Czytaj książkę: «Душегуб»
Душегуб
«…у тебя сегодня такой взгляд…»
«…нет, я не устала… нет, я не устала… просто… ты так смотришь иногда… будто я что-то сделала…»
«…ты опять проверил мой телефон? Арт, это ненормально. Мы встречаемся две недели… две недели…»
«Я забочусь о тебе».
«Забота — это когда спрашивают… а не когда роются в сумке, пока я в душе… пока я в душе…»
«…хорошо. Я просто очень люблю тебя».
«Просто не проверяй больше мой телефон, ладно? ладно?»
«Обещаю».
«…где ты была вчера вечером? Я звонил тебе шесть раз… шесть раз… шесть…»
«Арт, я была на работе. Ты знаешь. Я тебе написала».
«Написала — „я на работе". И всё. И всё…»
«Долго так будет продолжаться? Когда ты уже уйдёшь от него? когда?»
«Я уже объясняла тебе, Арт… Ты не понима…»
«Не „объясняла", а отмазывалась! Я дышу тобой, Марго. Я умираю без тебя… без тебя… А ты говоришь о „сложностях"? Что тут может быть сложного, если мы — это всё? Марго? Ты любишь меня? Скажи, что любишь… скажи… Ты ведь говорила, что любишь…»
«Арт, отпусти руку. Мне больно… мне больно…»
«…ты опять стоял под моими окнами? Соседка видела…»
«Я соскучился».
«Арт, мы виделись вчера. И позавчера. И каждый день на этой неделе… каждый день… Ты не можешь просто… дать мне побыть одной?»
«Зачем тебе быть одной? Тебе плохо со мной?»
«Я не говорила, что плохо. Я говорю — мне нужно пространство».
«Пространство для чего? Для Руслана?»
«Я сейчас с тобой, Арт. Я здесь. С тобой. Этого недостаточно? этого?»
«Я не ревновал. Я просто… хотел быть уверен… быть уверен…»
«…ты разбил тарелку».
«Я не разбил. Она упала».
«Она упала, потому что ты её бросил. Я видела… я видела…»
«Ты меня провоцируешь. Ты специально».
«Я сказала — „я не могу прийти, у меня важная встреча". И ты бросил тарелку в стену… в стену…»
«Я не бросал. Она выскользнула… выскользнула…»
«…ты сам не веришь в то, что говоришь, Арт… сам не веришь…»
«Я верил. Верил в нас… в нас…»
«…серьёзно? Убьёшь себя, если я уйду? убьёшь?»
«Я пошутил».
«Такими вещами не шутят…»
«А ты умеешь слушать, когда я всерьёз?»
«Тебя опять видели у моего подъезда. Ты сидел на лавочке и плакал. Три часа… три часа…»
«Я ждал тебя».
«Я просила тебя не приезжать. Я сказала — „мне нужно побыть одной". А ты приехал и сидел под окнами. И плакал… плакал… Чтобы я выглянула и пожалела?»
«Я не специально… не специально…»
«Ты всегда не специально. Тарелка не специально. Проверка телефона не специально. Ты сидишь под моими окнами не специально… Арт, это называется „преследование"… преследование…»
«Просто скажи, что не любишь меня».
«…я уже ничего не знаю, Арт… ничего…»
«Ты любила. Ты говорила… говорила…»
«…Крис, я не знаю, что делать… Он хороший, когда спокоен… Он дарит цветы… Он помнит, как я люблю кофе… Но когда он злится — у него взгляд… пустой… Как будто я перестаю для него существовать… Как будто я — вещь, которая сломалась… сломалась…»
«Марго, уходи от него».
«Я боюсь. Не его… Себя… Потому что, когда он хороший — я забываю про плохое… И так по кругу… по кругу…»
«Я не такой. Я не такой, я не такой, я не…»
«…вчера он сказал: „ты моя"… Просто взял за подбородок и сказал: „ты моя"… Не спросил. Сказал…»
«И что ты?»
«Я кивнула… Потому что, если не кивнуть — он не уйдёт… Он будет стоять и смотреть… И молчать… Он умеет молчать так, что хочется кричать… кричать…»
«Это абьюз, Марго».
«Ты врёшь. Ты всегда врала… всегда… А я всегда любил тебя…»
«…он говорит, что без меня умрёт… Но он не умрёт… Он будет жить… И не даст жить мне…»
«Зачем ты оставалась?! Зачем тогда ночевала у меня?! зачем?!»
