Czytaj książkę: «Бур для друга»

Пролог

Я не был создан для спасения.

Меня запрограммировали поддерживать порядок в доме, ухаживать за одеждой, мыть посуду и заниматься сотнями других мелочей, на которые у человека не всегда хватает времени. Моя основная функция — делать дом уютным. Я знал, где ты оставляешь вещи, и убирал их на место. Знал, что ты работаешь допоздна, и ставил чайник перед твоим приходом. Знал, что по утрам ты завариваешь чай с бергамотом и кладёшь ложку мёда, и всегда оставляешь его недопитым — я мыл кружку, когда ты уходил. Я даже знал, что Ветер спит на левом боку, поджав под себя напечатанную лапу, и обходил это место, когда пылесосил.

Я не знал, что однажды я стану тем, кто будет искать тебя среди бетона и пепла.

Но я знал одно: ты не выбрасывал поломанные вещи. Ты чинил их. И я не мог бросить тебя.

Глава 1. Тишина после взрыва

Накануне вечером по радио передали: «Высокая угроза землетрясения. Жителям рекомендуется эвакуироваться».

Я стоял у стены и слушал. Голос диктора был ровным, почти скучающим. Он повторял это сообщение уже третий раз за вечер.

Хозяин сидел за столом. Кружка с чаем остывала. Он смотрел на экран, где мигала карта сейсмической активности. Я видел, как его пальцы сжимались на краю стола.

— Нужно сходить в университет, — сказал он, не поднимая головы. — Там чертежи. Документы. Нельзя их оставлять.

Я знал, что он не любит оставлять дела незаконченными. Он всегда говорил: вещи должны быть на своих местах, а документы — в порядке. Он верил в этот порядок. Я был создан, чтобы поддерживать его. Но в тот вечер я чувствовал что-то, чего не мог объяснить. Мои датчики фиксировали только влажность, температуру и уровень шума. Но я знал: произойдет что-то, навсегда изменит наш привычный образ жизни.

Пес по кличке Ветер лежал у его ног. Он поднял голову, когда хозяин встал из-за стола. Хозяин потрепал его за ухом, как делал всегда перед уходом на работу.

— Я скоро вернусь, — сказал он. — Пригляди за домом.

Я проводил его взглядом до двери. Я запомнил, как он взял рюкзак, как задержался на пороге, как оглянулся на стол, где стояла кружка с недопитым чаем. На нём был тот самый коричневый свитер с вытертыми локтями — он носил его, когда работал над чертежами допоздна. Я запомнил и это.

Он не вернулся.

В обед случилось землетрясение.

Сначала — низкий, далёкий гул. Он шёл из-под земли, как дыхание спящего великана. Потом — толчок. Он был сильным и рваным, как удар. Стены застонали. Стекла вылетели из рам и рассыпались по полу. Книги посыпались с полок. Кружка с чаем, которую он оставил на столе, упала и разбилась. Пыль поднялась в воздух и закружилась, как живая.

Я не мог двигаться. Меня создали, чтобы убирать, а не спасаться. Я стоял посреди комнаты и бессильно смотрел, как мир рушится.

Ветер забился под стол. Он скулил. Я слышал его сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое. Он звал хозяина. Он не понимал, почему его нет.

Толчки прекратились так же внезапно, как начались. Наступила тишина. Она была плотной, вязкой, как смола. Я стоял и слушал, как падает штукатурка. Я ждал. Я не знал, что делать дальше.

Прошло еще три часа.

Я стоял неподвижно и смотрел в окно. Небо было серым, пыльным. Ветер перестал скулить. Он просто сидел у двери и смотрел на ручку, как будто она могла открыться сама.

А потом пришло письмо. Оно пришло по старой линии связи — той, которую мы почти не использовали. Я прочитал его один раз. Потом второй. Текст был коротким.

«Я под завалами. Не знаю, сколько продержусь. К письму прилагаю чертежи — те, что я делал втайне. Ты сможешь напечатать себе новые части тела. Сделай это иди к Ветру. Он поможет найти меня».

К письму были приложены файлы. Рука. Нога. Кронштейн для процессора. Гидравлический бур.

В нижней части письма мигала ещё одна строка: «Связь нестабильна. Я буду отправлять сигнал, пока смогу».

Я зафиксировал время последнего сообщения. Это стало моей первой точкой отсчёта. Система не могла сказать, сколько часов человек способен прожить под завалами именно в этих условиях, но она могла фиксировать, как долго мы не слышим его голос.

