Czytaj książkę: «Игра Клары Лаптевой»

Рассказ

I

Она с ужасом думала о наступающем лете и квартирном вопросе, так как пансион ее тяготил. Имя ее — Клара Алексеевна Лаптева; она сидела у себя в комнате за столом, курила и писала в дневнике: «Наш телефон — совершенный паразит, не подающий никаких признаков жизни. Он бы мог мне позвонить и поздравить меня с днем рождения, но он этого не сделал». На стенах зеленые с потертостями обои с выцветшими кувшинками. Над изголовьем кровати висит фотография ее сына Володи, студента художественного училища, внешне напоминающего крысу из-за оттопыренных ушей, но для нее он был «мышонком». Володя писал портреты на заказ и регулярно отправлял матери сто рублей. Два года тому назад она работала машинисткой в конторе, но уволилась. Ей не нравилось, как зимой в помещении у нее дубели пальцы, от этого она не могла печатать, или как летом с нее бежал пот и раскалывалась голова.Вот купила она на отложенные деньги новую шляпу — черную в горошек, с павлиньим перышком; носит — не сносит с рыжего гнезда волос. В соседней комнате жила Марта. Онабыла коренастой с полной, как мысленно отмечала Клара, «обыкновенной бабьей мордой». Когда Марта только приехала из своего села и заселилась в пансион, дабы отдохнуть от хозяйства, она была красно-смуглой, окрашенной солнцем. И в первый же день решила угостить постояльцев яблоками, соблазнительно розовыми и сорванными с домашнего дерева. Клара не могла не обратить внимания на ее пальцы: мясистые и надутые, как гороховые стручки. Но яблоко она взяла.Клара услышала, как дежурный стучит в двери и кадычит, чтобы все поднимались. Она мигом открыла окно и выкинула окурок. Его голова выглянула из-за двери:

— Ах, вы уже встали. Да, за вами не угонишься, — монотонно сказал тот, почти не открывая щербатого рта, и затворил дверь. Клара вложила портсигар между страниц дневника, а сам дневник спрятала под подушку.

— Дамочка, ну поднимаетесь же! — шумел дежурный. — Вам пока одеться, пока умыться, так завтрак проспать можно!

Доносилось оттуда и детское спросонья лепетанье, у той молодухи была дочка. Весь женский состав последовал в умывальную комнату. Умывальников стояло всего три, посему Жанночкина двенадцатилетняя Лиза, дожидаясь, когда кто-нибудь ополоснется, заплетала волосы. У Клары было опухшее лицо и красноватые веки. В детстве она часто видела пьяниц на скамье возле своего дома с заплывшими глазами, будто покусанных пчелами, и она до слез боялась стать такой же. «Но ведь у меня все иначе, я имею право так выглядеть, мне больнее и хуже, чем им» — думала она. Вода из крана лилась ледяная, и она еле-еле освежилась.

— Какие у меня синяки под глазами. C'est vraiment flippant... — томно про себя сказала Жанночка.

— Нужно больше воды пить, от воды, знаете, женщина краше, — пробормотала Клара не отрываясь от зеркала. Жанночка насупилась и стала пудрить лицо.Марта покачала головой, глядя на Клару, но промолчала. Казалось, что Жанночке было неудобно в плечах, она сутулилась, и ткань на груди морщилась. Она выругалась и зашла в кабинку. Заметив, что умывальник освободился, Лиза тут же подбежала.

— Ой, какая холодная! — сказала она, как только набрала воду в ладони.

— Ничего не поделаешь, — выдохнув сказала Марта. — Ты главное быстрее...

— Бодрее будешь, черныш! — крикнула Жанночка из кабинки. Она все-таки собралась и вышла. Жанночка была в черном платье с оборочками на белом воротнике, выглядела накокаиненной, разукрашенной до лоска. Жанночка напоминала Кларе оброненный леденец, который облепили муравьи. «Будь я мужчиной, не прикоснулась бы к ней, неизвестно, что можно подцепить». Притопала хозяйка пансиона — преклонная в летах Пронькинина:

— Лаптева и Жанночка, что вы глядитесь! Быстро завтракать!

«Тупомордая кляча», — подумала Клара, и мгновенно уронила губный карандаш в мойку. На общем завтраке с женским коллективом разместился и старик Облупин, кустарь, внешне напоминающий пыльную картофелину, торгующий на ярмарке матрешками. Пансион служил ему ночлегом, а днем — он уходил в артельную мастерскую. Жанночка с Лизой подошли первыми к линии раздачи.

