Czytaj książkę: «ИЗМЕНА КНЯГИНИ | «Постель Российской Империи»»

Новелла из цикла «Постель Российской Империи»

На третий день метели Волчья Станция перестала быть почтовой. В конюшне лошади стояли у яслей, дыша в сизый полумрак; подорожные лежали в ящике смотрителя, а в чистой горнице для проезжающих пахло мокрой овчиной, лимонной коркой и самоваром, к которому садились уже не от жажды, а от скуки.

Княгиня Елизавета Львовна Волховская сидела у окна. Ей было тридцать четыре; гладко убранные тёмные волосы, тонкая шея и белая рука на чёрной юбке могли обмануть незнакомого человека, но неподвижный рот и тень под глазами говорили о десяти годах несчастливого брака лучше всякого признания.

Варвара Семёновна Тихонова, её компаньонка, тридцати двух лет, сухая, русоволосая, с уже отогревшимися у самовара руками, читала письмо. Купец первой гильдии Локтев вполголоса спорил с отцом Филаретом: государь, мол, освободит крестьян — не освободит; а если освободит, то кто будет отвечать за землю, долги и людскую дурь.

Поручик Ржевский грел ладони о стакан и поглядывал на дверь, как человек, которому тесно без действия.

Последний из приехавших — князь Аркадий Репнин, стоял у печи. Денщик уже снял с него дорожный сюртук, развесил мокрый плащ в сенях и принёс сухой мундир. Репнин был высок, сух, с первым проблеском серебра в висках: в тридцать один он уже выглядел так, будто бабы успели его испортить, а война — нет.

Он поклонился Елизавете. Она ответила едва заметным наклоном головы. В самоваре тонко запело: вода дошла.

— Да вы, княгиня, чай не пьёте, а допрашиваете, — сказал купец Локтев. — По капле. Как уездного стряпчего.

Ржевский хмыкнул. Елизавета подняла стакан.

— Я не люблю спешить с тем, что всё равно остынет.

— Вот и верное женское правило, — сказал купец.

— Савва Анисимович всегда уверен, что женщинам нужны правила, — заметила Аграфена Михайловна Зорина, жена смотрителя и хозяйка ямской станции, подходя со связкой баранок. — А сам после второй рюмки собственных не помнит.

Все засмеялись. Даже Репнин улыбнулся краем рта, глядя в огонь. Варвара подняла глаза от письма, будто хотела что-то сказать, но снова опустила их к листку.

— Вот вы, княгиня, замужем не первый год, — сказал Ржевский, поворачивая стакан в пальцах, — и по лицу вижу, скучаете смертно. Признайтесь по совести: неужто ни один смельчак так и не рискнул вас утешить? Или вам оно страшнее самого венца без любви — вдруг утешитель найдётся, да поздно?

Смех оборвался. Локтев перестал крошить баранку; отец Филарет медленно снял пальцы с нательного креста.

Елизавета не ответила.

Она посмотрела на Ржевского — молодого ещё, с гладкими висками, с задорной складкой рта, которой жизнь пока не успела объяснить цену собственных слов. Потом её взгляд скользнул к печи.

В горнице прошло не более трёх секунд. Для Елизаветы — пять с лишним лет. Вернулась июльская ночь: красный свет каменки, сильные руки едва знакомого офицера на её бёдрах, запах берёзового листа, горячей кожи и густого пара, в котором стыд уже не отличить от желания. А за соседней стеной, в доме, сидел муж и с умным видом рассуждал о войне.

* * *

Ей было двадцать восемь. Она уже пять лет носила фамилию Волховская.

Её мужа, князя Петра Алексеевича Волховского, для неё выбрал отец. У князя были земли, связи в губернии, верный доход и спокойная привычка не позорить дом. На смотринах он говорил с Елизаветой о французском романе, который не читал, а потом спросил, любит ли она лошадей.

Она сказала: «Люблю».

Он ответил:

— Хорошо. В Волховском держат породистых рысаков.

Через две недели состоялось обручение.

Волховской не был ни злым, ни добрым — и оттого казался Елизавете невыносимее злодея. При этом он был сильным, ухоженным, но тяжёлым мужчиной сорока двух лет: густые волосы, чисто выбритые щёки, белые руки, на одном пальце широкое кольцо. По вечерам он выкуривал трубку в кабинете, выпивал маленькую рюмку хереса и один гонял бильярдные шары по зелёному сукну. Сухой стук шёл по дому, как его собственное сердцебиение.

Потом он приходил в спальню — не для неё, а за тем, что считал супружеским долгом.

Он не целовал её вовсе — разве что после вина мог прижаться губами к виску, словно ставил печать на гербовой бумаге. Её рубашку он снимал не до конца: поднимал ткань до грудей, будто лишняя нагота мешала делу. Елизавета лежала, раздвинув колени, и смотрела, как за пологом дрожит огонёк ночника.

Он входил сразу, не дожидаясь, пока её тело откликнется. Если ей было сухо и больно, он только сильнее наваливался грудью, чтобы движение стало легче ему. Ни поцелуя, ни руки между её бёдрами, ни вопроса. Его тяжёлое тело делало знакомую работу; руки лежали у неё по бокам, не лаская, а удерживая вес. Он глядел мимо неё — в темноту, на край полога, на собственную тень на стене. Иногда она пыталась ответить движением — не из желания, а чтобы скорее всё кончилось. Он принимал это за любовь.

Когда его дыхание становилось прерывистым и тело начинало вздрагивать, она лежала совершенно неподвижно. Потом он отодвигался, и тёплая тяжесть оставалась в ней вместе с усталой пустотой. Он поправлял рубашку у неё на груди и говорил:

— Ну, будет, Лиза. Простынешь.

Потом засыпал, отвернувшись к стене.

Она лежала рядом и чувствовала на внутренней стороне бёдер остывающую липкость его семени. Не вытирала сразу: не из покорности, а потому что не хотелось вставать. Тело могло жить без неё; она это знала.