуть сильнее. — Фотографию редактировали три недели назад.

Он посмотрел на экран.

— И?

— Ничего. Просто теперь я знаю.

— Что знаешь?

— Что семейный ужин ты готовил заранее.

— Я и не скрывал, что хотел поговорить с детьми нормально.

— «Нормально».

— Да.

Маргарита закрыла чат. — Ты разговаривал с Игорем вчера.

— Я тебе ответил.

— Яна разговаривает с родителями лицея.

Глеб нахмурился. — При чём здесь родители?

— Они уже обсуждают мой концерт с Антоном.

Его лицо действительно изменилось. Кажется, этой части он не ожидал.

— Что значит обсуждают?

— Одна семья уже отказалась участвовать. Потому что не хочет вмешивать ребёнка во «взрослую ситуацию».

Глеб раздражённо выдохнул. — Это глупость.

— Согласна.

— Я никого не просил обсуждать твою работу.

— Ты просто рассказал Игорю про моего «близкого человека».

— Он мой друг.

— А Яна просто просит родителей поберечь тебя.

Глеб посмотрел на неё пристально. — Я поговорю с ней.

Маргарита даже удивилась. — Чтобы она прекратила?

— Да.

— Почему?

— Потому что твоя студия здесь ни при чём.

На короткое мгновение старый Глеб снова показался почти знакомым. Практичным человеком, способным провести границу: здесь семья, здесь работа, чужие дети не должны страдать.

Потом Маргарита вспомнила, что именно этот человек три недели назад сидел за общим компьютером и обрезал фотографию.

— Поздно, — сказала она.

— В каком смысле?

— Версия уже пошла.

— Тогда надо просто не реагировать.

Маргарита усмехнулась. — Конечно.

— Чем больше ты будешь оправдываться, тем хуже.

— Я не оправдываюсь.

— Ты только что сказала, что собирала сотрудников.

Глеб понял по её лицу, что угадал.

— Откуда ты…

— Неважно. Я тебя знаю.

Маргарита медленно закрыла компьютер. — Вот именно эта фраза когда-нибудь станет твоей любимой ошибкой.

— Что ты им сказала?

— Что у меня нет романа с Антоном и что работа продолжится.

— И всё?

— Тебе нужен отчёт?

— Нет. Я пытаюсь понять, насколько далеко ты собираешься зайти.

Маргарита поднялась. — Глеб, это моя жизнь. Ты почему-то продолжаешь говорить так, словно я двигаюсь по твоему полю и должна объяснять тебе каждый шаг.

— Потому что любой публичный конфликт ударит по всем.

— Особенно по твоей новой должности.

Он сразу нахмурился. — Я не об этом.

— Конечно.

— И по тебе тоже. Ты думаешь, людям будет важно разбираться, кто кому изменял? Они увидят грязный развод, любовницу, Белецкого, скрины…

— Какие скрины, Глеб?

Он замолчал.

Маргарита подошла ближе.

— Вот. Даже сейчас. Ты говоришь «скрины» как о чём-то существующем само по себе. Хотя мы оба знаем, что это ты их сделал.

— Из твоей переписки.

— Из моей невинной переписки.

— Это твоя трактовка.

Маргарита засмеялась. — Нет. Это факты.

— Рита, я опять не собираюсь спорить.

— Хорошо.

Она взяла папку с документами, которую пришла забрать, и сунула в сумку флешку с копиями файлов.

Глеб заметил. — Что ты сохраняла?

— Свою переписку.

— Зачем?

Маргарита посмотрела на него с искренним удивлением. — После всего ты правда спрашиваешь?

— Если собираешься это публиковать…

— Пока нет.

— Пока?

— Да.

Глеб приблизился на шаг. — Не делай глупостей.

Маргарита почувствовала, как внутри снова поднимается холодная злость. — А вот теперь послушай меня внимательно.

Он остановился.

— Я не буду выкладывать нашу семейную жизнь в интернет. Я не собираюсь публиковать твою переписку с Яной, если когда-нибудь её увижу. Не буду ходить по знакомым и рассказывать, где ты спал последние пятнадцать месяцев. Но если ещё один человек придёт ко мне и скажет, что не осуждает меня за роман с Антоном, я отвечу правду.

— Какую именно?

— Что романа не было.

— И?

— Что версию о нём создал мой муж.

Глеб побледнел совсем немного.

— Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

— Да.

— Будто я сознательно тебя оболгал.

— Ты сознательно меня оболгал.

— Я не придумывал сообщения.

— Ты выбрал куски.

— Не придумывал фотографию.

— Ты вырезал людей.

— Не придумывал поездку.

— Ты оставил две фамилии из сорока трёх.

Глеб замолчал.

Маргарита взяла пальто с кресла.

— Самое интересное, — сказала она, застёгивая пуговицы, — что тебе даже не пришлось ничего красть. Я сама оставила тебе всё открытым.

Он посмотрел на неё.

— Почту. Переписку. Фотографии. Мы же семья.

