Czytaj książkę: «Я дома. Том 2.»

Глава 1

Дом. Что такое дом на самом деле?

Может быть, дом — это первый вдох после долгого пути, когда ты наконец садишься в своё кресло и чувствуешь спиной, что оно помнит тебя?

Или, когда на кухне пахнет едой и пирогами. Не потому, что праздник. А просто потому, что бабушка приехала?

Или это звуки? Соседи сверху, которые вечно двигают мебель. Ключ, поворачивающийся в замке и следом голодное «мяу»?

Дом начинается с порога. Но заканчивается он где-то глубоко внутри нас.

Можно объехать полмира, сменить двадцать адресов. Можно построить идеальный дом с белыми стенами и дорогой мебелью. И всё равно просыпаться с ощущением, что ты в гостях. А можно жить в съёмной квартире с обоями в цветочек, которые выбрал не ты, и вдруг осознать, что здесь тебе спится спокойнее всего. Здесь твой человек рядом.

И ты ловишь себя на мысли: это оно. Это и есть дом. Не там, где правильно. Не там, где красиво. А там, где не надо объяснять. Где можно молчать и это не напрягает. Где можно плакать и не стыдно. Где можно злиться и тебя не бросают.

Дом. Каждый вкладывает в это слово свой смысл. Но в конце концов, все мы ищем дорогу домой. Иногда мы уходим далеко и забредаем в тупики. Иногда нам кажется, что мы никогда не вернёмся.

Но дорога всё равно есть. Она ждёт. Она дышит. Она ведёт.

Просто иногда нужно остановиться, закрыть глаза и спросить себя: а где я хочу оказаться прямо сейчас? Не должен, не обязан, не по привычке. А хочу.

И если ответ есть, вы уже наполовину дома. Осталось только сделать шаг.

Ведь иногда, чтобы обрести дом, нужно потерять целый мир. Или обрести его заново.

*****

Я стою, словно пригвождённая к полу, и не могу вымолвить ни слова. Глаза отказываются верить, но это он. Не призрак, не галлюцинация. Реальный. Здесь. В моей квартире. В этом мире, где нет места магии.

— Это...точно ты? — выдавливаю я. — Ты пришёл за мной?

И тут же мысленно смеюсь над собой. Смешно. Спрашивать у самой Смерти, пришла ли она за тобой. Как будто у неё есть другие дела. Как будто она просто зашла на чай. Он смотрит на меня и в его глазах бездонная глубина, которую я так хорошо помню. Ни тени насмешки, только спокойная уверенность.

— Это я, — говорит он просто.

И что-то во мне ломается. Без слов, без раздумий я делаю шаг вперёд и обнимаю его. Крепко, до боли в пальцах, до судорожного вдоха. Ощущаю тепло его тела, запах не человеческий, а какой-то иной, как ветер перед грозой. Но уже через секунду отшатываюсь. Что я делаю? Обнимаю Смерть. Словно это нормально. Как будто я не сошла с ума.

Танат не говорит ни слова, проходит на кухню, ставит на стол бутылку с почерневшей этикеткой. Я следую за ним, вцепившись взглядом в его спину. Хочу спросить, как? Почему? Зачем? Но слова застревают в горле. Вместо этого шепчу:

— Ты...ты можешь вернуть меня? Туда?

Он поворачивается, и в его взгляде, что-то, что я не могу прочесть. Не жалость, не сочувствие. Что-то древнее, как сама вселенная и от этого мне становится не по себе. Он медлит с ответом. Секунды тянутся, как резиновые.

— Не могу вернуть, — наконец произносит он. — Но могу помочь тебе вернуться.

Я резко вскидываю голову. Злость вспыхивает мгновенно, как сухая трава от искры.

— Конечно! — выдыхаю я, закатывая глаза. Делаю шаг назад, натыкаюсь спиной на дверной косяк. — Конечно, ты же только направляешь. Как я могла забыть эту твою... философию!

Внутри всё кипит. Опять загадки. Опять полунамёки. Почему нельзя просто сказать правду, чёрт возьми?! Пауза. Тяжёлая, как свинцовая гиря. Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. А потом вдруг осознаю: кто он вообще?

— Слушай... — мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. — А я точно не схожу с ума? Ты действительно тот, о ком я думаю? Или я просто впустила в свой дом какого-нибудь маньяка? Может, ты вообще не он?

В глазах защипало от внезапных слёз. Как унизительно. Стою, дрожа, и пытаюсь понять, где реальность, а где бред моего измученного мозга.

Танат не двигается. Только взгляд спокойный и пронзительный, будто скальпель, не отрывается от моего лица.

— Если бы ты сходила с ума, — говорит он тихо, — ты не задавала бы этих вопросов. Безумие не сомневается. Оно принимает всё как должное.

Его слова бьют точно в цель. Да. Безумие не спрашивает. Оно просто живёт в своей реальности.

Танат садится за стол, небрежно проводит рукой по столешнице, словно приглашает.

— Садись, — его голос звучит ровно, без нажима, но в нём слышится не просьба, а скорее неизбежность.

Я медлю всего мгновение, потом опускаюсь на стул напротив. И в этот момент...Из шкафа с посудой с лёгким звоном вылетает бокал. За ним пробка из бутылки. Сама бутылка плавно приподнимается в воздухе, наклоняется, и густая, мерцающая жидкость льётся в бокал, наполняя его ровно до половины. Ни капли мимо. Я замираю, широко раскрыв глаза. Это реально?

— Как?.. Здесь... — мой голос срывается на шёпот.

Я перевожу взгляд с бокала на Таната, снова на бокал. Протягиваю руку и касаюсь прохладного стекла пальцами, проверяя, не мираж ли это. Он чуть приподнимает бровь, словно удивляясь моей наивности.

— Я смерть. Мне многое подвластно.

Его слова не хвастовство. В них простая констатация факта. И от этого становится ещё страшнее. И ещё реальнее. Я протягиваю руку, беру бокал. Жидкость внутри переливается, как жидкий аметист, пахнет ветром, лесом и чем-то неуловимо родным.

— Это Шарут? — шепчу я, уже зная ответ.

Танат кивает. Я делаю глоток. И мир на секунду останавливается. Останавливается сердце, замирает дыхание, исчезают звуки города за окном. Вкус взрывается на языке, не такой насыщенный, как в воспоминаниях, немного другой, приглушённый, будто эхо былого величия. Но это он. Тот самый напиток из Агатгарда. Тот, что мы пили, глядя на звёзды, что согревал изнутри в холодные ночи. Я невольно стону, закрывая глаза. Воспоминания накатывают волной: смех Аби, шутки Луциена, тепло руки Блейкарда...Когда я открываю глаза, в них стоят слёзы. Но я не плачу. Просто смотрю на Таната сквозь эту пелену.

— Если это всё не галлюцинации не сон... — мой голос звучит твёрдо. — Тогда верни меня в Агатгард. Ты же можешь!

Он не спешит с ответом. Его взгляд проникает вглубь, будто сканирует каждую мысль, каждое сомнение.

— Могу помочь тебе вернуться, — наконец повторяет он. — Но не вернуть. Ты сама должна сделать шаг.

Я вскакиваю со стула, почти не осознавая, что кричу:

— Опять твои загадки! Ты можешь сказать нормально?! Один раз ты меня уже перенёс туда! Так перенеси сейчас!

Слова вырываются сами, горячие, злые, отчаянные. Внутри всё горит от бессилия. Почему он просто не сделает это? Почему играет со мной в эти игры?

Танат даже не вздрагивает. Сидит неподвижно, как изваяние. Потом медленно качает головой, и в его глазах вечность, которую не понять человеческому разуму.

— Не могу, — говорит он и каждое слово бьёт, как молот. — В первый раз из-за наступающего пророчества грани были приоткрыты. Но, разрушив проходы, ты стёрла все двери между мирами.

Слова врезаются в сознание, словно осколки льда. Стёрла все двери. Я сжимаю край стола, чтобы не упасть. В голове хаос. Я действительно это сделала. Я закрыла путь.

— И зачем... — голос срывается. Я пытаюсь взять себя в руки, но злость и отчаяние смешиваются в один ядовитый коктейль. — Зачем ты тогда сюда пришёл? Раз не можешь вернуть меня домой!

Последние слова произношу почти шёпотом. Вся ярость вдруг уходит, оставляя лишь пустоту. Я опускаюсь на стул, чувствую, как дрожат пальцы. Смерть пришла не спасти. А сказать правду.

Танат медленно поднимается, подходит к окну. Его силуэт чернеет на фоне городских огней.

— Я пришёл помочь тебе вернуться, — произносит он спокойно, но жестко. — Но я не могу сделать это за тебя. Не могу рассказать, только направить, подтолкнуть. Ты должна сама вспомнить и прийти к определённым выводам. Вспомни разговор с Лианеллой. Что она сказала тебе в конце?

— Ты... и этот разговор знаешь? — шепчу я, чувствуя, как внутренности сжимаются.

Если он знает это, значит, он видел всё. Танат не отвечает. Просто смотрит. И этого достаточно. Вдруг меня пронзает ледяной иглой под ребра другая мысль. Я резко выпрямляюсь, кровь отливает от лица.

— Блейкард... — мой голос звучит глухо и надломлено. — Он жив? Кларис..? Что с ними? С остальными? Что было после закрытия проходов?

Вопросы сыплются один за другим, словно камни из разрушенной стены. Я почти боюсь услышать ответ. Почти.

Танат опускает взгляд, и этого мимолётного движения хватает, чтобы моё сердце остановилось, а потом забилось, где-то в горле.

— Они живы, — говорит он, после долгой паузы. — Все живы. Но

— Но что? — я почти кричу, не в силах вынести эту тишину. — Говори!

— Ты должна вернуться как можно скорее. Если ты не вернешься, Кларис умрет окончательно. Она на грани, между жизнью и смертью.

Я каменею. Воздух застревает в лёгких.

— Так стрела не убила её? — шепчу я, не веря. — Она... жива?

— Стрела Морны была отравлена магией, — Танат качает головой. — Она не убила Кларис сразу. Держит на пороге. Но время на исходе. Только ты можешь её спасти.

— Я? — переспрашиваю я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Но как? Я же не целитель, я...

— Твоя сила, — перебивает он. — Та, что проснулась в тебе. Только ты можешь вытянуть Кларис с той стороны.

— Сколько у меня времени?

— Мало. Недели. Может, месяц. Время здесь и там течёт по-разному, но процесс необратим.

Я резко встаю. Ноги дрожат, но внутри разгорается огонь. Не паники, не отчаяния, а чистой решимости, направленной на одно: вернуться.

— Тогда я должна вернуться. Сейчас. Скажи, что мне делать.

— Вспомни конец разговора с матерью. Но тебе нужно не просто вспомнить. Тебе будет нужно вернуть то, что не принадлежит этому миру.

— Ты говоришь загадками, — я поднимаю взгляд. — Скажи прямо! Что я должна вернуть?

Танат молчит. Я лихорадочно прокручивая в голове обрывки разговора с Лианеллой. Камни. Она говорила о камнях. О потерянных камнях королевств Аметистарии.

— Это... камни? — шепчу я. — Я должна вернуть камни?

Он не отвечает. Просто смотрит, и в его глазах ни подтверждения, ни отрицания. Бесконечная, тягучая вечность. Как всегда. Потом медленно кивает.

— Камень. В этом мире один камень. Он разрушает, — его голос звучит как далёкий звон колоколов.

— Это из-за него происходят землетрясения? — голос вздрагивает, но я заставляю себя смотреть ему в глаза.

— Да. И не только. Он разъедает грани реальности.

— И ты, конечно, не скажешь мне, где его искать? — я почти смеюсь от бессильной ярости.

Танат вздыхает. На секунду его глаза полностью чернеют, как беззвёздная ночь.

— Скажу, где искать. А дальше...

— ...каждый шаг, моё решение, — перебиваю я, закатывая глаза. — Знаю, знаю. Не продолжай.

Он едва заметно улыбается. Впервые, почти по-человечески.

— Ты научилась понимать правила.

— Я научилась понимать, что ты никогда не дашь готовый ответ, — бросаю я. — Ладно. Где он?

Танат склоняет голову, и в полумраке его глаза мерцают неземным светом.

— Камень, гранат, — произносит он медленно, словно высекает слова из камня. — Он появился в этом мире в тот миг, когда твоя душа впервые родилась здесь. Ты притянула его неосознанно, как притяжение между двумя мирами.

Я усмехаюсь, но в этом смехе нет веселья, только горькая ирония.

— То есть я, сама того не зная, затащила в этот мир магический артефакт, способный его разрушить? Великолепно. Просто великолепно.

Танат не реагирует на сарказм. Его взгляд остаётся холодным и пристальным.

— Гранат всегда находился в музеях, один из редчайших и дорогих в мире. Но несколько недель назад его выкрали. Сейчас его готовят к продаже на закрытом аукционе. Мероприятие устроят люди, чьи имена не произносят вслух. Те, кто привык покупать то, что другим недоступно.

Я провожу рукой по шее, пытаясь осмыслить услышанное:

— И что ты предлагаешь? Украсть его? Купить? У меня, знаешь ли, не завалялись лишние миллионы в кармане. Да и как я вообще попаду на этот аукцион?

Танат медленно протягивает руку. Между его пальцев тонкая прямоугольная карточка, переливающаяся в тусклом свете. Он кладёт её на стол лицевой стороной вниз, словно подчёркивая: это не просто пропуск, это маска, которую мне предстоит надеть.

— Я помогу тебе попасть на него, — его голос звучит ровно, без эмоций. — Но ты войдёшь туда не как Анна.

Я осторожно беру карточку, переворачиваю. На гладкой поверхности чужое имя, выгравированное тонкими золотыми буквами: Элиана Вейс. Танат делает паузу, и в его глазах мелькает едва уловимая искра, то ли насмешка, то ли предостережение.

— О, прости, — произносит он с лёгкой полуулыбкой. — Это не пропуск на сам аукцион. Это доступ в клуб. К человеку, который его устраивает.

Я резко вскидываю голову.

— Что?! — мой голос срывается на возглас. — То есть ты даёшь мне билет в клуб? А дальше что?

— А дальше, — он чуть наклоняет голову, — ты должна сама уговорить его. Попасть на аукцион, твоя задача.

В груди всё закипает. Серьёзно? После всех этих туманных пророчеств, смертельных угроз и «ты избранная», я получаю приглашение в ночной клуб?!

— То есть, — я делаю шаг вперёд, сжимая в пальцах карточку так, что она жалобно хрустит, — ты хочешь, чтобы я очаровала какого-то криминального воротилу?

— Да. Иного пути у тебя нет, — говорит Танат, без тени сомнения. — Не заполучив камень, шансов вернуться у тебя не будет. Попади на аукцион. Возьми камень.

В тот же миг на столе возникает новая карточка, с выгравированным адресом клуба, окружённым узором, напоминающим переплетённые змеиные тела. Рядом с ней небольшая вытянутая коробка для украшений, покрытая тонким слоем серебристой пыли, будто только что из другого мира. Я медленно протягиваю руку, пальцы не слушаются. Крышка поддаётся с тихим щелчком. Внутри серебряный браслет. Тонкий, изящный, с круглым маленьким камнем в центре, мерцающим мягким, почти живым светом. Моё сердце замирает, а потом проваливается в пятки. Это он. Подарок Блейкарда. Тот самый браслет, который он вручил мне в день рождения, перед самым началом кошмара. Тот, что я прятала в кулаке в темнице Морны, когда тьма пыталась поглотить мой разум. Я думала, я потеряла его. Под браслетом обгоревшая записка. Край её обуглен, текст обрывается, но я узнаю почерк. Его твёрдый, резкий почерк.

Танат делает шаг вперёд, его голос звучит тихо, почти шёпот:

— Ты сделаешь это. Конечно, если ты хочешь вернуться.

Я поднимаю записку, всматриваюсь в уцелевшие буквы. Язык незнаком, но смысл проникает в сознание без перевода. Мы начинаем говорить одновременно, я и Танат, словно читаем одну мысль:

— Здесь написано «Я жду тебя там. Блейкард».

Мои пальцы сжимают браслет. Металл тёплый, как живое сердце. Слёзы наворачиваются на глаза, обжигают ресницы, но я не позволяю им упасть. Сглатываю горький ком.

— Я узнала её, — шепчу я, прижимая браслет к груди. — Это его рука. Его слова.

Танат кивает, делает шаг ближе, и в полумраке комнаты его силуэт кажется почти нереальным, будто сотканным из теней.

— Он верит в тебя. И ты должна верить в себя.

Я закрываю коробку, но браслет оставляю в руке. Его свет пульсирует, проникая сквозь кожу, наполняя меня силой, которую я давно не чувствовала. Тёплой, живой, пробуждающей что-то давно забытое. Он ждёт. Блейкард ждёт. Кларис борется. Мир рушится и этот ритм, этот нарастающий гул судьбы отдаётся в каждом ударе сердца.

— А если не получится? — шепчу я, и голос звучит жалко, беспомощно, словно чужой. — Если я не справлюсь?

— Тогда ты останешься здесь. И однажды утром проснёшься, и поймёшь: ты больше не помнишь ни имён, ни лиц, ни того, что когда-то называла домом. А этот мир разрушится под давлением силы камня. И Аметистария падет.

На меня, словно вылили ледяной душ. Я резко вдыхаю, чувствуя, как внутри что-то просыпается. Не надежда, ещё нет. Но близкое к ней: упрямое, цепкое, готовое бороться. Оно разрастается, заполняя пустоту, которую я так долго носила в себе.

«Опять. Опять от меня зависят многие жизни. От того, справлюсь я или нет. Ну что за невезение» — мысль пронзает меня, но я тут же отталкиваю её. Нельзя сейчас поддаваться сомнениям.

— Я не сдамся, — говорю, сжимая браслет в ладони. — Я сделаю это. Я попаду на аукцион. Я заберу камень. И я вернусь.

Танат медленно подходит к окну. За стеклом чернильная тьма ночного города, редкие огни напоминают рассыпанные звёзды. Он поворачивается ко мне. На губах едва заметная улыбка, почти неуловимая, словно тень воспоминания.

— Маленькая подсказка, — шепчет Танат, и его голос растворяется в тишине комнаты. — Человека, устраивающего аукцион, зовут Владимир. Он ценит ярких женщин. Тех, кто не стесняется показать себя. Особенно тех, кто умеет красиво курить. Выгляди соответственно.

Я вскидываю брови, внутри закипает волна сарказма. В голове мгновенно проносятся образы: я в роскошном платье, с изящной сигаретой в пальцах, играю роль, которую даже представить себе не могу.

— Ты хочешь, чтобы я... — делаю паузу, пытаясь подобрать слова, — притворилась гламурной курильщицей? А может, мне ещё станцевать на столе или спеть серенаду?

Танат не отвечает. Его фигура начинает расплываться, растворяясь в воздухе, словно дым, уносимый невидимым ветром. Я протягиваю руку, пытаясь ухватить его, но пальцы лишь скользят по пустоте.

— Конечно, — упираю руки в бока, чувствуя, как раздражение смешивается с беспомощностью. — Опять недомолвки. И как всегда, никакой конкретики.

Он исчезает полностью, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и едва уловимый шёпот:

— Удачи, Элиана.

Я стою несколько секунд, глядя на пустое место у окна.

— Вот же, — бормочу я, проводя рукой по лицу. — Ладно. Значит, яркая и не стесняющаяся.

Подхожу к столу, движения будто замедлены тяжёлой невидимой силой. Бокал мерцает в полумраке. Делаю глоток, вкус знакомый. Но сейчас он кажется горьким, пронзительно горьким, как и вся эта безумная ситуация. Прокатываю жидкость на языке, пытаясь уловить прежние ноты, но они безвозвратно потеряны. Ставлю бокал на стол, беру в руки карточку с адресом клуба.

«Это правда. Аметистария существует. Всё это не бред, не игра моего воображения. Я не схожу с ума», — повторяю про себя, словно заклинание. Взгляд снова возвращается к браслету, и на мгновение мне кажется, что я слышу тихий шёпот, не словами, а ощущениями.

Но тут же накатывают холодные, колючие сомнения. А если я не справлюсь? Если всё пойдёт не так? Если этот камень, просто красивая иллюзия, а я ведусь на обман? Мысль пронзает, заставляя сжать пальцы в кулаки. Глубоко вдыхаю, пытаясь унять внутреннюю бурю. Нет. Нельзя сомневаться. Не сейчас. Опускаю взгляд на браслет. Камень тихо пульсирует, напоминая: это не просто украшение. Это связь. Это обещание. Блейкард ждёт. Кларис держится за ниточку, которая вот-вот оборвётся. И если я сейчас отступлю, если скажу «это слишком сложно», всё рухнет.

Пытаюсь собрать мысли в кучу. Владимир.

Имя звучит грубо, весомо. В нём слышится власть, привычка к подчинению, непреклонность. И я должна очаровать его? Убедить? Обмануть? Мысль кажется абсурдной, почти смешной. Как будто я собираюсь сыграть роль в театре, где правила неизвестны, а ставки выше, чем жизнь.

Одно имя, а уже столько образов в голове: человек в дорогом костюме, с холодным взглядом. И я должна не просто попасть к нему на глаза, я должна заставить его захотеть пустить меня на аукцион.

Красиво курить. Я не ослышалась? И это его критерий? Я почти смеюсь вслух, но смех застревает в горле. В этом мире всё сводится к показухе, к игре. К тому, как ты выглядишь, как двигаешься, как держишь сигарету между пальцами. Но как? Как превратиться в ту, кого он захочет увидеть? В ту, кто играет по его правилам, но при этом остаётся собой? Я не актриса. Я воин. Я привыкла к прямому бою, к стали и магии, а не к этим танцам вокруг да около.

Я подхожу к зеркалу. Смотрю на своё отражение и не узнаю её. Элиана Вейс. Кто она? Что она носит? Как говорит? Как смеётся? Я должна стать ею. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы для того, чтобы забрать камень и вернуться домой. Дом. Это слово отдаётся в груди острой болью. Агатгард мой дом. Не эта квартира, не этот город, не этот мир. Там горы, там лес, там близкие, которые ждут. Там Блейкард. Закрываю глаза, пытаясь вспомнить его лицо. Его улыбку, голос, когда он говорил: «Ты справишься. Ты всегда справляешься».

— Я справлюсь, — шепчу я, крепче сжимая браслет. — Даже если придётся курить, танцевать и говорить на языке, которого я не понимаю. Даже если придётся стать кем-то другим.

Открываю глаза. В зеркале, та же я. Но теперь в моём взгляде есть что-то новое. Что-то жёсткое, решительное. Я не Анна и не Элиана Вейс. Я Анника. И я вернусь домой. Подхожу к столу, беру бокал с Шарутом. Делаю последний глоток.

— Ладно, Владимир, — говорю я вслух, ставя бокал на стол. — Давай поиграем.

*****

Я достаю телефон. Открываю приложение авиаперевозок. Ближайшие рейсы. Экран мигает, выдаёт варианты. Москва. Через 4 часа. Идеально. Не слишком рано, чтобы маяться от нетерпения, не слишком поздно, чтобы упустить шанс. Нажимаю «Купить. Оплата проходит мгновенно. На экране появляется электронный билет. Всё. Путь начат.

Стою перед пустым чемоданом, перебирая вещи. У меня нет подходящей одежды. Та, что висит в шкафу, либо слишком будничная, либо кричит брендами, а в нужных кругах это не принято. Что нужно? Не просто дорогая одежда, а одежда, которая говорит без слов. Ткань должна быть безупречной, крой идеальным, детали едва уловимыми, но ощутимыми. Такая, где цена читается в посадке, в качестве швов, в том, как материал ложится на тело. Нужно Платье. Но не вечернее, не для бала. Что-то между: достаточно смелое, чтобы запомниться, но не настолько откровенное, чтобы выглядеть дёшево. Оружие, а не украшение. Решаю: куплю его в Москве. В одном из тех магазинов, где нет вывесок, где продавцы знают, кто ты, ещё до того, как ты заходишь. Где цена не указана на бирке, потому что она и так понятна каждому, кто переступил порог.

Беру телефон, проверяю бронь отеля. Всё готово. Теперь в аэропорт.

Останавливаюсь у двери, рука уже на выключателе. Останавливаюсь. Обвожу взглядом квартиру. В последний раз. Вот этот диван. Сколько ночей я просидела на нём, поджав ноги, тупо глядя в телевизор и пытаясь заглушить мысли, что рвали душу на части? Сколько раз просыпалась на нём под утро, с мокрым от слёз лицом и одной мыслью: «Зачем я проснулась?»

Вот окно. Моё единственное окно в мир. У которого я стояла ночами, прижимаясь лбом к холодному стеклу, глядя на равнодушные звёзды и спрашивая их снова и снова: «Почему? Почему я здесь, а не там?» Звёзды молчали. Они всегда молчали.

