Czytaj książkę: «Черные вороны 14. Смерть в его глазах»
Глава 1
Первым ко мне вернулся звук. Не боль — эта сука не спешила, прекрасно зная, что я от неё никуда не денусь. Она ждала где-то под кожей, расползалась по переломанному телу густой чёрной смолой и позволяла мне несколько милосердных секунд считать капли, срывающиеся с чьих-то пальцев на бетон.
Кап. Кап. Кап.
Я открыл глаза и увидел собственные ботинки. Один шнурок развязан, светлая кожа залита кровью, и я понятия не имел, моя она или чужая. Эта неизвестность показалась почти смешной. В мире, где люди знают о тебе всё — имя матери, любимую марку сигар, первую девчонку, место старого перелома, — единственной тайной остаётся, чья кровь засыхает на твоих ногах.
Попытался пошевелиться, и боль наконец-то решила перестать кокетничать. Взорвалась под рёбрами, прошлась раскалённой арматурой вдоль позвоночника, ввинтилась в плечи и сжала затылок так, будто кто-то изнутри раскалывал череп зубилом. Меня вывернуло до мурашек, побежавших от копчика к шее. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус, а пальцы за спинкой железного стула почти не чувствовались — пластиковый хомут перетянул запястья до мяса.
Напротив висел Глеб.
Именно висел. Запястья в наручниках, цепь переброшена через крюк под потолком, носки тяжёлых ботинок едва касаются пола. Чёрная футболка превратилась в мокрую багровую тряпку, на красивом лице не осталось живого места. Один глаз заплыл, губа рассечена, по подбородку тянется тонкая струйка крови. Обычно спокойный, собранный, с тем самым холодным взглядом, от которого люди начинали вспоминать грехи ещё до того, как он задавал вопросы, сейчас мой друг выглядел куском мяса, который забыли снять с крюка после разделки.
У меня внутри что-то протяжно заскрипело, как кость под тупой пилой.
— Глеб.
Голос вырвался сиплым, будто гортань набили битым стеклом.
Он не ответил. Только пальцы дрогнули.
Жив.
Пока жив.
Я заставил себя отвести взгляд. Нельзя смотреть на него дольше секунды. Нельзя позволять этим ублюдкам понять, что каждый его вдох сейчас вытягивает из меня по жиле. Они и без того знали, что мы пришли вместе, но пока не знали главного: насколько легко можно распороть одного из нас болью другого.
Помещение оказалось маленьким, низким, без окон. Голые стены, слив в центре пола, камера под потолком и железный стол, на котором инструменты лежали с аккуратностью музейных экспонатов: ножи, плоскогубцы, медицинские зажимы, моток провода, шприцы, пластиковая бутылка с водой. Возле двери стояли двое в чёрной форме без знаков различия. Третий сидел на краю стола и листал что-то в телефоне, словно ждал не моего пробуждения, а начала скучного совещания.
Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся. На вид лет сорок, широкое серое лицо, маленькие глазки и руки мясника. Такие ладони способны заботливо держать ребёнка и с той же нежностью вырывать человеку ногти.
— Очнулся, красавчик. А мы уже решили начинать без зрителя.
— Начните с себя, — я облизнул лопнувшую губу и почувствовал свежую кровь. — Прострелите друг другу головы. Клянусь, я не обижусь, если пропущу первый акт.
Он медленно убрал телефон.
— Точно Воронов.
— Обидеть хотел? Тогда тебе придётся придумать что-то серьёзнее фамилии, которой твоя контора пугает непослушных детей.
Он ударил меня без замаха, ладонью. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнуло белым, а во рту стало ещё больше крови. Я медленно повернул лицо обратно и сплюнул ему под ноги.
— Слабо. У вас тут стажёров на допросы ставят или ты по квоте для умственно отсталых?
Второй удар опрокинул стул. Плечо впечаталось в бетон. Щекой я проехался по шершавому полу, сдирая кожу, и на короткую секунду потерял воздух. Рёбра завыли так, что из горла едва не вырвался стон. Я проглотил его вместе с кровью. Подавился, закашлялся и всё равно рассмеялся, хотя смех резал внутренности тупым ножом.