Последние два слова прозвучали без насмешки, и от этого стали тяжелее.

Глеб отвёл взгляд.

Маргарита подошла к двери. В коридоре снова увидела серый шарф Яны. На этот раз останавливаться не стала.

— Кстати, — сказала она, уже надевая обувь. — Шарф пусть заберёт.

Глеб замер.

— Яна заходила по работе.

— Неинтересно.

— Она не ночевала здесь.

Маргарита подняла голову. — Ты опять объясняешь мне то, о чём я не спрашивала.

— Я просто не хочу, чтобы ты…

— Что? Неправильно поняла очевидное?

Он замолчал.

Маргарита открыла дверь.

— И передай Яне ещё одну вещь. Пусть больше не обсуждает твоё тяжёлое семейное положение с родителями. Если ей так хочется тебя поддерживать, у вас теперь для этого есть весь вечер и, насколько я понимаю, пятнадцать месяцев практики.

Она вышла на лестничную площадку.

Глеб не пошёл следом.

На улице было холоднее, чем вечером. Маргарита села в машину, положила сумку на пассажирское сиденье и несколько минут не заводила двигатель.

Потом открыла телефон.

Сообщение Алине всё ещё оставалось без ответа.

Маргарита закрыла переписку.

Открыла папку, куда только что сохранила полные файлы.

В ней лежала обыкновенная человеческая жизнь: разговоры о детских репетициях, общая фотография после концерта, гостиничный список, рабочие письма. Ничего тайного. Ничего постыдного. Только вещи, которые кто-то очень старательно повернул нужной стороной.

До сегодняшнего дня Маргарита считала, что если человек невиновен, достаточно просто не лгать.

Теперь этого оказалось мало.

Иногда приходилось ещё и сохранять правду, прежде чем другой человек аккуратно обрежет её по краям.

Глава 5. Мужчина, которого придумал Глеб

Антон написал ей в пятницу утром, когда Маргарита стояла посреди младшей группы и пыталась добиться от двенадцати детей одной удивительной вещи: одновременно открыть рот и одновременно же замолчать. Задача эта на первый взгляд противоречила законам природы, потому что если один ребёнок переставал болтать, второй немедленно вспоминал историю, которую должен был рассказать всем прямо сейчас, а третья начинала пить воду так долго и обстоятельно, словно впереди её ждал переход через пустыню. Маргарита уже дважды хлопнула ладонью по крышке пианино, один раз пригрозила отправить самых разговорчивых в хор мальчиков при монастыре, где дисциплина, по её уверениям, поддерживается исключительно ледяной водой и молитвами, когда телефон на столе коротко завибрировал.

Она посмотрела на экран только потому, что ожидала сообщения от Алины. Дочь продолжала читать всё, что Маргарита ей писала, но отвечала редко, и каждый звук телефона теперь вызывал почти рефлекторную надежду, которую приходилось сразу же прятать обратно, когда на экране появлялось чужое имя. На этот раз высветилось: «Антон Белецкий».

Сообщение состояло всего из нескольких строк.

«Нам надо поговорить. Сегодня. И не по телефону. После вашей последней группы буду у себя в зале, если сможете приехать».

Маргарита прочитала, положила телефон экраном вниз и подняла глаза на детей. Они успели за эти несколько секунд окончательно потерять всякую способность к коллективному существованию: Лиза рассказывала соседке про кота, Миша раскачивался на стуле, двое мальчиков на заднем ряду выясняли, чья нога пересекла невидимую границу между их территориями.

— Замечательно, — сказала Маргарита и сложила руки на груди. — Пока я отвлеклась на десять секунд, вы успели превратиться из хора в стихийное бедствие. Ещё одна попытка, и если хотя бы один человек начнёт разговаривать до моей команды, партию будет петь Вера Сергеевна одна.

Дети тут же притихли. Угроза использовать Веру Сергеевну как солистку работала удивительно хорошо, хотя сама Вера, узнав об этом педагогическом методе, однажды пообещала Маргарите всё-таки выйти на сцену и продемонстрировать, насколько страшной может быть месть администратора.

До конца занятия Маргарита больше к телефону не прикасалась. Однако сообщение Антона сидело в голове, мешая слышать отдельные детские голоса. Она примерно понимала, зачем он хочет встретиться. После вчерашних разговоров родителей слух наверняка дошёл и до оркестра, а если в студии люди хотя бы знали Маргариту много лет, то среди музыкантов никто не был обязан относиться к ней с тем же доверием. Для них всё выглядело значительно проще: руководительница детской студии, замужняя женщина, несколько месяцев работает с дирижёром, потом внезапно съезжает от мужа, а вокруг совместного концерта возникают разговоры.

При таком наборе обстоятельств человеческому воображению даже не требуется особая помощь.

Сразу после занятия Маргарита написала Антону: «Буду около восьми».

Он ответил почти мгновенно: «Хорошо».

Ни улыбки, ни привычной шутки, ни замечания о том, что после восьми нормальные люди уже должны думать о еде и сне. Антон действительно был зол.