Провожу пальцами по стене у косяка. Обои шершавые, дешёвые. Я всегда хотела их переклеить, но так и не собралась. Всё казалось, временно. Всё казалось, не моё. Так и оказалось. Это место никогда не было мне домом. Здесь остаётся часть меня. Та, какой я была эти месяцы: сломленная, потерянная, умирающая внутри, но всё ещё цепляющаяся за существование по инерции. Та, что боялась надеяться, что почти сдалась. Я не возьму её с собой.

Мысль о родителях приходит неожиданно. Тёплая, щемящая, как прикосновение маминой руки.

Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, через что я прошла. Не знают, что их дочь побывала в другом мире, сражалась с чудовищами, любила и теряла. Для них я просто Анна, которая уехала, живёт своей жизнью, иногда звонит по праздникам. Я люблю их. И именно поэтому я иду. Если я не верну камень, если этот мир рухнет под давлением магии, они погибнут. Их дом, их город, всё превратится в пыль. Они даже не поймут, что случилось. Просто исчезнут в один миг. Я не могу этого допустить. Они должны жить. Должны видеть рассветы, пить чай на кухне по утрам, радоваться мелочам. Они заслуживают долгой, спокойной жизни. И если для этого я должна рискнуть своей, я рискну. И потому что мой дом не здесь. Мой дом в Агатгарде. Я иду туда. К ним. К себе. Но я иду и ради них, тех, кто остаётся здесь. Я несу ответственность за оба мира. И я не подведу ни тот, ни другой.

Комок подступает к горлу. Щиплет в глазах. Но слёзы не приходят, я выплакала их все за эти месяцы.

— Прощай, — шепчу я в пустоту.

Выключаю свет. Закрываю дверь. Щелчок замка отдаётся в груди глухим эхом, как последний вздох того, что было. В кармане билет. На руке браслет. В сердце огонь. Прочь из этой жизни. Из этой клетки. Из этой боли. Навстречу той, что ждёт.

Глава 2

Ранним московским утром воздух пропитан сырой прохладой. Словно город дышит сквозь влажный туман, выдыхая стынь ночи. Я выхожу из аэропорта, втягиваю носом пронизывающий ветер, и тут же ёжусь, чувствуя, как ледяные щупальца сквозняка пробираются под куртку. Кожа покрывается мурашками, но я заставляю себя не трястись. Надо действовать быстро.

Такси ловлю почти сразу, машина подъезжает с тихим шуршанием шин по мокрому асфальту. Называю адрес отеля, водитель молча кивает, включает навигатор. В дороге я не отрываю взгляда от окна: серые многоэтажки тянутся в небо, как безмолвные стражи; редкие огни фонарей дрожат в лужах, будто угасающие звёзды. Люди спешат на работу, тени в сером мареве, безликие, чужие. Всё вокруг кажется враждебным, чужим.

В отеле меня встречают с холодной вежливостью, улыбка администратора точна, но в ней нет ни капли тепла. Ключ карта, лифт, двенадцатый этаж. Номер просторный, с панорамным окном во всю стену. За ним город, ещё сонный, но уже готовый проснуться.

Бросаю чемодан у двери, он падает с глухим стуком, как обессиленный спутник. Иду в ванную. Холодная вода на лицо, резкий, бодрящий шок. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Время. Время собрать волю в кулак, время стереть следы слабости.

*****

Выхожу из отеля ближе к полудню. Солнце пробивается сквозь облака, но тепла не даёт, его лучи лишь царапают кожу, не согревая. Ищу взглядом магазины. Не сетевые, не яркие, не те, что кричат о себе вывесками. Мне нужны иные: те, что прячутся в боковых улочках, за тяжёлыми дверьми, куда заходят без слов, по знакомству. Нахожу то, что нужно, через две улицы. Витрина без надписей, только зеркало и одинокий манекен в чёрном. Тяжёлая дверь поддаётся не сразу, словно проверяет, достойна ли я войти, ощупывает меня невидимыми пальцами. Наконец щелчок, скрип, и я переступаю порог. Вхожу в магазин и сразу ощущаю на себе взгляды. Недружелюбные, оценивающие. Здесь не рады случайным посетителям.

Продавщица высокая, с идеально уложенными волосами и холодным взглядом, подходит не сразу. Медленно, давая мне понять: я здесь лишняя.

— Чем могу помочь? — спрашивает без тени приветливости. В голосе явный намёк: «Вы точно можете себе это позволить?»

— Мне нужно платье, — стараюсь говорить спокойно, но чувствую, как внутри закипает раздражение. — Для клуба.

Она окидывает меня взглядом. От кроссовок до простой куртки. Улыбка кривится, будто я сказала глупость.

— У нас эксклюзивные вещи. Вы уверены, что ищете именно здесь?

Вот оно. Игра начинается.

— Уверена, — отвечаю, глядя ей прямо в глаза.

Она медлит, потом всё же ведёт меня вглубь зала. Достаёт несколько платьев, нарочито небрежно, словно бросает кости собаке.

— Вот. Это в вашем... стиле.

Первое — кричащерозовое с пайетками. Второе — мини из прозрачного кружева. Третье — почти полностью сетчатое. Её голос звучит как приговор. Она явно наслаждается моментом, смакует его, как дорогое вино. В её взгляде читается нескрываемое удовольствие: «Вот она, истинная суть. Теперь ты в моей власти». Я медленно поднимаю взгляд от этой дешёвой пародии на роскошь.

— Вы думаете, это всё, на что я способна? — мой голос тихий, но твёрдый, как закалённая сталь. — Вы ошибаетесь.

Она скрещивает руки на груди, выпрямляется ещё сильнее, будто пытается стать выше, значительнее. Её губы кривятся в полуулыбке.

— А что вы хотели? У нас нет одежды для таких... клиентов. — В её интонации целая вселенная пренебрежения.

Делаю шаг вперед, но с такой уверенностью, что она невольно отступает на полшага. Смотрю ей прямо в глаза, выдерживаю этот ледяной взгляд, пока он не начинает таять под моим. И тогда я произношу имя, данное мне Танатом:

— Элиана Вейс.

Продавщица замирает. Её лицо мгновенно бледнеет, словно с него смыли все краски одним движением мокрой тряпки. Гдето в глубине зала слышится сдавленный возглас другой сотрудницы.

— Простите... — голос продавщицы ломается, становится мягким, почти умоляющим, словно она пытается протиснуться в щель, которую сама же и создала. — Я не знала...

Она резко разворачивается, каблуки стучат по паркету с непривычной для неё торопливостью. Исчезает в подсобке, как ныряют в тёмную воду. Через несколько секунд возвращается, в руках бархатная вешалка, укрытая защитной плёнкой, будто драгоценная реликвия, которую показывают лишь избранным.

— Это подойдёт, — шепчет она. Руки слегка дрожат, когда она снимает плёнку.

Платье произведение искусства. Глубокий изумрудный шёлк переливается в свете ламп, будто вода в лесном озере под луной. Асимметричный крой подчёркивает линии, которых никто не должен видеть, а открытая спина украшена изящной вышивкой, тонкими нитями, сплетёнными в узор.

— Примерьте, — её голос теперь звучит совсем иначе. Тихо, почти благоговейно. — Это... это именно то, что вы искали.

Я беру платье, ощущая его вес. Иду в примерочную, закрываю за собой дверь. Зеркало отражает мой силуэт, сначала в обычной одежде, потом в этом платье. Когда выхожу, продавщица смотрит на меня так, словно увидела призрака, которого давно ждала, но не верила в его возвращение. Её глаза расширены, губы слегка приоткрыты, она хочет, чтото сказать, но слова застряли в горле.

— Идеально, — произносит она шёпотом, голос трепещет от восхищения и страха одновременно. — Просто идеально.

Внутри меня поднимается волна триумфа, но я держу её под замком. Лицо остаётся спокойным, бесстрастным.

— Беру, — говорю я ровно, хотя сердце бьётся чаще, чем нужно. — И ещё туфли.

Передо мной ставят чёрные лодочки из мягкой кожи с небольшим устойчивым каблуком. Они выглядят так, будто созданы для того, чтобы идти по краю пропасти, элегантно, но твёрдо. Расплачиваюсь картой Элианы Вейс. Продавщица кланяется, упаковывая покупки в фирменные пакеты:

— Спасибо за визит. Будем рады видеть вас снова.

Я молча беру пакеты. У двери оборачиваюсь. Продавщица застыла на месте, как статуя, не смея пошевелиться.

— Надеюсь, в следующий раз вы будете более внимательны к клиентам, — произношу я, и в моём голосе звучит не просто упрёк, а холодное предупреждение. — Или, может, вам стоит повесить табличку: «Только для избранных»?

Её лицо вспыхивает, но она не находит слов. Лишь молча кивает, опуская взгляд. Выхожу на улицу, глубоко вдыхаю холодный воздух. Он проникает в лёгкие, освежает. Оглядываюсь на витрину магазина, там, за стеклом, продавщица всё ещё стоит, глядя мне вслед.

Элиана Вейс... Это имя звучит в моей голове, как ключ к замку, который я пока не могу открыть. Зачем Танат дал его мне? Что оно значит в этом опасном мире, куда мне предстоит войти? Сжимаю пакеты в руках, ткань платья слегка колышется под плёнкой. Это только начало.

И только тут до меня доходит. Всё это, платье, туфли, даже духи в изящном флаконе, которые я прихватила напоследок, оплачено картой, оставленной мне Танатом. Остановившись у витрины, достаю тонкий пластиковый прямоугольник. Рассматриваю его с почти суеверным трепетом. На поверхности ни имени, ни логотипа банка, ничего, что могло бы помочь идентифицировать владельца. Только загадочная гравировка. Пальцы сжимаются вокруг карты. Она кажется невесомой, но в то же время невероятно весомой. Что она символизирует?

В голове всплывает сцена нашей встречи. Танат кладёт на стол два предмета, карточкупропуск в клуб и эту самую карту. Тогда я не придала значения второму, сосредоточившись на загадочном приглашении.

«Он всё продумал», — проносится в мыслях.

Это не просто деньги. Это инструмент. Средство превратить Элиану Вейс из призрачного образа в реальную фигуру.

*****

Захожу в салон, не случайный, а тот, что мне тихо подсказал внутренний голос. Дверь открывается бесшумно, и меня тут же встречает администратор, улыбка тёплая, но сдержанная.

— У вас назначена встреча? — спрашивает вежливо, но взгляд цепкий, оценивающий.

— Нет, — отвечаю спокойно. — Но уверена, вы найдёте для меня время.

Он молчит секунду, затем кивает. Догадался или просто привык не спорить с теми, кто смотрит прямо в глаза. Меня усаживают в мягкое кресло перед большим зеркалом. Подходит мастер, женщина с руками, которые, кажется, помнят каждую линию лица, с которым работали.

— Что вы хотите? — её голос мягкий, но в нём слышится опыт.

— Я хочу, чтобы на меня смотрели и не могли отвести взгляд. Но без крика. Без дешёвых трюков.

— Понимаю. Давайте начнём.

Сначала волосы. Ничего радикального: лишь подчёркивает естественные волны, добавляет объём у корней, создаёт лёгкую небрежность, но с чётким расчётом. Мастер берёт кисти, палетки, флаконы. Работа идёт молча, но каждое движение, как штрих к портрету. В зеркале не я. Лучше, чем я. Женщина, которая знает цену себе и своим желаниям. Женщина, которую нельзя не заметить.

— Прекрасно, — шепчу я.

Выхожу из салона с ощущением, что теперь всё на месте. Но остаётся последний штрих.

Нахожу небольшой бутик с витриной, где среди дорогих аксессуаров прячутся табачные принадлежности. Внутри полумрак, запах кожи и табака. Продавец смотрит на меня без любопытства, но и без пренебрежения.

— Мне нужен мундштук. И пачка сигарет. Только не дешёвых.

Он молча достаёт из витрины несколько вариантов. Я выбираю мундштук из тёмного дерева, простой, но благородный и дорогой. К нему пачку сигарет с тонким ароматом, без резких нот. Расплачиваюсь картой Элианы Вейс. Продавец упаковывает покупку в небольшой кожаный футляр.

— Хороший выбор, — говорит он, протягивая мне коробку. — Это для тех, кто курит не от скуки, а ради момента.

Я улыбаюсь, не отвечая. Именно.

*****

Такси везёт меня обратно. В сумке платье, в руке футляр с мундштуком, на лице маска, которую я только что создала. В номере раскладываю всё на кровати. Платье, как знамя. Туфли, как оружие. Клатч, как щит, мундштук и сигареты, как последний штрих к образу. Смотрю на часы. 20:47. До открытия клуба, чуть больше часа. Сажусь в кресло. Беру мундштук, достаю сигарету. Зажигаю. Первый вдох горький, но успокаивающий. Это не просто дым. Это ритуал. Выпускаю тонкую струю в воздух. Она поднимается, растворяется, оставляя после себя лишь аромат.

Стою перед зеркалом, держа в руках платье. Медленно надеваю его. Ткань скользит по коже, обнимает тело, словно вторая кожа. Застёгиваю молнию, поворачиваюсь боком, оценивая силуэт. Идеально.

Но внутри вихрь сомнений. А если я не смогу? Если этот Владимир просто посмеётся и выставит меня за дверь? Что, если всё это, пустая трата времени? Глубоко вдыхаю, провожу ладонями по ткани, пытаясь унять дрожь. Нет. Я не отступлю.

В этот момент за спиной раздаётся тихий шорох. Я резко оборачиваюсь и сердце замирает. Танат стоит у окна, материализовавшись из сумрака. Его фигура почти сливается с тенями, а глаза горят холодным светом.

— Чёрт возьми! — вырывается у меня. — Ты всегда появляешься... так неожиданно?

Он не отвечает на колкость. Осторожно подходит, оглядывает меня с ног до головы. В его взгляде ни насмешки, ни одобрения. Только пристальное, почти хирургическое внимание.

— Ты хорошо подготовилась, — произносит он наконец. — Владимир оценит. Ты выглядишь убедительно.

Я скрещиваю руки на груди, стараясь скрыть волнение за сарказмом:

— О, спасибо за одобрение. Ты пришёл, чтобы раздать комплименты? Если не собираешься идти со мной, то хотя бы не бурчи тут.

Танат едва заметно улыбается. Протягивает мне небольшую бархатную коробку, чёрную, с серебряной застёжкой.

— Это для завершения образа.

Открываю коробку. Внутри, серьги с крупными бриллиантами и кольцо с тёмным камнем, окружённым мелкими алмазами. Украшения не кричащие, но их стоимость читается в чистоте камней и изяществе оправы.

— Что это? — спрашиваю, не поднимая глаз.

— Подтверждение статуса. Владимир не доверяет тем, кто не может доказать свою состоятельность. Эти украшения, часть легенды Элианы Вейс.

Закатываю глаза:

— То есть ты хочешь, чтобы я не просто играла роль, а ещё и блистала, как новогодняя ёлка?

— Ты и так блистаешь, — говорит он без тени иронии. — Но иногда людям нужно визуальное подтверждение. Чтобы они не задавали лишних вопросов.

Беру серьги, надеваю их. Холодные камни касаются кожи, и на мгновение мне кажется, что они пульсируют в такт моему сердцу. Кольцо надеваю на палец, оно идеально подходит по размеру.

— И откуда всё это? — поднимаю взгляд на Таната. — Ты что, всё-таки ограбил ювелирный магазин?

— Это не важно. Важно, чтобы ты помнила: ты не просто женщина в дорогом платье. Ты та, кто может изменить ход событий.

Делаю шаг к нему, глядя прямо в глаза:

— А если я не справлюсь? Если он не поверит?

— Он поверит, — Танат делает паузу. — Потому что ты веришь в себя. Даже если сама этого пока не осознаёшь.

Он чуть склоняет голову, будто оценивая ещё раз мой облик, и добавляет с лёгкой усмешкой:

— Хотя, знаешь, есть один нюанс... В глазах Владимира ты должна выглядеть не просто состоятельной. Ты должна быть загадочной. А у тебя сейчас на лице написано: «Я готова свернуть горы, но, если что, укушу».

Резко вскидываю бровь:

— Заткнись.

Танат усмехается шире, но не отступает:

— Серьёзно. Улыбка должна быть как у кошки, которая знает, где спрятан корм, но не торопится его есть. Понимаешь? Лёгкая игра, намёк на тайну. А не взгляд воина перед битвой.

«Смерть учит меня флирту. Абсурд. Чистейший абсурд», — усмехаюсь про себя.

Внутри всё вздрагивает от нелепости ситуации: я стою в роскошном платье, увешанная драгоценностями, и слушаю наставления смерти. Силы, что забирает жизни, стирает судьбы, обращает в прах. А сейчас она, мой наставник, мой проводник в этом безумном танце лжи и масок.

— Так, стоп, — поднимаю руку, останавливая его. — Ты сейчас мне что, мастер-класс по соблазнению устраиваешь? Я не просила советов по флирту.

— Я не про флирт, — спокойно отвечает он. — Я про стратегию. Владимир любит разгадывать загадки. Если ты будешь слишком открытой, он потеряет интерес. Если слишком закрытой, не поверит. Нужно найти баланс.

Медленно выдыхаю, сжимаю и разжимаю кулаки, стараясь унять внутреннее напряжение.

— Ладно. Допустим. Но если он всё же не поверит, ты первый, кого я обвиню.

— Принимаю риск, — Танат кивает с невозмутимым видом. — Но ты справишься. Просто помни: ты не играешь роль. Ты становишься Элианой Вейс.

— Хорошо. Пусть будет Элиана Вейс. Но если всё пойдёт не так, я тебя точно прибью. Пусть ты и сама смерть.

Он смеётся тихо, почти беззвучно:

— Договорились.

Смотрю на Таната, на эту силу, что веками стирала судьбы, на сущность, для которой человеческие страсти не более чем рябь на поверхности вечного океана. И вдруг замечаю: он смеётся. Не холодно, не отстранённо, как прежде, а искренне. Смерть смеётся? Всматриваюсь в его лицо, пытаясь уловить грань между тем, кем он кажется, и тем, кто он есть. И понимаю: сейчас передо мной не абстрактная сила, не символ, не карающая длань мироздания. Сейчас передо мной собеседник. Союзник. Почти друг? Но разве смерть может дружить? Разве ей позволено испытывать эмоции, которые она по определению должна отрицать?

— Ты... — замираю на полуслове, подбирая слова. — Ты действительно смеёшься. По-настоящему.

Он не отводит взгляда. В его глазах ни тени смущения, ни попытки оправдаться.

— А почему нет? — его голос звучит мягче, чем обычно. — Даже мне иногда хочется посмотреть на мир с другой стороны.

«С другой стороны». Эти слова эхом отдаются в сознании. Значит, и он не монолит. Значит, и у него есть разные грани. Есть то, что он скрывает. Есть то, что он позволяет увидеть лишь избранным.

— Если бы кто-то рассказал мне месяц назад, — говорю тихо, — что я буду стоять в этом мире в вечернем платье и обсуждать стратегию с самой смертью... Я бы рассмеялась ему в лицо.

— Мир полон сюрпризов, — произносит он, улыбаясь, — Даже для тех, кто, казалось бы, видел всё.

Если даже смерть способна на искренний смех, то, возможно, всё не так безнадёжно На секунду мне становится легче. Но тут же возвращается тревога.

— Почему ты не можешь пойти со мной? — шепчу я. — Ты ведь знаешь его. Ты всё знаешь. Ты мог бы...

— Я не могу вмешиваться напрямую, — он прерывает меня мягко, но твёрдо. — Это твой путь. Твой выбор. Твой риск.

Молчу. Смотрю на своё отражение в зеркале. Женщина в дорогом платье, с бриллиантами в ушах и кольцом на пальце. Кто она?

— Хорошо, — говорю наконец. — Я готова.

Танат кивает, делает шаг назад. Его силуэт начинает растворяться в воздухе.

— Помни: камень ждёт. И Блейкард ждёт.

Он исчезает, оставив после себя лишь лёгкий запах серы. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Пора.

*****

Спускаюсь по парадной лестнице отеля. В груди смесь тревоги и азарта, словно перед прыжком в неизвестность. У входа ждёт машина, чёрный седан с затемнёнными стёклами, лаконичный и внушительный. Водитель в строгом костюме открывает дверь, едва заметив меня. Он тут же становится нейтральным, почти безразличным. Профессиональный.

— Добрый вечер, — произносит он сдержанно. — Куда направляемся?

Делаю глубокий вдох, ощущая, как холодный ночной воздух смешивается с ароматом моих духов.

— В клуб «Эклипс», — отвечаю. — Вы знаете адрес?

— Конечно, — он кивает и закрывает за мной дверь.

Салон машины окутывает теплом и полумраком. В зеркале заднего вида мелькает моё отражение: женщина с идеально уложенными волосами, с гордой линией плеч. Не я. Но сегодня я. Водитель молчит, сосредоточившись на дороге. Время тянется. Ещё несколько минут. Наконец машина замедляется. Впереди тусклый свет, вывеска с лаконичным названием: «Эклипс». У входа, пара охранников, строгие силуэты в темноте. Автомобиль останавливается. Водитель открывает мне дверь. Каблуки стучат по асфальту. Охранники смотрят на меня, сначала настороженно, потом их взгляды скользят по платью, украшениям, уверенной походке. Один из них едва заметно кивает второму. Допуск получен. Рука на мгновение замирает над ручкой двери, а потом я толкаю её внутрь.

Переступаю порог клуба и меня тут же оглушает музыка. Басы бьют по ушам, свет мигает так резко, что на секунду теряю ориентацию. Вокруг толпа: молодые люди прыгают, смеются, кричат, сливаясь в единый пульсирующий организм.

Это не то.

В груди всё сжимается. Я представляла себе другое: приглушённый свет, бархатные диваны, неспешные разговоры за бокалом редкого вина. Здесь же обычный ночной клуб, место для развлечений, а не для сделок. Но Танат не мог ошибиться. Значит, я ещё не там.

Сжимаю в руке мундштук, делаю глубокий вдох и направляюсь к бару. Бармен, молодой парень с пирсингом в губе и татуировками на руках, бросает на меня мимолётный взгляд, но тут же возвращается к смешиванию коктейлей.

— Простите, — мой голос звучит твёрдо, несмотря на шум. — Мне нужно попасть к Владимиру.

Он даже не поднимает глаз:

— Все хотят попасть к Владимиру, леди. Очередь вон там.

Кивает в сторону танцпола, где группа парней громко смеётся, пытаясь перекричать музыку. Не отступаю. Наклоняюсь ближе к бармену, чтобы он точно услышал.

— Слушай внимательно, — говорю тихо, но каждое слово гвоздь, вбиваемый в его сознание. — Я не «все». Мне не нужен приём. Мне нужен он. Сейчас.

Наконец он смотрит на меня. На лице раздражение и любопытство. Оценивает платье, украшения, спокойный взгляд.

— И что в тебе такого особенного? — спрашивает с ухмылкой. — Ты не похожа на его обычных гостей.

Кровь закипает яростью, но я держу её на коротком поводке. Спокойно. Играй роль. Но не забывай, кто ты. Наклоняюсь ближе, так, что он чувствует моё дыхание на своей щеке. Мой голос — тихий, но острый, как бритва:

— Ты немного ошибаешься. Я не «такая». И я могу превратить твой рабочий день в ад. И поверь, я сделаю это с удовольствием.

Его ухмылка дрожит, но он пытается удержать лицо.

— Ну и что ты сделаешь? — бросает с напускной бравадой. — Закричишь? Позовёшь охрану?

Медленно поднимаю руку, кольцо с камнем вспыхивает в мигающем свете. Затем другой рукой достаю из кармана тонкую карточку, от Таната. Кладу её на стойку. Пластик ложится с тихим щелчком, но в этом звуке вес целого мира.

— Видишь это? — мой голос теперь ледяной шёпот. — Эта карточка открывает двери, о которых ты даже не догадываешься. И если ты сейчас же не свяжешь меня с Владимиром, я воспользуюсь ею. Но не так, как ты думаешь. Я открою дверь в твой личный кошмар.

Его ухмылка гаснет. Он изучает меня, но уже иначе. Не как очередную охотницу за вниманием, а как угрозу.

— У тебя пять секунд, — поднимаю бровь. — Раз, два...

— Стой, — он резко ставит бокал на стойку. — Есть способ. Но если ты врёшь...

Его голос затихает, но угроза повисает, между нами, как натянутая струна.

— Не вру, — отрезаю. — Говори.

Бармен кивает в сторону дальней стены, где в полумраке прячется дверь с табличкой «Только для персонала».

— Там лестница. Второй этаж. Но учти: если ты не та, за кого себя выдаёшь, обратно ты выйдешь через чёрный вход. И не одна.

