Czytaj książkę: «Больно. Дорого. Не факт»
Глава
Анастасия Кардакова
Больно. Дорого. Не факт
Стоматология с человеческим лицом:
история стоматолога, партнерство пациента и врача, преодоление страхов
Москва
Writer’s Way
2026
УДК 616.31+159.9
ББК 56.6+88.9
К21
ЛИТЕРАТУРНОЕ АГЕНТСТВО WRITER’S WAY Кардакова, А. А.
К21 Больно. Дорого. Не факт. Стоматология с человеческим лицом: история стоматолога, партнерство пациента и врача, преодоление страхов /- Анастасия Кардакова. — Москва : Writer’s Way, 2026. — 264 с.
ISBN 978-5-908008-25-9.
Анастасия Кардакова ― стоматолог, коуч ICF и основатель клиники dr.Kardakova. В этой книге описан путь автора от выбора профессии до запуска новых продуктов в собственной клинике, а также истории пациентов, преодолевших страх посещения стоматолога.
Эта книга ― мост. Для врачей она открывает дверь в новую реальность, где прием можно вести иначе, где коммуникация с пациентом превращается из формальности в настоящий диалог. Вы сможете понять страхи своих пациентов, как им можно помочь справиться с сильными эмоциями.
Эта книга и для тех, кто испытывает дентофобию. Тянет с приемом к стоматологу до последнего, наматывает круги вокруг клиники, испытывает панику от одного вида стоматологического кресла или звука бормашины и раз за разом переносит прием. На этих страницах вы найдете понятные рекомендации, объяснения механизмов фобии и подтверждение: существуют врачи, которые не просто лечат симптомы, а видят в пациенте личность.
Имена и обстоятельства жизни героев историй вымышлены, совпадения с реальными людьми случайны.
Директор производства Мария Шипулина
Ответственный редактор Екатерина Евдокимова
Художественный редактор Екатерина Ганьшина
Литературный ассистент Софья Лямина
Литературный редактор Анастасия Перкова
Корректоры Елена Навера, Анастасия Семёнова
Дизайн обложки Анна Попова
Верстка Алексей Зиновьев
ЛИТЕРАТУРНОЕ АГЕНТСТВО WRITER’S WAY Founder: Александр Корнев alexkornev.ceo@gmail.com
© Кардакова А.А., текст, оформление
Содержание
Отзывы
Глава 1. Неизвестность
Глава 2. Дорого
Глава 3. Страшно довериться
Глава 4. Быть непонятым
Глава 5. Потерять контроль
Глава 6. Больно
Глава 7. Я запустила
Глава 8. Потеря веры
Глава 9. Детский страх
Глава 10. Дойти до паники
Глава 11. Недоверие новому
Глава 12. Все будет хорошо
Заключение
Отзывы
Читаю книгу, и у меня невольно из глаз бегут слезы. Почему? Потому что она о большом личном преодолении, когда человек, переживший огромное испытание в своей жизни, открывает свое сердце другим. Когда он через помощь, заботу, сострадание, глубоко понимая психологические аспекты людей, их триггеры, в чем-то чувство вины, в чем-то чувство стыда, помогает им пройти эту боль, а ведь зубная боль ― это невыносимо.
Татьяна Демина,
ментор, наставник, предприниматель, спикер «Сколково»,
основатель IT-платформы OFEXSYS, автор книги «Выход из операционки ЕСТЬ» Для меня стало откровением то, как тонко Анастасия раскрывает психологию пациента: что он чувствует, почему боится, из каких внутренних дефицитов или убеждений принимает решения. Я убеждена, что эту книгу стоит прочитать каждому, кто связывает свою жизнь с медициной. Она для тех, кто не хочет превращаться в бездушную «функцию», а стремится сохранить в себе живое отношение к делу.
Елена Муся, бизнес-коуч,
CEO HR IT компании HuntPro , автор книг
Захватывающая история с первых строк. Анастасия умеет видеть человека, а не историю болезни. Признавать, что есть что-то большее, чем сухие протоколы. И главное, ВЕРИТЬ!