Меня подняли. Комната качнулась, затем снова встала на место.
Мясник присел передо мной на корточки и взял за волосы, запрокидывая голову. В его глазах горел азарт человека, который наконец-то нашёл игрушку, способную ломаться медленно.
— Где Дарина Воронова?
Сердце ударило по рёбрам так сильно, что боль стала почти звуком. Мама. Уставшая, измученная, разорванная между детьми и мужчиной, которого продолжала любить с каким-то страшным, нечеловеческим упорством. В последний раз я видел её бледной, с тёмными кругами под глазами и сильно сжатыми на моих запястьях пальцами. Она заставляла меня поклясться, что я не подниму оружие против отца.
Я не поклялся.
Не смог.
Потому что никогда не даю обещаний, которых могу не выполнить.
— Не знаю такую.
Пальцы в волосах сжались.
— Твоя мать.
— У меня их несколько. Ты уточни, которая.
Ублюдок выпрямился и кивнул подчинённому. Тот подошёл к Глебу, взял его за подбородок и поднял голову. Друг открыл уцелевший глаз и посмотрел прямо на меня. Без мольбы. Без страха. С едва заметной насмешкой, будто хотел сказать: «Ты серьёзно из-за этого хмыря переживаешь?»
Меня пробрало холодом до костей. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Глеб так смотрел, когда ему было невыносимо больно и он боялся, что мы это заметим.
— Ещё раз, — произнёс мясник. — Где твоя мать?
— Понятия не имею.
Кулак вошёл Глебу под рёбра. Его тело дёрнулось, цепь звякнула, из груди вырвался сдавленный хрип.
Я заставил себя не шевелиться. Только зубы стиснул так, что в висках застреляло.
— Где Андрей Воронов?
— В Караганде.
Новый удар. Глеб согнулся, насколько позволяли поднятые руки. По его лицу прошла судорога, и я почувствовал её в собственном животе, словно кулак вошёл в меня. Хотелось вцепиться зубами в горло того ублюдка, вскрыть его, разорвать и месить руками горячие внутренности до тех пор, пока они не перестанут двигаться.
Вместо этого я улыбнулся.
— Где архив Радича?
— В Караганде. Рядом с Андреем. Они там санаторий открыли для бывших карателей. Тебе скидку оформить?
Мясник посмотрел на стол.
— Хорошо. Давай попробуем иначе.
Он взял плоскогубцы.
Глеб перевёл взгляд на инструмент, потом снова на меня. Его лицо оставалось спокойным, но на лбу выступила испарина.
— Яш, — выдохнул он, — даже не думай.
Первое слово от него ударило сильнее чужих кулаков.
— Ты ошибся адресом, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Я вообще редко думаю.
— Это правда, — окровавленные губы Глеба дрогнули. — Всегда говорил, что ты семейный брак.
— Завидуй молча. Не всем везёт родиться красивыми.
— Ты на себя давно смотрел?
Каратель ударил его по почкам. Глеб вскрикнул, не успев спрятать звук, и этот короткий крик содрал с меня кожу. Внутри будто выдернули нерв и намотали на раскалённый штырь. Я рванулся, стул заскрежетал по бетону, хомут впился глубже, разрезая запястья.
Мясник заметил. Конечно, заметил. Его улыбка стала шире.
— Вот оно. А я уже думал, у принца Воронова ничего живого не осталось.
Он зажал плоскогубцами ноготь на указательном пальце Глеба.
— Стой.
Слово вылетело само.
Трое посмотрели на меня.
Глеб медленно качнул головой.
— Не смей, Яша.
— Заткнись.
— Я тебе кости переломаю, если заговоришь.
— Очень страшно, особенно сейчас.
Я перевёл взгляд на мясника.
— Что именно тебе нужно?
— Всё. Координаты убежища. Имена. Маршруты. Оружейные склады.
— А ключ от квартиры, где деньги лежат, не дать?
Плоскогубцы потянули вверх.
Глеб выгнулся. Крик захлебнулся в горле, но я увидел, как из-под металла показалась кровь, как ноготь отделился от мяса, и меня вывернуло изнутри. Кислота поднялась к глотке. Я проглотил её, зажмурившись всего на мгновение, и перед глазами появилась мама. Её ладонь на моей щеке. «Он твой отец. Помни об этом, Яша».