Маргарита обнаружила, что сама на него сердится.

Не за что-то конкретное. Антон ничего не сделал, если не считать преступления существовать в достаточно удобном для Глеба качестве. Но сама необходимость снова ехать куда-то вечером и обсуждать ложь, которую она не создавала, начинала вызывать почти животное раздражение. Ещё неделю назад их главной проблемой было то, помещаются ли стойки между виолончелями и детской группой. Теперь приходилось решать, насколько прилично двум людям находиться в одном помещении после восьми часов вечера, если весь город уже мысленно уложил их в одну постель.

К концертному залу Маргарита приехала без пятнадцати восемь. Дождя не было, но асфальт оставался мокрым после ночи, воздух пах холодом, листьями и той особенной осенней сыростью, которая умудряется проникать даже под воротник пальто. На стоянке стояли всего четыре машины, одну из них Маргарита сразу узнала — тёмный универсал Антона был припаркован у служебного входа.

Внутри здания уже выключили большую часть света. В коридорах пахло деревом сцены, старой тканью кресел и пылью, которую никакая уборка не могла окончательно победить в помещении, где десятилетиями хранились декорации, инструменты и люди искусства. Охранник у входа узнал Маргариту, кивнул и даже не спросил, куда она идёт. Это почему-то показалось ей подозрительным. Ещё пять дней назад нормальным считалось, что руководительница хора вечером приходит к дирижёру на рабочую встречу. Теперь собственное появление здесь заставляло думать, как оно выглядит со стороны.

Маргарита разозлилась на себя и демонстративно пошла к лестнице обычным шагом, не оглядываясь на охранника.

Антон ждал её в малом репетиционном зале. На сцене горели только рабочие лампы, в первом ряду лежала раскрытая папка с нотами, рядом стояла кружка, а сам Антон ходил от окна к роялю, держа телефон в руке. Увидев Маргариту, он остановился.

Выглядел он хуже обычного. Не физически — рубашка застёгнута, волосы аккуратнее, чем на поздних репетициях, лицо вполне свежее. Проблема заключалась в выражении. Антон обладал тем редким типом раздражения, при котором человек не начинает размахивать руками или разговаривать громче, а становится подчёркнуто аккуратным во всём: в движениях, словах, даже в том, как кладёт телефон на стол. Маргарита видела подобное у себя самой и заранее не ожидала спокойной беседы.

— Привет, — сказала она, снимая пальто. — Судя по лицу, вы хотите меня либо уволить, либо убить. В первом случае у вас нет полномочий, а во втором предупреждаю, что труп тяжёлый.

Антон не улыбнулся. — Очень смешно.

— Значит, убить.

— Маргарита Сергеевна, — он резко выдохнул и провёл ладонью по лицу, — давайте сегодня без этого, пожалуйста.

Она повесила пальто на спинку кресла. — Хорошо. Без этого.

Антон некоторое время молчал, словно перед началом разговора заново собирал все слова, которые успел подготовить. Потом взял телефон и протянул ей.

На экране был открыт общий чат оркестра.

Маргарита пробежала глазами последние сообщения. Ничего прямо о ней не писали, но между обсуждением графика и перевозки оборудования стояли две реплики, значение которых было очевидно только человеку, уже знающему контекст.

«Совместный проект остаётся в силе? Вокруг него сейчас какая-то нездоровая история».

Следом другой музыкант отвечал: «Белецкий сказал, что остаётся».

А ниже кто-то добавил: «Главное, чтобы потом не оказалось, что мы участвуем в семейном реалити-шоу».

Маргарита вернула телефон.

— Милые люди.

— Это ещё хорошие, — ответил Антон. — Плохие пишут мне лично.

Он открыл другое сообщение, но Маргарита подняла руку. — Не надо. Я примерно понимаю.

— Нет, не понимаете.

— Антон…

— Мне сегодня утром позвонил председатель попечительского совета нашего зала, — перебил он. — Очень осторожно, очень вежливо. Спросил, не считаю ли я, что в нынешних обстоятельствах было бы разумно временно передать концерт другому дирижёру.

Маргарита застыла. — Что?

— Чтобы снять напряжение.

— Какое напряжение?

Антон коротко рассмеялся, но в смехе не было ничего весёлого. — Вот и я спросил. Оказывается, есть опасение, что совместное выступление двух людей, находящихся в личных отношениях, после распада семьи одного из них может вызвать ненужное внимание.

— Мы не находимся в личных отношениях.

— Я в курсе.

— Вы так и сказали?

Антон посмотрел на неё. — А как вы думаете?

Маргарита почувствовала, что ответила неудачно. — Извините.

— Вот именно поэтому я и попросил встретиться.

Он прошёл к сцене, взял кружку, обнаружил, что она пустая, и раздражённо поставил обратно. — Я не знаю, что происходит у вас дома. Не знаю, что ваш муж говорит людям. До вчерашнего дня вообще не хотел знать, потому что это не моё дело. Но теперь моя фамилия используется как причина вашего развода, музыканты обсуждают, спал ли я с замужней руководительницей хора, а люди, которые дают нам площадку, предлагают мне отойти от проекта, который я собирал четыре месяца.