«…иногда мне кажется, что я просто боялась ему отказать… Потому что, если откажешь один раз — он запомнит… И накажет, но не сразу… Через неделю… Скажет: „ты в прошлый раз не захотела меня поцеловать — значит, ты меня не любишь"… И я целовала… Чтобы не ссориться… не ссориться…»
«Ты хотела! Ты сама ко мне приходила!»
«…он смотрит так, что неудобно отказать… Но я не говорила, что люблю… Ни разу… Он сам придумал…»
«Неправда. Ты говорила… говорила…»
«…ты видела его руки? Всё его тело — это какой-то ужас…»
«А что я ему сделала? Я просто разрешила побыть рядом… Он сам всё додумал…»
«…он не слышит слово „нет"… Вообще… Я пробовала… Он говорит — „ты просто не понимаешь своих чувств"… Представляешь? Он, блин, за меня решает, что я чувствую… что я чувствую…»
«Он слышит только то, что хочет услышать… Я сказала „может быть" — он услышал „да"… Я сказала „давай не сегодня" — он услышал „завтра"… Я сказала „Арт, отстань" — он услышал „добейся меня"… добейся…»
«…я просто не хотела быть одна, пока Руслана нет… А он был рядом… Всегда… Как собачка… Вот я и… ну, ты понимаешь… Нет никакой любви… Мы просто классно трахались… Просто… Вот и всё…»
«…я не хотела, чтобы он трогал меня в тот раз… Но если бы я сказала „нет"… он бы… он не услышал…»
«Я слышал тебя. Я всегда тебя слышал… всегда…»
«…ты слышишь только себя, Арт… только себя…»
«Ты убил меня не сразу… Ты убивал меня каждый раз, когда не слышал… Каждый раз, когда я говорила „нет"… а ты делал вид, что это „да"…»
«Нет… нет…»
«Каждый раз, когда я плакала…»
«Ты врала мне!»
«…я не любила тебя, Артур… Ты чудовище…»
«Неправда…»
«Я жалела тебя сначала…»
«Потом — боялась…»
«А под конец — ненавидела… ненавидела… ненави…»
Он моргнул. Раз, другой. Казалось, зрачки не успевают сузиться — будто вокруг не свет, а давящее электрическое марево, застывшее между вспышкой молнии и звуком грома, сменившееся тьмой.
Грудь сдавило. Воздух в лёгкие шёл медленно, как будто через мокрую тряпку. Он попытался вдохнуть глубже — и почувствовал вкус железа на языке. Вокруг пахло ржавчиной, землёй, разложением. Будто он оказался внутри гроба, забытого в подвале мира. Арт огляделся. Он лежал в пустой комнате с металлическими стенами, в углах которой пульсировала влажная тёмная плесень.
Где-то за стеной или прямо под полом капала вода. Иногда между каплями проходила целая вечность, и тогда Арту казалось, что он слышит, как по ту сторону реальности кто-то плачет. Тонко. В отдалении. Как ребёнок, которого никто не ищет.
Он попытался подняться, но ноги дрожали. Колени подгибались. Арт сжал кулаки и, собравшись с силами, всё-таки поднялся на ноги, хрипя от боли в затылке.
— Марго? — выдохнул он, но даже собственный голос прозвучал глухо, будто из горла, наполненного водой.
Единственная дверь, что была в комнате, медленно открылась сама собой, издав ужасный скрежет, который резал уши.
— Марго! — крикнул он в пустоту впереди. Вместо ответа последовал сильный толчок сзади. Арт споткнулся, сделал три неуклюжих шага и оказался в коридоре, который словно тянулся бесконечно. Дверь за его спиной исчезла, сменившись стеной из ржавого металла. В коридоре раздался шёпот, зовущий его по имени, а стена, приблизившись, будто подталкивала его шагнуть во тьму.
Арт шагнул внутрь.
И остановился.
Коридор был бесконечным. Стены — ржавые рёбра. Пол — холодный, как плита в морге. Потолок терялся в темноте. И казалось, что коридор не имеет верха, а только бесконечное вперёд, которое сжирает само себя.
Он обернулся — и увидел стену. Гладкую. Целую. Без намёка на проход.
— Нет, — тихо сказал Арт. — Так не бывает.
Он ударил по стене ладонью. Металл даже не звякнул. Просто принял удар.
Тогда он повернулся обратно.