Отец.
Если он действительно командовал этими людьми, значит, это он подвесил Глеба на цепь. Он позволил вырывать ему ногти. Он сделал нас мясом на собственном крюке.
И всё же где-то в самом жалком, детском, тщательно задушенном куске меня продолжала жить уверенность: если отец войдёт, всё закончится.
Я ненавидел себя за неё.
— Где убежище? — повторил мясник.
— Пошёл на хрен.
Ноготь оторвался.
Глеб закричал.
В этот раз громко. Его крик ударился о стены и вернулся ко мне эхом, раздробив остатки самообладания. Слёзы сами выступили из глаз — не от моей боли, а от бессилия. Я моргнул, но одна всё-таки сорвалась, прошла по содранной щеке, смешалась с кровью.
Мясник увидел и довольно облизнул губы.
— Плачешь, принц?
— От твоей тупости. Она физически мучительна.
Он подошёл и размазал слезу большим пальцем. Затем сунул окровавленный палец мне в рот.
— Оближи.
Меня затрясло. Не от страха — от унижения, такого густого, вонючего, что оно забило лёгкие. Хотелось откусить ему палец, но я понимал, чем это закончится для Глеба. Поэтому медленно провёл языком по чужой коже, чувствуя вкус собственной крови и слёз.
Мужчина засмеялся.
— Вот и молодец. Воронов всё-таки умеет быть послушным.
Я смотрел ему в глаза и улыбался разбитыми губами, пока внутри меня рождалось обещание. Я запомню его лицо. Каждый прыщ, каждую морщину, запах пота, форму зубов. Если выберусь, он будет жить долго. Намного дольше, чем захочет.
— А теперь скажи адрес.
— Наклонись ближе.
Он приблизился, уверенный, что победил.
Я плюнул ему в лицо.
Удар был такой силы, что стул снова опрокинулся. На этот раз голова ударилась о бетон. Мир погас, вернулся красными волнами, и сквозь них я услышал, как Глеб матерится, как его бьют, как хрустят, кажется, мои собственные рёбра.
— Хватит, — раздался за дверью спокойный голос.
В комнате стало тихо.
Даже боль на секунду притихла вместе со всеми.
Меня подняли. Я повис на ремнях, силясь сфокусировать взгляд. Сначала увидел чёрные ботинки. Затем длинные ноги, форму без единой складки, сильные руки в тонких кожаных перчатках.
Сердце остановилось.
Нет. Оно не разбилось — для этого требовалась хотя бы секунда. Оно просто прекратило существовать, оставив в груди пустую дыру, через которую хлынул ледяной воздух.
Максим Воронов стоял в дверях.
Мой отец.
Коротко остриженные тёмные волосы, чисто выбритые жёсткие скулы, прямой нос и тонкий белый шрам у виска. Высокий, невыносимо красивый той хищной мужской красотой, от которой когда-то женщины забывали имена, а враги — последние молитвы. Он казался моложе и одновременно старше, будто с лица соскоблили прожитые с нами годы, но оставили все пережитые смерти. И глаза. Его проклятые синие, как васильки под ясным небом, глаза, которые я узнавал бы даже в аду. Только теперь в них не было ни ярости, ни любви, ни привычной насмешки. Ничего, что принадлежало моему отцу.
Он посмотрел на Глеба, на оторванный ноготь, на меня. Взгляд скользнул по лицу, задержался на крови и прошёл дальше.
Не узнал.
Я ждал этой встречи, ненавидел её, представлял тысячи раз, что скажу, как ударю его, как потребую объяснений за мать, за нас, за каждую ночь, когда она захлёбывалась слезами, а я лежал рядом и делал вид, что сплю. Но сейчас внутри меня выл маленький мальчик, беззаветно влюблённый в отца. Он рвался наружу, хотел позвать, броситься к нему, спрятаться за его спиной и поверить: папа пришёл, теперь нас никто не тронет.
Мне стало так стыдно, что захотелось сдохнуть прямо на этом стуле.
Отец подошёл к мужчине с плоскогубцами.