Маргарита почувствовала, как всё внутри сжалось. — Я знаю.

— Нет. Вы знаете про свою студию. А я говорю про себя.

Тон был резким. Она подняла голову. — Не надо разговаривать со мной так, словно это я рассказала людям, что мы спим.

— Я не говорю, что вы рассказали.

— Звучит примерно так.

Антон сжал челюсть. — Я говорю, что ситуация уже вышла далеко за пределы вашей семейной кухни.

— Я это тоже знаю.

— Тогда почему мы до сих пор молчим?

Маргарита замерла. — Что вы предлагаете?

— Нормально и открыто опровергнуть эту чушь.

— Где?

— Везде, где она уже появилась. У вас есть родительский чат. У меня есть коллектив. Есть организаторы концерта. Можно сделать совместное короткое заявление, что наши отношения исключительно профессиональные, концерт идёт по плану и семейные обстоятельства никак к нему не относятся.

Маргарита смотрела на него несколько секунд. — Совместное.

— Да.

— Мы вдвоём.

— Именно.

— Публично.

Антон нахмурился. — Я только что это сказал.

Маргарита опустила сумку на ближайшее кресло. — И вы не видите проблемы?

— Какой?

— Два человека, которых обвиняют в тайном романе, выступают вместе и начинают объяснять всем, что никакого романа нет.

— И что?

— Антон, это будет выглядеть как пресс-конференция любовников.

— Значит, нам теперь нельзя находиться рядом, потому что кто-то решил, что мы спим?!

— Речь не о том, что можно.

— Именно об этом.

— Нет.

— Тогда о чём?

Маргарита почувствовала, что начинает злиться. Антон тоже. Возможно, впервые за всё время их работы они перестали быть двумя взрослыми людьми, привыкшими быстро договариваться о практических вещах, и столкнулись не как коллеги, а как два человека, которых одинаково оскорбили, но по-разному.

— О том, что любая наша совместная активность сейчас будет работать на ту же историю, — сказала она. — Мы выходим вдвоём и сообщаем: «У нас ничего нет». Что услышат люди? Что у нас настолько ничего нет, что мы решили специально собраться и рассказать об этом.

Антон развёл руками. — А если молчать, они услышат, что нам нечего возразить.

— Они услышат то, что захотят.

— Отлично. Тогда вообще ничего не будем делать.

— Я не это сказала.

— А что?

Маргарита отвернулась, прошла вдоль первого ряда и снова повернулась к нему. Малый зал казался слишком большим для двоих. На сцене стояли пустые стулья оркестра, пюпитры отбрасывали тонкие тени, и всё это напоминало декорацию к очередной сцене, которую Глеб умудрился написать, не присутствуя здесь лично.

— Я уже поговорила со своими сотрудниками, — сказала она. — Сказала прямо, что романа нет. Родителям, которые спрашивают, отвечаем то же самое. От вас нужно сделать то же самое со своей стороны. Отдельно.

Антон покачал головой. — Это слабее.

— Зато не выглядит как согласованная защита пары.

— Мы и так согласовываем действия сейчас.

— Наедине.

— Вы слышите себя?

— Прекрасно.

Антон несколько секунд смотрел на неё. Потом вдруг сказал: — Вы до сих пор принимаете решения исходя из того, как это увидит ваш муж.

Маргарита словно получила пощёчину.

— Что?

— Он создал эту историю, верно?

— Да.

— И теперь вы продолжаете жить внутри неё. Нельзя вместе выступить — Глеб скажет, что мы пара. Нельзя дать совместное опровержение — Глеб скажет, что мы защищаемся. Нельзя нормально работать — Глеб получит ещё одно доказательство.

— Я не думаю о том, что скажет Глеб.

— Думаете.

— Не вам решать, о чём я думаю.

— Тогда зачем вы только что пять минут объясняли мне, как наша реакция будет выглядеть со стороны?

Маргарита сжала руки. — Потому что моя дочь сейчас не разговаривает со мной нормально именно из-за того, как всё выглядит со стороны!

Антон замолчал.

Фраза ударила по залу резче, чем Маргарита хотела.

Она отвернулась. Сердце колотилось быстро, по-дурацки, словно вместо слов она только что пробежала несколько этажей по лестнице.

— Вот в чём разница, — сказала Маргарита уже тише. — У вас обсуждают репутацию. У меня дочь смотрит на меня так, будто я предала её отца. Поэтому да, мне не всё равно, как будет выглядеть очередной наш совместный шаг.

Антон провёл ладонью по затылку. Злость с его лица не исчезла, но стала другой.

— Я не должен был так говорить.

— Не должны были.

— Но часть сказанного всё равно считаю правильной.

Маргарита резко посмотрела на него. — Потрясающее извинение.