Не отвечаю. Просто киваю, разворачиваюсь и иду к двери. За спиной слышу его тихий голос:

— Удачи... или что там тебе нужно.

Толкаю дверь, пульс стучит в висках, не от музыки, а от адреналина. Это опасное место. Опасный клуб. Но я здесь не для развлечений. Теперь только вперёд. Поднимаюсь по узкой лестнице, приглушённый свет ламп выхватывает из полумрака тёмные деревянные панели на стенах. Каждый шаг отдаётся лёгким эхом, а из-за двери наверху доносится не грохот басов, а мягкая, обволакивающая мелодия, джаз с вкраплениями электронных ритмов, замираю на пороге.

Вот оно.

Зал погружён в тёплый, янтарный полумрак, словно окутан бархатным покрывалом сумерек. Свет исходит не от ламп, а от сотен крошечных огоньков, свечей в хрустальных подсвечниках, скрытых диодных лент, проложенных вдоль карнизов. Каждый луч дробится, отражается в зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Вместо танцпола лабиринт уютных кабинок, отделённых друг от друга тяжёлыми бархатными шторами. В каждой мягкий диван с подушками из шёлка и парчи, низкий столик из тёмного, почти чёрного дерева. На столах, не только бокалы и пепельницы. Тут и там мелькают очертания оружия: короткоствольные револьверы в кобурах, ножи с инкрустированными рукоятками, тонкие стилеты. Всё это не для устрашения, а как часть декора, как напоминание: здесь правила диктуют те, кто готов их защищать. Воздух густ и тягуч, пропитан ароматами: дорогой табак с нотками вишни, тяжёлые восточные духи, сладковатый дым благовоний, а ещё что-то неуловимое, запретное, что щекочет ноздри и будит первобытные инстинкты. Люди здесь не толпа, а собрание избранных. Мужчины в идеально сидящих костюмах из ткани, которая стоит больше, чем годовая зарплата обычного человека. Женщины в платьях, которые не кричат о цене, они шепчут её каждым швом.

В центре зала низкий диван, обитый серым бархатом. На нём полулежит мужчина в пиджаке цвета пепла. Его поза воплощение ленивой власти: одна рука небрежно покоится на спинке дивана, в другой бокал с янтарной жидкостью, которая медленно вращается. На его коленях девушка в полупрозрачном платье. Её движения медленные, почти гипнотические. Она не танцует, она играет, позволяя ткани скользить по коже, обнажая то плечо, то линию бедра, то изгиб талии. Её пальцы касаются его шеи, затем опускаются к пуговицам рубашки, но никогда не доводят движение до конца. Это не соблазнение, это власть, тонкая, как бритва, опасная, как яд.

Делаю шаг вперёд, и тут же передо мной возникают двое охранников. Высокие, широкие, в чёрных костюмах, лица чистый холст. Один из них поднимает руку, останавливая меня.

— Ваш пропуск, — голос низкий, без эмоций.

Не отступаю. Смотрю прямо в его глаза.

— Элиана Вейс.

Делаю ещё шаг навстречу охранникам, выдерживая спокойный, чуть надменный взгляд. В руке карточка пропуск, которую вручил мне Танат. Тонкий прямоугольник металла с едва заметной гравировкой, холодная тяжесть в пальцах.

— Мне нужен Владимир, — произношу чётко, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали сквозь приглушённый гул зала.

Первый охранник, массивный, с коротко стриженными волосами и тяжёлым взглядом, медленно переводит глаза с моего лица на карточку. Второй чуть наклоняет голову, словно принюхивается к моему запаху, к ауре, которую я стараюсь излучать: уверенность, статус, право быть здесь.

Он протягивает руку:

— Позвольте.

Не спешу отдавать пропуск. Держу его между пальцами, позволяя свету от свечей отразиться в металлической поверхности. Охранники переглядываются. В этом молчании расчёт, взвешивание. Они привыкли отсеивать случайных людей, но сейчас перед ними не случайность. Наконец первый кивает второму. Тот достаёт тонкий сканер, подносит к карточке. На экране вспыхивает зелёный сигнал. Молчание. Затем едва заметный кивок.

— Пройдёмте, — говорит первый охранник, отступая в сторону.

Второй жестом указывает на массивную дверь в дальнем конце зала. Тёмное дерево, бронзовая ручка, ни вывески, ни намёка на то, что скрывается за ней. Мы движемся сквозь полумрак. Я чувствую на себе любопытные, иногда завистливые взгляды. Но никто не останавливает. Никто не смеет.

У двери охранник делает паузу, смотрит на меня:

— Подождите здесь.

Он стучится. Три коротких удара и исчезает за дверью. Я остаюсь одна. Дверь открывается. Охранник появляется снова.

— Проходите. Он ждёт.

Выпрямляю спину, поднимаю подбородок, каждое движение, словно шаг по натянутому канату. Переступаю порог, и дверь за мной бесшумно закрывается, отсекая приглушённые звуки зала. За дверью кабинет. Тёмные бархатные шторы плотно задёрнуты, лишь узкая щель пропускает полоску уличного света, рассекающую полумрак. В центре массивный стол из красного дерева, его поверхность отполирована до зеркального блеска. На стенах картины в тяжёлых золочёных рамах: мрачные пейзажи, тёмные портреты. У окна мужчина. Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает интерес.

— Элиана Вейс, — произносит он, растягивая слоги. — Наконец-то. Наслышан о вас.

Мы оба застываем друг напротив друга, два изваяния в сумраке кабинета. Время растягивается в бесконечность, а потом вдруг срывается в бешеный галоп. Первым нарушает молчание он. Голос низкий, с едва уловимой дрожью:

— Аня?!

Слово вырывается из него помимо воли, я вижу это по тому, как дёргается его кадык, как на секунду расширяются зрачки, пробивая броню невозмутимости. В этом одном слове удивление, неверие, и что-то ещё, что он пытается спрятать, но не успевает. И почти одновременно с ним я. Моё собственное слово вылетает прежде, чем успеваю его остановить. Прежде, чем маска Элианы Вейс успевает застыть на лице:

— Вова?!

Воспоминания накрывают лавиной, тёплой, липкой, невыносимой.

Два с половиной года вместе. Первые поцелуи у подъезда, встречи после учёбы. Его рука в моей, такая большая, тёплая, надёжная. Он называл меня «моя маленькая королева». Я верила каждому слову. Боже, как я верила каждому его слову. Мне 18. Выпускной, белое платье, которое он помогал выбирать. Мы ходили по магазинам, и он терпеливо ждал, пока я перемеряю десятки фасонов. «Это наше», — шептал, прижимая к себе. Я уже представляла нашу свадьбу, наш дом, наших детей. А ему 23. Взрослый, серьёзный, с планами на будущее. Он говорил: «Через год, после диплома — поженимся». Я хранила в кошельке вырезку из журнала с обручальными кольцами, мечтая, как мы их выберем вместе. Как он встанет на одно колено, и я скажу «да», и весь мир рухнет к нашим ногам.

А потом, тот вечер. Я пришла к нему с тортом, поздравить с защитой диплома. Дверь была не заперта. Зашла и услышала смех из спальни. Заглянула. Он на кровати. С ней. В моём любимом халате, что он подарил мне на Новый год.

—Это не то, что ты подумала, — сказал он, даже не пытаясь прикрыться. А она засмеялась:

—Ой, да брось, Вова. Она же всё поняла.

На следующий день он встретил меня после учёбы. Холодный, отстранённый:

— Это было ошибкой. Нам лучше расстаться.

— Но как же свадьба? — прошептала я, чувствуя, как мир рушится.

— Никакой свадьбы. Я уже женился. На ней.

Я стояла, сжимая в руках ту самую вырезку с кольцами. А он просто ушёл.

А теперь он здесь. Напротив меня. В этом кабинете, пропахшем властью и деньгами. И смотрит на меня так, будто я призрак, которого он не ожидал увидеть.

Высокий. Подтянутый. Костюм от дорогого бренда облегает фигуру, подчёркивая широкие плечи и узкую талию, никакого намёка на возраст или слабость. Чёрная рубашка идеально заправлена, манжеты аккуратно охватывают запястья, где поблёскивают часы с крупным циферблатом. Не просто аксессуар, символ статуса, молчаливое заявление: «Я стою больше, чем ты можешь себе представить».

Лицо... Те же черты, но будто прошли обработку в фотошопе, выкрутив брутальность на максимум. Скулы, как грани алмаза, острые, безжалостные. Тёмно-русые волосы уложены с такой точностью, будто их расчертили по линейке, ни единого волоска не смеет выбиться из строя. Борода идеально подстрижена, подчёркивает линию челюсти, делает его старше, жёстче, опаснее.

Глаза. Те же карие омуты, в которых я когда-то тонула с головой, забывая дышать. Но теперь в них нет ни тепла, ни отголоска той прежней искры. Теперь это два тёмных озера, скрывающих глубину, в которой можно утонуть, но уже без надежды на спасение. В них острый ум и что-то ещё, что заставляет внутренности сжиматься в тугой узел. И эта его полуулыбка... Чёрт бы её побрал. Та, которую я помню до миллиметра. Легкий изгиб губ, чуть заметная асимметрия. Но теперь в ней нет ничего тёплого. Теперь она как предупреждение: «Я всё контролирую. Даже твою реакцию на мою полуулыбку».

Даже движения Владимира стали другими, ни одного лишнего жеста. Раньше он мог теребить пуговицу, когда волновался, проводить рукой по затылку, когда смущался. Сейчас он стоит как статуя, совершенная, опасная, живущая по своим законам.

Владимир обходит стол, действия плавные, хищные, как у зверя, почуявшего добычу. Опирается на его край, скрещивает руки на груди. В глазах искра насмешки, но за ней холодный расчёт, как лезвие, спрятанное в бархатных ножнах.

— Присаживайся, — кивает на кресло напротив. — Не стой столбом. Ты же не на приёме у директора школы.

Этот тон... «Присаживайся, не стой столбом». Ага, конечно! Как будто я тут на аудиенции у короля, а не в кабинете бывшего, который десять лет назад сбежал с чужой свадьбой в кармане.

В общем, передо мной не Вова, который шептал мне на ухо ласковые слова и смешил до слёз, а какой-то мистер Совершенство-Экс-бойфренд-Максимус.

Медлю секунду, потом плавно опускаюсь в кресло. Спинка высокая, обивка тёмный бархат. Как трон для королевы в изгнании. Он наблюдает, чуть склонив голову. Подходит и останавливается прямо передо мной. Нависает, опираясь руками на подлокотники кресла, заключая меня в ловушку. Слишком близко. Я чувствую жар его тела, запах одеколона, тот же, что десять лет назад. Сандал и цитрус. Чёрт.

Почему я не отодвигаюсь? Почему позволяю ему это? Потому что, если я сейчас отодвинусь, он поймёт. Поймёт, что мне некомфортно. А этого нельзя. Никакой слабости. Никаких зацепок. Я здесь не Аня, которую он предал. Я Элиана Вейс. А Элиана Вейс не отодвигается. Элиана Вейс сама решает, где проходят границы. Но границы... где они сейчас? Я чувствую его дыхание и старый инстинкт кричит: «Беги!» А новый приказывает: «Замри. Смотри в глаза. Заставь его отступить первым».

Мои пальцы сжимают мундштук, но я не отстраняюсь. Только смотрю снизу вверх, не мигая.

— А ты изменилась, — произносит Владимир неспешно, его дыхание касается моего лица. — Сильно. Тогда ты была... как солнечный зайчик. А сейчас... — он делает паузу, разглядывая меня с прищуром, — сейчас ты хищница. Элиана Вейс, да?

Не отвечаю сразу. Медленно поднимаю руку с мундштуком, вставляю сигарету. Щёлкаю зажигалкой. Пламя вспыхивает между нами, отбрасывая тени на его лицо. Первый вдох глубокий, тягучий. Выпускаю дым ему прямо в лицо. Он не моргает. Только усмехается уголком рта.

— Впечатляет, — голос звучит низко, с хрипотцой. — Раньше ты курила «Мальборо Лайт» и пряталась от ветра за моей спиной. А теперь... — он чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние, — теперь ты сама создаёшь ветер. И дым.

Выпускаю тонкую струю дыма, смотрю на него сквозь неё холодно, отстранённо. Дым окутывает меня, как вуаль, придавая образу завершённость.

— Люди растут, Вова. Кто-то в высоту, кто-то в глубину. Я выбрала второе.

Он усмехается, но улыбка не достигает глаз. Его пальцы ложатся на подлокотник кресла, вплотную к моей руке. Не касается, но я чувствую тепло.

— И что же ты скрываешь под этой глубиной? — спрашивает он. — Всё ещё та девочка, которая плакала у меня на плече? Или уже совсем другая?

Опасно улыбаюсь. Пальцы сжимают мундштук с чуть большей силой. Делаю едва заметный вдох, собираю внутри бурю и выпускаю наружу лишь ровное, почти ленивое:

— А тебе хотелось бы знать, правда? — голос звучит равнодушно, но в душе ураган. Он наклоняется ещё ближе. Не отстраняюсь. — Может, ты думаешь, что, если заглянешь достаточно глубоко, найдёшь там ту самую Аню?

Он молчит. Только взгляд, тяжёлый, цепкий, не отпускает меня. Изучает, сканирует, прожигает.

— И что же ты хочешь, Аня? — спрашивает он, чуть приподняв бровь. Тон невозмутимый, а в глазах искра любопытства. Его пальцы легко касаются моей руки, почти невесомо, скользят по запястью вверх.

Тело сжимается, старый рефлекс, от которого, видимо, не избавиться никогда. Но я не дёргаюсь. Не потому, что мне приятно. А потому, что дёрнуться, значит показать, что мне не всё равно. Показать, что его прикосновения всё ещё имеют вес. А они не имеют. Совсем. Правда?

Не думай об этом. Думай об аукционе. О камне. Он всего лишь инструмент. Кожа вспыхивает от этого прикосновения. Но я держу себя в узде. Только дым выпускаю медленнее.

— Попасть на аукцион.

Владимир резко запрокидывает голову и смеётся громко, откровенно, будто услышал лучшую шутку вечера. Смех раскатывается по кабинету, отражается от стен, от картин в тяжёлых рамах, от полированной поверхности стола. Потом вдруг обрывает смех, словно щёлкает выключатель. Лицо мгновенно становится жёстким, глаза сужаются. Он резко выпрямляется, отпуская мою руку, и отступает на шаг. Но взгляд не отпускает, пригвождает к креслу.

— А ты уверена? Потянешь? — речь теперь низкая, с металлическим отливом. Он обходит кресло, и я чувствую его присутствие за спиной, хотя не вижу. — Там не детские игры. Это не клуб и не светские посиделки. Там ставят по-крупному. Очень по-крупному.

Про себя закатываю глаза, стискиваю мундштук так, что костяшки белеют. Вон наглец, строит из себя короля мира. Но внешне ни тени смятения. Только лёгкая, надменная улыбка, как маска, идеально скроенная по лицу. Задумчиво провожу кончиком мундштука по нижней губе. Движение почти неосознанное, но исполненное скрытого смысла. Затылком слышу, как его дыхание за спиной сбивается на мгновение. Ага. Работает.

«Танат, чёртов предатель мог бы предупредить, что тут будет мой бывший», — проносится мысль, но я тут же её отбрасываю. Не до сантиментов.

— Знаешь, Вова, — говорю неторопливо, закидывая ногу на ногу, не оборачиваясь, играя кончиком мундштука, — я не просто «хочу попасть». Я должна там быть. И я буду. С твоей помощью или без неё.

Он возникает передо мной бесшумно. Наклоняется, снова заключая в ловушку. Владимир не отрывает взгляда. Теперь в его глазах не просто интерес. Что-то более плотное, осязаемое. Желание. Он скользит взглядом по моим рукам, по линии шеи, по тому, как дым вьётся вокруг меня, создавая иллюзию недоступности.

— Наслышан об Элиане Вейс, — произносит он. Пальцы сжимают подлокотники с такой силой, что бархат на них натягивается. — Говорят, ты умеешь добиваться своего. Но аукцион... Там другие ставки. Другие правила.

Чуть наклоняю голову, позволяя прядке волос упасть на плечо. Взгляд прямой, немигающий. Поднимаю руку с мундштуком и медленно, очень медленно провожу им по его подбородку. Он замирает. Дышит чаще. Да, Вова. Именно так. Ты думал, что будешь охотником? Посмотрим, как тебе понравится роль добычи. Я не знаю, откуда во мне это, эта игра, эта смелость. Может, от отчаяния. Может, от злости. Но когда я вижу, как он теряет контроль, как его дыхание сбивается от моего движения, я чувствую силу. Прикасаться к нему риск. Но не прикасаться, проиграть.

— Другие ставки, другие правила... — повторяю с лёгкой усмешкой. — Все, Вова, в жизни сводится к одному: кто кого переиграет. И если ты думаешь, что твои «правила» станут для меня преградой...

Делаю паузу, позволяя словам осесть между нами, как пылинки в лучах закатного солнца. Затем резко подаюсь вперёд, сама, нарушая дистанцию. Наши лица в сантиметре друг от друга. Ловлю его дыхание, вижу, как расширяются зрачки.

—... ты сильно ошибаешься.

Он вздрагивает. В его глазах вспыхивает нечто новое, смесь удивления, азарта и... страха? Всего на секунду, но я это вижу.

— Правила, — продолжаю, откидываясь обратно в кресло и нарушая контакт, — это всего лишь условность.

Владимир медленно выпрямляется:

— Так зачем тебе аукцион, Аня? Что ты хочешь оттуда получить?

Выдерживаю паузу. Пусть почувствует вес моих слов.

— Хочу побороться за камень.

Он вскидывает бровь, на губах полуулыбка, почти насмешливая.

— Ты стала ценительницей... очень дорогих побрякушек?

Молчу. Не оправдываюсь. Не объясняю. Пусть гадает. Пусть ломает голову. Тушу сигарету в пепельнице на столе, движение неторопливое. Владимир следит за каждым моим жестом. Потом обходит стол, садится в своё кресло напротив, но теперь дистанция кажется короче.

— Аукцион через три дня, — говорит тихо. Взгляд жадно скользит по моим губам, шее, плечам, по открытой линии спины. — Но, если ты согласишься поужинать со мной... Хочется заново познакомиться. Ближе.

— А как же твоя жена? — спрашиваю небрежно, будто это пустяк, но внутри всё скручивается. Это опасно. Слишком опасно.

Он усмехается, откидывается на спинку кресла, скрещивает руки.

— Развёлся три года назад. Никаких препятствий.

Прекрасно. Ещё лучше. Теперь, только расчёт.

— Ужин, значит? — тяну слово, задумчиво. Провожу пальцами по краю мундштука, намеренно замедляя движения. — И что, если я соглашусь? Гарантируешь доступ?

Он встаёт. Медленно обходит стол. Останавливается прямо передо мной. Протягивает руку, касается моего подбородка, пальцы тёплые, настойчивые. Заставляет поднять голову, смотреть в глаза.

— Доступ? — переспрашивает он, и в голосе звучит лёгкая насмешка. — Скажем так: твоё присутствие на аукционе будет зависеть от того, насколько... плодотворным окажется наш вечер.

Пальцы скользят по подбородку вниз, к ключице, медленно, опасно. Я чувствую каждую линию его прикосновения, и кожа покрывается мурашками, не от страха, от напряжения. Игра на грани, проверка моей выдержки.

— Ты же понимаешь, о чём я, Аня, — продолжает он, понижая голос до шёпота. — Я не размениваюсь на мелочи. И не раздаю привилегии просто так. Всё имеет свою цену.

Отстраняется, но руку не убирает, теперь его пальцы на моей шее.

«Исток, ты с ума сошла?! Он же может сделать что угодно. Мы одни. Никто не войдёт. Это его территория.» — вопит внутренний голос.

Знаю. Но если я сейчас покажу страх, он сожрёт меня с потрохами. А если не покажу, он задумается. А мне нужно, чтобы он задумался. Его пальцы на моей шее, это не угроза. Это информация. Он показывает, что готов давить. А я показываю, что не продавливаюсь.

Не отвожу глаз, ледяное спокойствие. Пальцы сжимают мундштук, но движения остаются плавными, почти ленивыми.

— И какова же цена в этот раз, Владимир? — спрашиваю ровно. — Ужин? Или чтото большее?

Его губы ползут вверх. Опасно. Пальцы на моей шее чуть сжимаются, предупреждение. Наклоняется ещё ближе, так, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— О, ты всегда была умной девочкой. Цена... это готовность. Готовность играть по-настоящему. Потому что, если ты пришла сюда с иллюзиями... — он делает паузу, — это закончится плохо. Для тебя.

Я леденею. Но не от страха. От ясности. Он не шутит. Не соблазняет. Проверяет границы.

Осторожно поднимаю руку, кладу ладонь поверх его руки.

— Ты всегда любил драматичные речи, — говорю спокойно. Сжимаю его запястье, достаточно сильно, чтобы он почувствовал. — Но я не впечатлилась. Если тебе нужен показ силы, ты его получил. Теперь давай к делу.

Он замирает. В его глазах вспышка удивления, смешанного с уважением. Потом усмехается, разжимает пальцы, отпуская меня. Отступает на шаг. Усмехается.

Фух. Выдохнуть получится только потом. Сейчас нельзя. Я сделала это. Я не отвела взгляд. Не дёрнулась. Не показала слабость. Но почему хочется закрыть глаза и провалиться в истерику прямо здесь? Он не тот, кого я знала, он шторм и я в самом его эпицентре.

— Вот это уже интереснее, — лениво роняет Владимир, выпрямляясь. — Значит, завтра в семь. Мой дом. Адрес скину. И да... — он делает шаг назад, а взгляд, прожигает насквозь, — не опаздывай. Я не люблю ждать.

Отрываю себя от кресла. Спину держу ровно, подбородок высоко. Поправляю платье, одёргиваю подол.

— Я никогда не опаздываю, — отвечаю, направляясь к двери. — Особенно когда речь идёт о сделках.

На пороге оборачиваюсь. Он всё ещё стоит там, силуэт в полумраке, воплощение угрозы и соблазна. Но я вижу больше: в его глазах, не просто похоть или власть. Там азарт. Настоящий, хищный азарт того, кто нашел того, кто способен дать отпор.

— Не разочаруй меня, Владимир, — бросаю через плечо. — Я не люблю пустых обещаний.

Выхожу. Дверь закрывается за мной, отсекая его взгляд. Только тогда я позволяю себе вдохнуть глубже. Прислоняюсь спиной к стене в коридоре, закрываю глаза на секунду.

Черт. Что это было? Я позволила ему трогать себя. Я сама его трогала. Я играла с ним в эту грязную игру. Но почему я не остановила его, когда его рука скользнула к шее? Почему не отшатнулась? Потому что он хотел, чтобы я отшатнулась. Он ждал этого. А я не дала ему этого удовольствия. Я позволила ему трогать себя, потому что это была сделка. Потому что мне нужен доступ на аукцион. Потому что камень важнее.

Глава 3

Я врываюсь в номер, с силой захлопываю дверь, будто этим могу отгородиться от того, что только что произошло. Темнота обступает со всех сторон, густая, липкая, но я не включаю свет. Не хочу видеть своё отражение. Не сейчас.

Опускаюсь в кресло у окна, скидываю туфли, наконец-то освобождаю ноги от этой мучительной элегантности. Каблуки с глухим стуком падают на пол, и этот звук почему-то отрезвляет, возвращает в реальность. Тело дрожит мелкой, противной дрожью, и это не от усталости. Это от бешенства. От страха. От осознания, что я сама подписалась на эту игру.

«Ты согласилась, — внутренний голос режет, впивается в самую сердцевину. — Согласилась на его условия, территорию, и на его правила.»

*****

Я просыпаюсь от собственного резкого вздоха, выныривая из вязкого, тревожного сна, где меня топили в ледяной воде. В глубине номера мерцает циферблат часов: 10:17. Шесть с половиной часов до ужина. Тело ломит, будто по мне проехались катком, в голове — туман, сквозь который пробиваются острые иглы воспоминаний. Соберись. Сейчас не время распадаться на части.

Что он ждёт от меня? Чтобы я пришла в чём-то кричащем, броском? Нет. Владимир ценит сдержанность. Но не терпит безликости. Нужно быть заметной, но не вызывающей. Опасной, но не агрессивной. Как оружие в ножнах, никто не видит, но все чувствуют угрозу.

По немного начинаю собираться. Делаю макияж. Тональный крем ложится ровно, скрывая следы бессонной ночи. Тени дымчатые, глубокие, придают взгляду глубину. Помада тёмно-вишнёвая, почти чёрная, как запёкшаяся кровь. Укладка, волосы падают на плечи мягкими волнами.