— Кто разрешил использовать инструменты?
— Они молчат.
— Я спросил, кто разрешил.
— Никто, но я решил…
Максим сломал ему шею одним движением.
Хруст прозвучал негромко, почти буднично. Тело упало возле ног Глеба. Плоскогубцы звякнули о бетон.
Я смотрел на отца и чувствовал, как надежда снова поднимает голову. Жалкая, изуродованная, но живая.
— Пленных не калечить без моего приказа, — Максим снял испачканную перчатку и бросил её на мертвеца. — Если человек не понимает приказ с первого раза, второй ему уже не потребуется.
Он направился ко мне.
Каждый его шаг вколачивал меня глубже в стул. Я чувствовал знакомый запах сигар, кожи и горького парфюма. Запах отцовского кабинета. Запах дома, которого больше не существовало.
Максим остановился совсем близко.
— Имя.
Я рассмеялся. Смех получился мокрым, почти похожим на рыдание.
— Серьёзно?
Он ударил меня по разбитой скуле. Не сильно по сравнению с остальными, но именно этот удар оказался самым болезненным. Потому что я знал эту ладонь. Она лежала у меня на плече на семейных фотографиях, вправляла сломанный нос, держала затылок, когда отец говорил, что мужчина имеет право бояться, но не имеет права позволять страху принимать решения.
— Имя.
— Яков Воронов.
Ничего.
Даже ресницы не дрогнули.
— Возраст.
— Сам посчитай. Ты присутствовал при моём зачатии.
Один из карателей хмыкнул. Максим не обернулся, но смех мгновенно оборвался.
Он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники. Его глаза оказались напротив моих.
— Где Дарина Воронова?
— Найди. Ты же всегда находил её. Даже когда она сама не хотела, чтобы её нашли.
В синеве что-то дрогнуло.
Я рванулся к этой трещине всем существом.
— Посмотри на меня. Не как на пленного. Нормально посмотри. Ты говорил, что я слишком похож на тебя. Мать радовалась, тебя это бесило, а я ненавидел, когда вы обсуждали моё лицо, будто меня рядом нет.
— Заткнись.
— Ты учил меня стрелять. Сломал мне нос, когда я полез за тобой на тренировку. Сам вправлял, потому что к врачу везти было стыдно.
— Заткнись.
— Ты называл меня Яшей только тогда, когда боялся за меня.
Его пальцы сжались на металле. Сжались так сильно, что побелели костяшки.
Он слышал.
Не помнил — но слышал где-то глубже памяти, в крови, в костях, в той части себя, которую невозможно вырезать препаратами и приказами.
Максим резко выпрямился.
— Уведите второго.
Каратели сняли Глеба с цепи. Он рухнул им на руки, но нашёл силы поднять голову.
— Не верь ему, Яш, — прохрипел он. — Что бы он ни сказал.
Я смотрел только на отца.
Он развернулся к двери.
И тогда проклятый мальчик внутри меня победил. Разорвал взрослого, злого, давно никому не доверяющего Якова Воронова и вырвался наружу одним словом:
— Пап.
Максим застыл.
По моему лицу снова потекли слёзы. Я ненавидел их, ненавидел себя, ненавидел его за то, что именно перед ним я опять стал ребёнком, который просыпался от каждого шороха и ждал, что отец вернётся.
— Папа, посмотри на меня.
Он повернул голову медленно, словно преодолевал сопротивление собственного тела. На одно бесконечное мгновение я увидел в его глазах боль. Такую оглушительную, такую живую, что меня пронзило ею от горла до паха. Но почти сразу её затопила ярость.
— Мой сын погиб много лет назад.
В эту секунду во мне умер тот мальчик.
Не красиво, не тихо. Он захлебнулся кровью, сдох у ног собственного отца и оставил после себя только осколки, режущие внутренности на каждом вдохе.
Максим вышел, не оглянувшись.
Я смотрел на закрывшуюся дверь и смеялся, пока смех не превратился в вой, а вой — в беззвучные судороги, от которых ломило кости. Я больше не пытался спрятать слёзы. Пусть смотрят. Пусть наслаждаются. Они только что увидели, как человека можно выпотрошить без ножа.