Впереди, необъяснимым образом, появился тусклый свет. И в этом свете стоял размытый, но до боли знакомый силуэт. Артур знал — это она. Он звал её, кричал, но голос его в этом коридоре будто вяз в густом, тягучем воздухе и казался не его, а чужим, дребезжащим и зловещим.
Он остановился. Согнулся. Дыхание вырывалось хрипами — в груди что-то клокотало, будто лёгкие наполнились горячей слизью. Каждый выдох сопровождался влажным, булькающим звуком. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Невидимый обруч стягивал рёбра всё туже, в груди росло давление, словно что-то рвалось наружу изнутри. Боль была тупой и всепроникающей — она расползалась, как яд, от солнечного сплетения к плечам, к шее, к самым кончикам пальцев.
Арт упал на колени. Ударился так сильно, что услышал, как хрустнула кость. Или это хрустнул пол. Острая вспышка — белая, ослепительная — пронзила коленную чашечку и ушла электрическим разрядом в бедро. Рот наполнился металлическим привкусом. Он закашлялся — и на губах запузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал её вкус — медный, такой знакомый, почти успокаивающий.
Тело сотрясала крупная дрожь. Мышцы сводило судорогой — не от холода, а от напряжения, которое не находило выхода. Он вцепился пальцами в пол, ногти скрежетнули по бетону, заломило под корень, но эта боль была отрезвляющей — единственной настоящей вещью во всём этом кошмаре. Позвоночник выгнулся дугой, каждая кость, каждый сустав молили об освобождении. Где-то глубоко, в самой сердцевине, нарастал вой — беззвучный, запертый в грудной клетке, он царапался изнутри, как зверь в клетке.
Слёзы текли по щекам — горячие, обжигающие. Он не знал, от боли они или от чего-то иного. В голове билась одна мысль: «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на меня сейчас». Но он знал — она смотрела. Всегда смотрела.
Свет погас.
Абсолютная, оглушающая тишина навалилась разом. Даже биение сердца стихло, будто кто-то выключил звук в мире. Он висел в этой пустоте вечность, не чувствуя ни верха, ни низа, ни собственного тела. Только холод. И запах. Сладковато-металлический.
Когда свет зажёгся снова — Арт стоял над ней.
В теле не было боли. Вообще никакой. Только пустота — страшная, звенящая, совершенная. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. В пальцах ещё пульсировало эхо недавней судороги, но сами руки были спокойны. Слишком спокойны. Как инструмент, завершивший работу.
Фонарь. Жёлтый, больной свет мигал, выхватывая из темноты кусок за куском: асфальт, лужа, рука, платье. Марго лежала на спине с открытыми глазами, в которых отражался свет — загорался и гас, загорался и гас, как сигнал бедствия, который никто не принимал. Грудная клетка была раскрыта, и там, где должно быть сердце, зияла чёрная влажная пустота.
А внизу, у его ног, темнело пятно. И в этом пятне — она. Волосы разметались по полу, лицо было бледным, почти светящимся в дрожащем свете. Глаза — теперь он видел их. Открытые. Пустые. Смотрящие сквозь него в никуда.
И тогда из самой глубины его существа — оттуда, где ещё теплилось что-то похожее на человека, — поднялся звук. Не крик. Не плач. Что-то среднее — хриплый, надрывный, животный вой, в котором не было слов, потому что не осталось ничего, что можно было бы облечь в слова.
Арт стоял над ней. В правой руке — чёрный кинжал, не металл и не кость. Будто сама тьма, застывшая в форме клинка. Рукоятка была влажной, пальцы вросли в неё так, что он не мог разжать.
— Откуда это? — спросил он вслух. Марго не ответила. Он посмотрел на лезвие, увидел в нём своё искажённое лицо и покачал головой. — Это… не мой нож. У меня нет… — Арт отбросил кинжал в лужу.
Он опустился на корточки, схватил её за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в пустые глаза. В самом их дне, за отражением фонаря, он увидел своё лицо — с чёрными глазами, с оскалом, с занесённым ножом. Арт закричал, затряс её за плечи, требуя сказать, что не он. Голова мотнулась, как у куклы. Она молчала. И тогда его накрыло ощущение: как лезвие входит в тело, как оно идёт легко, только рёбра скребут по лезвию, как она дёргается один раз и затихает. Арт отшатнулся, упал на спину.
— Это не я… меня здесь… не было…
Он сел на асфальт, обхватил колени, закачался вперёд-назад.
