Czytaj książkę: «ГурТ»

Иллюстратор Ms.Lulling

Дизайнер обложки Ms.Lullaby

© Кира Лалори, 2026

© Ms.Lulling, иллюстрации, 2026

© Ms.Lullaby, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-9105-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Реверс

Страж

Оно стояло в центре гниющего пшеничного поля с того самого дня, как я переехал на эту ферму. Старое, кривобокое, насаженное на толстый дубовый кол.

Его лицо — просто грязный мешок из-под картошки, небрежно стянутый на «шее» ржавой колючей проволокой. Впадины глазниц зияли пустотой, сквозь которую сочилась непроглядная тьма. Ветра в этих краях почти не бывало, но его изодранные в клочья фланелевые рукава всегда слегка подрагивали, словно оно пыталось до чего-то дотянуться.

Первая странность произошла на третью ночь. Я мог бы поклясться, что днём пугало смотрело в сторону леса. Но когда я вышел на крыльцо покурить перед сном, его грубое «лицо» было повёрнуто ровно к моему окну.

«Это просто ветер, — твердил я себе, затягиваясь сигаретой. — Ослабла верёвка, вот его и крутит на палке».

Но в эту ночь, как и во все предыдущие, стояла душная тишина, в которой не стрекотали даже сверчки. Ни единого дуновения.

На пятый день начался затяжной осенний дождь. Поле превратилось в непролазную грязь. Утром, заваривая кофе, я посмотрел в окно и окаменел. Пугала не было на месте. Остался только торчащий из земли голый дубовый кол.

Паника холодной иглой вонзилась в затылок. Я выскочил на крыльцо, едва не поскользнувшись на мокрой доске, и обомлел: прямо от ступеней вглубь поля тянулись глубокие, вдавленные борозды, словно кто-то с трудом волочил за собой бревно.

Я запер все двери, задвинул железные щеколды и опустил жалюзи на окнах. Сидя в гостиной с дедовским охотничьим ружьём на коленях, я до боли в пальцах сжимал приклад. Монотонный шум дождя за окном постепенно нарастал. Вскоре небо окончательно почернело, и началась настоящая гроза — раскаты грома сотрясали стены, а ливень яростно лупил по крыше.

Стук.

Медленный, глухой стук в заднюю дверь, едва различимый сквозь рокот непогоды. Тук… Тук… Тук… Не костяшками пальцев, а деревом по дереву.

Затем раздался шорох — кто-то тёрся намокшей мешковиной о стекло окна прямо за моей спиной. Я повернул голову. Сквозь узкие щели в жалюзи на меня смотрела пустота прорезей. Ржавая проволока противно скрипнула, когда голова пугала дёрнулась вбок, словно изучая меня.

Вдруг свет в доме погас.

В кромешной тьме, сквозь шум грозы, я услышал то, от чего кровь окончательно застыла: жуткий треск рвущейся древесины и скрежет сминаемого металла. Неведомая сила снаружи мощным рывком вырвала дверную задвижку прямо с куском косяка. Дверь с грохотом распахнулась настежь.

В дом ворвался холодный, шквалистый ветер. Я вздрогнул: после стольких дней глухого штиля этот внезапный ледяной порыв казался чем-то абсолютно чужеродным. Вместе с ним комнату заполнил запах прелой соломы, старой земли и… гниющего мяса.

Послышались шаги. Грузные, неровные, словно кто-то с трудом волочил ноги по деревянному полу. Нечто неумолимо надвигалось во мраке.

Я вскинул ружьё, но руки дрожали так сильно, что дуло ходило ходуном.

— Кто здесь?! — крикнул я, но мой голос сорвался на жалкий, сдавленный хрип.

Оно было уже в комнате. Прямо передо мной. Очередная вспышка молнии на долю секунды озарила гостиную мертвенно-белым светом.

Пугало стояло в метре от меня. Но теперь я видел то, что скрывалось под разорванной рубашкой. Там не было соломы. Широкая грудная клетка состояла из переплетённых почерневших веток, внутри которых билось и пульсировало что-то тёмное, скользкое и живое.

Оно плавно протянуло ко мне свою руку — толстую ветку с длинными, острыми, как бритва, сучьями на конце. Прорези на грязном мешке жутко исказились, словно пугало разомкнуло невидимую пасть. Воздух со свистом вырвался из его деревянной груди, и в комнате раздался сиплый, клокочущий голос:

— Кол пустует… Полю нужен… новый страж.