Надеваю платье, которое купила в том же магазине. Чёрное, лаконичное, но с намёком на опасность. Глубокий вырез на спине, тонкий пояс, подчёркивающий талию. Ткань облегает тело, но не сковывает движений. Туфли на невысоком каблуке: чтобы и идти было удобно, и выглядеть уверенно, и в случае чего, бежать.

Одеваюсь медленно, словно надеваю броню. Каждый предмет одежды, как обещание самой себе: я справлюсь. Накидываю пиджак. В 16:30 я уже полностью готова. Остаётся ждать.

Хожу по номеру, как тигр в клетке, то подхожу к окну, вглядываясь в серую московскую хмарь, то возвращаюсь к кровати, поправляя складки на покрывале. Проверяю телефон каждые пять минут, никаких сообщений от Владимира. Тишина. Она давит, сжимает виски невидимыми тисками.

В 17:45 телефон наконец пиликает. В сообщение только адрес. Ни привета, ни намёка на то, что ждёт. Просто координаты.

Вызываю машину. Всю дорогу смотрю в окно, но не вижу ничего, только своё отражение в тёмном стекле, бледное, с расширенными зрачками. Машина петляет по тихим улицам, уводя всё дальше от центра, от людей. Подъезжаю к его дому ровно в 19:00. Особняк в тихом районе, спрятанный за высокими коваными воротами. Камера над входом, чёрный глаз, следящий без моргания. Нажимаю кнопку звонка. Пальцы не дрожат. Странно.

— Элиана? — голос из динамика звучит без эмоций, как у автоответчика.

— Да, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Ворота медленно раскрываются, с механическим шорохом, будто вздыхают. Вдох. Выдох. Иду по дорожке к дому. Каблуки утопают в мягком гравии, оставляя глубокие следы. По периметру двора молчаливая охрана. Трое мужчин в тёмных костюмах, неподвижные, словно статуи, но в их взглядах насторожённость, цепкость, готовая в любой момент превратиться в атаку. Они не делают резких движений, но я чувствую: стоит мне свернуть с дорожки, и они окажутся рядом в одно мгновение, быстрее, чем я успею моргнуть. У ограды, чуть в стороне, две крупные собаки. Немецкие овчарки. Они не рычат, не лают, лишь следят за мной внимательными глазами, в которых нет ни злобы, ни дружелюбия, только голодное ожидание. Их позы расслаблены, но мышцы под гладкой шерстью напряжены, готовы к рывку. Одна слегка приподнимает ухо, улавливая малейший звук, моё дыхание, скрип гравия под ногами. Я не ускоряю шаг, не оборачиваюсь. Держу спину прямо, взгляд вперёд. Не показывай страха. Страх, это кровь в воде для акул.

Дверь открывается до того, как я подхожу. Владимир стоит в проёме, как чёрная тень на фоне тёплого света прихожей. В полумраке его глаза кажутся тёмными, непроницаемыми, две бездны, в которые лучше не заглядывать.

— Ты пришла, — говорит он, и в голосе не вопрос, а утверждение. Констатация факта.

— Я всегда выполняю договорённости, — отвечаю, не отводя взгляда.

Он отступает, пропуская меня внутрь. Прохожу за ним в столовую и первое, что бросается в глаза, двое мужчин в чёрных костюмах у стены. Руки опущены вдоль тела, но я мгновенно замечаю очертания пистолетов под пиджаками, характерные выпуклости у пояса, на которые не обращает внимания только слепой. Их взгляды холодные, сканирующие, на мгновение задерживаются на мне, обшаривают с ног до головы. Внутри всё сжимается в тугой узел, но я не позволяю лицу дрогнуть. Ни одна мышца не выдаёт того, что творится под кожей. Медленно поворачиваюсь к Владимиру.

— Зачем они здесь? — спрашиваю, а в тоне звенит едва уловимая напряжённость, как тетива перед выстрелом.

Он даже не смотрит в сторону охранников, будто их присутствие настолько обыденно, что не требует объяснений. Делает шаг к столу, небрежно проводит рукой по скатерти. Белоснежной, накрахмаленной, идеальной. На ней два прибора, расположенных друг напротив друга, как противники перед дуэлью. Фарфор тонкий, почти прозрачный, с золотым ободком по краю. В центре стола тяжёлый серебряный подсвечник на пять свечей. Рядом ведёрко со льдом, из которого торчит горлышко бутылки. Этикетка повёрнута так, чтобы я видела: дорогое вино, год урожая, регион. Всё продумано. Это не просто ужин. Это театр. Постановка, где каждому отведена роль.

— Они всегда со мной, — отвечает Владимир равнодушно. — Для безопасности.

«Для безопасности? — мысленно усмехаюсь, хотя внутри всё леденеет. — От кого? От меня?»

Окидываю охранников быстрым взглядом. Их позы расслабленные, но не случайные. Они не просто стоят, они контролируют пространство. Следят за каждым моим движением, за тем, как я держу руки, как дышу, как поворачиваю голову. Один чуть сместил вес на правую ногу, готов к рывку. Второй держит руки так, чтобы молниеносно достать оружие.

Зачем он их поставил именно здесь? Чтобы я их сразу заметила? Чтобы почувствовала давление? Или это просто привычка, никогда не оставаться без защиты, даже в собственном доме?

Вспоминаю двор: молчаливую охрану у ограды, овчарок, следящих за каждым шагом. Всё под контролем. Владимир не оставляет случайностей. Он паук в центре паутины, и каждая нить ведёт к нему.

— Безопасности? — я приподнимаю бровь, стараясь сохранить лёгкий тон, хотя внутри всё кипит. — От кого?

Он наконец поворачивается ко мне, и в его глазах тень усмешки, холодной, как арктический лёд.

— От всего. От случайных гостей. От неслучайных. От тех, кто думает, что может прийти и что-то потребовать. — Его взгляд становится острым. — Ты ведь пришла с требованием, Аня.

Я не отступаю. Делаю шаг вперёд, прямо под свет лампы, чтобы он видел моё лицо — ни тени страха. Пусть видит: я не жертва.

— Я пришла по договорённости, — говорю чётко. — Не нужно выставлять меня врагом.

Он молчит несколько секунд, обдумывает мои слова, проверяет их на прочность. Потом кивает одному из охранников, едва заметное движение головы. Тот коротко склоняет голову и бесшумно выходит в соседнюю комнату, растворяясь, как тень. Второй остаётся на месте, но чуть смещает вес, теперь он наблюдает за мной краем глаза. Одного убрал. Одного оставил. Чтобы я знала: контроль не ослаблен, просто стал менее заметным. Умно. Очень умно.

Владимир подходит к буфету, массивному, тёмного дерева, с резными дверцами. Достаёт два бокала, ставит их на стол. Хрусталь звенит, касаясь дерева, и этот звук режет тишину, как сигнал к началу дуэли.

— Расслабься, — произносит, наливая тёмно-красное вино. Густой, тягучий звук льющейся жидкости резонирует в напряжённой тишине, заполняет её собой. — Они не для тебя. Просто напоминание. О том, что мир не так прост, как кажется.

Я наблюдаю, как он протягивает мне бокал. Запах вина насыщенный, с нотками вишни и дуба, смешивается с напряжением в воздухе, создавая опьяняющий, опасный коктейль.

— Напоминание о чём? — спрашиваю, не спеша брать бокал. Мои пальцы замирают в сантиметре от стекла, будто оно может прожечь кожу до кости.

— О том, что каждый шаг имеет последствия. — Он ставит бокал на стол, не отводя взгляда. Стекло глухо стукает о дерево. — Даже ужин.

Тишина. Густая, липкая, как патока. Где-то за окном далёкий шум города, едва слышный, будто из другого мира. Здесь, только наше дыхание и едва уловимый шорох охранника у стены. Он даже дышит тихо, почти незаметно, но я чувствую его присутствие. Наконец протягиваю руку и беру бокал. Пальцы слегка дрожат, но я маскирую это плавным, текучим движением, подношу вино к губам, делаю маленький глоток. Вино на вкус, как предупреждение: горькое, сильное, терпкое, оставляющее послевкусие, от которого сжимаются скулы.

— Значит, это не просто ужин, — говорю тихо.

— Конечно, нет, — он улыбается, но глаза остаются холодными, как две льдинки. — Ничего здесь не бывает «просто».

Я делаю ещё глоток. Вино обжигает горло, разливается теплом внутри, но не согревает, только добавляет остроты. Игра становится опаснее. Но я в неё ввязалась. И теперь нужно идти до конца. Мы стоим у массивного деревянного стола, между нами, бокалы с вином, но ни один из нас больше не притрагивается к напитку. Напряжение в воздухе густое, почти осязаемое, его можно потрогать, можно порезаться об него.

Владимир делает шаг вперёд. Расстояние между нами сокращается до опасной черты, за которой начинается территория личного пространства, куда вход только по приглашению. Он наклоняется чуть ближе, и я улавливаю запах его одеколона. Тяжёлый, мужской, доминантный. Этот аромат будит воспоминания, не прошенные, не званые. Вечера, когда он обнимал меня, шептал чтото нежное, и мир казался безопасным. Теперь эти воспоминания, как осколки зеркала, острые, режущие, заставляющие кровоточить старые раны. Слишком близко. Опасно близко.

— Зачем тебе аукцион? — спрашивает он вдруг, голос низкий, вкрадчивый, как мурлыканье. — И этот камень... Стоит ли он того, что ты здесь?

Я выдерживаю его взгляд, не моргаю. Глаза в глаза. Кто первый отведёт взгляд, тот проиграл.

— Это не твоё дело, — отвечаю спокойно. — Мне нужен доступ. И ты его обеспечишь.

— Могу обеспечить, — произносит шёпотом, наклоняясь к моему уху так, что я чувствую его дыхание на коже, горячее, влажное, опасное. — Но цена... Она выше, чем ты думаешь.

Я не отступаю. Сжимаю пальцы на краю стола, чтобы не дрогнули руки, чтобы не показать, как внутри всё переворачивается от этого шёпота, от этой близости.

— Называй свою цену, Владимир. Я готова слушать.

Он прижимает меня к столу всем телом, резко, грубо, без предупреждения. Я чувствую его вес, жар и твёрдые мышцы, вжимающие меня в деревянную столешницу. Он не касается меня руками, но создаёт незримую стену между мной и выходом, между мной и свободой. Его грудь и бедра прижимаются к моим, и я чувствую каждую линию его тела, каждый мускул, каждое напряжение. Его ладонь медленно, демонстративно ложится на столешницу рядом с моей рукой.

— Я могу продать тебе доступ к камню, — говорит тихо, нежно, и этот контраст между тоном и действием вымораживает. — За сумму... — он делает паузу, смотрит в глаза, ждёт реакции, — которая заставит тебя побледнеть.

Называет цифру. У меня действительно кружится голова. Цифра вспыхивает в мозгу, как неоновая вывеска, прожигает сознание. Это не просто много, это невозможно много. Сумма, которая могла бы изменить жизнь. Но не мою. В горле сухость, язык прилипает к нёбу, но я заставляю себя дышать, не показывать, как эта цифра резанула по нервам.

— И это всё? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. — Только деньги?

Владимир усмехается. Его пальцы скользят по дереву, приближаясь к моим. Каждый миллиметр этого движения отзывается в теле электрическим разрядом, заставляя мышцы напрягаться, готовиться к защите или бегству.

— Нет, Аня. Не только. — Его дыхание касается моей щеки, губ, шеи, везде сразу. — Ты изменилась. Эта холодность, эта уверенность.... Я думал о тебе всю ночь. О том, как ты сидишь в моём кабинете, как держишь мундштук, как выпускаешь дым как... смотришь на меня этим своим взглядом...

Всю ночь. Он думал обо мне всю ночь. И сейчас я здесь. С его охранниками за спиной. С его телом, прижимающим меня к столу.

Тяжёлая, горячая, требовательная рука ложится на мою талию. Пальцы сжимаются, впиваются в ткань платья, в кожу под ней. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как сердце колотится, готовое вырваться.

— И что? — вырывается у меня, хотя тысяча голосов внутри кричит: молчи, не давай ему продолжения.

— Я хочу тебя, — произносит Владимир, без намёков, без прикрас. Его рука на талии сжимается сильнее, притягивая меня ближе, вдавливая в его тело. — Здесь. Сейчас. На этом столе. Если ты дашь мне это, камень будет твоим. Я заплачу эту цену. За ночь с тобой.

Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная. Только стук сердца. Моё. Его. Или это уже одно на двоих?

Я медленно поднимаю глаза. В его взгляде не страсть, не желание в обычном смысле. А холодная, расчётливая, звериная жажда обладания. Он не просит. Он ставит условие. Ультиматум. Сделка, от которой, по его мнению, я не смогу отказаться.

— Ты серьёзно? — спрашиваю, почти шёпотом. — Думаешь, я на это пойду?

Он медленно, нежно улыбается, но в этой нежности отрава.

— Думаю, ты уже раздумываешь над этим. Потому что тебе нужен камень. А я... я просто хочу то, что хочу. И всегда получаю. — Он наклоняет голову. — Ты достаточно умна, чтобы понимать: это не просто желание. Это... сделка. Взаимная выгода. Ты получаешь камень, я то, чего хочу. Квинтэссенция бизнеса.

Я делаю глубокий вдох. Воздух обжигает лёгкие. Это ловушка. Или шанс? Или ловушка, замаскированная под шанс?

— Помнишь, как было раньше? — продолжает он, голос становится ниже, пропитывается сарказмом, как губка ядом. — Ты была такой робкой, такой никчёмной... краснела, когда я смотрел на тебя. Сейчас ты другая. Уверенная, притягательная. Опасная. Секс с тобой теперь будет... — он делает паузу, смакуя каждое слово, — однозначно восхитительнее, чем тогда, когда ты была студенткой, дрожащей от каждого моего взгляда. Ты была пустой. Теперь полна яда. И это возбуждает. Невероятно возбуждает.

Внутри всё взрывается. Гнев, боль, унижение. Гремучая смесь, от которой темнеет в глазах, а руки чешутся вцепиться ему в глотку. Но я не позволяю себе этого. Ни одна мышца на лице не двигается. Только пальцы сильнее сжимают край стола.

— А если откажусь? — произношу, глядя ему в глаза. Спокойно. Холодно. Как спрашивают о погоде на завтра.

Его улыбка становится жёстче, превращается в оскал.

— Тогда ты уйдёшь. Без камня. Без доступа. Без ничего. Но с пониманием, что была в шаге от цели и не решилась.

Я молчу. В голове ураган мыслей, сталкивающихся, разрывающих сознание на части. Он играет со мной. Проверяет. Ждёт, когда поддамся. Ждёт, когда я стану той прежней Аней, которую можно было взять голыми руками. Но я не дрогну.

— Дай мне минуту, — говорю, отводя взгляд. — Нужно подумать.

Владимир медленно отстраняется, словно не хочет разрывать напряжение, словно наслаждается им, как изысканным вином.

— У тебя тридцать секунд, — бросает, скрещивая руки на груди. — Потом я назову новое условие. Или закрою дверь. И ты уйдёшь ни с чем.

Часы на стене тикают. Каждый удар, как молот по наковальне. Решай. Решай. Решай.

Я делаю шаг назад, прикладывая все усилия, чтобы дыхание оставалось ровным. Медленно подхожу к массивной столешнице. Нужен рычаг. Нужно перетянуть инициативу. Нужно заставить его играть по моим правилам. Смотри, Владимир. Смотри, чего ты хочешь. Я дам тебе это, но только на моих условиях, когда я скажу. Только если покажешь карты.

Опираюсь на край столешницы, ощущая прохладу дерева сквозь тонкую ткань платья. Потом решаюсь. Плавно, очень медленно, опускаюсь на стол, расправляю плечи, откидываю волосы назад. Медленно раздвигаю ноги, движение не вульгарное, не призывное, а исполненное холодной, расчётливой грации, как у кошки, готовой к прыжку, готовой выпустить когти.

Достаю сигарету, неспешно вставляю её в мундштук. Каждое движение демонстративное, как танец. Зажигаю. Первый вдох глубокий, дым заполняет лёгкие, слегка затуманивает сознание, даёт несколько секунд передышки. Выпускаю тонкую струю в его сторону, дым вьётся, между нами, создавая зыбкую, прозрачную завесу. Владимир делает шаг вперёд. Один. Второй. Останавливается прямо между моих ног. Его близость как электрический разряд, от которого каждая клетка тела кричит: опасно! Но я не отступаю. Играю. Держу нить.

Чувствую его желание, острое, почти осязаемое. Оно витает в воздухе, сплетается с запахом его одеколона. Оно давит на меня, как физическая сила.

Владимир резко наклоняется, ладони впиваются в мои бёдра. Хватка железная, требовательная, почти до боли. Пальцы сжимаются, вдавливаются в кожу сквозь тонкую ткань, оставляя синяки. Прощупывает слабые места. Ищет, где можно надавить сильнее. Я не отстраняюсь. Наоборот, чуть сдвигаю бёдра ближе к нему, сокращая и без того ничтожное расстояние. Его дыхание сбивается, напрягаются мышцы пресса под моими коленями. Ты хочешь контроля? Посмотрим, кто кого.

Но в тот момент, когда его пальцы сжимаются ещё сильнее, когда я чувствую, как его дыхание становится прерывистым, а тело подаётся вперёд, готовое взять своё, резко отстраняюсь. Плавно, но непреклонно. Убираю руки Владимира со своих бёдер одним точным, холодным движением.

Слегка приподнимаю подбородок, смотрю ему в глаза сквозь пелену дыма. В его взгляде растерянность, смешанная с голодом. Он не ожидал. Он думал, я уже его.

— Я... — начинаю тихо, — подумаю над твоим предложением... если ты покажешь мне камень.

Его глаза сужаются. В них вспышка интереса, смешанного с недоверием. Он просчитывает варианты, взвешивает риски.

— Камень? — переспрашивает Владимир. — Зачем?

— Чтобы знать, за что я борюсь. Чтобы понимать, стоит ли игра свеч. — говорю я, с легким, едва уловимым оттенком соблазнения, как пряность в блюде. — Покажи его мне. И я подумаю.

Он молчит. Секунды тянутся, превращаясь в вечность. В глазах борьба: рискнуть или перестраховаться. Наконец он кивает, коротко, резко, как отдаёт приказ.

— Хорошо. Но не здесь.

— Тогда где? — спрашиваю, не меняя позы. Застывая в ожидании.

— В спальне.

— Камень в твоём доме? — не могу сдержать удивления. Это же безумие. — Ты... хранишь его здесь?

— А где ещё? — усмехается. Он делает шаг назад, оценивая мою реакцию. — В банке? В тайнике? Нет. Здесь он под охраной. Под моим контролем. Я никому не доверяю такие вещи.

— Мне нужно... время. Пять минут. Нужно подумать, — произношу твёрдо. — Одна. В уборной.

Владимир вскидывает бровь, потом разражается коротким, сухим смехом. Он не ожидал этого. Не ожидал, что я снова поставлю условие.

— Пять минут? Хорошо. Но не больше. И не вздумай играть в прятки, выход ты не найдёшь. Мои люди перекроют все пути.

Я поднимаюсь со стола плавно, с достоинством. Каждое движение, словно шаг по минному полю, где любая неосторожность - смерть. Направляюсь к двери, ощущая его взгляд на своей спине. Он прожигает кожу, пытается заставить обернуться, показать слабость. Но я иду прямо, не спеша, как будто я здесь хозяйка, а не гостья.

За спиной слышу его приглушённый смех:

— Беги, Аня. Но помни: я жду. И долго ждать не буду.

Выхожу в полутёмный коридор. Сердце стучит в горле, но движения размеренные, будто я просто иду в уборную. Спокойно. Дыши. Не спеши. Адреналин топливо, но не повод терять голову. Я не девочка, которая в панике мечется. Я воин. Я прошла через Морну. Через ночи, когда думала, что не выживу. Это, просто ещё одно испытание.

Краем глаза замечаю второго охранника. Стоит у боковой двери, расслабленно, даже чуть небрежно. Пистолет в кобуре под пиджаком, застёжка на виду, доступная. Слишком доступная.

Он даже не смотрит на меня как на угрозу. Для них я красивая женщина, игрушка босса. Тело, которое сегодня согреет его постель. Хорошо. Пусть думают. Пусть недооценивают.

Прохожу мимо него, будто случайно задеваю плечом. Ткань платья скользит по его рукаву — лёгкое, почти незаметное прикосновение. Он едва реагирует, лишь бросает короткий взгляд, в котором мелькает недоумение, что этой женщине нужно?

Не заподозрил. Хорошо.

Я не замедляю шаг, заворачиваю за угол, исчезаю из поля зрения. Секундная пауза и я резко разворачиваюсь, делаю два бесшумных, кошачьих шага назад. Время сжимается, превращается в тугую пружину. Каждая секунда на вес золота. Сейчас или никогда. Три секунды. Две. Одна.

Пальцы нащупывают застёжку кобуры, щелчок, тихий, почти неслышный. Рывок и оружие у меня в руке. Холодное, тяжёлое, настоящее. Металл обжигает ладонь, но я не обращаю внимания. Прячу пистолет под пиджак, глубоко вдыхаю. Спокойно.

Захожу в уборную, запираю дверь на замок. Опираюсь на раковину, смотрю на себя в зеркало. Зрачки расширены так, что радужка почти не видна, одни чёрные провалы. Но на лице, ни тени эмоций. Ты сильнее, чем он думает. Ты умнее. Ты справишься.

Достаю пистолет, проверяю магазин. Полный. Патроны блестят в тусклом свете, как маленькие рыбки. Отлично. Пальцы скользят по металлу уверенно. Теперь у тебя есть козырь. Но один неверный шаг и он станет последним.

Убираю пистолет обратно, поправляю пиджак, чтобы не было видно. Глубокий вдох. Выдох. Всё.

Через пять минут выхожу в коридор. В дверях столовой стоит Владимир. Его поза изменилась, напряжённая, настороженная, как у хищника, почуявшего опасность. Он изучает меня, ищет изменения.

— Пошли, — рявкает он, едва я приближаюсь.

Останавливаюсь в трёх шагах от него. Пистолет под тканью пиджака давит на рёбра, тяжёлый, но я держу руки свободно, расслабленно, не сжимаю кулаки. Не показывай.

Он берёт меня за руку. Жёстко, с нажимом, до боли в запястье. Пальцы впиваются в кожу, будто проверяют, попытаюсь ли вырваться. Я не сопротивляюсь. Пока не время. Терпение. Выдержка. Жди момента.

Ведёт по тёмному коридору, мимо высоких дверей, в спальню. Воздух здесь другой, спёртый, пропитанный запахом дерева. Запах власти и тайны.

Входим в спальню. Лунный свет пробивается сквозь щель в тяжёлых шторах, ложится бледным, призрачным прямоугольником на старинный комод красного дерева. На комоде стеклянный куб на изящной металлической подставке. Внутри камень. Я чувствую его сразу. Не глазами. Всем телом, каждым нервом. Он пульсирует, едва слышно, едва заметно, но настойчиво. Зовёт. Манит. Тянет к себе невидимыми нитями. В висках стучит его ритм, в груди ответный отклик, глубокий, первобытный.

Он мой. Он ждёт.

Делаю несколько шагов к комоду, но Владимир резко дёргает меня за руку, разворачивает к себе с такой силой, что я чуть не падаю. В нем больше ни намёка на флирт или соблазнение. Только холодная, беспощадная решимость.

— Думаешь, всё так просто? — шепчет, и голос его звучит ниже, грубее. — Пришла, забрала, ушла?

Не отвечаю. Смотрю на камень. Он ближе, чем когда-либо. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Владимир перехватывает мой взгляд. Усмехается жёстко, зло.

— Нет, Аня. Так не работает.

Он толкает меня на постель. Пружины стонут под весом моего тела, словно протестуя кричат. Матрас прогибается, и я на мгновение теряю равновесие, проваливаюсь в эту мягкую бездну. Но тут же выпрямляюсь, упираюсь ладонями в покрывало.

— У тебя нет выбора, Аня, — произносит Владимир, склоняясь надо мной. Тень накрывает меня полностью, отрезая последний луч лунного света, погружая в абсолютную тьму. — Мне всё равно, кто ты сейчас, та девочка, что плакала у меня на плече, или эта холодная Элиана Вейс. Ты здесь. И ты сделаешь то, что я скажу.

Ладонь Владимира ложится на моё плечо, пальцы сжимаются. Сильно. До боли. До хруста.

— Ты думала, я буду торговаться? Уговаривать? — усмехается. — Нет. Я просто возьму то, что хочу. Как всегда. Как беру всё, что хочу.

Я медленно поднимаю руку. Не к нему, не для защиты. К камню. Он лежит в метре от меня, манит, шепчет: «Ближе. Возьми меня. Только ты».

— Если ты думаешь, что это сломает меня — начинаю, не отводя взгляда от камня.