— Это сон. Я проснусь, и ты будешь рядом. — Он закрыл глаза, взмолился, пообещал больше никогда не проверять телефон, не стоять под окнами. Открыл — ничего не изменилось. Но руки были чистыми. Совсем. Ни крови, ни грязи. Арт улыбнулся дрожащей улыбкой.
— Видишь? — обратился он к Марго. — Чистые. Это был не я. Убийца ушёл, а я пришёл потом.
Он не дышал. Или дышал слишком часто — он не чувствовал. Лёгкие работали сами по себе, как у сломанного автомата: вдох — выдох — вдох — выдох, вдох — вдох — вдох, слишком быстро, слишком мелко.
— Марго, — позвал он тихо. Почти шёпотом.
Она не ответила. И он обрадовался этому на секунду — обрадовался, потому что если она не отвечает, значит, она просто спит. Или притворяется. Или это не она, а кто-то очень похожий, и сейчас он подойдёт ближе, и окажется, что это просто манекен, просто кукла, просто мусорный мешок, в который кто-то вылил краску.
Он подполз к ней. Фонарь мигнул. Нет, не манекен.
Глаза открыты. Широко. Слишком широко. Тот самый взгляд, который она называла «совиным», когда не могла уснуть. Но сейчас в нём не было бессонницы. В нём не было ничего. Темнота. И отражение фонаря — маленькая жёлтая точка на зрачке, которая не двигалась.
Он лёг рядом с ней на асфальт, взял за мёртвую руку, прижал к щеке.
— Я тебя люблю, — прошептал. — Я не мог. — Закрыл глаза и почувствовал, как что-то тёплое течёт по его пальцам — там, где её кровь вдруг стала горячей и живой. Он не открыл глаза. Потому что знал: если откроет — увидит, что это её кровь. Фонарь мигнул в последний раз и погас. Тьма. И в темноте чей-то шёпот.
— Проснись, Арт. Это просто сон. — Но сон не кончался. Потому что он уже проснулся. Просто не понял этого.
— Это не я, — сказал он. — ЭТО НЕ Я! — закричал он в небо.
Ответом была фраза. Тихая. Беззлобная. Страшная своей обыденностью.
«…знаешь, Крис, самое страшное — я ведь сразу поняла, чем это кончится. В первый же день, когда он улыбнулся. Я подумала: „эта улыбка меня убьёт". И всё равно не ушла. Потому что он был так одинок. А мне было скучно. Дура».
Артур резко распахнул глаза. Горло жгло, будто в нём застрял крик, а руки дрожали так, словно ещё держали холодное лезвие. Он не сразу понял, где находится.
Полумрак его комнаты. Потолок с паутиной в углу и маленький членистоногий друг, сидящий на ней. Запах — резкий, приторный — смесь дешёвого алкоголя и выдохшегося дыма. На полу — пустые бутылки, смятые пачки сигарет.
Он сидел на кровати, весь в поту, дыхание сбивалось, сердце рвалось наружу. Опять этот сон.
— Это… не я… — прошептал он, вжимая лицо в ладони. — Не я…
Перед глазами снова и снова вставал её взгляд — расширенные от ужаса глаза, полные боли. И в них он видел себя. Себя — с ножом.
— Господи… — Его голос сорвался. Он вскочил, пошатнулся и ударился плечом о стену. На полу блеснул осколок бутылки, и на миг показалось — это клинок.
Он отшатнулся и снова ударился об стену, обнял себя за плечи и сел на корточки.
— Это неправда… — он пытался убедить себя в том, что это сон, но где-то глубоко внутри закралось другое, страшное: а если это действительно сделал он?
Комната словно сжималась. Тени на стенах становились длиннее, углы — глубже. В окне отражался его силуэт, и Артур вздрогнул — ему показалось, что отражение улыбается.
Он вдохнул глубже — и почувствовал запах. Тёплый, металлический. Запах крови. Артур посмотрел на свои руки. Под ногтями — тёмные сгустки. Ладони испачканы чем-то липким и коричневым.
— Нет… нет, нет, нет! — он бросился в ванную, открыл кран, начал судорожно тереть кожу. Вода мгновенно окрасилась красным, но пятна будто въелись, не сходили. — Это сон… это всё сон… — бормотал он, тёр до боли, пока кожа не стала алой и в царапинах. — Это не я… — сказал он снова. И из глубины черепа, его же, но сплюснутым до шёпота голосом, выполз ответ: «А чьи же ещё руки ещё тёплые от её крови, Арт? Чьи?» Арт взглянул в зеркало. Отражение снова не совпадало. Оно не повторяло движений, оно просто смотрело. Губы отражения дрогнули, сложившись в кривую ухмылку.