Тьма снова сомкнулась, и последним, что я почувствовал, был удушающий запах гнили и ржавая колючая проволока, намертво обвивающая моё горло…

Чешуя

Я всегда ненавидел запах гниющей рыбы, но в этом проклятом прибрежном городке от него было не скрыться. Он въедался в одежду, в волосы, в сами деревянные стены моего снятого на зиму домика.

Всё началось с крошечного пореза. Три дня назад, гуляя по каменистому пляжу после шторма, я наткнулся на выброшенную волнами тушу. Она не была похожа на обычную рыбу: длинная, покрытая толстой, как броня, угольной чешуёй. Когда я попытался брезгливо столкнуть её обратно в воду ногой, острый, как бритва, спинной плавник скользнул по моей лодыжке, пропоров плотную джинсу и кожу.

Сначала рана просто чесалась. Но на второе утро, выйдя из душа, я заметил странный блеск на ноге. Вокруг покрасневшего пореза кожа стала плотной и приобрела перламутровый, болезненный оттенок.

Решив, что это обычная инфекция от грязной морской воды, я достал из аптечки пинцет и спирт, намереваясь просто снять омертвевшую ткань и обеззаразить рану.

Я подцепил пинцетом то, что казалось засохшей полупрозрачной корочкой, и с силой потянул. Резкая, ослепляющая боль прострелила ногу до самого бедра. Я задохнулся от крика, выронив инструмент на кафель. На кончике пинцета, намертво зажатая в металле, тускло поблёскивала идеальная, жёсткая рыбья чешуйка. На её корневом основании виднелись крошечные капельки моей крови.

Она не прилипла к коже, а росла из меня.

С этого момента изменения начали происходить с ужасающей скоростью. Каждое утро приносило новые симптомы, превращая моё тело в нечто чужеродное.

Вода из-под крана казалась мёртвой на вкус. Я начал добавлять в неё горсти крупной морской соли, выпивая литры, но сухость в горле только усиливалась.

Моя кровь словно остывала. Горячий душ теперь вызывал невыносимое жжение и волдыри, а тело требовало ледяной, пронизывающей сырости.

Серебристая сыпь неумолимо поползла вверх по бедру, захватывая живот и спину. Чешуйки наслаивались друг на друга, образуя плотную, непробиваемую броню, которая противно шуршала при каждом движении.

Сегодня я больше не смог надеть одежду. Любая ткань причиняла адскую боль, цепляясь за острые края моего нового покрова. Лёгкие горели, словно воздух в комнате стал для них слишком колючим.

Я открыл рот, чтобы сделать судорожный вдох, и по бокам шеи, чуть ниже челюсти, кожа с мерзким хлюпаньем разошлась в стороны, образуя три глубокие багровые щели. Они содрогались, жадно втягивая в себя влагу от пущенной в раковину ледяной воды.

За окном шумел прибой. Раньше этот монотонный звук океана сводил меня с ума, но теперь… теперь он звучал как древняя колыбельная. Как зов.

Я прижал изуродованную, покрытую скользкой серебристой чешуёй руку к холодному стеклу. Там, в пучине, среди гниющих водорослей и покрытых густым илом камней, меня ждали. И я знал, что если не уйду в ледяную воду прямо сейчас, то навсегда задохнусь в этом чужом мире людей.

Сеновал

Воздух под раскалённой железной крышей сеновала всегда был густым и противным. Здесь пахло сладковатой травой, мышиным помётом и вековой пылью, которая золотыми столбами кружилась в редких лучах света, снующих сквозь щели.

Я поднялся по шаткой деревянной лестнице с вилами в руках. Скотина внизу ждала корма, и мне нужно было добраться до самых старых, слежавшихся тюков у дальней, тёмной стены чердака. Шаги глухо вязли в толстом слое рассыпанной трухи, а от невыносимой духоты к горлу подкатывала тошнота.

Старик-сосед, помогавший скирдовать этот урожай много лет назад, строго-настрого запрещал соваться в самый конец чердака, предупреждая, что там всё давно превратилось в гниль, но мне было всё равно.

Я вонзил ржавые зубья вил в плотный потемневший сноп, но тюк не поддался. Я стиснул зубы и потянул черенок на себя со всей силы.

Сноп грузно развалился надвое, словно вспоротое брюхо.

Из образовавшейся бреши посыпалась не труха. На дощатый пол со звуком тысячи трущихся друг о друга тараканьих лапок хлынул янтарный поток.

Это была не трава.