— Меня не волнует, сломаешь ты или нет, — обрывает он. Рывком притягивает меня ближе, вжимает в себя. — Ты здесь. Ты моя. На эту ночь. На этот час. А потом — он делает паузу, и в ней целая вечность, — потом посмотрим. Может, я даже отдам тебе камень. Если ты хорошо постараешься.

Пальцы скользят по моей шее. Собственнически, вниз, к вырезу платья. Кожа горит от этих прикосновений, но не от желания, от отвращения, от ярости, от напряжения.

— Нет.

Он резко подаётся вперёд, наваливаясь всем телом. Руки впиваются в мои плечи, пальцы сжимаются до синяков. Я чувствую его вес, его возбуждение, всё это прижимает меня к постели, лишает возможности двинуться. Его колено врезается между моих ног, раздвигая их силой.

— Не смей мне отказывать, — шипит он мне в лицо. — Ты пришла ко мне сама. Ты хотела этого. И ты это получишь.

Владимир сжимает моё горло, не до удушья, но достаточно, чтобы напомнить: он может. В любой момент. Я чувствую, как пульсирует кровь под его пальцами, как сдавливается дыхание.

— Ты думала, я буду ждать твоего согласия? — шепчет он, прижимая меня к постели всем телом. — Думала, я буду упрашивать? Нет.

В этот момент что-то внутри меня переключается. Страх уходит. Остаётся холодная, расчётливая ярость. Я резко выворачиваюсь, движение, которому учила меня Кларис на тренировках. Ловлю его руку, вывожу сустав из равновесия резким, точным рывком. Он не ожидает сопротивления, на долю секунды теряет хватку, и эта секунда становится моей.

Моя ладонь ныряет в карман пиджака, сжимает холодную сталь пистолета. Металл обжигает кожу, но я не обращаю внимания, только чувствую, как твёрдая рукоять ложится в ладонь, как пальцы находят предохранитель. Одно движение и оружие в моей руке, ствол направлен прямо в его лицо.

Владимир замирает. Мгновенно. Как вкопанный. Глаза расширяются, не от страха, а от изумления, будто он видит перед собой не меня, а кого-то совершенно незнакомого. В взгляде мелькает растерянность, быстро сменяющаяся настороженностью.

— Что это?.. — начинает он, но я поднимаю пистолет выше, чтобы он точно видел чёрный зрачок ствола, направленный прямо между его глаз.

— Знаешь, — говорю тихо, мягко — доказано, что щелчок предохранителя заменяет сорок минут воспитательной беседы. А попадание в ногу на сто процентов меняет взгляды человека на жизнь. Хочешь проверить?

Его губы кривятся в усмешке. Он пытается сохранить властный тон, но я вижу: внутри него идёт борьба. Эго требует доминировать, но инстинкт самосохранения кричит: опасно.

— Ты не сможешь, — произносит, пытаясь вернуть контроль. Тон звучит твёрдо, но я чувствую фальшь. — Ты не такая. Ты никогда не была такой.

Я улыбаюсь. Медленно, холодно, как полярная ночь. Улыбка не трогает глаз, только губы, жёсткие, непреклонные, сжатые в тонкую линию.

— А какая я? — спрашиваю, не опуская пистолет. — Что ты вообще сейчас знаешь обо мне? Ты знал меня десять лет назад. Десять. Лет. Назад.

Он молчит. Только взгляд мечется по моему лицу, ищет слабину, пытается найти ту девочку, что плакала по ночам, вспоминая его предательство. Но не находит. Её больше нет. Я убила её сама, в тот день, когда впервые взяла в руки лук и поняла: я могу защитить себя.

— Слезь с меня, — продолжаю твёрдо. — Сейчас же.

Секунды тянутся, как вечность. Но ствол пистолета не дрожит. Рука твёрдая, как скала. Наконец он осторожно отстраняется, поднимает руки в примирительном жесте. Ладони открыты, пальцы расслаблены. Показная покорность, за которой может скрываться что угодно.

— Ладно, — говорит, отходя на шаг. — Ты выиграла этот раунд.

Я не опускаю пистолет. Аккуратно поднимаюсь с постели, не сводя с него прицела. Ткань платья сбилась, волосы растрепались, но мне плевать. Камень на комоде пульсирует, зовёт, но сейчас важнее не потерять контроль, не дать ему ни единого шанса.

— Не делай резких движений, — предупреждаю. — Я не шучу.

— Я понял, — произносит спокойно. — Ты изменилась. Сильно.

Владимир медленно отступает, поднимает руки выше, будто сдаётся. Но он что-то задумал. Я чувствую это кожей.

Не успеваю отреагировать: он бросает взгляд в сторону двери и резко, чётко произносит, словно отдаёт приказ на поле боя:

— Внутрь!

Дверь с грохотом распахивается. Двое охранников влетают в спальню, движутся слаженно, как единый механизм, как две шестерёнки в хорошо смазанной машине. Их шаги чёткие. Руки тянутся к кобурам, но я уже на шаг впереди. Два выстрела, глухие, резкие. Пули впиваются в пол, высекая искры, а затем в ноги охранников. Прямо в колени, туда, где боль останавливает любого, даже самого тренированного бойца. Они вскрикивают. Негромко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от боли. Падают, корчатся на полу, хватаются за раны, их лица искажаются в муке. Ни один не успевает достать оружие. Ни один не успевает даже выстрелить в ответ.

Я стою неподвижно, пистолет в моей руке продолжение воли. Дыхание ровное, пульс спокойный, будто я только что не лишила двух человек способности двигаться, будто это не я только что стреляла в живых людей. Это не убийство. Это предупреждение.

В сознании вспыхивает воспоминание. Далёкое, но чёткое, как вчерашний день. Стражники Морны. Их тяжёлые доспехи, крики, запах крови и железа. Тогда я тоже не колебалась. Но тогда мой пульс скакал как бешеный, адреналин застилал глаза красной пеленой. Сейчас же он остаётся спокойным, как гладь озера в безветренный день.

Как же я рада, что выбрала учиться у Блейкарда именно стрельбе из лука. И продолжила в этом мире. Эти часы, проведённые на стрельбище, где каждый выстрел должен быть точным, как мысль философа, где ветер и расстояние превращаются в формулу. Они не прошли даром. Блейкард учил меня не просто натягивать тетиву. Он учил меня чувствовать цель, предвидеть движение, рассчитывать траекторию ещё до того, как стрела сорвётся с пальца.

«Стрела — это мысль, облечённая в плоть. Ты должна стать единым целым с оружием», — говорил он, поправляя мою руку.

И теперь эти навыки вернулись ко мне, не в виде стрел, а в виде пуль, но суть осталась той же: меткость, хладнокровие. Один выстрел и цель поражена. Никаких лишних движений. Никаких эмоций.

Владимир не шевелится. На лице маска холодного изумления. Губы чуть приоткрыты, брови приподняты, в глазах не страх, а недоумение. Он медленно переводит взгляд с корчащихся охранников на меня, на пистолет в моей руке.

— Ты... — начинает он, но замолкает, словно не может подобрать слов. Впервые за весь вечер он потерял дар речи.

Я держу пистолет направленным на него, дыхание ровное, мышцы расслаблены, но готовы к действию.

— Это был предупредительный, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Следующий в голову.

Он не двигается. Только глаза тёмные, непроницаемые изучают меня, будто впервые видят. В них мелькает что-то новое: не гнев, не ярость, а... восхищение? Уважение хищника к другому хищнику?

Потом, неожиданно, он начинает смеяться. Негромко, но искренне, от души. лечи подрагивают, в голосе нотки удивления, почти восторга.

— Ты думала, я разозлюсь? — спрашивает, всё ещё улыбаясь.

Я не отвечаю. Жду.

— Я думал, — продолжает он. — что ты блефуешь, пытаешься напугать. Но ты сделала это. Реально сделала.

Я не опускаю пистолет. Он может попытаться обмануть. Может попытаться атаковать. Или крикнуть, позвать подмогу.

— Не делай резких движений, — повторяю.

— Я не зол, — продолжает он, и голосе не гнев, а что-то, от чего по спине пробегает холодок. Что-то новое, опасное, непредсказуемое. — Я удивлён. И теперь... хочу тебя ещё больше.

— Что? — переспрашиваю. Мне кажется, я ослышалась.

— Ты не просто сильная, — Владимир, осторожно шагнул ближе, но не настолько, чтобы я нажала на курок. — Ты опасная. Настоящая. Ты не играешь в игры, ты их ломаешь. Меняешь правила по ходу партии.

Смотрю на него, не моргая. Он не шутит. Он действительно так думает. И это пугает больше, чем его ярость. Но сейчас не время для анализа. Сейчас время для дела. Я протягиваю руку к камню, не опуская пистолета. Пальцы почти касаются прохладного стекла куба. Ещё мгновение, и он будет у меня

Резкий рывок. Владимир бросается вперёд с неожиданной скоростью. Руки стискивают моё запястье, сжимают железной хваткой, будто тиски.

— Не так быстро, — рычит он, не с угрозой, а предвкушением, словно он уже видит, как разворачиваются события по его сценарию.

Я падаю на пол жёстко, с глухим ударом, от которого зубы клацают, а в глазах на секунду темнеет. Ковёр не смягчает падение, царапает кожу сквозь ткань платья, оставляя тонкие огненные следы. В позвоночнике вспыхивает острая, колющая боль, будто в каждый позвонок вставили раскалённые иглы. Но я не даю себе ни секунды на слабость. Не время чувствовать. Перекатываюсь, сажусь в полусидячее положение. Владимир уже у комода. В его руке пистолет, выхваченный у корчившегося охранника. Металл блестит в тусклом свете, ухмыляется мне, издевается. Ствол бездушный, беспощадный направлен прямо в мою грудь.

Владимир смеётся. Ехидно, издевательски, победно.

— Думаешь, сможешь меня убить? — его голос сочится ядом, как рана гноем. — После всего, что было? Ты же тряслась, когда я к тебе приближался. Ты же боялась каждого моего прикосновения. Ты же...

Я перебиваю его язвительной усмешкой. Внутри ледяная буря. Она не гасит эмоции, а обостряет их до предела.

— Я уже убивала, — говорю спокойно, искрясь от сдерживаемой ярости, от которой стынет кровь. — И не раз.

Нарочито плавным движением я поднимаю свой пистолет, ствол направлен точно в центр его груди, где бьётся сердце. Наши оружия смотрят друг на друга, как зеркальные отражения. Два холодных глаза смерти, замершие в хрупком, зыбком равновесии.

Владимир резко поднимает пистолет, целясь мне в лицо. Его бровь приподнимается. Наигранно, будто он играет в недоумение, словно это не жизнь и смерть, а театральная постановка.

— Ты же понимаешь, что я могу засадить тебя за решётку? На долгие годы. За нападение, за покушение, за всё, что здесь произошло.

Я смеюсь, хрипло, почти безумно. Смех вырывается из груди, как карканье вороны.

— В темнице я уже была. Это не сломило меня. Наоборот, сделало сильнее. Выковало из меня то, что ты видишь сейчас.

Он долго, внимательно смотрит на меня. Пистолет в его руке чуть дрожит, едва заметно, но я вижу. Но он не опускает его. Мышцы на его лице напрягаются, скулы выступают резче, челюсть сжимается.

— Кто ты?.. — шепчет он. — Ты... совсем не та Аня, которую я знал.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Ноги подкашиваются, но я заставляю их держаться, впиваюсь пальцами в подол платья. Нельзя показывать слабость. Ни на секунду.

— Уходи. Пока можешь. Пока я не передумал.

Я не отвечаю. Взгляд прикован к камню на комоде. Он пульсирует, мерцает, словно бьётся в такт моему ускоренному пульсу. Он так близко. Ещё пара шагов, и я смогу его взять. Но Владимир не опускает пистолет. Его фигура закрывает путь к камню, как живая, непреодолимая стена. Он готов. Он ждёт малейшего движения, чтобы нажать на курок.

Если я попытаюсь если сделаю хоть шаг он выстрелит. Не в ногу. Не в руку. В голову.

Что делать? Это мой шанс. Единственный. Я никогда больше не окажусь так близко к камню. Никогда. Но тело кричит об опасности. Кожа покрывается мурашками, волоски на руках встают дыбом. Дыхание становится поверхностным, частым. В висках стучит: «Беги. Сейчас. Или умрёшь». Я не боюсь смерти. Я боюсь умереть зря.

Я делаю крошечный шаг вперёд, почти неосознанный, на автомате, подчиняясь зову камня.

Владимир реагирует мгновенно.

Выстрел.

Пуля свистит в сантиметре от моего лица, я чувствую её горячее дыхание на щеке, чувствую, как воздух взрывается рядом. Обжигает кожу, заставляет инстинктивно отшатнуться. Слишком реально.

— Я сказал: уходи, — повторяет он, и тоне больше нет насмешки. Ни намёка на игру. Только ледяная решимость человека, который готов убить.

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони до крови, боль отрезвляет. Он прав. Если я останусь, потеряю всё. И камень. И свободу. И жизнь. Но как уйти? Как оставить то, что может вернуть меня в Аметистарию, к Блейкарду, к Кларис, к дому?

Взгляд снова падает на камень. Он словно зовёт меня, шепчет: «Ещё шаг. Ещё мгновение и ты моя». Но, между нами, пистолет. Между нами палец Владимира на спусковом крючке.

— Ты впечатляешь меня, Аня, — говорит Владимир неожиданно. Почти задумчиво, будто он размышляет вслух. — Твоя ярость, твоя воля, твоя готовность идти до конца... Они достойны восхищения. Правда. — Он делает паузу. — Но сейчас тебе лучше уйти. Иначе я выполню своё обещание. Сдам тебя полиции. Или убью сам.

Слова ударяют, как пощечина. Полиция. Решётка. Камера. Я представляю бетонные стены, холодный пол, запах сырости и отчаяния. Всё кончено. Если он сдаст меня, камня мне не видать. Никогда. Он останется здесь, в его руках, а я... я буду гнить за решёткой, зная, что там, в другом мире, умирают те, кого я люблю. Нет. Этого нельзя допустить. Один шаг к камню, и я потеряю всё. Один шаг назад, и я оставлю его здесь. Но останусь жива. И смогу попытаться снова.

Я медленно отступаю, не отрывая взгляда от камня. Каждый шаг, предательство самой себя.

— Умница, — шепчет Владимир, а в его словах, странная смесь уважения и разочарования. — Ты знаешь, когда нужно отступить. Это редкий дар.

Я не отвечаю. Просто продолжаю пятиться, шаг за шагом, не опуская пистолет. Пальцы сводит судорогой от напряжения, но я не могу его бросить, он единственное, что держит Владимира на расстоянии.

Дверь. Коридор. Свобода.

Резко разворачиваюсь и бросаюсь к выходу. Ноги едва держат, но адреналин гонит вперёд, заставляя забыть о боли, усталости и страхе.

Проносясь через комнату, замечаю охранников. Они всё ещё на полу, корчатся от боли, тихо стонут, сжимая простреленные ноги. Их лица искажены, глаза полны муки. Кровь пропитывает ковёр тёмными пятнами. На секунду замираю. Можно было бы... Нет. Сейчас только бегство. Любое промедление, смерть. Огибаю их, стараясь не смотреть в глаза.

Коридор. Лестница.

Каждый шаг отдаётся эхом в пустой тишине дома, гулким стуком каблуков по мрамору. В ушах стук сердца, громкий, как барабанный бой, и собственное хриплое, рваное дыхание. Пальцы сжимают клатч так сильно, что костяшки белеют. Внутри пустота и холод.

Наконец, ворота. Они разъезжаются в стороны, словно отпускают меня нехотя, скрепя металлом. Я выкидываю пистолет в траву. Он падает с глухим стуком, исчезает в темноте. И вылетаю на улицу. Холодный воздух обжигает разгорячённое лицо, врывается в лёгкие, заставляя закашляться. Оглядываюсь. Дом Владимира, тёмный, массивный. Окна, как глаза, следящие за мной. Охрана у ворот не двигается, только провожают взглядами.

Дрожащими пальцами достаю телефон. Экран слепит глаза. Почти бегу несколько улиц. Останавливаюсь. Вызываю такси. Голос срывается, когда называю адрес. Время тянется мучительно медленно. Я прячусь в тени дерева, вжимаюсь в ствол, стараясь стать невидимой. Машина появляется из-за угла, фары разрезают темноту, как нож. Я ныряю внутрь, бросаю водителю адрес и опускаю голову, пряча лицо.

В такси адреналин начинает спадать. Тело обмякает на сиденье, и тут же накатывает усталость. Тяжёлая, как гранитная плита, придавливающая к земле. Слёзы приходят неожиданно. Сначала одна тихо скатывается по щеке, оставляя мокрый след. Потом вторая, третья. Они текут беззвучно, но с каждым мгновением всё сильнее, пока не превращаются в рыдания. Тихие, сдавленные, рвущиеся из груди. Я вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются. Они как освобождение, как выход для всего, что копилось внутри: страх, ярость, боль, разочарование, унижение. Всё, что я не позволяла себе чувствовать там, в его доме.

Я ушла. Оставила камень. Проиграла.

Но тут же другая мысль — едкая, почти смешная, пробивающаяся сквозь слёзы: «А ведь могла бы стать актрисой. Вот это был бы спектакль: Аня против Владимира. Смертельная схватка. Зал бы рыдал от восторга».

Всхлипываю, и сквозь слёзы проступает горькая усмешка:

«Да, Аня, ты бы получила Оскар за сегодняшнюю роль. Лучшая женская роль в фильме ужасов».

Сжимаю клатч крепче. Внутри, ничего ценного. Ни камня. Ни магии. Только телефон, ключи и жалкие остатки гордости.

*****

Вхожу в номер и на секунду застываю на пороге. Простор, тишина, приглушённый свет. Дорогое дерево панелей, мягкий ковёр под ногами, запах свежего льна и полированного мрамора. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Сердце всё ещё колотится, но здесь, в этой роскошной тишине, оно постепенно замедляется. Оглядываюсь. Минибар с зеркальными дверцами, кровать с высоким изголовьем, покрытая шёлковым покрывалом. На столике ваза с фруктами, карточка с предложением услуг консьержа. Всё идеально, стерильно, безлично. Безопасное ли это место? Надолго ли? Что дальше? Куда идти?

Владимир. Кто он на самом деле? Холодный, расчётливый, но в то же время восхищённый. «Ты впечатляешь меня, Аня». Что это значит?

Блейкард... Кларис... Агатгард. Я так хотела вернуться, что не задавала Танату правильных вопросов. Поверила на слово.

Я опускаюсь и провожу рукой по подлокотнику кресла — кожа гладкая, прохладная. Всё здесь создано для комфорта, но я не чувствую себя в безопасности. Телефон вибрирует резко, пронзительно. Звук разноситься по тишине номера. Я вздрагиваю. Медленно поднимаю аппарат. Экран светится холодным голубым светом.

Сообщение с неизвестного номера: «Ты впечатляешь меня ещё больше, когда бежишь. Но ты ведь понимаешь, я всегда получаю то, что хочу. И сейчас это... ты».

Телефон едва не трещит под напором сжатых пальцев. Читаю снова: «впечатляешь», «бежишь», «я всегда получаю». Последняя фраза не угроза. Хуже. Обещание. Кладу телефон на стол. Потом беру стул, ставлю у двери. Придвигаю комод, тихо, но уверенно. Блокирую выход.

Вдруг чувствую, как в голове что-то щёлкает. Не истерика. Не паника. А какой-то дикий, почти безумный смех. Смеюсь вслух. Звук резкий, нервный, но в нём облегчение. Как будто прорвало плотину из страха, сомнений и вопросов без ответов.

Ято думала, опасность — это Аметистария. Тёмные коридоры, шепчущие тени, магия, которая то ли спасёт, то ли сожрёт тебя изнутри. Ха! Наивная. Теперь опасность ходит за мной по пятам. В любом мире. В любом городе.

Пророчество. Морна. Танат. Камень. Владимир. Полиция. Анонимные сообщения. Что дальше? Клоун с бензопилой в вестибюле?

Смеюсь снова. На этот раз звук выходит глуше, но я уже не могу остановиться.

Раньше я боялась магии. Теперь боюсь людей. Раньше боялась неизвестности. Теперь боюсь, что всё слишком известно. И что каждый мой шаг — это танец на краю пропасти.

Телефон вновь вибрирует. На этот раз тихо и вкрадчиво. Я замираю, смотрю на экран, будто он может укусить. Новое сообщение. Тот же неизвестный номер. Но стиль резко сменился. Больше нет намёков, угроз, игривых полутонов. Только сухая, безупречная формальность:

«Уважаемая гостья, Вы приглашены на закрытый аукцион в качестве гостя номер 7.

Место: особняк на Лиловом проспекте, дом 13.

Время: 22:00, 5е число текущего месяца.

Дресс-код: вечерний маскарад. Маска обязательна.

Вход: по приглашению и коду, который будет отправлен за час до начала.»

Я перечитываю. Медленно. Дважды. Трижды. «Гость... Маскарад... Аукцион». В голове калейдоскоп образов: мерцающие люстры, шёпот за масками. Это ловушка. Я в ловушке внутри ловушки. Однозначно.

Глава 4

Я лежу в постели, уставившись в потолок. Номер отеля тонет в мраке, лишь тонкая полоска света пробивается из-под двери в ванную. Мысли крутятся. И среди них Владимир. Его лицо, голос. Его слова. Я закрываю глаза, но это не помогает. Картинки вспыхивают ярче, будто специально.

Тот вечер. Я вхожу в его квартиру, торт в руках, улыбка на губах. Ещё не зная, что через секунду моя жизнь разлетится в щепки. Я оставила торт на тумбочке. Ушла, не сказав ни слова.

Помню, как уезжала. До мельчайших деталей, словно кадр из чёрно-белого кино, где я стою в пустой квартире, а за окном бесшумно падает снег. За одну ночь я собрала жизнь в несколько чемоданов. Никаких прощальных писем. Ни звонков друзьям. Только мама, с которой мы стояли в прихожей. Она знала, куда я направляюсь. Я нет.

Первые месяцы были адом. Я просыпалась в три утра, задыхаясь от ужаса: он снова говорил мне «это ошибка», снова уходил, смеялся безжалостно, будто всё это было лишь жестокой шуткой. Я плакала в подушку, сжимая её так сильно, стараясь выдавить из себя боль. Запивала горе крепким кофе и горстями антидепрессантов, надеясь, что однажды проснусь и не вспомню его. Пыталась работать, но руки тряслись, а перед глазами его лицо. Его губы, которые, когда-то шептали о любви, а теперь произнесли: «Я уже женат».

Я ненавидела себя за слабость. За то, что верила. За то, что любила. И за то, что думала, что мы навсегда. Но постепенно… постепенно… Я научилась не вздрагивать при звуке его имени. Научилась смотреть в зеркало и не видеть ту девочку с разбитым сердцем. Научилась говорить «нет», сначала себе, потом миру. Это было нелегко. О, как это было нелегко! Но с каждым днём я становилась сильнее. Не потому, что боль исчезла. А потому, что научилась жить с ней.

В те мрачные месяцы, когда каждый рассвет казался насмешкой, а тишина криком невыплаканной боли, я приняла решение. Твёрдое, как сталь, холодное, как зимний ветер. Никогда больше. Никогда не говорить «люблю». Никогда не открывать сердце. Я тогда построила крепость. Высокие стены, ров из остывших чувств, ворота, запертые на тяжёлые замки. Я научилась жить в этой крепости. Спокойно, размеренно, без риска, без боли. Без любви.

Но тут же - другая мысль. Резкая. Горькая. Почему доступ к камню именно у него? У Владимира? Смешно. И грустно. До абсурда. Судьба будто насмехается: «Вот тебе шанс вернуться. Но для этого тебе придётся встретиться с тем, кто разбил твоё сердце». Зачем? Зачем мне эти переживания? Почему всё так сложно? Лучше бы это был кто-то чужой. Незнакомец. Враг. Любой, но не он.

Не тот, чьи руки, когда-то обнимали меня так, словно я - всё, что ему нужно. Не тот, кто смотрел в глаза и говорил: «Ты моя маленькая королева». А теперь - он держит в руках то, что может открыть мне путь домой. Ирония? Или наказание?

Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. В темноте он кажется бездонным, как небо.

Почему он стал таким? Помню Владимира другим. Не холодным. Не расчётливым. Не опасным. Тогда он был… живым. С мечтами. С планами. С улыбкой, от которой у меня замирало сердце. А потом в один момент перемены. Медленные, почти незаметные. Сначала странные звонки. Он уходил в другую комнату, говорил тихо, обрывисто. Потом люди. Не друзья. Не коллеги. А… тени. С глазами, которые не улыбаются. С руками, скрытыми в карманах. Я спрашивала: «Кто это?» Он отвечал: «Просто знакомые». Я чувствовала: что-то не так. Но гнала мысли прочь. Потому что любила. А теперь…Теперь он хозяин особняка в Москве. Владелец тайн. Игрок. Как он разбогател? Откуда власть? От кого? И главное зачем?

