Czytaj książkę: «Дневник. 505»
Пролог. 10 ноября 2003 года
Он прижал её к стене. Ладони скользнули под край футболки, сжали поясницу. Целовал её жадно, сбивая дыхание, отрываясь лишь на миг, чтобы провести языком по шее. В ответ она запустила руку под его рубашку, вонзившись ногтями в спину, и сладко со стоном выдыхала. В пепельнице дотлевала сигарета, дым стоял плотной завесой, сквозь которую их силуэты казались незнакомыми.
Я стояла и смотрела. Дышать было нечем, слезы застилали глаза, но я боялась моргнуть, чтобы не увидеть это снова. Единственные близкие люди. Очередное предательство.
Картинка врезалась в память, и я просто вышла. Дверь за мной захлопнулась. Они остались там – мой парень и моя лучшая подруга. Кричать не хотелось. Объяснять тоже. Я видела достаточно.
Это случилось неделю назад. Я сидела в своей комнате. За окном ноябрь, сырая, промозглая осень. Мелкий дождь стучал по стеклу и стекал вниз мутными разводами. Двор затянут серой дымкой, голые мокрые ветки тополей царапали низкое небо.
Мне девятнадцать. Меня зовут Олеся. В оконном стекле я видела свое отражение: отсыревшие волосы прилипли к лицу, карие глаза стали тускло-серыми, губы потрескались от соли, которую оставляют слезы.
Боль гудела в груди, пульсировала с каждым вдохом. В жизни и без того не все гладко. Техникум позади, а работать страшно; от одной мысли о собеседованиях колени подкашивались. Дома воняло перегаром, сигаретами и жареной картошкой, которая покрылась мутной пленкой и стояла на плите уже третий день. Мать просыпалась с криком: «Иди уже работай, сколько можно сидеть на моей шее!» Ее голос въедался в уши, оставляя после себя противный звон. Отец молчал, но каждым куском хлеба, который я брала, он попрекал меня взглядом.
Однажды, мама была сильно пьяная и не давала мне уйти из дома. Мы громко кричали друг на друга, она крепко держала меня за предплечья, и в какой-то момент я ее оттолкнула от себя. Она не удержалась на ногах и повалилась на пол. В этот момент появляется отец, мама подначивала его, что я ее ударила, и тогда он ударил меня кулаком в нос. Кровь хлынула, я закричала, но не от боли, а от жуткой обиды. В тот момент мне хотелось, выбежать в окно, настолько внутри все сжалось, все кипело, что терпеть не было никаких сил.
Тогда я сумела справиться. Но все чаще и чаще – это стало закономерностью. Мать подстрекала, отец бил. Злость, которую он копил на мать, выплескивал на меня. Я была его громоотводом.
Глава 1
17 ноября 2003 года.
В очередной раз, сорвавшись на крик с родителями, я ушла из дома. Дверь хлопнула за спиной, отрезая перегар и мать. Если не уйти, я знала, кчем это может закончиться.
День выдался не по-ноябрьски теплым. Солнце слепило, но не грело. Ледяной свет падал на голую, влажную землю.
Остановилась, зажмурилась, вдохнула. Запах влажных прелых листьев был таким же, как тогда, в школьном саду. Мы бегали на переменах, собирали их в букеты, и все было просто. Мама не пила. Отец не поднимал руки.
Я искала знакомую, у которой часто ночевала. Мне сказали, что она на вечеринке в общаге, и я пошла туда.
В комнате стоял плотный запах: табак, дешевый парфюм, перегар, пот и что-то сладковато-приторное, похожее на подгоревший сахар. Из старого магнитофона хрипело «Тату», бас отдавался в груди, заставлял вибрировать зубы. Под потолком горели красные и синие лампочки, лица в полумраке расплывались. Я искала хоть одно знакомое лицо, но вокруг были чужие.
В углу я заметила девушку с сигаретой. Высокую, мускулистую, с ярким макияжем, в короткой юбке и топе. Она посмотрела в ответ, улыбнулась и помахала рукой. Так я познакомилась с Таней.
Ей было двадцать, на год старше меня, но выглядела взрослее. Короткое каре, крашеный блонд с темными отросшими корнями – небрежно, по-уличному. Лицо простое: широкие скулы, большие светлые глаза, серые или голубые, в полумраке не разобрала, и тонкие губы с аккуратной обводкой. Грубоватая, простая, но в ней чувствовалось что-то настоящее. И она была красивой.
Мы пили много. Дешевое вино из горла, потом водка с соком. Сок уже начал выдыхаться, отдавал пластиком. Я вывалила все, что накипело, про мать, про отца, про парня и про подругу. Таня слушала, гладила по плечу, говорила что-то утешительное. Ее низкий, хрипловатый голос оседал внутри, успокаивал, как будто я закуталась во что-то грубое, но теплое.