Длинные, изломанные стебли оказались тонкими хитиновыми жгутиками, покрытыми крошечными крючками и полупрозрачной слизью. Они хаотично извивались, сплетаясь и расплетаясь, слепо шаря в воздухе в поисках источника тепла. Весь дальний угол сеновала, от пола до самых стропил, оказался огромным гнездом.

Я в ужасе попятился к спасительному квадрату люка, но моя правая нога вдруг ушла вниз. То, что ещё секунду назад казалось твёрдым настилом из старого сена, разъехалось под моим весом, превратившись в зыбучую воронку из живых нитей.

«Сено» вокруг моей лодыжки мгновенно пришло в движение. Безжизненные, ломкие жгуты молниеносно взвились по штанине. Я закричал, пытаясь вырваться, но сотни микроскопических крючков вонзились в бедро, прошивая кожу и мышцы насквозь, как швейные иглы.

Стремительно теряя равновесие, я рухнул спиной прямо в копошащееся жёлтое скопище.

Плотная волна удушливого тепла накрыла меня с головой. Хитиновые стебли обвивали мои руки, рёбра, шею, намертво пригвождая к полу. Слезящимися от едкой пыли глазами я посмотрел наверх и увидел то, что скрывалось в тени под самой крышей. Там, надёжно прикреплённые к балкам, висели огромные, туго спелёнутые коконы из точно таких же жгутов. Внутри них, сквозь плотную жёлтую паутину, отчётливо угадывались пересушенные человеческие силуэты с застывшими в немом крике лицами.

Копошащийся рой полностью закрыл обзор, забиваясь в нос и уши. Стебли с силой пробили гортань, навсегда вплетая мой захлебнувшийся крик в бесконечный, тихий шорох забытого чердака.

Хозяин

От покойной бабки мне досталась типичная квартира с выцветшими обоями и скрипучей мебелью. Однако к привычному духу старых вещей и въевшегося корвалола примешивалось кое-что ещё. За массивной советской газовой плитой на кухне всегда стояла затхлая вонь.

«Обязательно оставляй Хозяину молока и кусок хлеба, — вспомнил я наставления бабки, разбирая её вещи. — Иначе он обидится и начнёт выживать тебя из дома».

Я усмехнулся, но ради забавы налил на ночь в блюдечко немного молока и поставил в угол, а наутро в нём не осталось ни единой капли.

Списав всё на мышей или крыс, я убрал блюдце и больше его не ставил. С того момента присутствие чужого в доме стало осязаемым. Сначала исчезали блестящие предметы: столовые приборы и даже ключи. Затем со стола пропал кухонный нож для мяса, а по ночам из-под плинтусов доносилось царапанье, словно кто-то скрёб по линолеуму длинными, толстыми ногтями. Я начал находить по всей квартире клубки жёсткой, спутанной шерсти. Но, присмотревшись к ним однажды днём, я с ужасом понял: это была не шерсть. Это были длинные волосы разных оттенков, склеенные между собой засохшей бурой слизью.

На четвёртую ночь я не выдержал. Плеснув молока, я выключил везде свет, взял разводной ключ, сел в тёмном коридоре так, чтобы видеть освещённую луной кухню, и стал ждать.

Оно появилось в полночь. Из узкой щели между плитой и стеной, куда не пролезла бы и кошка, сначала высунулась рука. Непропорционально длинная, с тремя дополнительными суставами на каждом пальце, которые заканчивались грязными, обломанными ногтями.

Когда существо вылезло на свет, я смог хорошенько его разглядеть.

Это был сгорбленный, истощённый клубок бледной кожи и выпирающих костей, густо покрытый теми самыми слипшимися патлами.

Чудовище подползло к приманке, склонилось над тарелкой, и его нижняя челюсть отвисла до самой груди, обнажив ряды мелких, полупрозрачных игольчатых зубов. Всосав молоко вместе с самой тарелочкой, которая с хрустом перемололась в его глотке, оно дёргано повернуло ко мне безупречно гладкое лицо, нижняя часть которого вдруг разъехалась в стороны, и зияющая, усеянная иглами зубов хищная пасть распахнулась настежь. Из глубины его утробы, сквозь тошнотворную вонь, до боли знакомым, ласковым вздохом прозвучал голос моей покойной бабушки:

«Молоко — это, конечно, хорошо, внучок. Но сегодня Хозяину нужно мясо».

Длинные пальцы с тихим стуком впились в линолеум, и существо с невероятной скоростью, извиваясь как гигантский паук, бросилось ко мне…