Я лежу в темноте, и мысли, словно ночные мотыльки, бьются о грани сознания, то вспыхнут ярко, то растворятся во мраке. Среди них образ Блейкарда. Не размытый, не призрачный, а чёткий, как вырезан из света. В груди тепло. Я люблю его. По-настоящему. Без оговорок. Без страха. Без оглядки на прошлое. Он появился в моей жизни, как рассвет после долгой ночи. Не обещал рай, не рисовал иллюзий. Просто был. Сильный. Честный. Настоящий. С ним я впервые за долгое время почувствовала, что… дома. И я хочу вернуться. К нему. В Агатгард. Неважно, сколько дорог мне придётся пройти. Я вернусь.

Я вспоминаю, как всё начиналось. Не битвы. Не магия. Не война. А просто он. Его рука, бережно касающаяся моей щеки. Его взгляд, в котором я впервые увидела не просто интерес, а… признание. Как будто он знал… ещё тогда, что мы связаны. Что мы одно целое.

Вспоминаю как Морна поднимает кинжал. Лезвие блестит, как ледяной осколок. Она хватает мою руку, пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки. Стражники грубо выпрямляют меня, заставляют встать ровно, вытягивают мою ладонь над котлом. Но в этот момент я не боюсь. Я смотрю на него. Блейкард не просто король. Он мой щит. Мой меч. Моя сила. И если он готов разорвать целый мир ради меня…то я готова пройти через огонь ради него.

*****

Красное платье обнимает меня. Алое, почти кровавое, с глубоким разрезом у бедра. Маска в моих руках. Чёрная, с серебряной нитью по краю. Лёгкая, но, когда я подношу её к лицу, чувствую, как она меняет меня. Как будто сквозь неё смотрит кто-то другой, тот, кто не дрогнет, не отступит и не сдастся.

«Сегодня всё решится», — думаю я, и сердце бьётся пугающе спокойно.

День до аукциона тянется, как растянутая струна гитары, натянутая до предела, готовая лопнуть. Я не сплю. Не ем. Не могу сидеть на месте. Я должна. Должна заполучить камень. Потому что без него нет пути домой. Нет Блейкарда. Нет будущего.

Вечер опускается на город тягучей бархатной пеленой. Я стою перед зеркалом в номере отеля, в отражении лишь силуэт в алом платье, будто сгусток пламени в сумраке. Бронирую машину, чёрный седан без опознавательных знаков. Город проплывает за окном. Огни, силуэты зданий, похожие на древние монументы. Каждый перекрёсток и поворот приближает меня к цели.

Ровно за час до начала приходит сообщение: «Код доступа: 713-А. Вход: северный портал. Пароль: «Полуночный круг».

Особняк возникает передо мной, как призрак из тьмы. Огромный, чёрный, с башнями, пронзающими ночное небо. Он похож на средневековый замок, перенесённый в современность: каменные стены увиты плющом, окна мерцают, как глаза неведомого зверя. У подъезда вереница машин: Rolls-Royce, Aston Martin, Bugatti. Из них выходят люди. Мужчины в смокингах, женщины в платьях, которые стоят больше, чем целый район моего родного города. Все в масках. Шёпот, взгляды, лёгкие поклоны. Всё это напоминает тайный ритуал. Никто не смеётся громко, не говорит лишнего. Здесь нет места эмоциям. Только расчёт. Только власть.

Я выхожу из машины. Холодный ветер касается кожи, но я не дрожу. Охранник у входа, высокий, в чёрном костюме, лицо скрыто маской с серебряными узорами. Он смотрит на меня без эмоций, протягивает руку:

— Пароль?

— Полуночный круг.

Он кивает, сканирует мой пригласительный, вводит код 713-А в устройство. Дверь открывается с тихим шипением. Зал аукциона, это пещера сокровищ. Высокие своды украшены фресками. Люстры льют свет, как расплавленное золото. В центре, подиум с витриной, где уже лежит первый лот: кольцо с чёрным бриллиантом, мерцающим, как глаз змеи.

Люди рассаживаются в креслах, расставленных полукругом. Их маски, произведения искусства: бархатные, кружевные, металлические, украшенные перьями и драгоценными камнями. Но за этой красотой, пустота. Или опасность. Я чувствую их взгляды на себе. Оценивающие. Раздевающие. Сколько ты стоишь? Чем готова заплатить? Кто твой покровитель?

Я нахожу своё место. Кресло в третьем ряду, рядом с колонной, увитой виноградными лозами. Сажусь. В дальнем конце зала Владимир. Он стоит у камина, в чёрном смокинге, с бокалом виски в руке. Его маска серебряная, с острыми углами. Он разговаривает с кем-то, но взгляд, я чувствую, скользит по залу, ищет меня. Когда находит, я не отвожу глаз. Он чуть наклоняет голову. Узнаёт. Оценивает. Задаётся вопросом: «Что ты задумала?» Я не улыбаюсь. Не киваю. Просто смотрю. Ты думал, я не приду? Нет. Я здесь. И я заберу то, что мне принадлежит.

Ведущий поднимается на подиум. Его голос низкий, бархатный, заполняет зал:

— Добро пожаловать на закрытый аукцион «Полуночный круг». Сегодня мы предлагаем вам то, что нельзя купить только за деньги. То, что изменит вашу судьбу.

Свет меркнет. Остаётся лишь луч, направленный на витрину.

— Лот номер один…

Скоро. Очень скоро…

Свет фокусируется на витрине с первым лотом, но моё внимание на движении в дальнем углу зала. Между колоннами скользит тень, слишком плотная, целенаправленная. Мужчина в тёмно-синей маске с перьями останавливается неподалёку. Его поза расслаблена, но пальцы сжимают трость с излишней силой, костяшки побелели. Он не смотрит на подиум. Исключительно на меня.

Лот номер два. Старинный кинжал с рукоятью из кости дракона. Ведущий расписывает его свойства, но я слышу лишь приглушённый шёпот за спиной:

— Она не должна получить камень.

Оборачиваюсь. Никого. Лишь шелест шёлковых платьев и звон бокалов. Снова перевожу взгляд на мужчину с тростью. Теперь он ближе, всего в пяти креслах от меня. Маска скрывает лицо, но глаза… холодные, злые, они не отпускают меня ни на секунду. Я чувствую движение воздуха, кто-то прошёл за моей спиной. Мужчина с тростью встаёт недалеко от меня. Неторопливо, будто растягивая момент. Его взгляд, как острый нож, режущий расстояние, между нами.

— Вы здесь не по праву, — голос мужчины доносится тихо, но отчётливо, пробиваясь сквозь гул торгов.

— А вы? — отвечаю, не поворачивая головы.

Он приближается. Трость стучит по мраморному полу, тук-тук-тук — как отсчёт последних секунд.

— Этот аукцион… — он наклоняется, и я чувствую запах табака и чего-то едкого, — …не для новичков.

Свет мигает. На секунду зал погружается в темноту. Когда освещение возвращается, мужчина стоит уже в шаге от меня, рука на подлокотнике моего кресла. Пальцы длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, но в их напряжении угроза.

— Уходите, — шепчет он. — Пока можете. Иначе…

— Иначе что? — я наконец поворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. В его глазах не просто предупреждение. Обещание.

— Иначе вы не доживёте до завтрашнего заката.

Я едва сдерживаю смех. Опять угрозы, шёпоты, намёки на неминуемую гибель. Сколько раз уже слышала подобное? Пять? Десять? Не доживёте до заката… Как банально. Как… предсказуемо. Внутри холодное спокойствие. Я уже научилась не вздрагивать от подобных обещаний. Страх я не могу себе позволить. Особенно сейчас. Особенно здесь.

Мужчина вдруг замирает. Его глаза расширяются, зрачки пульсируют. Он наклоняется ближе, втягивает воздух, словно принюхивается. Взгляд скользит по моему лицу, по линии подбородка, по изгибу губ, скрытых маской, но он будто видит сквозь неё.

— Поразительно… — шепчет он одними губами. — Такое сходство…

— Что вы сказали? — резко поворачиваюсь к нему.

Но он уже отшатнулся, будто ужаленный. Сходство? С кем? О чём он?

— Лот номер три, — объявляет ведущий, в его тоне звучит почти благоговейный трепет.

Луч света плавно перемещается, открывая взглядам новый экспонат. В стеклянной витрине не драгоценность, не произведение искусства. Там лежит нечто, от чего у меня внутри всё холодеет. Оружие. Не одно, целый арсенал. Блестящие стволы, замысловатые механизмы, холодные грани металла. Это не просто пушки или ножи. Это инструменты уничтожения. В них читается мощь, способная стереть с лица земли целую страну.

В зале нарастает гул. Сдержанный, но в нём слышится алчный огонь. Люди в масках наклоняются вперёд, глаза загораются нескрываемым желанием. Кто-то нервно поправляет манжету, другой сжимает подлокотники кресла.

— Предмет представляет собой уникальную коллекцию, — продолжает ведущий. — Каждый экземпляр эксклюзивен. Разработано в закрытых лабораториях. Не имеет аналогов.

Первые ставки звучат тихо, несмело. Но с каждой секундой голоса становятся громче, увереннее. Люди перестают скрывать своё возбуждение.

— Пять миллионов, — раздаётся слева.

— Семь, — подхватывают справа.

— Десять, — голос твёрдый, холодный.

Ставки растут, как волны во время шторма. Я наблюдаю за лицами, за тем, как меняется выражение глаз, как сжимаются губы. Это не аукцион. Это битва. Битва за власть, за контроль, за право обладать силой, способной изменить мир. Они готовы убивать друг друга за право убивать других. Какая чудовищная ирония.

Следующий лот. Луч прожектора плавно скользит по залу и замирает на новой витрине, из тёмного металла с узкими прорезями. В воздухе повисает тяжёлая тишина. Сама атмосфера сопротивляется тому, что сейчас произойдёт.

— Лот номер четыре, — голос ведущего звучит иначе. Ниже, глуше, словно он сам не до конца принимает то, что вынужден объявить. — «Живой ресурс». Эксклюзивные экземпляры. Ограниченная партия.

Створки витрины медленно раскрываются. За ними, не предметы, не артефакты. Люди. Пять фигур, освещённые лишь краем луча. Они стоят неподвижно, опустив головы, в одинаковых серых комбинезонах. Лица размыты полумраком, но в каждом движении читается покорность. Выдрессированная, отточенная. В зале ни вздоха, ни шороха. Только треск свечей, да едва уловимое шуршание ткани. Это не удивление. Это расчёт.

Я чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Пальцы непроизвольно впиваются в подлокотники кресла. Люди. Не товар. Не лот. Люди. Меня передёргивает. Но вокруг, лишь взгляды за маскарадными личинами. Кто-то наклоняет голову, оценивая осанку, линию плеч, длину рук. Кто-то достаёт блокнот, делает пометки. Как будто перед ними не живые существа, а породистые лошади на торгах.

— Начальная ставка пятьдесят тысяч долларов, — объявляет ведущий, и в его голосе сквозит едва уловимая брезгливость.

Тишина длится секунду. Две. Три.

— Шестьдесят, — раздаётся слева. Женский голос, ровный, без эмоций.

Она говорит "шестьдесят" так, как говорят "чашка кофе" или "новая сумочка". Для неё это просто цифра. Просто покупка. Рутина. Обычный вечер. Аукцион. Шампанское. Рабы.

— Семьдесят, — подхватывает мужчина в золотой маске.

Ставки растут неспешно, методично. Как будто все ждут, кто первым сломается, кто даст волю эмоциям. Это безумие. Это нельзя допустить. Но как остановить? Как спасти их? Мысли бьются в голове, как птицы в клетке. Я одна. Против них всех. Против системы, которая превращает людей в товар.

— Сто, — бросаю я, не поднимая руки. Просто голос в темноте.

Взгляд Владимира находит меня через весь зал. Его маска отражает свет, делая глаза ещё темнее.

— Сто пятьдесят, — произносит с ленцой он.

Я поворачиваюсь к нему. Неспешно. Наши взгляды встречаются, и между нами, пропасть из молчания. Ты хочешь поиграть? Хорошо. Поиграем.

— Двести, — говорю чётко. — Каждый.

Шёпот прокатывается по залу. Люди хмыкают, кто-то качает головой. Но мне всё равно.

Ведущий делает паузу, словно взвешивая каждое слово:

— Госпожа в красном настаивает на полной партии. Двести тысяч за каждого, итого миллион. Есть ли встречная ставка?

Молчание. Тягучее, как смола.

— Раз.

Никто не поднимает руку.

— Два.

— Три. Продано! — молоток ударяет по подставке, и звук раскатывается по залу, как выстрел.

Свет гаснет на витрине, скрывая фигуры. Я не смотрю туда. Смотрю только вперёд. Я не купила рабов. Я оттянула их неведомую участь. В этом зале нет героев. Здесь есть только игроки. И теперь я одна из них.

Я не могу отвести взгляд от Владимира. Он стоит у колонны, невозмутимый, в своём безупречном смокинге. В его позе нет сомнения, ни намёка на неловкость. Он здесь на своём месте. Как он может? Как может стоять среди них, участвовать в этом безумии? Когда-то он говорил о справедливости, о том, что сила должна служить добру. А теперь… он — часть этого. Возможно, даже двигатель. Организатор. Человек, который решает, какие «лоты» появятся на подиуме, кто станет товаром, а кто покупателем.

Всматриваюсь в его лицо за маской. Пытаюсь найти там хоть отблеск того парня, которого я когда-то любила. Но вижу лишь холодный расчёт. Он — шахматист, а люди для него — фигуры. Когда он изменился? В какой момент идеалы превратились в цинизм? Когда «нельзя» стало «можно»? Возможно, ответ прост: власть. Она меняет людей. Разъедает душу, как кислота, оставляя лишь оболочку — красивую, блестящую, но пустую.

Ведущий с пафосом объявляет следующий лот. Его голос гремит под сводами зала, заставляя люстры дрожать:

— Перед вами «Сердце Бездны», редчайший гранат в истории человечества. Вырезан из монолита, найденного в недрах забытой шахты. Говорят, он приносит разрушения. Лишь тот, чья воля не знает сомнений, способен владеть им без последствий. Стартовая цена, сорок миллионов долларов.

Зал замирает. Даже шёпот стихает. Гранат лежит в витрине — холодный, безупречный, но в его глубине клубится что-то… недоброе. Как будто сам камень дышит. Смотрит. Ждёт. Он ждёт. Ждёт того, кто осмелится взять его и заплатить цену.

Владимир поднимает руку. Плавно, уверенно. Его взгляд на мне. Проверяет реакцию.

Я не колеблюсь. Поднимаю свою карточку.

— Сорок пять миллионов.

По залу прокатывается вздох. Одни резко втягивает воздух. Вокруг шепот: «Сумасшедшая».

Владимир не отступает. Его рука снова взлетает.

— Пятьдесят миллионов.

Мужчина с тростью, всё ещё стоящий у моего кресла, наклоняется ближе.

— Ты подписала себе приговор, — шепчет он. — Этот камень не игрушка. Он пожирает души.

Я поворачиваюсь к нему.

— А ты, видимо, эксперт по душам? — мой голос лёд. — Или просто боишься, что я выиграю?

Его губы кривятся в усмешке, но глаза холодные:

— Боюсь? Нет. Я предупреждаю.

— Спасибо за заботу, — я отворачиваюсь, не давая ему продолжить. — Но я сама решаю, что мне брать.

— Шестьдесят. — поднимаю карточку.

Ведущий бьёт молотком:

— Шестьдесят миллионов! Есть ли ещё ставки?

Тишина. Потом резкий звук. Мужчина с тростью поднимает руку:

— Семьдесят миллионов.

Зал снова взрывается. Некоторые встают, будто готовясь бежать. Другие ругаются, бормоча проклятия. Кто-то достаёт телефон, видимо, чтобы срочно перевести деньги, продать душу, заложить будущее.

Владимир смотрит на меня. В его глазах не просто вызов. Игра, словно партия в шахматы. Он ждёт моего хода. Я сжимаю пальцы в перчатке. Ткань трещит, как перетянутая струна. Но это не просто камень. Это шаг к дому. К Блейкарду. К тому, за что готова убить.

Поднимаю карточку. Резко. С хлопком.

— Восемьдесят миллионов.

Я едва сдерживаю ироничную усмешку, глядя на застывшие лица вокруг. Восемьдесят миллионов. Смешно. Да, у меня есть деньги. Не жалкие крохи, а вполне реальные: своя квартира в Сочи. Пусть не дворец, но тёплая, с видом на море. Счёт в банке, на котором лежит сумма, способная обеспечить год безбедной жизни. Я не нищая. Не бродяжка. Но эти цифры… восемьдесят миллионов… Они из другого измерения. Из мира, где люди покупают острова, как я пару туфель. Где «всего лишь десять миллионов», это «небольшая доплата» за картину, которую я не смогла бы отличить от репродукции. И всё же я держу карточку. Держу спину прямо. Держу взгляд. Как капитан держит штурвал перед штормом.

«Откуда они возьмут эти деньги?» — думаю я о соперниках. Владимир? У него связи, активы, теневые сделки. Мужчина с тростью? У таких всегда есть покровители, фонды, офшоры. А у меня? У меня только то, что я создала сама. Это не восемьдесят миллионов. Это даже не десятая их часть. Но у меня есть кое-что другое.

Я перевожу взгляд на Владимира. Он наблюдает за мной. Пытается понять, откуда у меня такая наглость. Ты думаешь, я блефую? Возможно. Но знаешь, в чём сила блефа? В том, что никто не может точно сказать, правда это или нет. Я не собираюсь платить столько денег. Не могу. Не буду. Но я могу заставить их думать, что могу.

Ведущий едва успевает объявить мою ставку, зал уже взрывается шёпотом. Но, прежде чем молоток опускается в третий раз, снова раздаётся голос:

— Сто миллионов.

Владимир. Он стоит, выпрямившись, бокал с виски по-прежнему в руке, будто это не безумная цифра, а обычный заказ в ресторане. Мужчина с тростью, всё ещё стоящий у моего кресла, наклоняется ближе. Его дыхание горячее, с привкусом табака, касается моей щеки.

— Ты проиграешь, — шепчет он. — Это не твоя лига.

— А кто сказал, что я играю по вашим правилам? — отвечаю тихо, но твёрдо.

Его губы кривятся в усмешке. Он хочет, что-то сказать, но в этот момент…

— Сто десять миллионов! — мой голос звучит неожиданно громко.

Кто-то ахает. Даже ведущий на секунду теряет хладнокровие, его рука с молотком дрожит. Владимир не отступает. Он поднимает карточку:

— Сто пятьдесят миллионов.

Слишком много. Это уже не ставка. Это вызов. Это игра на выживание.

Я чувствую, как пальцы сжимают карточку. Что дальше? У меня нет этих денег. Ни сейчас, ни завтра, ни через год. Но если я отступлю, всё закончится. Камень уйдёт. А вместе с ним шанс вернуться домой. Что у меня есть? Квартира в Сочи. Счёт в банке. Ум. Смелость.

Я поднимаю карточку:

— Сто шестьдесят миллионов.

Женщина рядом шепчет: «Она блефует». Но мне неважно. Важно лишь то, что Владимир колеблется. Его рука с карточкой замирает. Он прожигает меня взглядом.

Ведущий, наконец, обретает голос:

— Сто шестьдесят миллионов, раз…

Владимир опускает карточку.

— Два…

Мужчина с тростью не двигается. Его пальцы сжимают трость до хруста, но он не поднимает ставку.

— Три!

Молоток ударяет.

— Продано!

Я встаю. Ноги не дрожат. Спина прямая. Гранат мой. По крайней мере на бумаге. На самом деле, это только начало.

*****

Владимир приближается неспешно. В его руке по-прежнему бокал с виски. Ни капли не пролилось, несмотря на бурю ставок. Он останавливается в шаге от меня, и в полумраке зала его серебряная маска мерцает, будто затянута инеем.

— Поздравляю, — произносит он. — Ты выиграла. Теперь осталось лишь… оплатить.

Он делает паузу, давая словам осесть.

— До полудня. Иначе камень вернётся в коллекцию. А ты… — он чуть наклоняет голову, — получишь кое-что другое. Не столь блестящее.

Я не отвожу взгляда. Внутренности покрываются льдом, но снаружи, лишь спокойствие.

— И что же я получу? — спрашиваю ровно.

Он усмехается.

— Зависит от того, насколько ты готова играть по-крупному.

Зал резко опустел. Только что ведущий с нарочито торжественной интонацией объявил о завершении аукциона и толпа, ещё минуту назад гудевшая, как пчелиный рой, начала рассасываться. Шуршали шёлковые подолы, звенели бокалы, раздавались прощальные реплики: «Великолепный вечер!», «Невероятно! Кто бы мог подумать!». Люди растворялись в ночи, рассаживаясь в свои дорогие машины, унося с собой блеск драгоценностей и запах дорогих духов. Лишь шёпот ушедших да мерцание хрустальных подвесок на люстрах напоминали о недавнем блеске.

Я уже направилась к выходу, когда услышала за спиной голос Владимира:

— Останься.

Он неспешно вынул пистолет из внутреннего кармана. Без пафоса, без театральных жестов. Только холодный металл в уверенной руке, словно продолжение его воли. Оружие отливало тусклым серебром, будто застывшая молния.

— Ты умеешь удивлять, — произнёс он, разглядывая меня с пристальным вниманием. — Сто шестьдесят миллионов… и ни страха в глазах.

— Чего ты хочешь, Вова?

Он делает шаг ближе. Пистолет пока смотрит в пол. Но я знаю: одно движение и всё изменится.

— Того же, что и несколько дней назад. Тебя.

— Я что, трофей?

— А я и не говорю, что ты трофей, — он улыбается, но глаза остаются холодными. — Ты партнёр. Умный, смелый, без дурацких иллюзий. Именно такой человек мне нужен.

— Нужен для чего? — я чуть наклонила голову, пытаясь разглядеть за его словами истинную цель.

— Для дел. Для проектов. Для всего, что приносит большие деньги и ещё большее влияние. Ты доказала, ты готова идти до конца. Это ценно.

Тишина. Только тиканье старинных часов, в глубине особняка.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я.

— Работу. Долю. Защиту. Всё, что нужно, чтобы жить так, как ты заслуживаешь.

— Ты считаешь, что я живу не так, как заслуживаю? Если я могу позволить себе потратить сто шестьдесят миллионов на один камень?

Он чуть откидывает голову, будто оценивая меня заново.

— Могущественные люди не доказывают своё могущество чеком, — отвечает он, и в его тоне нет насмешки, лишь холодная, трезвая правда. — Они создают системы, где деньги лишь инструмент. Ты сегодня показала, что умеешь играть. Но игра на аукционе, это лишь первый ход.

Я усмехаюсь, хотя внутри всё сжимается в ледяной комок. Руки невольно ищут опору, нащупывают край мраморной колонны, прохладной и твёрдой, как единственное напоминание о реальности.

— Значит, ты предлагаешь мне стать частью твоей системы? В обмен на камень?

— В обмен на возможности, — он делает шаг ближе, и пистолет в его руке чуть приподнимается, но не нацеливается, скорее как напоминание о правилах. — Камень твой. На бумаге. Но завтра до полудня ты должна либо выложить сто шестьдесят миллионов, либо…

— Либо согласиться работать с тобой, — заканчиваю я за него. — И что, если я откажусь?

Владимир пожимает плечом, словно сбрасывая несуществующую тяжесть. И поднимает бровь.

— Тогда ты потеряешь камень. А я потеряю интерес к тебе как к партнёру. Но не как к… — он замолкает, подбирая слово, и в этой паузе я чувствую, как воздух сгущается до плотности свинца, — …любопытному объекту.

В воздухе повисает напряжение, густое, как дым от пожара. Я вдыхаю и вместе с воздухом в лёгкие проникает терпкий запах его одеколона: ноты кожи и древесины, смешанные с металлическим привкусом пистолета, всё ещё направленного в пол.

— Ты думаешь, я блефовала на торгах? — спрашиваю. — Думаешь, у меня нет этих денег?

— Я думаю, — он сильнее наклоняет голову, — что ты не стала бы рисковать всем ради камня, если бы не знала, как его получить. Но даже у самых продуманных планов есть слабые места.

— А что, если ты ошибаешься? — говорю наконец. — Что, если у меня действительно есть деньги?

— Тогда мы просто подпишем договор, — Владимир улыбается, опасно. — Без лишних условий. Без работы и партнёрства. Но я сомневаюсь.

Он делает паузу.