Артур отшатнулся от зеркала и, споткнувшись, рухнул на пол. Боясь встать и столкнуться со своим отражением, он выполз из ванной на четвереньках.
Квартира была всё той же — темнота, бутылки, пепельница, разбросанные вещи вокруг. И всё же в воздухе что-то изменилось. Словно невидимая плёнка накрыла пространство, сделав его вязким и тяжёлым. Арт встал и на негнущихся ногах прошёл к центру гостиной. Что-то задело его ногу, он оглянулся вниз.
На полу, будто выросший из самого паркета, лежал кинжал. Тот самый. Его узорчатый клинок был мокрым, будто только что вынут из тела, и с острия, с мерцающей чёрной капли, медленно сочилась на дерево густая, почти чёрная жидкость. Она не впитывалась, а оставалась на поверхности, как капли ртути, собираясь в маленькое, пульсирующее озерцо.
— Нет… — прошептал Артур и в ужасе откинул кинжал ногой.
Его дыхание стало рваным. Он не помнил, чтобы видел его раньше, но кинжал был рядом. Слишком настоящий, слишком материальный.
И вдруг за спиной что-то тихо скрипнуло. Будто шаг.
Он резко обернулся — тишина. Только тьма квартиры, только пустые стены.
Но в глубине этой тьмы ему чудилось, что кто-то есть. Стоит. Наблюдает. Ждёт. И чьё-то лицо с хищной улыбкой стало появляться в этой тьме.
Арт, как загипнотизированный, стоял и смотрел. Из транса его вывел стук в дверь — короткий, глухой и слишком уверенный. Артур дёрнулся, подпрыгнул на месте и не сразу понял, откуда доносится звук. Взгляд метался по сторонам, пока Артур не догадался: стучат в дверь.
Стук повторился — настойчивее. Требовательнее.
— Кто там? — голос Артура сорвался и прозвучал так, будто принадлежал не ему.
Ответа не последовало. Только новый удар, ровный и тяжёлый.
Он подошёл ближе, ладонь уже тянулась к замку, но вдруг остановилась. В груди всё сжалось.
И всё же тишина за дверью давила сильнее, чем страх.
— Это я, сынок, — послышался мягкий, басовитый и знакомый голос.
Щёлкнул замок. Дверь скрипнула.
Артур отступил, открывая проход. На пороге стоял Мехмед. Его силуэт вырезался на фоне тусклого света подъезда. Лицо спокойное, даже немного усталое, но глаза смотрели слишком пристально.
Мехмед шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь. Его движения были медленными, осторожными, как у врача, который боится спугнуть больного.
— У тебя всё хорошо? — спросил Мехмед. — Я знаю, время позднее, но я услышал шум и пришёл проведать тебя.
— Да… Мехмед-бей… просто плохо сплю, — ответил Арт, почесывая левую руку.
Мехмед улыбнулся.
— У меня есть прекрасное средство от бессонницы.
Артур замахал руками.
— Не надо, Мехмед-бей. Я и так много…
— Пройдём, — перебил его Мехмед.
Артур, словно послушный ребёнок, прошёл в комнату и сел на диван, положив руки на колени. Мехмед прошёл на кухню и спустя некоторое время вернулся с маленьким чайничком и двумя чашками. Он разлил чай и подвинул одну чашку Арту. Его движения были неторопливы и уверены, а взгляд всё время держался на Артуре — тёплый, но слишком внимательный, будто изучающий. Тонкие струйки пара поднимались над тёмной жидкостью, запах трав был сладковатым, с едва уловимой горечью.
— Пей, сынок. Это успокоит тебя. — Голос Мехмеда звучал тихо, почти ласково.
Артур взял чашку, пальцы дрожали так, что чай чуть не пролился.
— Мне страшно… — прошептал он. — Она приходит ко мне каждую ночь. Я не могу… не могу больше…
Мехмед кивнул и сделал глоток.
— Умершие приходят к тем, кто связан с ними сильнее, чем думает. Это не наказание. Это… путь.
Артур поднял на него глаза.
— Путь? Вы что хотите сказать? Что это должно так быть?