— Она, как никак, растет — сказала Жанночка, холодно обняв дочь. Всем накладывали одинаковое: овсяную кашу и ломтик хлеба. Жанночка просила, чтобы Лизе дали что-нибудь вприкуску помимо хлеба, но ничего другого не дали. Лиза, наполовину садясь, подтянула длинный носок на голенастой ноге. От Облупина пахло спиртовым лаком, табаком, затхлой одеждой и Клара показательно съеживалась, но ей некуда было деться, и не решалась подвинуться к Марте. Что-то блестнуло в руках Лизы и упало, она отставила стул и, ерзая на нем, нырнула в полумрак под скатерть.

— Лиза! Дитя мое! Молю тебя! — говорила ее мать, почти причитая. — Вылези, я прошу тебя, я не уверена, что она так далеко упала!

Марта и Облупин ойкали, посмеевались от шаркания ее рук под столом, от какой-то вертлявости. Стол ходил ходуном, посуда звякала; Клара ясно ощутила пушистую голову девочки. Пронькина бережно держала чашку, бурчала, обращаясь к Жанночке:

— Ну и ну! Какая она у вас непоседа!

Облупин невзначай подглядел под стол, лукаво качая головой. Лиза поднялась и положила ложку на салфетку. Жанночка начала что-то шептать ей на ухо, но Лиза лишь посмеивалась, прикрывая рот. Пронькина медитативно размешивала чай, а потом навсегда позабыв о нем принялась подзывать свою кошку. И не приступала к чаю, пока та, дымчатая, желтоглазая не прибежит.

***

«Когда-то ребенком до четырнадцати лет мне было намного проще существовать, — начала писать в дневнике Клара, сидя в людном солнечном парке. — Становясь девушкой меня постепенно начали приобщать к обществу взрослых людей: я сидела за общим столом на праздниках и глядела на гостей. Они гоготали до поросячьего визга от водки, у мужиков, когда те хотели что-то сказать текло изо рта. У женщин, если их таковыми можно назвать, груди ложились прямо на стол как два тяжелых мешка. Один дряхлый старик, сосед наш, говорил мне, что кабы был помоложе да пошустрее пригрел бы меня. А я тогда, между прочим, была девятиклассницей. Но я рада, что он давно помер.Мне не с кем было разговаривать в институте и на работе. Никто и не мог со мною разговаривать, ибо все были как подкидные куклы, какую не послушаешь — не ошарашишся и не опечалишься. Но я никогда не чувствовала себя пришельцем или заколотым скотом, всегда осознавала, что могу прожить безо всяких друзей и подруг. Меня радовал сын. Мой Володя жил в мире прелестных игрушек: плюшевых собак с розовыми языками и скоромох с гармошкой и балалайкой, посему он так хорошо пишет, из-за чувства цвета и любви к оттенкам». Она поднялась и пошла к пруду. Зыбились деревья и небо в отражении воды, от кувшинок свежо пахло и где-то звенели детские возгласы. Клара заметила плывущего лебедя, который нес на спине своего птенца. «Как же завидую», — подумала она про себя. «Думаю, что я из тех людей, которые обладают особым образным мышлением, — быстро писала Клара, сидя на выступе у края пруда. — Но это не дар и не привилегия, а бремя, безнадежное, тупое бремя. Видите ли, кем бы вы не были, меня этим снабдила жизнь, отношение людей ко мне. Я могу вообразить конец всякого человека, предугадать, что его ожидает в будущем. Будущее — это пик неописуемого ужаса, редко когда оно бывает ожидаемым счастием. К примеру, тех здровенных баб я давно не видела, вероятно, некоторые уже на этом свете не живут. У многих из них были дети, такие же сальные с коротенькими ножками. Вот, словно смотрю в хрустальный шар: от явств заплывшие, ибо живут, на самом деле, скучно и только набивают брюхо, надрывно хохочут от несмешных шуток, прибауток, у них поди тоже есть дети. Я, конечно, люблю детей за их чистоту, бодрость и умение находить как можно больше новых, интересных впечатлений, игр. Но, к большому несчастью, взрослея, они могут или не могут, превратиться в дурнопахнующих мужиков и буро-красных с обветренными губами женщин». Клара осмотрела свой черный жакет, тихо сказав: «Фу, какая духота»; поправила шляпу и пошла к пансиону.