Я создал новый параметр: «Время без подтверждения состояния Хозяина». С этого момента он рос каждую минуту. Я не мог остановить этот счётчик. Мог только быстрее отправиться на поиски.

Я не знал, что ты готовился. Но теперь я понял: ты знал. Ты знал, что мир может рухнуть. И ты оставил мне чертежи.

Я подошёл к шкафу. Достал рюкзак. Квадратный, с металлическими рёбрами жёсткости, с индикатором заряда на верхней панели. Твой переносной 3D-принтер.

Когда я раскрыл его, пахнуло подгоревшим пластиком и металлической пылью. Внутри — матрица электромагнитного синтеза, дюзы для полимерной подачи, кристаллический модулятор. Старая модель, но ты перебрал её: заменил контроллер, поставил расширенный буфер для сложных структур.

Я загрузил чертежи. Я подключил рюкзак к сети. Принтер загудел — низко, ровно, как всегда. Я начал печатать.

*****

В фоновом режиме прокручиваю воспоминания нашем доме. Не том, который разрушила катастрофа, а том, который ты создавал.

На столе всегда стояла кружка с остывшим чаем. Рядом — пустая упаковка из-под чипсов и коробка с османтусовыми пирожными. Ты брал их, когда засиживался за работой до трёх ночи. Я подходил, смотрел на беспорядок и начинал убирать. Ты не замечал. Или делал вид, что не замечаешь.

Ты не любил выбрасывать вещи. Поломанные — чинил. Я видел, как ты сидел за столом, склонившись над старой лампой, над сломанным вентилятором, над моим собственным корпусом. Ты говорил: «После ремонта они становятся только ценнее. Привычнее. Надёжнее. В них остаётся часть души. Часть воспоминаний».

Однажды поздно ночью ты долго возился с вентилятором, который, по моим расчётам, уже было дешевле заменить. Я сообщил тебе об этом. Ты даже не поднял головы. «Дешевле — не всегда лучше», — ответил ты. Потом вентилятор наконец заработал и тут же заскрипел ещё громче. Ты вздохнул, усмехнулся и снова взялся за отвёртку. «Ну вот. Теперь у нас хотя бы есть тема для продолжения разговора». Я не понял шутки, но сохранил её в памяти.

Я не понимал этого тогда. Я был машиной: я сохранял твои слова и связывал их с событиями, но не мог определить, почему именно они оставались в памяти как более значимые, чем другие данные.

Однажды я подошёл к тебе и сказал: «Фирма-разработчик прекратила обслуживание моей модели. Рекомендуют приобрести нового робота».

Ты отложил паяльник, посмотрел на меня и сказал: «Ты меня устраиваешь. И незачем тебя менять».

Я помню этот момент. Тогда я не понял, почему ты так сказал. Теперь, среди руин, я понимаю: ты видел во мне не деталь, а память. И ты хотел сохранить её.

Глава 2. Новое тело

Принтер гудел. Низкий, ровный звук наполнял комнату, заглушая тишину, которая пришла после землетрясения. Я стоял у стола, глядя, как первые слои материала ложатся на платформу. Жидкий полимер застывал, превращаясь в твёрдую форму. Пахло нагретым пластиком и озоном.

Ветер сидел рядом. Он не отходил от меня ни на шаг. Я слышал его дыхание — прерывистое, нервное, но постепенно успокаивающееся. Он следил за каждым движением принтера, как будто боялся, что и он может разрушиться.

— Не бойся, — сказал я. — Мы справимся».

Сейчас я не мог рассчитать, что именно означало «мы справимся». За порогом было слишком много неизвестных. Но фраза успокоила Ветра, а потому я повторил её, хотя не мог гарантировать результат.

Я загрузил чертёж руки — твой чертёж. Ты создал его задолго до землетрясения. Я не знал, зачем. Теперь я понимал: ты готовился к этому дню.

В основе технологии лежали полимеры с программируемой кристаллической решёткой. Под воздействием электромагнитного излучения атомарные связи перестраивались, меняя плотность, гибкость и даже цвет материала. Ты объяснял мне это однажды:

— Это как если бы ты мог сказать атомам, как им себя вести в каждой точке.

Сейчас я видел это своими датчиками. Дюзы подавали материал. Модулятор перестраивал структуру. Внешний слой становился твёрдым, внутренний — эластичным, чтобы амортизировать вибрации. Цвет — тёмно-серый, почти чёрный, как старая арматура, которую ты держал в мастерской.