— Я не умею извиняться за то, с чем согласен.

— Заметно.

— Я умею извиняться за форму.

— Тогда поздравляю. Она была отвратительной.

Антон наконец едва заметно улыбнулся. — Справедливо.

Несколько секунд оба молчали. Напряжение не исчезло, но перестало быть острым. Маргарита вдруг поймала себя на странной мысли: до сегодняшнего дня Антон казался ей человеком почти раздражающе уравновешенным. Он мог спорить с музыкантами, ругать опоздавших, срывать репетицию и начинать заново, но в личном общении всегда сохранял какой-то спокойный запас расстояния. Теперь это расстояние исчезло, и за ним обнаружился довольно упрямый мужчина, который не собирался благородно терпеть чужую ложь только потому, что Маргарите сейчас тяжелее.

Это почему-то вызвало уважение.

И раздражение одновременно.

— Сядем? — предложил Антон, указав на первый ряд. — А то мы уже ходим друг вокруг друга, как два плохих актёра.

— Давайте.

Они сели через одно кресло друг от друга. Маргарита сразу заметила это пустое место и чуть не рассмеялась: даже сейчас оба автоматически оставили между собой достаточно расстояния, словно где-то в углу действительно находился фотограф Глеба.

Антон тоже посмотрел на свободное кресло. — Иронично.

— Не начинайте.

— Молчу.

Он не молчал, конечно. Через несколько секунд достал телефон и положил на подлокотник между ними.

— Расскажите мне всё, что показывал ваш муж.

Маргарита посмотрела на него. — Зачем?

— Потому что моё имя там есть.

— Антон…

— Маргарита, я не спрашиваю, с кем он вам изменял, почему вы ушли и что происходит с детьми. Меня интересует ровно та часть, где я внезапно стал участником чужого брака.

Она вздохнула. — Хорошо.

Маргарита открыла папку, которую создала на телефоне после визита домой. Там лежали оригинальные сообщения, фотографии, гостиничные документы и несколько снимков экрана с тем, что показывал детям Глеб.

— Начал с этого.

Антон взял телефон.

Первый скриншот он прочитал быстро. Потом второй. На третьем задержался.

— «Останься, когда остальные уйдут. Хочу побыть с тобой без детей хотя бы двадцать минут», — произнёс он и поморщился. — Господи.

— Да.

— Я это написал.

— Знаю.

— И даже сейчас, когда знаю контекст, звучит ужасно.

Маргарита впервые за вечер засмеялась по-настоящему. — Благодарю за честность.

Антон пролистнул дальше. — Почему я вообще так сформулировал?

— Потому что вы любите говорить так, словно всё вокруг существует исключительно для вашего удобства.

— Это неправда.

— Почти.

Он открыл полный разговор. Выше шло длинное обсуждение сцены.

«Если оставим старших с краю, они перекроют вторую скрипку».

«Не перекроют, если отодвинем подиум».

«Там провод».

«Провод можно перенести».

«Детей тоже можно перенести».

«Куда? На улицу?»

«Иногда мечтаю».

Следом шла та самая фраза Антона.

— Ну вот, — сказал он. — В полном виде всё нормально.

Маргарита наклонилась ближе. — Нормально, но если человек уже считает, что мы друг к другу неравнодушны, шутки тоже работают против нас.

Антон молча пролистнул несколько сообщений.

В другом месте он написал: «Спасибо за вечер. Ты меня сегодня спасла».

Полный разговор выяснял, что Маргарита почти час разбирала перепутанные партии оркестра.

Ещё одно сообщение: «Добралась?»

Полный контекст не менял ничего. Антон действительно просто спрашивал, добралась ли она.

— Вот это уже сложнее, — сказала Маргарита.

— Что сложнее?

— Здесь нет рабочего объяснения.

— Я спросил, добрались ли вы домой.

— В половине одиннадцатого вечера.

— Потому что видел, как вы чуть не упали возле зала.

— Именно.

— Так в чём проблема?

— Ни в чём. Для нас.

Антон посмотрел на неё.

Маргарита забрала телефон и открыла следующий разговор. — Вот. Вы пишете: «Не представляю, как я раньше работал без тебя». Я отвечаю: «Плохо, очевидно». Потом вы ставите сердце.

Антон несколько секунд изучал собственную переписку так, будто подозревал своего прошлого двойника в государственной измене.

— Это реакция на шутку.

— Да.

— Я всем ставлю реакции.

— Сердца?

Он задумался. — Иногда.

Маргарита подняла брови.

— Хорошо. Реже, чем думал.

Она усмехнулась.

Антон отдал телефон. — Ваш муж это специально выбирал.

— Разумеется.

— Нет, я не в том смысле, что вырезал куски. Он выбирал не самые откровенные фразы. Наоборот.

Маргарита посмотрела внимательнее. — Почему?