— Потому что люди, у которых есть сто шестьдесят миллионов, не смотрят на камень так, как ты. Они видят инвестицию. Ты видишь… — он прищуривается, пытаясь разгадать, — …цель.

Я молчу, но не отвожу взгляда.

— Хорошо, — говорю наконец. — Допустим, у меня нет этих денег. Допустим, я готова рассмотреть твоё предложение. Что дальше?

Владимир медленно убирает пистолет в карман. Движение плавное, почти небрежное.

— Дальше мы идём в мой кабинет. Там договор. Там условия. Там правда о том, что ты на самом деле хочешь получить от этого камня. И от меня.

Он протягивает руку, не для пожатия, а как знак начала нового этапа.

— Решай. До полудня.

Я смотрю на его руку. На пистолет. И осторожно, очень медленно, протягиваю свою руку. Но прежде, чем наши пальцы соприкасаются, я делаю шаг вперёд. Не к нему, а вплотную к нему. Наши тела почти касаются. Я чувствую жар, исходящий от него, чувствую, как напряглись его мышцы в ожидании.

— Знаешь, Вова, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза сквозь прорези маски, — есть одна проблема.

— Какая? — его голос становится ниже, в нём проскальзывает настороженность.

— Я не беру деньги у тех, кого не уважаю.

Его глаза сужаются. В них вспыхивает опасная искра.

— А ты меня не уважаешь?

— А ты заслуживаешь уважения? — я чуть наклоняю голову. — Ты, который торгует людьми? Который думает, что всё можно купить?

Воздух между нами накаляется. Он резко выбрасывает руку вперёд, хватая меня за запястье. Пальцы сжимаются с такой силой, что кости едва не трещат. Рывком притягивает меня к себе, и теперь наши лица в сантиметре друг от друга.

— Думаешь, — шипит он. — я не понял, что ты блефовала?

Я не отстраняюсь. Не пытаюсь вырваться. Только смотрю в его глаза.

— Отпусти, — говорю тихо.

— Или что?

— Или я покажу тебе, чему научилась там, где ты никогда не был.

Он замирает. В его глазах смесь удивления, злости и… уважения?

— Ты… — начинает он, но замолкает.

Я вырываю руку, разворачиваюсь и иду к выходу. Каблуки стучат, отбивая чёткий ритм: я-не-твоя, я-не-твоя, я-не-твоя.

— Аня! — окликает он.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Завтра до полудня, — говорит он. — Иначе камень уйдёт.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы он видел мой профиль.

— Я приду, Вова.

Выхожу. Дверь захлопывается за мной. Холодный ночной воздух обжигает лицо. Я делаю глубокий вдох. Рука, которую он сжимал, до сих пор пульсирует болью. Но это не важно. Важно то, что камень мой. Хотя бы на бумаге. Осталось сделать невозможное.

Глава 5

Полдень надвигается, как неизбежность. Тяжёлые свинцовые тучи затягивают небо, давя на горизонт своей массой. Воздух застыл перед грозой, ни ветерка, ни шороха, только гулкое напряжение, разлитое в пространстве. Я стою перед массивными дверями особняка, где всё началось. В голове ни одного чёткого плана. Ни одной здравой мысли. Только бешеный ритм сердца, отстукивающий паническую дробь. Как всегда. Вечная импровизация, вечный риск, вечная игра на грани. Я никогда не принимала решений заранее. Всегда находила путь в процессе, сквозь ловушки, угрозы, неожиданные повороты. Но сейчас… мне бы очень не помешала подсказка.

«Где же ты, Танат?» — мысленно спрашиваю я, поднимаясь по ступеням.

Владимир уже ждёт в зале. Кажется, он даже не дышит, настолько неподвижна его фигура. Стоит у витража, спиной ко мне, и лучи тусклого света очерчивают его силуэт тёмным контуром. Когда я вхожу, он оборачивается. Смотрит на меня с насмешкой, но где-то в глубине глаз мелькает что-то другое. Азарт. Охотничий азарт.

— Пришла, — констатирует он, приподнимает бровь, оценивая мой взгляд. — И, судя по глазам, без денег… — он делает паузу, упиваясь моментом. — Готова платить? Или примешь моё предложение?

Я молчу, чувствуя, как внутри закипает ярость. Она растекается по венам, обжигает горло, но я держу лицо.

— Но знаешь, есть и другой вариант, — продолжает он, понижая голос. Подходит, останавливается в опасной близости. Пальцы касаются моего плеча. Я позволяю, но внутри всё скручивается от отвращения. — Часть суммы натурой. Если ты мне… дашь. Тогда я скощу двадцать миллионов.

Я неспеша поднимаю взор, встречаясь с ним глазами. Смотрю на его улыбку, слишком уверенную, слишком знакомую. Когда-то она мне нравилась. Теперь вызывает лишь холодную ярость.

— То есть ты опять предлагаешь мне расплатиться собой? — уточняю я. Спокойной интонацией, но пальцы сжимаются в кулаки за спиной.

— Почему бы и нет? — он разводит руками, словно предлагает нечто само собой разумеющееся. — Я уже показал, что хочу тебя. А я всегда получаю то, что хочу. — Он наклоняется ближе, его дыхание касается моей щеки. — Ты красива. Умна. Опасна. Такая комбинация стоит дорого. Двадцать миллионов вполне себе скидка.

— Сцена в спальне с оружием ничему тебя не научила? — отвечаю холодно, качая головой и сжимая зубы так, что челюсти сводит. — Или у тебя есть ещё пара лишних охранников?

Он усмехается, неторопливо обходит вокруг меня, тихие шаги отдаются в висках барабанной дробью. Его взгляд жжет мою спину, шею, каждый открытый участок кожи.

— Да, ты умеешь удивлять. Но сейчас речь не о силе, а о сделке. Ты хочешь камень, я хочу… тебя. Всё честно. — Он останавливается напротив, вновь вторгаясь в личное пространство. — Подумай. Двадцать миллионов.

Я молчу, взвешивая слова. Что сказать? Как повернуть разговор? Перед глазами всплывает лицо Блейкарда, его улыбка, руки. Кларис, борющаяся за жизнь там, в Аметистарии. И здесь, в этом зале, стоит человек, который вновь предлагает мне продать себя за кусок камня.

Могла бы…еще при первом предложении могла бы, если бы была другой. Если бы не знала, что такое настоящая любовь. Если бы не помнила, какого это, отдавать себя не за деньги, а потому что сердце замирает от одного взгляда. Но я помню. И поэтому не смогу. Никогда.

— Допустим, я не соглашаюсь на сделку, — начинаю осторожно, с трудом подавляя дрожь в голосе. — Как именно должна произойти оплата? Я никогда раньше не покупала ворованные вещи. Тем более такие.

Его глаза вспыхивают интересом. Он отступает на шаг, давая мне иллюзию свободы.

— Ворованные? — повторяет он, растягивая слова. — О, милая, этот камень не просто ворованный. Он… особенный. И способы оплаты тоже особенные.

— Конкретнее, — требую я, не позволяя ему уйти в туманные намёки.

— Есть несколько вариантов, — он поднимает палец. — Первый: ты подписываешь договор о сотрудничестве, и я закрываю вопрос с оплатой. Второй: ты… — он делает паузу, взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, — …предоставляешь мне то, что я хочу, и я уменьшаю сумму долга на двадцать миллионов. Третий…

— Третий? — я подаюсь вперёд, несмотря на внутренний протест.

Он достаёт из кармана небольшой конверт, протягивает мне. Я беру его, ощущая под пальцами шершавую бумагу. Вскрываю. Внутри, единственный лист. На нём реквизиты счёта и сумма: 160000000.

— Это… — я поднимаю взгляд на Владимира.

— Оплата здесь и сейчас, — перебивает он. — На этот счёт. До полудня. Никаких отсрочек, никаких «потом». Либо ты переводишь деньги, либо мы переходим к другим вариантам.

Я аккуратно складываю лист. Нельзя показывать слабость. Нельзя давать ему понять, что у меня нет этих денег.

— Десять минут, — говорю я, глядя ему в глаза. — Мне нужно время, чтобы связаться с банком.

Владимир скрещивает руки на груди, усмехается.

— Время, ты не можешь себе позволить.

— А ты хочешь получить деньги или нет? — парирую я, чувствуя, как ярость придаёт голосу силу. — Переводы на такие суммы требуют подтверждения. У меня есть контакт в банке, но он не ответит на звонок мгновенно.

Он задумчиво постукивает пальцами по столешнице. Ритмично, словно отбивает счёт чьему-то невидимому сердцебиению. Затем кивает охраннику, не отрывая от меня взгляда.

— Кофе, — бросает коротко. — Чёрный, без сахара.

Охранник молча исчезает за дверью. Я сажусь в кресло, усилием воли заставляя спину оставаться прямой. Думай. Думай быстрее. В висках стучит кровь, в горле ком из страха и ярости. Но лицо маска. Непроницаемая. Через пару минут приносят чашку. Аромат свежесваренного кофе заполняет пространство, но я не спешу пить. Пальцы обхватывают тёплую керамику, единственное ощущение реальности в этом безумии. Владимир не садится. Он ходит по залу, как лев в клетке, изредка бросая на меня взгляды. Шаги размеренные, но в них чувствуется напряжение. Он тоже нервничает. Знает, что я не сдалась. Знает, что за маской спокойствия буря.

Я делаю маленький глоток. Горячий, горький.

Время. Время тянется, словно резина, но я чувствую, как оно ускользает. Капля за каплей, секунда за секундой. А в голове вихрь мыслей, от которого кружится голова не хуже, чем от кофеина.

Что я здесь делаю? Как я собираюсь выкручиваться?

Я прокручиваю варианты, как чётки. Сотрудничество с Владимиром — войти в его мир, стать частью его системы. Нет. Одна мысль об этом вызывает тошноту.

Предложение с постелью — даже обдумывать смешно. Даже если бы речь шла о жизни и смерти — нет. Я не настолько отчаялась. Или настолько? Мысль пронзает. Нет. Я скорее умру, чем лягу под него добровольно.

Остаётся только третий вариант — тот самый, с переводом. Но у меня нет ста шестидесяти миллионов.

«Блейкард, — думаю я, сжимая чашку так, что костяшки белеют. — Что бы ты сделал на моём месте? Как бы выкрутился?»

Ответ приходит сразу — никак. Он бы просто убил Владимира и забрал камень. Но я не в Аметистарии. Я в мире, где за убийство сажают в тюрьму. Где нет магии, нет силы, нет ничего, кроме моего ума и отчаяния.

Я делаю ещё глоток. Кофе остывает, становится ещё горше. Восемь минут.

— Ты уверена, что хочешь потратить эти минуты на кофе? — спрашивает Владимир, останавливаясь у окна. Он поворачивается ко мне, в глазах насмешка и любопытство. — Или просто тянешь время?

— Я уверена, что хочу потратить их на то, чтобы убедиться: банк подтвердит перевод, — отвечаю я, поднимая глаза. — А кофе помогает сосредоточиться.

Он усмехается, пожимая плечами, но ничего не говорит. Только смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Он знает. Чувствует, что я блефую. Но не может быть уверен на сто процентов. И это моё единственное преимущество.

Тишина. Только тиканье часов. Пять минут прошло. В дверях появляется ещё один охранник. В руках хрустальный куб, внутри которого пульсирует камень. Владимир забирает его, ставит на стол прямо передо мной. Гранат словно дышит, переливаясь багровыми и золотыми всполохами, будто сердце древнего чудовища. Камень мерцает, притягивая взгляд, обещая власть и гибель. Я чувствую его зов, тот самый, что преследовал меня во сне. Он близко. Очень близко.

— До полудня осталось несколько минут, — произносит Владимир, глядя на часы. — Имей в виду: после двенадцати камень уйдёт другому покупателю. Ты опоздала с решением.

Я ставлю чашку на стол. Кофе почти не тронут. Вдруг у Владимира дважды пиликает телефон. Он машинально достаёт аппарат, взгляд скользит по экрану и на мгновение его лицо теряет всю свою надменность. Глаза расширяются, губы чуть приоткрываются.

— Что?.. — он резко с неподдельным изумлением поднимает глаза на меня.

— Что случилось? — спрашиваю я, сохраняя ровный тон, хотя внутри всё сжимается.

Он не отвечает. Пальцы быстро скользят по экрану, он проверяет уведомления, затем открывает банковское приложение. На его лице мелькают сразу несколько эмоций: недоверие, растерянность, лёгкий страх.

— Перевод… — наконец произносит он. — Сто шестьдесят миллионов. И ещё миллион.

Меня прибивает к месту. Что? Кто? Как? В голове куча вопросов, но я не позволяю себе выдать замешательство.

Владимир обращает ко мне лицо, на котором теперь только голая расчётливость.

— Это ты? — спрашивает он резко.

Я медленно поднимаю брови, изображая недоумение.

— Ты думаешь, я бы не успела за десять минут? — мой тон звучит почти скучающе. — Я ведь только попросила время, чтобы связаться с банком.

Он молчит, сверлит меня взглядом, пытаясь прочесть правду. Но я веду себя спокойно, отстранённо, будто происходящее меня едва касается.

«Танат… — мысленно произношу я. — Ты не можешь вмешиваться напрямую, да? Но нашёл способ. Как всегда.»

— Видимо, у тебя есть могущественные покровители, — наконец говорит Владимир, кивая головой и кривя губы. — Или ты куда хитрее, чем кажешься.

Я чуть наклоняю голову, позволяя себе слабую улыбку.

— А ты думал, я пришла сюда без плана?

Он усмехается, но в усмешке — ни капли прежней самоуверенности. Она тает, как лёд под солнцем, оставляя лишь горькое осознание: он проиграл.

— План… — хмыкает он, откладывает телефон, делает шаг к столу, где лежит хрустальный куб с камнем.

Я выпрямляюсь и встаю с кресла, выдерживая его взгляд. В голосе твёрдость, которую не скрыть, не размыть:

— Прежде чем мы продолжим, ты отпустишь людей. Сейчас.

Владимир усмехается, но в усмешке настороженность. Его глаза сужаются, словно прицеливаются.

— О каких людях речь? Ты всё ещё пытаешься торговаться?

— Не торговаться. Требовать. — Я делаю шаг вперёд, не отводя глаз. — Ты знаешь, о ком я. Те, кого я выиграла на торгах. Их нужно отпустить. Немедленно.

Владимир смотрит на меня долго, неотрывно. На лице борьба: расчёт против любопытства, осторожность против азарта. Затем он резко достаёт телефон, набирает номер.

— Отпустить. Всех. Немедленно, — произносит он коротко, без предисловий. — Что значит «условия сделки»? Я сказал отпустить! — его голос крепнет, в нём звучит ярость. — Если ты ещё раз задашь вопрос вместо того, чтобы выполнять приказ, будешь следующим, кого придётся… отпустить. Понял?

Он бросает трубку, но едва успевает убрать телефон, как снаружи раздаётся глухой шум. Топот, крики, звон разбитого стекла. Я инстинктивно отступаю к стене, пальцы сжимаются в кулаки. Что теперь?

Владимир хмурится, делает шаг к окну, но не успевает дотянуться до шторы, с улицы доносится сухая очередь выстрелов. Звук резкий, беспощадный, будто рвут полотно реальности. За ним стоны, скулёж собак, топот множества ног.

— Что за… — он резко оборачивается ко мне, но в этот момент дверь зала с грохотом распахивается.

В помещение врываются вооружённые люди. Около пятнадцати человек. Чёрные маски, тактические костюмы, автоматы на изготовку. Они движутся слаженно, как единый организм: двое сразу открывают огонь по охранникам Владимира, стоящим у дверей. Короткие, чёткие очереди и те падают, не успев даже дёрнуться. Кровь растекается по паркету, словно тёмные чернила на пергаменте.

— Не двигаться! — рявкает один из нападавших, голос искажён маской.

В тот момент, когда командир боевиков заканчивает фразу, дверь в дальнем конце зала медленно открывается. Все взгляды невольно обращаются туда.

В проёме возникает фигура. Мужчина с тростью. Тот самый, что стоял у моего кресла на аукционе, шептал предупреждения сквозь прорези маски. Его лицо теперь открыто: резкие черты, седые волосы, глаза холодные, как льдинки, в которых плещется тьма. Он входит неспешно. Трость мерно постукивает по паркету, отмеряя шаги с почти ритуальной точностью. За ним ещё несколько вооружённых людей в тактическом снаряжении. Они рассредоточиваются по залу, берут под контроль выходы, и особняк мгновенно превращается в клетку.

Владимир резко выпрямляется, в его глазах гнев и узнавания. Кулаки сжимаются так, что вены на руках выступают, как канаты.

— Герман? — произносит он, не вопрос, а обвинение. — Это твоя работа? Что ты тут устроил?

Герман, останавливается в центре зала, опирается на трость, медленно обводит взглядом пространство. Его глаза останавливаются на мне, и я чувствую, как по коже пробегает холодок. В этом взгляде не просто оценка. Что-то древнее, знающее.

— Успокойся, Владимир, — говорит Герман, эти слова звучат как угроза, глубокая, как колодец. — Камень, — коротко бросает одному из своих. Тот подходит к хрустальному кубу, забирает его, держит в руке.

— Кто вы такой? — наконец спрашиваю я, с раздражением и с нарастающей тревогой. — И что всё это значит?

Герман усмехается — медленно, холодно. Его трость постукивает по паркету, когда он приближается ко мне.

— Вы оба зашли слишком далеко, — отвечает он, останавливаясь в двух шагах. — Камень не должен был попасть в открытый торг. Но когда это случилось, пришлось вмешаться.

Он разглядывает меня, и его взгляд, как ледяной осколок, пронзающий насквозь.

— Камень ты не получишь, — произносит он чётко, без тени сомнения. — Более того… — он делает паузу, — мне было бы проще убить тебя прямо здесь. В этом мире ты всего лишь человек.

Живот сводит судорогой. Всего лишь человек? Что он знает? В голове бешеный рой мыслей, но я заставляю себя дышать, сантиметр за сантиметром выстраивая внутреннюю стену.

— Откуда ты взялся? — цежу я сквозь зубы. — Почему именно сейчас?

Герман наклоняет голову. Он знает. Знает обо мне. Эта мысль пронзает ледяной иглой.

— Ты думала, что твои тайны останутся тайнами? — сухо смеется он.

Я незаметно оглядываюсь. Боевики держат позиции, автоматы направлены на нас с Владимиром. Тот стоит, сцепив зубы, вижу, как пульсирует вена на его шее. Он тоже не понимает.

— Что тебе нужно? — заставляю себя сделать шаг вперёд.

Герман не отвечает сразу. Он проводит кончиком трости по паркету, рисуя невидимые узоры. В зале гробовая тишина. Как раз в этот миг дверь распахивается снова. В проёме двое в чёрных костюмах, между ними Танат. Он держится спокойно, даже отстранённо. Не сопротивляется, не пытается вырваться. Его поза, воплощение ледяного безразличия, будто всё происходящее не более чем скучный спектакль.

— Хм, ты не понимаешь масштаба, — наконец говорит Герман, чуть склонив голову. — Но кое-что тебе знакомо. Например, этот человек… — он указывает тростью на Таната, — мы давно за ним следим. Он приходит в твой отель. Часто. Очень часто.

Меня бросает в жар.

— Если ты не хочешь, чтобы ему причинили вред, — продолжает Герман, понижая голос до опасного шёпота, — ты пойдёшь со мной. Добровольно.

Он делает шаг ко мне. Быстро. Неожиданно. Его рука хватает меня за подбородок, сжимает до боли, заставляя смотреть в глаза. Пальцы холодные, жёсткие, как стальные клещи.

— Ты пойдёшь со мной, — повторяет он, вдавливая слова в моё лицо. — Или я прикажу своим людям разобрать твоего дружка на части. Прямо сейчас. Ты будешь смотреть, как его кровь заливает паркет.

Он что-то знает обо мне, но не знает кто на самом деле Танат... Я пытаюсь вырваться, но его хватка железная. В глазах Германа не просто угроза. Там обещание.

— Отпусти её, — раздаётся голос Владимира. Неожиданно. Резко.

Герман переводит взгляд на него, но руку не убирает.

— А ты вообще помолчи. Ты уже проиграл.

— Я сказал, отпусти!

Владимир бросается вперёд, но очередь из автоматов вспарывает пол перед ним, заставляя его отшатнуться. Он спотыкается, едва не падая, и застывает, тяжело дыша.

Я обвожу взглядом зал: нацеленное на меня оружие, мертвые охранники, Германа, вцепившегося в моё лицо, на замершего Владимира. Затем снова перевожу взгляд на Таната.

— Что ты задумал? — спрашиваю я, и в голосе не вопрос, а требование. Скажи мне, Танат. Хоть раз в жизни скажи прямо.

Танат не отвечает, не смотрит на Германа. Его взгляд прикован ко мне, глубокий, пронзительный, будто он пытается передать без слов то, что нельзя озвучить. Он делает шаг вперёд, освобождаясь от хватки сопровождающих. В зале повисает напряжение, будто воздух сгущается до плотности стекла, готового треснуть от малейшего движения.

— Я направлял тебя, — говорит он тихо, но каждое слово звучит как удар молотка, вбивающий гвозди в крышку моего сознания. — И защищал, насколько мог. Но теперь пришло время действовать.

Танат поднимает руку, указывает на хрустальный куб в руках бойца Германа.

— Возьми его! — его голос звучит резко, безоговорочно.

Взять камень? Сейчас?

Внутри вскипает ярость, смешанная с недоумением. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть: «Как?!» Перед нами полтора десятка стволов. Бойцы Германа замерли в боевой стойке, пальцы на спусковых крючках. Один неверный шаг и зал превратится в бойню. Он что, смеётся? Или это какой-то безумный план, о котором я не знаю? Может, он просто хочет, чтобы меня пристрелили? Или это проверка? На что? На глупость?

Взгляд мечется между Танатом и камнем. Хрустальный куб мерцает. В нём ответ на все вопросы. И ключ к тому, что я искала. Но как дотянуться?

Герман усмехается, медленно поворачивает голову к Танату. Его рука по-прежнему сжимает моё лицо, пальцы впиваются в кожу.

— Ты всерьёз думаешь, что она сможет? — говорит он с ледяной насмешкой, от которой хочется вцепиться ему в горло. Ах ты, высокомерный ублюдок.

Танат не реагирует. Его глаза по-прежнему прикованы ко мне. В них нет сомнения. Только абсолютная уверенность. Он знает, что-то. Что-то, чего не знаю я. И это бесит.

Возьми его. Два слова. Два слова, которые должны что-то значить. Но что?

Я делаю крошечный шаг вперёд. Один из бойцов Германа напрягается, ствол его автомата чуть сдвигается в мою сторону. Ещё полшага и он выстрелит. Но Танат не двигается. Он просто смотрит. И в этом взгляде — всё. Доверься.

Довериться? Ему?

Я осторожно поднимаю руку. Не резко. Не угрожающе. Просто поднимаю. Пальцы чуть дрожат, но я заставляю их быть твёрдыми.

— Что ты делаешь?! — раздраженно шипит Владимир сбоку.

А ты, Владимир, лучше помолчи. Ты тут вообще ни при чём. Я не отвечаю. Всё внимание на камень. На его пульсирующий свет. На то, как он манит, будто живой. Бойцы Германа замирают. Даже он сам чуть наклоняет голову, будто пытается разгадать мой следующий шаг.

Возьми его.

И вдруг вспышка. Не света. Осознания. Это не приказ. Это подсказка. Камень не нужно хватать. Его не нужно вырывать. Его нужно… призвать.

Я закрываю глаза на мгновение. Вспоминаю. Ощущение холода на коже. Пульсацию энергии. Запах озона перед грозой. И шепчу, не вслух, а внутри себя: «Ко мне».

Хрустальный куб дрожит в руках бойца. Тот хмурится, крепче сжимает его. Но камень… камень отзывается. Он мой. Он всегда был моим.

Я протягиваю руку. Не спеша. Не боясь. Ко мне.

Камень внутри хрустального куба начинает пульсировать ярче, словно сердце, бьющееся в ускоренном ритме. С тихим треском стекло раскалывается, будто изнутри его разрывает нарастающая энергия. Осколки разлетаются, но ни один не касается меня: они застывают в воздухе, а затем осыпаются к ногам. И камень летит. Не летит, плывёт. Как перышко на ветру. Прямо в мою ладонь.

В зале тишина. Настоящая. Абсолютная.

Герман отшатывается, его пальцы разжимаются, отпуская моё лицо.

— Этого не может быть… — шепчет он, пятясь. — Ты… ты не можешь…

Только Танат улыбается. Ну, конечно. Ты знал, что это сработает. Но почему не сказал мне раньше?

Камень теперь свободный, обнажённый, плавно ложится в мою ладонь. Его поверхность холодная, но под ней пульсирует огонь. О, да. Ты живой. Ты мой.