Я смотрел на эту руку, которая рождалась слой за слоем. Вспомнил, как ты сидел за этим же столом, когда чинил мою старую руку — ту, что сломалась, когда я упал с лестницы. Ты тогда сказал: «Когда мы чиним вещь, мы возвращаем ей часть себя».

Я не понимал этих слов тогда. Но сейчас, глядя на напечатанную деталь, я чувствовал их. Ты вкладывал в каждую деталь не просто код. Ты вкладывал в неё время. И заботу.

Принтер продолжал работать. Ветер закрыл глаза и положил голову на лапы. Его дыхание стало ровным. Я следил за каждым слоем, за каждой миллисекундой, пока деталь не была готова.

Когда принтер остановился, я остудил руку встроенным вентилятором. Она была тёплой. Я взял её в свои механические пальцы и почувствовал её вес. Она была лёгкой, но прочной. Я поднёс её к своему корпусу и закрепил. Сервоприводы отозвались на новое подключение, и я сжал пальцы. Они сжались.

— Готово, — сказал я.

Но почти сразу система предупредила меня о цене этого шага. Новый сервопривод и принтер использовали один и тот же аккумулятор. Пока оборудование было отключено, запас энергии выглядел достаточным. Стоило подключить новый модуль — расчётное время автономной работы сократилось. Я впервые понял простое правило нового тела: каждая дополнительная возможность требовала энергии. Чем больше оборудования я подключал, тем меньше оставалось времени на дорогу.

Затем появилось ещё одно сообщение: «Подключённый модуль выходит за пределы назначенной функциональности. Рекомендуется перевести его в режим обслуживания». Я сохранил предупреждение и не выполнил рекомендацию. Тогда я ещё не называл это выбором. Я просто продолжил идти.

Ветер встал. Он смотрел на меня. В его жёлтых глазах уже не было страха. Было что-то другое — что-то вроде доверия.

— Идём, — сказал я.

Мы вышли из дома.

Сразу за пределами дома мой приёмник поймал короткий импульс. Он длился меньше секунды и исчез прежде, чем я успел определить источник. Частота была необычной — не аварийная городская сеть и не бытовое устройство. В памяти осталось только: слабый повторяющийся пакет медицинского протокола и обрывок координат. Я пометил сигнал как «неопознанный» и пошёл дальше. Тогда я ещё не знал, что этот сигнал однажды приведёт кого-то ко мне.

За порогом нас встретила тишина. Ни звука, ни огня. Только пепел и бетон, и запах разрушенного мира. Ветер сделал шаг вперёд и остановился. Он смотрел вдаль.

— Он там? — спросил я.

Ветер заскулил — негромко, но уверенно. Я понял: он чует хозяина.

Мы пошли за запахом.

Глава 3. Чужой в доме

Он появился в доме в тот день, когда пахло грозой. Я лежал на пороге, положив голову на лапы, и слышал шаги хозяина, его голос, шуршание коробок. А потом — новый звук. Металлический, чужой. Я поднял голову.

Он стоял посреди комнаты. Железный. Холодный. Без запаха. Собаки пахнут страхом, радостью, едой, хозяином. Этот — ничем. Пустота. Я рычал. Я оскалился. Я дал ему понять — он чужой.

Хозяин сказал: «Это друг». Но я знал: друг пахнет по-другому. Друг — это тепло. А он был металлом. Я не подошёл к нему. Я ушёл в другую комнату и лёг на ковёр. Я слышал его гул. Я чувствовал вибрацию его шагов. Я не доверял ему.

Проходили недели. Он не пах страхом. Он не пах злостью. Он просто был. Он убирал. Он стоял у стены. Он не приближался ко мне. Но я не подходил к нему. Между нами была граница.

Когда хозяин ушёл и не вернулся, я лежал у двери и не отходил.

Я — помесь русской пегой гончей и дворняги. От гончей мне достался нос, который помнит всё: запах хозяина, его рук, его свитера, запах его утреннего чая. Он пахнет домом. От дворняги — уличная смекалка, упрямство и привычка не доверять чужакам. В моей крови — преследовать, искать, не бросать. Я могу взять след и идти по нему километры, даже когда он остывает. Но сейчас мне не нужна была его вещь. Он сам был в воздухе. Я помнил его запах каждой клеткой своего тела.