Отец не вспомнил меня.
Но он испугался.
А значит, где-то внутри этого мертвеца мой отец всё ещё был жив.
И я собирался вытащить его наружу, даже если для этого придётся вскрыть Зверя от горла до живота собственными руками.
Глава 2
Чужое слово шло за мной по коридору, как пуля, которая почему-то не пожелала убить сразу и теперь медленно проворачивалась в черепе, размалывая кость, память и то проклятое место внутри, где у нормальных людей, наверное, находилась душа.
Папа.
Я не обернулся. Не ускорил шаг. Не позволил ни одному из бойцов, вытянувшихся возле стальных дверей, увидеть, как под чёрной тканью рубашки между лопаток выступил холодный пот, а пальцы правой руки свело такой судорогой, будто они всё ещё помнили маленькую ладонь, которую когда-то держали. Когда-то — слово для слабых. Для тех, кто живёт прошлым, потому что в настоящем у них не осталось ничего, кроме собственных могил. Моё прошлое сгорело вместе со зданием, из которого меня вытащили без имени, без лица и почти без половины костей; врачи собрали меня на металлические пластины, Лис подарил новую биографию, а я заплатил ему преданностью, потому что долг — единственное чувство, которое не требует памяти.
Но мальчишка знал про сломанный нос.
И назвал меня папой так, словно это было не обращение, а последний патрон, который он всадил мне прямо в сердце.
Я вошёл в умывальную, запер дверь и вцепился ладонями в края раковины. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, жёсткими скулами и белым шрамом у виска, уродующим правильную, слишком спокойную красоту лица. Женщины называли её хищной. Мужчины — опасной. Я называл её удобной маской, потому что никто не задаёт лишних вопросов человеку, который выглядит так, словно ответы ему давно наскучили и он предпочитает выбивать их из других.
— Мой сын жив, — сказал я отражению.
Оно не поверило.
Я открыл воду, сунул руки под ледяную струю и увидел кровь на костяшках. Не свою — того идиота, которому я свернул шею в допросной. Он ослушался приказа, поэтому умер. Простая арифметика, ясная даже ребёнку. Вот только я знал: убил его не за нож у лица Глеба. Я убил его потому, что лезвие коснулось щеки Якова, а у меня внутри что-то рванулось вперёд раньше мысли — ослепшее, бешеное, отцовское.
Я содрал перчатку и тёр кожу жёстким мылом, пока костяшки не покраснели, но чужая кровь будто въелась под ногти. Перед глазами вспыхнуло: растрёпанный мальчишка лет семи сидит на краю ванны, зло сопит и не даёт обработать разбитую коленку.
«Не трогай. Я сам».
«Конечно, сам. Ты же у нас бессмертный».
«Как ты».
Воспоминание оборвалось так резко, что меня качнуло. Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло взорвалось серебряной паутиной, осколок рассёк ладонь, кровь упала в белую раковину и расползлась в воде бледно-розовыми щупальцами. Боль была чистой, честной и потому почти приятной. Она не врала. Не называла меня отцом. Не смотрела глазами, похожими на мои настолько, что хотелось вырвать их из чужого лица.
В дверь постучали.
— Полковник?
— Если здание не горит, исчезни.
— Лис ждёт вас. Срочно.
Я прижал полотенце к ладони, открыл дверь и увидел Лиза — тощего, бесцветного аналитика, который умел появляться без звука и смотреть так, будто мысленно уже подписал протокол твоего вскрытия.
Его взгляд опустился к моей руке.
— Зеркало оказало сопротивление?
— Допроси его. Возможно, признается, на кого работает.
Уголок его рта дрогнул, но глаза остались холодными.
— Пленный переведён в медицинский блок. Второй потерял много крови.
— У Глеба есть имя.
Слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Лиз приподнял бровь, и мне захотелось вдавить его бледное лицо в стену только за то, что заметил.
— Уже успели познакомиться?
— Уже успел прочитать дело. Попробуй когда-нибудь, помогает не выглядеть идиотом.