Антон взял телефон снова и вернулся выше. — Потому что откровенная подделка рассыпалась бы сразу. Если бы он вырезал что-нибудь, где мы обсуждаем сцену, и сделал вид, будто речь о сексе, это выглядело бы идиотски. А здесь всё настоящее. Я действительно спрашивал, добрались ли вы. Действительно хотел остаться с вами после репетиции. Действительно писал, что вы меня спасли. Действительно ставил это проклятое сердце.

Он бросил телефон на пустое кресло между ними.

— Он не доказывает роман.

Маргарита кивнула.

— Он доказывает возможность романа.

Она некоторое время молчала.

Вот это было точнее всего, что она до сих пор слышала.

Глеб не пытался построить дело, которое выдержит проверку. Ему этого не требовалось. Он не шёл в суд, не предъявлял доказательства специалистам. Его аудиторией были собственные дети, знакомые и люди, которые знали Маргариту достаточно, чтобы вспомнить несколько поздних возвращений, несколько рассказов об Антоне и одну рабочую поездку.

Нужно было только создать возможность.

Остальное люди достроят сами.

— Да, — сказала она. — Именно так.

Антон опёрся локтями о колени. — Очень неприятный человек ваш муж.

Маргарита повернула голову. — Пятнадцать лет назад вы бы так не сказали.

— Я его пятнадцать лет назад не знал.

— Я к тому, что он не всегда был таким.

Антон посмотрел на неё с лёгким удивлением, но комментировать не стал.

Маргарита почувствовала благодарность за молчание. Её уже начинали раздражать люди, которые после одного рассказа готовы были объяснить ей весь брак целиком: «Он всегда был таким», «Ты просто не видела», «Такие мужчины не меняются». Как будто двадцать пять лет её собственной памяти ничего не значили рядом с несколькими удобными формулами.

— Покажите фотографию, — попросил Антон.

Маргарита открыла обрезанный вариант.

Он посмотрел и тихо выругался.

На снимке действительно они выглядели почти парой. Антон стоял чуть позади, Маргарита была прижата плечом к его груди, его ладонь лежала на её талии. Свет после концерта был мягким, оба улыбались, вокруг оставался только красный занавес.

— Вот это уже хуже, — признал он.

— Спасибо, я заметила.

— Почему моя рука вообще у вас на талии?

— Потому что я поскользнулась.

— Точно.

Маргарита нашла оригинал.

Там всё сразу становилось другим. По правую руку от Антона стояли двое музыкантов, слева возле Маргариты теснились дети, с краю в кадр попала Вера Сергеевна, а прямо перед ними мальчик из младшей группы держал огромный букет, закрывавший ему половину лица. Антон действительно придерживал Маргариту, но теперь этот жест был частью хаотичной общей сцены, а не объятием двух людей.

Он увеличил фотографию.

— Кто снимал?

— Мать одной девочки.

— Она знает, почему мы так стояли?

— Половина присутствующих знает.

— Тогда это можно подтвердить.

Маргарита покачала головой. — Опять вы хотите что-то подтверждать.

— А что вы предлагаете? Просто сидеть?

— Нет. Сохранять оригиналы.

Антон вернул телефон. — Очень воинственно.

— Я учусь.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем раньше, но ничего не сказал.

Следующим был гостиничный список.

Антон увидел две фамилии рядом и засмеялся. — Это же сортировка по руководителям.

— Я знаю.

— У меня четвёртый этаж.

— У меня третий.

— И в моём номере жил ещё Левченко.

Маргарита посмотрела на него. — Что?

— Скрипач. Нам из-за ошибки дали один двухместный вместо двух одноместных. Он храпит как умирающий медведь. Если кто-нибудь хочет узнать, была ли у меня романтическая ночь в Твери, могу предоставить свидетеля.

Маргарита закрыла лицо ладонью и засмеялась. Напряжение последних дней впервые на несколько секунд отступило настолько, что стало возможно просто представить Глебу сцену: его предполагаемый любовник Маргариты проводит страстную ночь рядом с шестидесятилетним скрипачом Левченко, который храпит как медведь.

Антон тоже улыбался. — Жаль, ваш муж не приложил его фотографию.

— Не подходила к концепции.

— Определённо.

Смех закончился сам. Они снова посмотрели на экран.

Маргарита пролистнула ещё несколько фрагментов. Некоторые оказывались легко объяснимыми, некоторые — вообще никак не требовали объяснений, если человек не хотел видеть в них роман. Но были и такие, которые заставляли обоих замолчать.

Например, сообщение после особенно тяжёлой репетиции.

Антон: «Вы сегодня какая-то совсем уставшая. Всё нормально дома?»

Маргарита: «Нормально. Просто хочется иногда день никого не спасать».

Антон: «Тогда завтра спасать всех буду я».

Маргарита: «Не справитесь».

Антон: «Проверьте».

В полном виде разговор не был любовным.

Но он был личным.

Маргарита почувствовала неприятное смущение.

— Это он тоже показывал? — спросил Антон.

— Да.

Он помолчал. — Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Нет, говорите.

Антон откинулся на спинку кресла. — Здесь я уже не могу сказать, что разговор исключительно рабочий.