Анна Брешкова, стоматолог-ортодонт,
автор книги «Роман с элайнерами»
Мой первоначальный скептицизм относительно объединения в одной книге двух разных целевых аудиторий — врачей и пациентов — полностью развеялся после прочтения. Я пришел к выводу, что именно это объединение — ключевая новаторская идея произведения: встреча профессионала и пациента через их общую человечность.
Герман Бажанов, партнер AST Universe, коуч,
преподаватель Международного института менеджмента Торгово-промышленной палаты РФ
Книга — удивительная смесь стоматологии, психологии и авторской философии, читаешь с большим доверием и благодарностью. Некоторые истории — до слез, например о работе в нейрореанимации, где закалялось хрупкое сердце молодого врача.
Анастасия Перкова, автор, литературный редактор
Семье
Той, в которой я родилась
Той, которую я создала
Глава 1.
Неизвестность
С этого, как ни странно, все и началось. Не с диплома, не с первого пациента или первой пломбы, а с утра, когда я открыла глаза — и не поняла, кто я.
Комната была белой. Не просто стерильно-больничной, а будто лишенной всего — эмоций, воспоминаний, прошлого. Я посмотрела на свои руки: бледные, тонкие, с отросшим маникюром. Под одеялом — истощенное тело взрослой девушки. Что это на мне? Это… памперсы?
Я села. Тело слушалось с трудом — как будто все это время было выключено. Оно стало легким, как бумажная фигурка. Я дотронулась до головы — ни волоса. А левый глаз будто смотрел сквозь запотевшее стекло: все размыто.
Но паники не было. Ни слез, ни крика, ни желания звать кого-то на помощь. Были только странное спокойствие и одна- единственная мысль: нужно понять. Что происходит? Где я? И конечно: кто я?
Ночной больничный коридор встретил меня вязкой тишиной. Тусклый казенный свет выхватывал углы. Я наугад открыла первую попавшуюся дверь — туалет. В нем — зеркало во всю стену. То самое, которое не врет.
Вот тут и случилось второе настоящее потрясение. Я смотрела на себя и не узнавала. Не в смысле «я себя не узнаю» после тяжелой смены или бессонной ночи. Нет. Я вообще не знала, кто эта женщина. Где-то внутри всплыло имя: Настя. Но вместе с ним — ничего. Ни образов, ни эмоций. Только белый шум.
Скажите честно: вы когда-нибудь смотрели на себя так, будто видите впервые?
Не с привычкой, не с воспоминаниями, а как на чужого человека. И смогли бы вы с ним поговорить?
Я вглядывалась долго. Это мое лицо. Но содержание утеряно. Только в какой-то момент внутри что-то дрогнуло. Появился первый свет — мамины духи, папин голос, что-то родное. А потом снова тишина. Где я живу? Есть ли у меня друзья? Сколько мне лет?
Я вернулась в палату, нащупала в ящике тумбочки телефон — севший. Закуталась в одеяло. Не потому что страшно. Просто некуда было идти. Ни одна мысль не предлагала опоры, ни одно воспоминание не тянуло за руку. Это как искать переключатель света в темной комнате, не зная, есть ли он вообще.
Я лежала так несколько часов. Мысли приходили и уходили, но даже в этой полной пустоте внутри уже чтото собиралось. Без слов, без плана, но с упрямой уверенностью: я справлюсь.
Примерно к восьми утра коридор ожил. Начался общий обход. Белые халаты один за другим прошли мимо, раздавая градусники, что-то измеряя, что-то записывая. Кто-то говорил, кто-то нет. Я просто смотрела. Моргала. Молчала. Они тоже.
И тут дверь открылась. В палату вошла мама.
Я села на кровати, взглянула ей прямо в глаза и сказала:
— Елена Валентиновна, тут, кажется, какая-то херня произошла. Пойдем покурим?
Это так четко всплыло из памяти — моя вредная привычка.
Мама застыла. А потом опустилась на колени и расплакалась. Не от страха. От облегчения, потому что увидела, что я не просто пришла в себя. Увидела, что я — это снова я. Со своими словечками, интонацией, характером. И это приглашение было в тот момент самым дорогим в ее жизни.
Мы вышли из общей палаты, в которую меня перевели после реанимационного отделения. В маминых руках — заявление на академический отпуск. Медики сказали: всё. Конец. Какая там учеба? Какой медицинский вуз? Девочка не восстановится. Лучше сейчас подписать, пока не поздно. Инвалидность мне еще не оформили и опекунство маме не передали, поэтому я и подписывала бы документы на академический отпуск.