Мы пошли по коридору. Лампы вспыхивали над головой одна за другой, и от этого казалось, будто я двигаюсь внутри бесконечного прицела. За каждой дверью кого-то ломали, лечили, учили убивать или убеждали, что все три действия служат одной цели. Я построил здесь порядок из чужой боли и гордился им, пока один избитый мальчишка не произнёс единственное слово, способное превратить мой идеальный механизм в бойню.
— Лис приказал доставить Якова к нему, — сообщил аналитик.
— Нет.
— Это прямой приказ.
Я остановился. Лиз сделал ещё полшага и тоже замер, когда понял, что рядом со мной больше нет безопасного расстояния.
— Ты сейчас кому его повторяешь?
— Вам.
— Смело. Бессмысленно, но смело. Пленный останется в моём секторе.
— Лис считает его приманкой.
— Лис может считать себя Господом Богом. Это не обязывает меня вставать на колени.
— За ним придёт Дарина Воронова.
Её имя вошло под рёбра тупым крюком. Тёмные волосы на белой подушке. Женский смех. Тонкие пальцы на моей щеке. Запах кофе и духов, от которого во сне мне становилось нечем дышать. Затем другие кадры, уже из досье: она передаёт Андрею документы, стоит рядом с Радичем, входит в здание за час до взрыва. Жена, предавшая меня. Женщина, которую тело помнило лучше, чем разум, и ненавидело с такой силой, что ненависть слишком часто напоминала голод.
— Она не придёт.
— Ради сына — придёт.
— Ради моего, по-твоему?
Лиз выдержал взгляд.
— Именно это Лис предлагает вам выяснить.
Лис ждал меня в кабинете, развалившись в моём кресле так свободно, словно уже примерял не мебель — власть. На столе лежала тонкая чёрная папка. Именно такие папки обычно весили меньше пистолета, но убивали куда больше людей.
— Ты задержался, — сказал он.
— Ты сел на моё место.
— А ты сегодня убил моего специалиста.
— Значит, мы оба позволили себе лишнее.
Лис поднялся. Медленно, без раздражения, с той стерильной аккуратностью, от которой мне всегда хотелось проверить, есть ли у него под кожей кровь или вместо неё по венам течёт формалин.
— Человек нарушил приказ, — продолжил я. — Я избавил тебя от проблемы с дисциплиной.
— Ты избавил его от жизни, когда он коснулся лица пленного.
— Совпадение.
— Разумеется. Как и то, что ты приказал перевести Якова Воронова в свой сектор.
Чужая фамилия должна была отделить мальчишку от меня. Не отделила. Я по-прежнему слышал его сорванное «папа» и чувствовал, как это слово скребётся изнутри, пытаясь вскрыть запечатанную память.
— Он ценный источник информации.
— Тогда почему ты не позволил продолжить допрос?
— Потому что мёртвые источники говорят исключительно с идиотами и священниками.
Лис усмехнулся и подтолкнул папку ко мне.
— Я предвидел твоё любопытство.
На первой странице лежало заключение генетической лаборатории. Моё имя. Имя Якова. Таблица маркеров, печать, подписи. Внизу — сухая строка, способная разрезать живого человека без единой капли крови: биологическое отцовство исключено.
Я прочёл её один раз. Потом второй. На третий буквы потеряли форму, но смысл остался прежним.
— Откуда образцы?
— Твои хранятся после лечения. Его кровь взяли после задержания.
— Без моего приказа?
— Ты не единственный человек, способный отдавать приказы.
Я поднял глаза. Лис не отступил, хотя воздух между нами уже звенел, как натянутая перед выстрелом проволока.
— Экспертиза настоящая? — спросил я.
— Ты видишь подписи.
— Я вижу бумагу. Подписи можно купить, печати украсть, лабораторию сжечь.
— Вот оно, — тихо произнёс он. — Одного слова хватило, чтобы ты начал защищать совершенно чужого мальчишку.
— Я защищаю собственную способность думать.
— Нет, Максим. Ты защищаешь то, что Вороновы вложили тебе в голову. Они заранее подготовили Якова. Внешность, жесты, истории из твоего прошлого. Идеальный самозванец, созданный для того, чтобы нажимать на остатки твоих рефлексов.