Маргарита напряглась. — Мы говорили пять минут.

— Дело не в продолжительности.

— Тогда в чём?

Он посмотрел прямо на неё. — Я спросил, всё ли нормально у вас дома.

— Потому что я выглядела плохо.

— Да.

— И?

Антон помолчал, явно выбирая слова осторожнее, чем раньше. — И мне было не всё равно.

Маргарита почувствовала, как лицо стало горячее.

— Вы сейчас очень не вовремя решили проявить честность.

— Вы сами потребовали.

— Я не требовала вот этого.

— А что такое «вот это»?

Маргарита раздражённо забрала телефон. — Не знаю.

Антон вздохнул. — Маргарита, я не говорю, что был в вас влюблён.

— Прекрасное начало.

— Я говорю, что за эти месяцы вы перестали быть для меня просто руководителем хора, которого организаторы поставили рядом на один проект.

— Мы подружились.

— Наверное.

— Вот и всё.

— Да.

Он сказал это спокойно.

Но именно простота ответа почему-то смутила Маргариту ещё сильнее.

Антон продолжил после короткой паузы. — Мне нравилось с вами разговаривать. Нравилось, что вы не боитесь спорить. Нравилось, что после ужасной репетиции можете написать что-нибудь идиотское вместо того, чтобы ещё час обсуждать, кто виноват. И да, я иногда спрашивал, добрались ли вы домой, не потому что это входит в обязанности дирижёра.

Маргарита смотрела на сцену.

— Почему вы говорите мне это сейчас?

— Потому что мы сидим и разбираем материалы, которыми ваш муж пытается доказать нашу близость. Было бы нечестно делать вид, что между нами вообще не возникло человеческой симпатии.

— Симпатия — не роман.

— Разумеется.

— Мы никогда не переходили границу.

— Никогда.

Ответ прозвучал без колебаний.

Маргарита почувствовала облегчение, смешанное с чем-то ещё, чему сейчас совершенно не хотелось давать имя.

— Вы знали, что у меня дома проблемы? — спросила она.

Антон немного подумал. — Я видел, что вы иногда приезжаете после плохой ночи. Иногда смотрите на телефон так, словно там письмо из налоговой. Один раз вы сказали, что муж опять не ночевал дома до часу из-за работы. Я не задавал вопросов.

— Почему?

— Потому что вы были замужем.

Маргарита повернулась к нему.

Антон пожал плечами. — Мне казалось, достаточно очевидная причина.

Она снова посмотрела вперёд.

Странно было слышать это сейчас, когда муж потратил недели на доказательство того, что границы якобы давно исчезли. Антон замечал её усталость, интересовался, всё ли в порядке, возможно, даже испытывал симпатию — и именно поэтому не задавал лишних вопросов.

Глеб пятнадцать месяцев спал с другой женщиной и считал близостью сердечко под сообщением.

— Я, наверное, тоже привыкла с вами разговаривать, — сказала Маргарита.

Антон не двигался.

— Это признание? — спросил он через несколько секунд, и в голосе наконец появилась прежняя ирония.

Маргарита посмотрела на него. — Не обольщайтесь. Я просто стараюсь быть честной в рамках следственного эксперимента.

— Хорошо.

— Мне нравилось, что можно прийти после какой-нибудь домашней ерунды и час думать только о музыке.

— Это уже серьёзнее.

— Антон.

— Молчу.

— Вы постоянно обещаете и ни разу не выполняете.

— Возможно, именно поэтому ваш муж считает меня опасным мужчиной.

Маргарита не выдержала и усмехнулась.

Потом они продолжили разбирать переписку уже спокойнее. Антон сидел рядом, иногда забирал телефон, иногда вспоминал обстоятельства конкретного разговора. Постепенно из сотен сообщений стала вырисовываться вполне понятная картина: два человека несколько месяцев много работали вместе, привыкли друг к другу, начали разговаривать свободнее, иногда переходили от музыки к жизни, но всякий раз возвращались обратно, не переступая границу, существование которой оба прекрасно чувствовали.

Один фрагмент особенно заинтересовал Антона.

Он написал вечером после Твери: «Знаете, что самое приятное в поездке? Вы наконец перестали смотреть на часы каждые десять минут».

Маргарита ответила: «Потому что знала, что меня никто не ждёт».

Антон тогда прислал: «Грустный ответ».

А она написала: «Зато честный».

Маргарита долго смотрела на эти четыре строки.

— Вот это Глеб показывал? — спросил Антон.

— Да.

— Тогда понимаю, почему ваша дочь поверила.

Фраза была неприятной, но Маргарита не стала спорить.

— Я тоже.

— Здесь действительно звучит так, будто вы несчастливы в браке и радуетесь поездке со мной.

— Я и была несчастлива в тот вечер.

— Со мной?

— Не из-за вас.

— Я понял.

Маргарита провела пальцем по экрану. — Глеб тогда обещал встретить меня после поездки. Потом написал, что задержится. Я приехала одна, вызвала такси и добралась домой в половине первого. Он спал.