— Я хочу сказать, — Мехмед поставил свою чашку на стол и склонился вперёд, — что, если тебя выбрали эти сны, значит, у тебя есть роль. Ты должен увидеть их до конца, позволить ей договорить. Иначе она будет возвращаться снова и снова.
— Но я не хочу! — Артур сжал виски руками. — Я хочу, чтобы это прекратилось! Это не просто сны! Это кошмары… там происходят страшные вещи.
Мехмед коснулся его плеча, рука была тёплой. Тяжёлой.
— Всё прекратится, сынок. Когда ты увидишь то, что должен.
Артур уставился на Мехмеда, дыхание сбивалось.
— Вы… будто знаете больше, чем говорите.
Мехмед на миг отвёл взгляд, и в глазах мелькнула тень усталости или — как показалось Артуру — довольства.
— Чаще знание не облегчает боль, а лишь умножает её. Но иногда оно помогает её преодолеть.
Он снова подвинул чашку ближе.
— Пей. Это поможет уснуть.
Артур колебался, но дрожь внутри становилась невыносимой. Он сделал глоток. Чай оказался странно сладким, с терпкой нотой, и тепло разлилось по телу. Веки стали тяжелеть.
Мехмед наблюдал за ним, почти не мигая.
— Вот так… — прошептал он. — Всё идёт так, как должно. Пусть она расскажет тебе.
Перед Артуром раскинулось бесконечное маковое поле. Высоко в ночном небе вместо звёзд висели треснувшие зеркала: их осколки, как капли дождя, падали на землю и резали лепестки, из которых сочилась кровь. В каждом зеркале дрожал лик Марго — живая и смеющаяся, испуганная и умоляющая, бледная и усталая. На месте луны же был огромный красный камень, похожий на глаз.
Между стеблями возникла тесная тропинка из серебристых нитей, переплетающихся вместе. Её мерцающие жилки уводили вперёд. Ветер доносил обрывки незнакомых слов. Тропинка вела к холмику, где Марго лежала в центре столпа холодного света. Под ней растекалась лужа крови, поглощающая свет и маковые стебли вокруг, и вот уже Арт стоял не в поле, а на асфальте под мигающим фонарём. Арт кинулся к Марго, но его руки насквозь прошли сквозь её тело, как сквозь дымку воспоминаний.
Она протянула к нему дрожащие пальцы и прошептала:
— Прошу…
Кто-то стоял за спиной Арта, и она обращалась к нему. Человек медленно вышел на свет и опустился перед ней на колени. Он воткнул в неё нож и распорол ей живот. Погрузил в него свои руки, достал оттуда свернувшийся, багровый комочек — их ребёнка, их несостоявшееся будущее — и, глядя Арту в глаза, впился в него зубами. Хруст хрящей и хрупких костей смешался с его тяжёлым, довольным дыханием.
— О, Господи. — Он закрыл глаза, но не смог заглушить чувства тошноты и ужаса, когда услышал, как человек жадно причмокивает. Когда Артур открыл глаза, тот человек уже вскрывал Марго грудную клетку и вырывал из неё сердце. И тут Арт не выдержал и стал кричать, когда человек повернулся к нему.
Это был он, и он улыбался. Бездушно. В глазах отражались осколки зеркал и маковые лепестки, залитые кровью, а по подбородку текла кровь.
— Нет… нет… это не я…
Голову сжали в тиски. Человек, похожий на Арта, встал, подошёл и остановился в полушаге. В его зрачках пульсировал красный огонь, а кожа на щеках была бледная, как у мертвеца. От него исходил густой запах крови и мокрой земли, от которого закружилась голова.
Артур отпрянул, но к лодыжкам тут же прилипли маковые лепестки, пропитанные огненно-алым соком.
— Нет… нет… — задыхался Арт, вслепую отмахиваясь от невидимых рук. Серебристая тропинка из нитей вдруг обвилась вокруг голеней и начала стягивать их всё туже, словно собираясь втянуть его в землю.
— Ты забыл самое главное… — прошептал двойник сдавленным эхом. Арт почувствовал ледяное касание его губ у своего уха, словно сама тьма нашёптывала правду. — Ты разорвал себя надвое. Одну половину, ту, что держала нож, ты закопал так глубоко, что теперь сам не веришь, что она была. Но её не закопать, Арт. Это всегда был ты.
Слова пронзили его насквозь. Сердце застучало так громко, что он услышал его эхо в собственной голове. Маковые лепестки дрожали под ногами, а красный глаз над головой начал медленно закрываться.