Я снова посмотрел на фотографию в деле. Разбитое молодое лицо, тёмные брови, синие глаза, ненависть, слишком похожая на мою. Совпадение могло объяснить черты. Подготовка — фразы. Но ничто не объясняло, почему моё тело узнало его раньше, чем я услышал имя.
— Или он сын Дарины от другого мужчины, — продолжил Лис. — Ему дали твою фамилию и воспитали на твоих легендах. Так даже проще. Женщина сохраняет ребёнка любовника, а бесплодного мужа заставляет считать его своим.
Слово «любовник» вошло под рёбра тупым крюком. Перед глазами вспыхнула Дарина: густые тёмные волосы, серо-голубые глаза, тонкие запястья, губы, которые я помнил на вкус, хотя не мог вспомнить ни одного поцелуя. Рядом возникло лицо Стефана Радича из досье — слишком близко возле неё, слишком уверенно среди моих детей.
— Кто его отец?
— Она не назвала.
— Не спрашиваю, что сказала она. Спрашиваю, что выяснил ты.
— Пока ничего.
Я швырнул заключение на стол.
— Тогда твоя работа стоит меньше этой бумаги.
Лис не обиделся. Он вообще редко испытывал чувства, если их нельзя было использовать как оружие.
— Проведём повторную экспертизу, если хочешь. Результат не изменится.
— Образцы возьмут при мне.
— Как прикажешь. Но Яков — только первая часть проблемы.
Он открыл второй раздел. Фотографии, банковские переводы, записи переговоров, тела людей, погибших во время операций Вороновых. Среди снимков была Дарина в чёрном пальто. Она выходила из машины Андрея и держала в руках папку с маркировкой моего подразделения.
— Эти доказательства представят на открытом процессе, — сказал Лис. — Дарина Воронова, Андрей, Радич и остальные ответят за терроризм, убийства и попытку государственного переворота.
— Открытом?
— Именно. Люди должны увидеть падение семьи, которая слишком долго считала себя неприкасаемой. А ты возглавишь суд.
Я рассмеялся. Тихо, без радости.
— Хочешь, чтобы муж публично вынес приговор жене. Дешёвая драматургия.
— Зато убедительная. Если откажешься, все решат, что психологическая обработка Вороновых не снята и командир карателей по-прежнему принадлежит женщине, которая его предала.
— Я никому не принадлежу.
— Тогда докажи.
Он знал, куда бить. Не в разум — в гордость. В ту искалеченную часть меня, которая предпочла бы умереть, чем позволить кому-то увидеть поводок, даже если поводок существовал только в чужих словах.
Я листал материалы. Дарина передавала документы. Дарина входила в дом Радича. Дарина обнимала Якова. В каждом кадре отсутствовало начало и продолжение, но середина выглядела безупречной. Так строят не доказательства — приговоры.
— Она должна быть доставлена живой, — сказал я.
— Разумеется. Суд без подсудимой потеряет выразительность.
— Не передёргивай. Живой и без повреждений.
— Мои люди умеют обращаться с пленными.
Перед глазами возник мертвец у допросного стола.
— Сегодня я видел, как именно.
— Поэтому ты убил человека?
— Поэтому следующий, кто нарушит приказ, умрёт медленнее.
Лис прищурился.
— Ты ещё не отдал приказ.
Я закрыл папку. В груди билось что-то тяжёлое, бешеное, не согласное ни с бумагами, ни с памятью, ни с моей собственной ненавистью. Если Дарина предала, я заставлю её смотреть мне в глаза, когда буду произносить приговор. Если нет — тот, кто подделал её вину, пожалеет, что не умер до моего возвращения.
— Готовь публичный процесс, — сказал я.
Лис улыбнулся.
— Я знал, что ты выберешь правильно.
— Я ещё не закончил.
Он замолчал.
— Дарину берут мои люди. Доставляют непосредственно ко мне. Допрос провожу я. Никто не касается её, не разговаривает с ней и не входит в помещение без моего разрешения.
— Она обвиняемая, а не твоя собственность.
— Именно поэтому распоряжение должно тебя устраивать.
— Ты защищаешь её.
— Я сохраняю главную свидетельницу.
— Свидетельницу собственного предательства?