— Поехали со мной в Мегаполис, — сказала она, прикуривая новую сигарету. — Там я квартиру снимаю. Переночуешь, отоспишься, а там посмотрим.
Я согласилась. Мне было все равно где ночевать.
Ночь 17–18 ноября 2003 года.
Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжигал горло, ветер гнал сухие листья, они шуршали под ногами колко и сухо. За нами подъехал парень. Черный джип, новый, блестящий, с тонированными стеклами. В салоне пахло дорогой кожей и мужским парфюмом, терпким, с нотками табака и дерева. Он сидел за рулем: руки ухоженные, куртка дорогая, на запястье поблескивал золотой браслет. Улыбнулся нам, но как-то по-хозяйски, будто мы были частью интерьера, а не людьми.
Поехали в клуб. В зале стоял дым, мелькали лица, пол лип от пролитого алкоголя. Прожекторы били с потолка, то кроваво-красным, то ядовито-зеленым. Музыка отдавалась в ступнях, заставляла желудок вибрировать. Играли «Руки Вверх» — «18 мне уже», потом «Каста» читала «Вокруг шум».
Парень купил выпивку. Платил не глядя, вытягивал купюры из бумажника как фантики. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как они обнимались: Таня обвила его шею руками, он держал ее за талию, целовал легко, будто привык. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с улыбкой. Я сглотнула, от зависти. Мне хотелось, чтобы кто-то так же смотрел на меня. Просто смотрел и был рядом.
После клуба меня высадили у Таниного дома. Я стояла на тротуаре, глядя на уходящие хвостовые огни джипа. Внутри зияла пустота. Дом панельная пятиэтажка с желтым тусклым светом в подъезде. Лестница воняла кошками и сыростью. Я поднималась по бетонным ступеням, хватаясь за перила, с которых слоями слезала старая краска.
Легла на продавленный диван. В нос ударил запах чужого белья, дешевого стирального порошка и остывших сигарет. В ушах все еще гудели колонки, перед глазами проплывали чужие пьяные лица. Я смотрела в темноту и пыталась вспомнить, как выглядит моя собственная кровать. Новое место не впускало.
Утро.
Таня вернулась через пару часов. За окном уже серело, в комнате стоял полумрак, сквозь занавески пробивались редкие, мутные полосы света.
Мы еще долго болтали и пили.
— А кто он вообще? Этот парень на джипе, — спросила я.
— Богатый, красивый, — ответила она. — Он хорошо платит, и мне с ним хорошо.
Голос ее звучал ровно, будто она перечисляла продукты в магазине, но глаза смотрели сквозь меня — пустые, чужие.
— В смысле платит? — выдохнула я, и по спине прокатился холодок.
Она тихо, беззлобно усмехнулась, но в этом смехе слышалась трещина.
— Платит за секс.
Я приподнялась на локте, переспрашивая:
— Чего?
— Ты, правда, хочешь знать? – усмехнулась она.
Я открыла рот, но слова застряли в горле.
— Олеся... — ее глаза стали жесткими, почти злыми. — Я работаю проституткой.
Таня глубоко затянулась, выпустила дым в сторону окна. Это слово повисло между нами, тяжелое, осязаемое. На кухне монотонно капал кран, как секундомер, отбивающий время.
— Как так? — едва шевельнула я губами.
— Вот так. Уже два года.
Я сжимала в пальцах зажигалку, не решаясь задать следующий вопрос. Боялась услышать ответ. В глазах Тани стоял вызов.
— Деньги хорошие, — голос ее стал спокойнее. — Снимаю квартиру, одеваюсь, маме помогаю деньгами, полностью себя обеспечиваю. — Она замолчала, потушила сигарету в пепельнице. — Ладно, спать. Саша вечером приедет тебя домой отвезет.
Она ушла в комнату и легла, оставив меня одну с этим откровением. Я сидела и допивала пиво, уставившись в окно, где уже рассвело, и переваривала ее слова. Они сидели в груди, не давая ни вздохнуть, ни сглотнуть.
— Проститутка, — тихонько выговорила я, и закрыла рот рукой, будто произнесла то, что говорить нельзя.
Когда я училась в классе третьем, одна из одноклассниц обозвала меня так, когда я отказалась играть с ними. Конечно, она не понимала значения этого слова, видимо услышала его от взрослых. Но я помню, как мне было обидно и горько, я сильно плакала. Это чувство воскресло во мне в тот момент. Я зажмурила глаза, и колючая дрожь пошла по рукам. А Таня, с такой легкостью произнесла это, про саму себя, и самое страшное, что это не просто слово – это правда.
Я покачала головой и пошла спать. Опустошение навалилось медленно. Под монотонный гул отопления и чужой, въедливый запах сигарет, от которого я отключилась, даже не заметив как.