Двойник положил руки на плечи Артура.
— Посмотри ещё раз, — прошептал он, — и не отвернись.
Артур смотрел ему в глаза и в них увидел ту ночь. Его глаза показали всё. Там не было места сомнениям: это Арт стоял над Марго, это в его дрожащих пальцах был кинжал, и её сдавленный стон был последним эхом её жизни. Он снова видел, как своими руками рвал ткань её платья, вонзал лезвие и забирал её жизнь.
Снова видел.
И уже не мог отрицать.
Двойник медленно исчез, растворившись в вихре маковых лепестков. Тропинка из нитей распалась, и Артур рухнул навзничь на холодную землю. В этот миг огромный красный глаз в небе лопнул, потёки света растеклись по полю.
Ветер выл где-то вдалеке.
О том, что Артуру нет прощения…
Он очнулся от тепла ладони на своём лице. Старик сидел рядом, на краю кровати. С их последней встречи прошла вечность. Его седая борода была аккуратно расчёсана, добрые глаза потемнели, но в них всё равно теплилась нежность.
— Где я?
— У себя дома, — ответил спокойно Мехмед.
Всё тело болело — как будто человеку переломали все кости. Голова гудела. Он попытался сесть и сразу упал обратно на кровать. Арт закрыл лицо руками. Сердце колотилось. Воспоминания ворвались с удвоенной яростью: Марго — мёртвая, её лицо, искажённое страхом, её кровь — на его руках, сердце… во рту. Между зубами.
— Я убил её, — прошептал он. Слёзы текли, обжигая лицо. — Я убил Марго. Своими руками.
Мехмед кивнул, без осуждения, но с пониманием, которое пугало сильнее.
— Я знаю, — тихо ответил Мехмед.
Арт замер.
— Знаете? Вы… как? Вы были там?
Мехмед не ответил. Вместо этого он помог Артуру встать, поддерживая под локоть — осторожно, как ребёнка, который учится ходить заново. Проводил к столу. Налил чай из медного чайника. Поставил одну чашку перед Артом, вторую поднёс к своим губам.
— Мехмед-бей… я не понимаю.
Мехмед положил чашку. Встал и обошёл своего соседа, как хищник, изучающий добычу.
— Это нормально. Первое убийство всегда самое тяжёлое.
Арт поднял голову. Посмотрел на Мехмеда так, будто видел впервые.
— Первое?
Мехмед пододвинул к нему чашку. Арт не взял.
— Ты убил не человека, — сказал старик. — Ты убил препятствие.
Арт уставился на него. Сначала не понял. Потом понял — и внутри что-то перевернулось.
— Что вы сказали?
Мехмед не отвёл взгляда. Его глаза — старые, мудрые, чуть выцветшие — смотрели с той абсолютной уверенностью, которая не терпит возражений.
— Ты не хотел её убивать, — сказал он. — Ты хотел, чтобы она осталась. Навсегда. Чтобы она принадлежала тебе так, как ничто и никогда не принадлежало. Но она уходила. Каждый день — на шаг дальше. Каждую минуту — в сторону. И ты чувствовал, как она ускользает. Как мир забирает её у тебя кусок за куском. Ты боролся за неё так, как умел. Но она не хотела бороться за тебя.
Арт зажмурился. Глаза защипало.
— Это не оправдание, — прошептал он.
— Я не оправдываю. Я объясняю. — Мехмед наклонился ближе. Его голос стал тише, но плотнее, и он проникал внутрь потоком, смывающим любое препятствие. — Есть люди, которые живут в сером мире. Они рождаются, едят, спят, умирают — и никто не замечает их ухода. А есть такие, как ты. Такие, как я. Мы — другие. Мы чувствуем мир острее. Больнее. Глубже. И когда наша боль достигает предела — мы не ломаемся. Мы пробиваемся. Но для этого нужна жертва. Ты не выбрал её, Артур. Ты просто делал то, что должно было случиться. Иначе ты бы никогда не стал тем, кто ты есть на самом деле.
— Я убийца, — выдохнул Арт. — Вот кто я.
— Нет. — Мехмед взял его за подбородок. Заставил смотреть в глаза. — Ты — хищник. А хищник не бывает злым или добрым. Он просто есть. Он следует своей природе.
Арт молчал.