Он включил запись. На экране Дарина сидела напротив Андрея в полутёмной комнате и говорила о моём устранении. Звука почти не было, отдельные фразы тонули в помехах, но я различил движение её губ и собственное имя. Она выглядела усталой, осунувшейся, всё такой же невыносимо красивой. Андрей накрыл её руку своей, и у меня внутри поднялось не чувство — бойня. Хотелось выломать экран, добраться до мужчины сквозь время, раздробить каждый палец, посмевший коснуться того, что тело по-прежнему считало моим.
— Когда сделана запись?
— За два дня до взрыва.
— Полная версия?
— Камера была повреждена.
— Удобно.
— Фрагмента достаточно.
— Для суда, который ты уже назначил, достаточно и фотографии виселицы.
Лис остановил кадр на лице Дарины. Я смотрел на её глаза. Человек может контролировать слова, жесты, даже слёзы, но не взгляд в секунду, когда произносит имя того, кого ненавидит. В её взгляде не было ненависти. Там была боль такой глубины, что мне захотелось отвернуться.
— Ты всё ещё ищешь ей оправдание, — заметил Лис.
— Я ищу начало разговора.
— Начало не изменит фразу об устранении.
— Зато может изменить, кого именно она собиралась устранить: меня, угрозу мне или человека, которого вы сделали из меня.
Слова вырвались сами. В комнате стало холодно. Лис медленно закрыл ноутбук.
— Осторожнее, Максим. Сомнение — первый симптом возвращения зависимости.
— А слепая вера — последний симптом идиотизма.
— Поэтому нужен публичный суд. Там будут факты, свидетели, записи. Там Дарина сможет объясниться.
— Перед толпой, которой ты заранее раздашь нужные ответы.
— Перед законом.
— Закон, который держишь за горло ты, называется заложником.
Лис улыбнулся, и я понял: ему нравилось, что я спорю. Моё сопротивление тоже являлось частью его сценария. Если соглашусь сразу — он получит послушного палача. Если стану защищать Дарину — объявит меня обработанным и отнимет командование. Он не предлагал выбор. Он показывал две двери, ведущие в одну камеру.
Оставалось сделать вид, что я вошёл.
Я подошёл вплотную. Лис был ниже, тоньше, физически слабее, но смотрел спокойно. Он привык считать, что знание делает его неуязвимым. Люди часто путают осведомлённость с бессмертием.
— Запомни формулировку, — произнёс я. — Если хоть один человек прикоснётся к Дарине без моего приказа, отвечать будешь ты.
— Даже если она окажет сопротивление?
— Особенно тогда.
— Даже если попытается сбежать?
— Пусть попробует.
Мне вдруг почудился женский смех — низкий, тёплый, беззастенчивый. «Ты никогда не умел просить, Максим. Только запирать двери и надеяться, что я сама догадаюсь остаться».
Я не знал, было ли это воспоминание или ещё одна заноза, вбитая Вороновыми в мой мозг. Но голос оказался таким живым, что на секунду пересохло в горле.
Лис наблюдал слишком внимательно.
— Что-то вспомнил?
— Да. Почему не люблю повторять приказы.
Я вызвал начальника группы захвата. Мужчина вошёл и застыл по стойке смирно.
— Дарину Воронову взять сегодня. Оружие применять только против сопровождения. Её не бить, не связывать за шею, не допрашивать на месте. Доставить ко мне.
— Если объект будет вооружён?
— Обезоружить.
— Если окажет сопротивление?
— Терпеть.
— Полковник, это может стоить людям жизней.
— Тогда возьми тех, чьи жизни стоят дешевле неповиновения.
Он сглотнул.
— Так точно.
— И передай всем: тот, кто оставит на ней хотя бы синяк, получит такой же. На каждом квадратном сантиметре тела.
Начальник группы вышел. Лис тихо захлопал.
— Впечатляет. Осталось назвать это заботой.
— Назови как хочешь. Только не перепутай с разрешением.
Я остался один после его ухода. На столе лежали два приговора: отрицательный анализ Якова и фотографии Дарины. Бумаги убеждали, что они чужие. Кровь внутри меня утверждала обратное и билась о рёбра, как зверь о прутья.