Я сжимаю пальцы и мир меняется.

В тот же миг я чувствую это. Силу магическую, древнюю, забытую. Ту, что покинула меня, когда я вернулась в мир людей из Аметистарии. Она возвращается потоком, заполняя каждую клетку, пробуждая память тела, разума, души. Энергия бьёт сквозь вены, как раскалённая лава, обжигает изнутри, вырывается наружу.

— Отдай камень! — рычит Герман. Его лицо искажается от ярости, трость с грохотом падает на пол. — Стрелять!

Я не отвечаю. Только топаю ногой.

Первый удар и по стенам зала бегут трещины, словно живые вены, наполненные светом. Второй и трещины расширяются, мрамор крошится, картины срываются с креплений, падают, разбиваясь вдребезги. Осколки стекла, обрывки холста, всё это мелькает в воздухе, как безумный калейдоскоп.

Бойцы Германа открывают огонь. Пули свистят вокруг, но я чувствую каждую траекторию. Время… оно замедляется. Я вижу, как пули плывут сквозь воздух, как искры сыплются от столкновения с камнем, как лица людей искажаются в крике, замедленном, как в кошмаре.

Танат стоит неподвижно. Его губы шевелятся, и я читаю по ним: «Я дома». И тогда я понимаю.

Время не линия. Оно не течёт. Каждая секунда настоящего становится прошлым и одновременно наступившим будущим. Времени как такового нет… Есть только скорость. Скорость… сотая секунды… Пули свистят в воздухе, будто шмели-убийцы, несущие смерть. Дом начинает рушиться. Потолок трещит, колонны склоняются, как уставшие великаны. Владимир подлетает и хватает меня за руку, пытается оттолкнуть, спасти, не понимая, что спасение уже здесь, в моей ладони, в этом камне.

Я закрываю глаза. Чувствую, как сила течёт сквозь меня, соединяет с землёй, с небом, с тем, что было, есть и будет. Каждая клеточка ликует, каждая мысль становится кристально ясной. И шепчу, не вслух, а внутри себя: «Я дома». Пытаюсь вырваться из хватки Владимира, но он держит крепко. В тот же миг, когда мои пальцы сильнее смыкаются вокруг камня, и я заканчиваю фразу, мир рушится.

Нестерпимый свет разрывает реальность. Воздух превращается в вязкий поток, затягивающий внутрь. Меня будто разрывает на части, каждая клеточка тела кричит от нестерпимой боли, каждая мысль рассыпается в прах.

«Ну что, красотка, опять вляпалась? — мысленно усмехаюсь, несмотря на боль. — В следующий раз подумай, прежде чем хвататься за древние артефакты.»

Хотя… кто сказал, что будет «следующий раз»?

Сознание плывёт. Я чувствую, как камень пульсирует в моей ладони, но теперь он не просто предмет. Он врата. Он сила, которая ломает границы.

Владимир не отпускает мою руку. Его лицо, размытое пятно в вихре света и тени. Я слышу его голос, будто сквозь толщу воды:

— Что… что это?!

Мир вспыхивает и гаснет.

Ощущение падения, но не вниз, а… сквозь. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму ткань реальности. Тело рвёт на части невидимыми потоками, кости скрипят, мышцы горят огнём. Кажется, ещё миг и я рассыплюсь на атомы, исчезну, растворюсь в бесконечной пустоте.

А потом удар.

Холодная земля под спиной. Резкий вдох. Воздух пахнет лесом, сыростью, хвоей. Открываю глаза. Над головой кроны деревьев, переплетённые в причудливый узор. Сквозь ветви пробивается бледный свет. То ли рассвет, то ли сумрак. Вокруг густой лес, незнакомый, чужой.

Я лежу на мху, обнажённая, дрожащая. Каждое движение отдаётся острой болью в мышцах, в суставах, в позвоночнике. Пытаюсь подняться, но тело не слушается, будто его пропустили через мясорубку. Кожа горит, как после ожога, каждая мышца ноет, будто я пробежала тысячу километров без остановки.

— Вот черт... — хриплю, с трудом поворачивая голову.

Рядом Владимир. Он тоже голый, скрюченный, с лицом, искажённым от боли и ужаса. Его руки дрожат, пальцы царапают землю, будто он пытается вцепиться в реальность.

— Это… невозможно… — шепчет он, глядя на меня. На его лице не просто страх. Там паника, беспомощность, первобытный ужас. — Что ты наделала?!

Его голос звучит иначе, тише, слабее. В нём больше нет властности.

«Как приятно видеть тебя таким, Владимир, — думаю я, подавляя горький смешок. — Ты привык быть хозяином положения, а теперь…»

Но веселье быстро гаснет. Я оглядываюсь. Лес кажется бесконечным, его тени скрывают тысячи опасностей. Где мы?

Глава 6

Я тяжело приподнимаюсь на дрожащих руках, словно новорождённый птенец, пробующий крылья. Осматриваюсь. Лес вокруг густой, таинственный, полный шорохов и незнакомых запахов. Ветви над головой сплетаются в плотный навес, сквозь который пробиваются бледные лучи света. Мох под ладонями влажный, холодный.

— Где мы?.. — шепчу, скорее себе, чем Владимиру.

Он с трудом садится, обхватывает голову руками. Его тело покрыто испариной, мышцы судорожно подрагивают. Когда он поднимает взгляд, в его глазах не только боль, но и ярость.

— Это ты сделала? — хрипит он, еле-еле выговаривая слова. — Почему мы голые? Что за чертовщина?!

Я пытаюсь собраться с мыслями. В голове: вспышки воспоминаний, обрывки ощущений, гул силы, всё ещё пульсирующей в венах. Камень… где камень? Опускаю взгляд на ладонь. Он здесь. Лежит, словно спящий зверь, тёплый, живой. Его поверхность больше не холодная, она дышит, отзывается на моё прикосновение лёгким покалыванием.

— Последнее, чего я хотела, это оказаться с тобой наедине в таком виде, — отвечаю, давя комок в горле, что бы голос звучал ровно. Но в нём всё равно проскальзывает раздражение.

Владимир резко встаёт, шатается, но удерживает равновесие. Его кулаки сжимаются, взгляд мечется по лесу, он ищет выход, врага, объяснение.

— Ты хоть понимаешь, что натворила?! — срывается на хрип. — Мы были в зале, а теперь… где это место? Как мы сюда попали?

Внезапно Владимир замирает. Его глаза расширяются. Он открывает рот, снова закрывает. Потом резко произносит что-то и вздрагивает от звука собственного голоса.

— Что это?.. — шепчет он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что лес ответит. — Я говорю… на другом языке.

Он переводит взгляд на меня, в нём смесь недоумения и нарастающей паники.

— Ты тоже это заметила? Мы говорим… не на русском. Но я понимаю. Понимаю каждое слово. Как такое возможно?

Теперь до тебя дошло, Владимир? Я гашу горькую усмешку. Наконец-то ты увидел, что мир больше, чем твои схемы и расчёты. Я с усилием поднимаюсь. Каждое движение отдаётся болью в мышцах, но я заставляю себя стоять прямо. Чувствую, как по телу бежит магия. Тонкая, пульсирующая река силы, которую я так долго не ощущала. Она проникает в каждую клеточку, наполняет, оживляет. Это забытое чувство, как возвращение домой, после двух месяцев в мире людей, где я была лишь тенью себя.

— Это невозможно! — Владимир выкрикивает фразу, и звук отскакивает от деревьев, множится, искажается. — Я не верю в это! Это какой-то трюк, иллюзия…

Он резко поворачивается, бьёт кулаком по стволу ближайшего дерева. Кора трескается, на коже выступают капли крови, но он будто не замечает боли.

— Объясни мне! — оборачивается ко мне, глаза горят безумным огнём. — Ты знаешь, что происходит! Ты всё это устроила...

Владимир осекается на полуслове. Его взгляд скользит по мне, застывает, затем вновь пробегает, уже медленнее, с нескрываемым изумлением.

— Что… что с тобой? — его голос срывается, в нём смешиваются недоверие и страх.

Я не отвечаю. Только ощущаю: кожа стала тоньше, чувствительнее; волосы словно поток жидкого света, стали светлее, гуще, длиннее, струятся по спине, касаясь ягодиц. А уши… они заострились, приобрели ту самую форму, которую я носила в Аметистарии. Я вернулась. Я вернулась в свой облик фейри. Исток, как я скучала по этому чувству. По этой силе. По этой... себе.

— Замолчи, - говорю я тихо, но твёрдо. Мой взгляд скользит по Владимиру, и я цепенею.

Он тоже изменился. Его черты лица стали чётче, благороднее. Кожа сияет, словно подсвеченная изнутри. Волосы тёмные, но теперь с едва заметным серебристым отливом. И уши… заострённые, как у меня. Я в шоке. Смотрю на него, не веря своим глазам. Это невозможно. Это… неправильно. Почему он? Почему тоже? Неосознанно я протягиваю руку к нему, но тут же отдёргиваю. Нет. Не сейчас. Сначала нужно понять, что происходит. И не хватало ещё, чтобы он подумал, что я хочу к нему прикоснуться.

В этот момент я чувствую, что-то меняется. В голове возникает странное ощущение, будто тысячи нитей тянутся ко мне, пытаясь проникнуть внутрь. Чтец. Я снова могу читать мысли. Но вместо упорядоченных потоков сознания хаос. Мысли Владимира накрывают снежной бурей, ослепляя и сковывая: «Что это? Почему я? Это она виновата… нет, не она… это место… что оно делает со мной? Я не могу… не понимаю… почему я чувствую это? Сила… она растёт… но я не знаю, как её удержать…»

Их хаотичный поток бьёт по моему сознанию. Я вскрикиваю, хватаюсь за голову и неосознанно блокирую способность. Мир вокруг на мгновение темнеет, а потом возвращается в фокус. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках. Нельзя поддаваться панике. Нельзя терять контроль.

— Как? — голос сел до шепота, не от страха, а от нелепости происходящего. — Ты же просто человек… Как перенос мог тебя изменить?

Владимир проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть иллюзию. Его пальцы касаются заострённого уха, и он резко отдёргивает руку, будто обжёгся. Его губы дрожат, но он заставляет себя говорить.

— Я… не понимаю, — его тон звучит иначе, чище, звонче. — Что это? Почему я чувствую… всё?

— Всё? — переспрашиваю я, приподнимая бровь.

Нуну, расскажи мне, что значит «всё» в твоём новом мире ощущений.

— Да. — Он поднимает взгляд. — Я чувствую запах мха за сто шагов. Слышу, как под землёй ползут черви. Вижу каждую каплю росы на листьях. Это… это безумие.

Я молча разглядываю его. Как? Почему? Камень перенёс нас, но он не должен был менять человека. Фейри да, это моя природа. Но Владимир? Его движения плавные, почти нечеловеческие, будто он учится управлять новым телом. Вот это поворот. Кто бы мог подумать, что под маской властного бизнесмена скрывается… что? Фейри? Или что-то ещё более экзотическое?

— Ты не просто человек, — произношу я наконец, сама не веря в то, что говорю. — Или… не был им до конца.

— О чём ты? — он делает шаг ко мне, — Я родился в обычном городе. Жил обычной жизнью. Никаких чудес.

— Значит, ты не всё о себе знал, — я сжимаю камень в ладони. Он пульсирует, словно соглашаясь со мной. — Камень… он не просто перенёс нас. Он пробудил то, что было скрыто.

Владимир опускает взгляд на свои руки, длинные пальцы, тонкие, с чуть заметным сиянием кожи.

— Скрыто? Что ты имеешь в виду?

Я молчу. Потому что сама не знаю ответа. Значит у Владимира такая же тайна, как и у меня. Я смотрю ему прямо в глаза, не опуская взгляда, несмотря на нелепость ситуации. Внутри меня всё дрожит: от холода и боли, от напряжения, от осознания, что мы оба голые в незнакомом лесу, где каждый шорох звучит как угроза. И ладно бы только лес. Но ещё и он. Новый. Странный. Непонятный.

— Объясни мне, что происходит! — его голос снова переходит на хрип. — Тебе нужен был этот камень, ты знаешь больше моего. Ты… ведьма?!

Я не сдерживаю нервный смешок. Ведьма. Как просто. Как примитивно. Если бы всё сводилось к этому слову…

— Не ведьма, — отвечаю тихо, но твёрдо. — Я фейри. Была ею. Потеряла силу, когда вернулась в мир людей. А теперь… она вернулась.

Его взгляд мечется по моему лицу, по волосам, которые светятся в полумраке леса, по заострённым ушам. Он пытается осмыслить, но в глазах только паника.

— Фейри? — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. Губы кривятся, будто от кислого. — Это… это невозможно. Я не верю.

— Посмотри на себя, — говорю я. — Ты тоже изменился. Твои черты, кожа, уши… Ты больше не человек.

Он резко поднимает руки, проводит пальцами по лицу, ощупывает уши. Его пальцы дрожат.

— Это иллюзия, — шепчет он. Голос звучит жалко, почти детский. — Просто… галлюцинация.

— Нет, — я делаю шаг ближе, несмотря на внутренний протест. — Это реальность.

— Что ты несёшь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут, где-то в глубине леса раздаётся шорох. Мы оба вздрагиваем. Звук, как шелест тысячи листьев, но в нём есть что-то…целенаправленное. Владимир мгновенно оборачивается, его поза становится напряжённой, почти звериной. Ого. Инстинкты проснулись? Я тоже прислушиваюсь. Сердце стучит в горле, кровь шумит в ушах. Кто там? Или что?

Владимир делает шаг назад, затем ещё один. Его глаза скачут между мной и тем местом, откуда доносятся звуки. Испугался? Ну, конечно. Ты же не привык к такому.

— Не вздумай бежать, — говорю я сквозь зубы. — Без меня ты здесь не выживешь.

Он оборачивается ко мне, в глазах мелькает смесь гнева и страха.

— Какого хе…ты мне указываешь?!

Я бросаю косой взгляд на Владимира. Он бледен. Нельзя его тут бросить. Но почему, чёрт возьми, я не безжалостная эгоистка? Вспоминается Элейн, её предательство и злость в глазах. Да…это выйдет мне боком… как тогда. Но иначе я просто не могу.

Сжимаю камень в ладони. Он пульсирует, напоминая: «Сейчас не время для рефлексий, леди. Действуй». Ага, спасибо за мотивацию, камень психотерапевт.

— Нам нужно найти укрытие, — говорю я, стараясь говорить успокаивающее. — Одеться.

Пытаюсь сосредоточиться, мысленно прощупать пространство. Тепорт во дворец Тенебриса. Ну же! Но всё тщетно: чужая магия леса глушит любые отклики, а главное, я не знаю координат. Как в компьютерной игре с выключенной картой. Замечательно. Вспоминаю уроки Кларис: «Чтобы перенестись, ты должна чётко представлять точку назначения и расстояние до неё. Иначе рискуешь оказаться в толще скалы или на дне океана». Мы в неизвестном месте. Ни ориентиров, ни знаков. Только густой, враждебный лес вокруг, словно живой организм, наблюдающий за нами сквозь листву. Он нас не любит. Это чувствуется.

— Так, объясни мне… — Владимир не унимается, садится на поваленное дерево, опирается ладонями о колени. — Что теперь? Куда мы пойдём? Ты вообще знаешь, где мы?

Я молчу. Не потому, что не хочу отвечать, просто не могу подобрать слов. Как объяснить человеку, который ещё вчера считал магию сказкой, что мы оказались в месте, где законы привычного мира не работают?

— Ты слышишь меня? — его голос звучит резче. — Я задаю вопросы, а ты…

— Да заткнись ты! — срываюсь, и мой голос эхом разносится между деревьями. О, отлично. Теперь я ещё и истеричка. Но остановиться уже не могу. — Вставай и пошли. Этот лес опасен. Здесь нельзя оставаться.

Он резко поднимает голову. В его глазах смесь обиды и гнева. Ой, прости, Владимир, что разрушила твой хрупкий мир. Но ты же сам хотел ответов, верно? Я не даю ему заговорить:

— Ты хочешь знать, где мы? Я не знаю. Хочешь знать, как вернуться? Я пока не придумала. Но сидеть на месте, значит ждать, пока нас найдут те, кто живёт в этом лесу. А судя по звукам… — я прислушиваюсь к далёкому рычанию, — они не будут рады гостям.

Владимир медленно поднимается. Его движения всё ещё неуверенные, но в глазах появляется проблеск решимости.

— Хорошо, — говорит он, сжимая кулаки. — Веди. Но если ты думаешь, что я буду молчать всю дорогу…

— Буду благодарна, если помолчишь хотя бы час, — перебиваю я, потому что, если ты начнёшь ныть, я точно сорвусь. — Нам нужно найти выход из леса. Любое поселение, дорога, река, что-то, что поможет понять, куда нас занесло.

Я делаю первый шаг, камень в моей ладони пульсирует, задавая ритм. Владимир следует за мной, но через несколько шагов снова подаёт голос:

— А если мы не найдём выход?

— Найдём, — отвечаю, не оборачиваясь. — Потому что другого варианта нет.

И если ты вдруг решишь сдаться, Владимир, я сама тебя прикончу. Шутка. Почти.

*****

Лес сгущается вокруг нас. Тени становятся длиннее, воздух тяжелее. Где-то вдали слышится шорох, будто множество ног ступает по опавшей листве. Только этого нам и не хватало.

Я ускоряю шаг. Владимир за мной. Слышу его сбивчивое дыхание, чувствую спиной его панику, как липкий холод. Мы пробираемся сквозь чащу, каждый звук заставляет вздрагивать. Владимир идёт следом, то и дело оглядываясь, руки то сжимаются в кулаки, то беспомощно опускаются.

— Слушай, — начинает он снова, — может, объяснишь наконец, что за…

Его слова обрываются. Изза густых зарослей выкатывается первая тварь. Это было... когда-то белкой. Теперь, нечто чудовищное. Тело перекошено, вывернуто в суставах, шерсть висит клочьями, обнажая гниющую плоть. Глаза остекленевшие, белые, без зрачков, но они смотрят. Смотрят прямо на нас. Пасть раскрыта в беззвучном крике, полная острых, как иглы, зубов, расположенных в несколько рядов. Из горла вырывается булькающий звук, будто гнилая жижа переливается внутри. За ней лиса. Или то, что от неё осталось. Её морда перекошена, челюсть отвисла, из пасти свисает что-то чёрное, шевелящееся. Она движется скачками, неестественными, ломаными, будто каждый сустав работает отдельно от других. Пара зайцев, их мягкие лапки теперь покрыты ороговевшей коркой, когти длинные, загнутые, как у хищников. Они не прыгают, они ползут, вдавливая тела в землю, и от каждого движения слышится мерзкий хруст, ломаются кости, которые уже не должны ломаться. А за ними ещё. Десятки. Мелкие грызуны, птицы с вырванными перьями, что-то, похожее на барсука. Они движутся волной, спотыкаясь, натыкаясь друг на друга, издавая этот жуткий хор. Бульканье, шипение, хруст, влажные, чавкающие звуки.

Ригги. Ожившие мертвецы животного мира.

Владимир издаёт сдавленный крик, отшатывается, спотыкается о корень.

— А-а-а! — орёт он. — Что это?! Что это такое?!

Ну вот. Только не падай в обморок, пожалуйста. Я не думаю, действую. Выставляю ладонь вперёд, и из неё рвётся поток теней, густой, как смола, мощный, как горный обвал. Он накрывает стаю ригги, обволакивает, сжимает и в одно мгновение превращает их в серый прах, который оседает на мох бесформенными кучами.

Сила выходит из-под контроля, я чувствую это. Энергия бьёт через край, будто прорвала плотину внутри меня. Черт. Надо было слушать Никса на уроках. Он говорил: «Контроль, это основа. Без него ты не владеешь магией, а она владеет тобой». А я злилась, когда у меня не получалось, пропускала мимо ушей его наставления…Теперь расплата. Мощь, которую я едва сдерживаю, пульсирует в венах, давит на виски, заставляет пальцы дрожать.

— Что… что это было?! — Владимир поднимается, его лицо бледное, глаза широко раскрыты. — Ты… ты их…

— Да, — перебиваю я, не отводя взгляда от пепла у ног. — И, если не хочешь стать следующим, молчи и иди за мной.

Он хочет, что-то сказать, но я поднимаю руку, не для заклинания, а что бы остановить его слова. В воздухе ещё дрожит эхо моей силы, и я боюсь: ещё одно резкое движение, ещё один всплеск эмоций и лес вокруг может превратиться в пустыню. А вместе с ним и мы.

— Они вернутся, — шепчу я, больше себе, чем ему. — Ригги всегда приходят стаями. Нам нужно уходить. Сейчас.

Владимир делает пару шагов, задерживается, будто собирается с духом, и наконец выдаёт:

— Эти… как их… ригги?

Я резко останавливаюсь, закатываю глаза. Ну, конечно! Сейчас ему нужны разъяснения. Потому что самое время для познавательной беседы, когда за нами, возможно, уже несётся новая стая гниющих тварей.

— Ладно, краткий курс, — оборачиваюсь, вздыхаю, смотрю прямо на него. — Мы в Аметистарии. В другом мире. Магическом. Опасном.

Он моргает, словно пытается осмыслить каждое слово.

— Я хотела сюда вернуться с помощью камня, — продолжаю, не давая ему вставить реплику. — Тебя тащить сюда не входило в мои планы. Понятия не имею, почему ты вообще здесь оказался. И ещё меньше понимаю, почему ты теперь фейри.

Владимир открывает рот, но я поднимаю палец:

— Нет, вопросов пока не принимаю. Нам нужно добраться до одного королевства. Если хочешь выжить, заткнись и топай за мной. Или могу оставить тебя здесь. Выбор твой.

Он сглатывает, оглядывается на пепел ригги у наших ног, затем снова смотрит на меня с раздражением и… любопытством. Или мне кажется?

— Ты серьёзно? — наконец выдавливает он. — Оставить меня?

— Абсолютно, — отвечаю холодно. — Магия этого мира не разбирается, кто «просто человек», а кто нет. Она либо принимает, либо уничтожает.

Я разворачиваюсь и иду дальше, прислушиваясь к каждому шороху. Владимир молча следует за мной, впервые без вопросов, без возражений. Хорошо. Хоть на время тишина.

Лес становится гуще. Ветви переплетаются над головой, закрывая небо. Где-то в дали раздаётся низкий, протяжный вой. Не звериный, а словно сам воздух стонет. Я сжимаю камень в ладони. Он тёплый, почти горячий. Нам нужно двигаться быстрее.

— Идём, — бросаю через плечо. — Если не хочешь узнать, что ещё может вылезти из этих зарослей.

*****

Мы идём уже много часов. Лес не кончается. Всё те же сумрачные деревья, переплетённые ветви, мох, покрывающий землю плотным ковром. Ни просвета, ни намёка на опушку. Только монотонный шорох листвы да далёкие, непонятные звуки. Тело ноет, каждый сустав будто пропитаны усталостью. Но хуже всего ощущение собственной наготы. Холодный воздух ласкает кожу, но это не свежесть, а унижение. Я ёжусь, пытаюсь прикрыть грудь руками, хоть как-то спрятаться от этого стыда.

Как было бы проще, если бы я была одна. Эта мысль пронзает остро, безжалостно. Без Владимира, без его вопросов, без этого неловкого молчания. Без необходимости постоянно помнить, что он идёт следом, видит меня такой, уязвимой, обнажённой. Может, просто бросить его?

Нет. Нельзя.

Почему нельзя? Он бы бросил. В две секунды. Не оглянулся бы. Но я не он. И если я стану такой же, как он зачем тогда всё? Зачем я спасала тех пятерых на аукционе? Зачем рисковала? Чёрт. Ненавижу, когда совесть включается в самый неподходящий момент.

— Ты… — его голос звучит неожиданно близко. — Ты в порядке?

Я оборачиваюсь. Он стоит в паре шагов, тоже измученный, с царапинами на руках и лице от веток, но в его глазах не насмешка, а беспокойство. Серьёзно? Ты сейчас волнуешься за меня? После всего?

— В порядке, — отрезаю, не глядя ему в лицо. — Просто идём дальше.

Он молчит, но я чувствую, что он хочет, что-то сказать. Не надо. Не хочу слышать его слова, не хочу видеть его взгляд. Холод пробирает до костей, и не только от воздуха. Это стыд. Страх. Усталость.

Вспоминаю дворец Тенебриса. Тёплые покои, шёлковые простыни, ванну с ароматной водой. Как давно это было. Теперь я тень той себя, бродящая по лесу. Без одежды, без защиты, без плана. Владимир шагает следом. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, звучит как упрёк. Он тоже устал. Он тоже не понимает, куда идёт. Владимир вдруг останавливается, тяжело опирается на ствол дерева.