— Ты стал слабее, — сказал Мехмед. — Ты позволял ей уходить, хотя внутри кричал: «Остановись». Ты позволял себе страдать, хотя мог взять своё. И ты взял. В конце. Когда уже не осталось сил ждать. Когда любовь стала ненавистью, а ненависть — действием. Ты не убил её из злобы. Ты убил её, чтобы наконец перестать страдать. И это — не грех. Это — пробуждение.
Арт смотрел на старика. В его словах была логика. Страшная, извращённая, но — логика. Она лепилась к его раненому сознанию, как пластырь на открытую рану, но рана продолжала кровоточить.
— Что со мной теперь? — спросил он тихо.
Мехмед улыбнулся. Улыбка была доброй. Почти отеческой.
— Ты стал тем, кем должен был стать. Ты чувствуешь это, не так ли? В теле, в разуме, в том, как всё вокруг стало ярче. Плотнее. Ты жив как никогда, но сейчас ты слабеешь. Тебе нужно питаться.
Арт нахмурился.
— Питаться? Чем?
— Не чем, — поправил Мехмед. — Кем. Сердца, Артур. Жизненная сила — она в сердце. Ты забираешь жизнь, и она становится твоей. Не часто. Периодически. Одна жертва — и ты снова цел. Снова силён. Снова можешь идти дальше.
Арт отшатнулся.
— Вы предлагаете мне убивать? Снова?
— Я предлагаю тебе жить, — спокойно ответил Мехмед. — Если ты не продолжишь — ты начнёшь умирать изнутри. Гнить. Каждый день — медленнее, больнее. Сначала тело, потом разум, потом душа. Ты превратишься в овощ, который помнит вкус крови, но не может дотянуться до него. Это хуже смерти, Артур. Поверь мне.
Старик сел рядом. Положил руку на колено Арту. Сжал.
— Я не понимаю…
— Артур…
— Нет… нет, — Арт отодвинулся от Мехмеда. — Вы не понимаете. — Арт усмехнулся. — Я убил женщину, которую любил.
— Это было освобождением, — тихо сказал Мехмед. — Ты испробовал чужую жизнь, и она впустила силу в тебя. Теперь ты другой.
Мехмед кивнул с тем же спокойствием, с каким предлагал чай. В его глазах читалось не сочувствие и не сожаление. Читалось… ожидание. Как садовник, смотрящий на первый росток редкого растения.
— Это какой-то бред, — выдохнул Арт. — Очередной кошмар, да? Сейчас она появится и будет мучить меня снова, а потом я проснусь? И всё по новой.
— Это не сон, мальчик мой. Послушай меня. — Мехмед сел рядом с Артом. — Тебе тяжело. Я понимаю, и непринятие делает только хуже. Я помогу тебе. Научу… — Он положил руку на колено Арту и долго смотрел ему в глаза. — Ты… редкий, одарённый. Таких, как мы, немного. Но есть и другие. Я познакомлю тебя с ними, и среди них ты найдёшь новую семью. — Он усмехнулся. Не зло. С жалостью. Как будто Арт — ребёнок, упрямо не желающий понять, что мир не чёрно-белый.
Артур оттолкнул его руку и вскочил, крича:
— Я убил человека, Мехмед! Этому нет оправдания! — Злость взяла верх. Что он говорит? Пробуждение, жертвы, поедание сердец. Чёртов псих. — Уходите, — прошипел Арт.
Мехмед не пошевелился.
— Ты злишься. А злишься потому, что знаешь, что я прав. В глубине, очень глубоко — ты уже чувствуешь вкус. — Мехмед положил руку Арту на грудь. — И он тебе нравится. — Мехмед замолчал. Арт хотел бы сказать, что после слов Мехмеда он сразу всё понял.
Принял.
Вошёл в роль.
Но нет.
Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые забрали жизнь…
И побежал на кухню.
Его рвало в раковину, в глазах темнело, силы покидали его, и он еле стоял на ногах. Пульс гремел в ушах ударами тысяч набатов. И среди них он услышал.
Смех.
Тихий, как треск льда.
Из темноты, из угла кухни, вытекла тень. Чёрная, как нефть, с лицом Арта, но кривым, как отражение в мутном зеркале, и улыбкой самого дьявола. Он перетекал, менял очертания, то сгущаясь до почти телесной плотности, то истончаясь до дыма. Пальцы его — длинные, с неестественно выгнутыми суставами — скользнули по краю кухонного стола, и там, где они коснулись дерева, остался иней.