Вечер.
Я вернулась домой. В квартире очередной загул. Перегар слоями висел в воздухе, пустые бутылки валялись на полу, сигаретный дым разъедал глаза. Мать металась по кухне, голос срывался на визг, отец орал в ответ, хрипло, с матом, тряс кулаками. Тяжелые шаги гремели по коридору, отдавались в стенах. Дышать нечем. Я переоделась на ходу, накинула что-то легкое и выскользнула за дверь.
Бродила по пустым тротуарам нашего городка, под голыми тополями, мимо закрытых киосков, с облупившимися вывесками. Город маленький, серый, все дома на одно лицо: хрущевки с темными окнами, фонари мигали и гасли через раз. В горле стоял ком, хотелось бежать, забиться в угол и не вылезать. Забыть этот запах, эти крики.
Вглядывалась в окна. В некоторых горел теплый свет, за белыми занавесками угадывались силуэты. Я представляла, как там вкусно пахнет едой, как вся семья сидит за столом, кто-то смеется, кто-то слушает. Они улыбаются друг другу, и это так просто. Туда хотелось возвращаться. А я, стояла на холодной улице, смотрела на этот желтый прямоугольник, и внутри бездна…
19 ноября 2003 года.
На следующий день я решилась позвонить Тане. Пальцы скользили по диску старого аппарата, когда я крутила номер, и внутри гулко стучало. В трубке раздался ее голос, ровный, без тени удивления, и я выдохнула, наконец-то впустив воздух в легкие.
— Можно к тебе приехать? Я хочу попробовать найти работу.
— Без проблем, — ответила она сразу. — Приезжай.
Я собралась с силами, чтобы попросить денег у отца. У матери все уходило на выпивку.
— Пап, я нашла работу в Мегаполисе. Дай мне на первое время.
Он сидел за столом, будто не слышал меня. Залпом опрокинул рюмку водки, прожевал кусок колбасы.
— Когда успела? — не поверил он. — Что, здесь работы нет? Нет у меня денег! – отрезал он и отвернулся.
Я встала перед ним на колени и крошки на линолеуме впились в кожу.
— Отпустите меня. Вы же сами этого хотите. Я уеду. Твоя непутевая дочь наконец-то нашла работу.
Он вытащил из кармана мятую купюру, не глядя, кинул ее на стол. Тысяча шлепнулась на грязную, засаленную скатерть. Я подняла бумажку, не поднимая глаз на него. Мать стояла в дверях и молчала. В моей старой спортивной сумке лежали: две футболки, джинсы, зубная щетка, расческа. Все.
Автобус качнулся. За окном поплыли ноябрьские поля – серые, бесконечные, с редкими черными деревьями-скелетами. В салоне пахло сыростью, бензином и горелыми колодками. Ткань сидений липла к ногам. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Дорога убегала под колеса. Я свободна. Меня трясло.
Глава 2.
19–23 ноября 2003 года
Всю неделю я ходила по собеседованиям. Город давил. Высотные коробки из стекла и бетона, гул машин, нескончаемый поток людей. Офисные коридоры с жиденькими фикусами, ковролин, пропитанный дешевым табаком, и секретарши в строгих костюмах, которые рассматривали меня как чужеродный объект. Тысяча рублей таяла: проезд, хот-доги, дешевые сигареты. Обратно в свой городишко я не хотела, одна только мысль о возвращении выворачивала желудок.
У Тани было тесно, но я привыкала. Комната с высоким потолком, старые обои в цветочек, плюшевый ковер с оленями на стене, плакат «Тату» на дверце шкафа. Кровать у окна и старый диван вдоль стены. Занавески выцвели до грязно-розового, их когда-то яркий рисунок почти исчез. На подоконнике стояла герань, ее резкий запах смешивался с табачным дымом, и через пару дней я перестала это замечать. По вечерам мы сидели на кухне, пили чай из треснувших кружек, и она рассказывала о своей работе. Я слушала, пытаясь понять, почему кто-то выбирает эту дорогу.
Таня любила деньги. Любила пересчитывать купюры, совать их в разные тайники, знала до копейки, сколько есть и сколько ушло. Но деньги не давали ей покоя. Она злилась на клиентов, на ночные выезды, на то, что не может вырваться. И в эти моменты она шла на кухню. Месила тесто, резала овощи, жарила, и пар застилал стекла. Я стояла рядом, смотрела, она учила меня, потому что я действительно ничего не умела.
Дни складывались один в другой. Трамваи, кабинеты, отказы. Фраза «мы вам перезвоним» оседала в ушах глухим звоном. Я возвращалась домой, пила чай, слушала ее, и понимала: я не сдвинулась ни на шаг. Каждую ночь засыпала с одной мыслью: я не вернусь домой, пока не стану кем-то.