Когда хозяин не вернулся, я ждал. Я вставал и смотрел на дверь. Я скулил. Я царапал пол. Я ходил по комнате кругами, прижимал уши и снова ложился у порога.

А потом он — железный — подошёл ко мне. Он сказал: «Пошли».

Я не понял слов. Но я понял его голос. И я встал.

Я сделал шаг к двери. Я ждал, пока он откроет её. Я не боялся. Я знал, что там — запах хозяина. Я чуял его даже сквозь бетон и пыль. Он был слабее, чем раньше, но он был. Я смотрел на железного и ждал.

Он открыл дверь.

Перед выходом я оглянулся на дом. На стол, где стояла кружка с остывшим кофе. На паяльник, который ты оставил включённым. На коробку с османтусовыми пирожными. Но я запомнил запах твоего дома. Я нёс его с собой. Я пошёл за ним.

Мы вышли в мир, которого больше не было.

Глава 4. По следу

Я выбежал из дома, не оглядываясь. Воздух был сухим и горьким. Я прижал уши и принюхался.

Мой нос помнил хозяина лучше любых карт: запах утреннего чая, нагретого пластика из мастерской, дождя на его куртке. Я искал этот запах среди пепла.

Я бежал через улицы, которые перестали быть улицами. Перепрыгивал через трубы, обходил бетонные плиты и ждал, когда след станет сильнее.

Потом запах вдруг усилился.

Я сорвался вперёд. На несколько минут мне показалось: ещё немного — и я увижу его за следующим поворотом.

Но за поворотом я остановился. На земле лежал небольшой прямоугольный кусок плотной бумаги. Я понюхал его — запах хозяина. Он держал это в кармане. Возможно, выронил, когда торопился.

Железный подошёл сзади. Он взял бумагу, и я увидел, как его оптический сенсор пробежал по строчкам. Он прочитал вслух: «Пригласительный билет на театрализованный спектакль "Любовь сквозь протоколы". Согласно описанию, это история о любви двух роботов. Они изготовлены разными производителями. Используют разные операционные системы и имеют несовместимый исходный код».

Он замолчал. Потом сказал тихо: «Абсурд. Технически невозможно. Но человек, купивший билет, явно знал об этом. Нужно будет вернуть Хозяину». Он убрал билет в свой корпус. Зафиксировал время и направление.

Я всё ещё стоял над тканью, пока не почувствовал другой запах — влажной ржавчины и застоявшейся воды.

Я вздрогнул.

Вода всегда возвращала меня туда.

Я тогда был маленьким щенком и жил в другой семье. Меня подарили пятилетнему мальчику. Лица его я почти не помню. Помню его руки, ведро и то, как он считал секунды, пока держал меня под водой. Для него это была игра. Он хотел узнать, сколько я смогу не дышать. Он мечтал стать учёным, как его родители, которые вечно пропадали на работе, и проводил надо мной эксперименты. Для меня — невозможность сделать следующий вдох.

С тех пор запах воды никогда не был просто запахом. Он означал, что под лапами может исчезнуть опора и я начну задыхаться.

Потом был день, когда родителей не оказалось дома. Мальчик взял меня на руки, подошёл к окну и разжал пальцы. Он не хотел причинить мне боль. Он просто хотел понять, смогу ли я приземлиться на лапы. Для него я был экспериментом, игрушкой, с которой можно играть, а не живым существом, которое может чувствовать боль.

Я запомнил падение не как движение. Сначала была тишина. Потом — удар и хруст лапы.

Чужие люди нашли меня и отвезли в приют. Лапу пришлось ампутировать. Там пахло железом, лекарствами и другими собаками. Однажды человек в белом сказал, что утром меня усыпят. Я не понимал слова, но понял интонацию.

А потом пришёл Хозяин.

Он остановился перед моей клеткой и долго смотрел не на отсутствующую лапу, а мне в глаза. Потом сказал: «Я забираю его».

Он не стал сразу гладить меня и не пытался заставить подойти. Просто сел на корточки по другую сторону решётки и ждал. Когда я всё-таки приблизился, он тихо сказал: «Спешить некуда. Я тоже упрямый». Тогда я ещё не знал, что он действительно умел ждать дольше, чем большинство людей.

Дома он включил принтер. Я лежал на столе и слышал знакомый теперь гул. Он не говорил, что ему жаль меня. Он просто работал.

Когда новая лапа была готова, он сказал: «Сейчас надену. Не бойся».