Антон помрачнел. — Я этого не знал.

— И не должны были.

— Но теперь понимаю сообщение.

— Вот в этом и проблема. Каждый кусок настоящий.

Она отложила телефон.

— Не подделка.

Антон кивнул. — Впечатление.

Маргарита посмотрела на него. — Да.

— Он очень хорошо знает людей.

— Это его профессия.

— Управлять впечатлением?

— Руководить лицеем.

— Иногда одно рядом.

Маргарита вздохнула. — Не превращайте его в какого-то великого манипулятора. Он не гений.

— Я и не говорю.

— Просто знает детей.

— И вас.

Вот это оказалось неприятнее.

Маргарита не ответила.

Антон продолжил уже осторожнее. — Он знал, какие именно вещи заденут вашу дочь.

— Да.

— И знал, что вы начнёте оправдываться по каждому пункту.

Она повернулась. — Что в этом плохого?

— Ничего. Но именно это тоже работает на него. Чем подробнее человек объясняет, тем больше кажется, что есть что объяснять.

Маргарита нахмурилась.

Антон поднял обе руки. — Не говорю, что надо молчать. Просто представляю, как это выглядело за столом. Он показывает одну фразу, вы тут же ищете десять сообщений вокруг. Потом фотографию — вы находите оригинал. Потом гостиницу — полный список. В какой-то момент человек, уже убеждённый заранее, перестаёт смотреть на содержание и видит только то, что вы защищаетесь.

Маргарита вспомнила Алину.

«Мам, дело же не в одной этой фразе».

Именно так.

— Подготовил её заранее, — сказала Маргарита.

— Кого?

— Алину. Несколько недель спрашивал, не замечает ли она, что я задерживаюсь. Упоминал вас. Тверь. Потом всякий раз говорил, что не хочет думать обо мне плохо.

Антон тихо выругался.

— Да.

Он прошёлся вдоль ряда кресел и остановился у сцены. — А сына?

— Нет. Кирилл вообще не знал.

— Почему?

— Потому что Кирилл задаёт вопросы.

— А дочь нет?

Маргарита посмотрела на него с раздражением. — Дочь любит отца.

Антон сразу понял, что формулировка вышла неудачной. — Я не это имел в виду.

— Знаю.

— Простите.

Маргарита встала и подошла к сцене. На краю лежала чья-то забытая палочка, вероятно, оставленная после дневной репетиции. Она взяла её, провела пальцами по гладкому дереву и положила обратно.

— Алина всегда была ближе к нему, — сказала она. — Не больше любила. Просто ближе. Я была тем человеком, который говорил «нет». Глеб умел потом объяснить, почему на самом деле мы оба на её стороне.

— А вы?

— Что я?

— Вы умели объяснять его поступки детям?

Маргарита посмотрела на него.

Антон пожал плечами. — Вы несколько раз рассказывали, как сглаживали их ссоры.

Она вспомнила разговор в квартире. Глеб был уверен, что Маргарита снова сделает именно это.

— Умела, — сказала она. — Слишком хорошо.

Они стояли рядом со сценой, но не слишком близко. Маргарита вдруг остро осознала это расстояние между ними, ровное, безопасное, привычное. Глеб умудрился превратить даже метр свободного пола в нечто, чему теперь приходилось придавать значение.

Антон, видимо, думал о похожем, потому что неожиданно отступил ещё на шаг и усмехнулся. — Теперь я начинаю бояться даже того, как стою.

— Добро пожаловать.

— Если отойти ещё дальше, будет подозрительно?

— Безусловно. Значит, скрываете чувства.

— Подойти ближе?

— Наглое подтверждение.

— Тогда, видимо, придётся зависнуть в воздухе.

Маргарита засмеялась. — Наконец-то конструктивное предложение.

Напряжение окончательно ослабло. Они вернулись к креслам и ещё почти час разбирали материалы, но теперь разговор стал практическим. Маргарита переслала Антону оригинальную фотографию, полный гостиничный список и несколько разговоров, чтобы он тоже хранил копии. Антон в ответ показал письма организаторов концерта и сообщение от коллеги, предупреждавшего, что слух уже дошёл до части музыкантов.

— Я всё равно считаю, что нам нужно сделать заявление, — сказал он ближе к десяти, когда зал окончательно остыл и Маргарита уже начала мёрзнуть в одном свитере.

— Совместное — нет.

— Упрямая.

— Вы тоже.

— Хорошо. Тогда отдельно, но одновременно.

Она задумалась.

— Вы говорите своим, я своим, — продолжил Антон. — Одна формулировка. Без семейных подробностей. Что между нами нет и не было романтических отношений, совместный проект остаётся профессиональным и состоится по плану.

— «Романтических отношений» звучит так, будто текст писал юрист.

— Тогда придумайте лучше.

— «Мы не спим».

Антон посмотрел на неё.

— Очень ясная формулировка, — сказала Маргарита.

— Особенно для родительского чата.