Во время маминого рассказа я нащупала внутри себя твердую уверенность в том, что учеба в медицинском нужна мне. Это было важно для той, кем я была, необъяснимо тянуло туда и сейчас.
— Мам, — тихо сказала я, когда услышала это, — а ты вообще в курсе, что чудеса случаются?
Она ничего не ответила. Я продолжила:
— Ты только что мне рассказала, что я должна быть овощем. А мы тут с тобой разговариваем и даже, похоже, курить собираемся. Ты уверена, что нужно подписывать эту бумагу?
Она пыталась объяснить, что это «временно», что я всегда смогу вернуться, что все это ради моего же блага. Но я уже вернулась. Может, пока не вся, но точно я. И знала: ответственность за себя в жизни всегда в первую очередь лежит на мне. Я создаю реальность, которая меня окружает. Внутри меня было глубокое, однозначное убеждение, что эта учеба имеет большое значение, даже если сейчас я с трудом запоминаю любую информацию и с самыми простыми делами мне помогают медсестры. Зачем мне это нужно? Нет ни одной другой причины, кроме как абсолютное знание, возникшее из той, другой, жизни: меня зовут Настя, и я буду врачом.
Поэтому от академического отпуска я отказалась. Не из уп рямства. А потому что почувствовала: меня ждет чтото большее. Если я уже прошла через это — значит, могу пройти и дальше. Бог поможет.
Откуда такая уверенность? За день до этого мама ездила в храм, туда привезли пояс Пресвятой Богородицы. Она отстояла очередь, молилась, взяла масло, помазала мне лоб. Утром я пришла в себя.
Совпадение? Может быть. Но именно тогда впервые в жизни я подумала: возможно, не все в этом мире объясняется нейронами и протоколами. С тех пор я просто верю. Без громких слов. Каждый пост как напоминание: за болью почти всегда стоит шанс. А за потерей — новое. Главное, не потерять себя.
***
Есть истории, для которых трудно подбирать слова. Эта история из таких. Я точно помню момент клинической смерти, как будто со стороны. Без боли, без страха — словно я вышла из собственного тела и была наблюдателем. А рядом стоял мой дедушка Павел.
Вот только я не могла его помнить — его не стало, когда мне было около двух лет. Но тогда он пришел. Спокойно, как будто так и надо. Взял меня за руку, и мы с ним вместе бесшумно прошли по всем реанимационным палатам — вдоль кроватей, мимо мигающих приборов, мимо жизней.
А потом он отвел меня обратно. В мою палату. А может быть, и в мою жизнь.
Вскоре после этого мой близкий друг привез в больницу огромный букет белых роз — длинные стебли, тяжелые головы, сильный запах. Их поставили на пол, у стены.
Той же ночью я проснулась и увидела бабушку Шуру рядом с моей кроватью. Она стояла и молча смотрела на меня. Я не ощутила ни испуга, ни любопытства — напротив, было ощущение правильности происходящего. Так и должно быть.
— Бабуля, ты чего пришла? — спросила я между сном и явью.
— Посмотреть, как ты, — ответила она.
— Все хорошо.
И тогда она сказала то, что отложилось в моей голове навсегда:
— Настя, только одно запомни. Никогда не думай о плохом. Все плохое сбывается.
Я тогда даже не удивилась. Просто кивнула и почувствовала это послание на уровне интуиции: плохое может случаться, но важно то, на чем мы концентрируемся. Именно оно и сбывается.
А потом она развернулась, пошла к двери и задела вазу. Раздался звон — четкий, резкий, стекло ударилось о пол. Я проснулась.
Розы лежали на полу. Вода разлилась, лепестки рассыпались. Но странным образом в этом не было ни хаоса, ни тревоги. Все выглядело красиво, спокойно — как в том сне. И абсолютно необъяснимо.
В палате не было сквозняков: окна не открывались, работала только приточная вытяжка. Я сидела на кровати, смотрела на пол и щупала внутри себя ощущения от того сна, который был на грани с реальностью.
Так у меня появилась особая связь с родом. Такая, которую не объяснишь, но она работает. Каждый раз, когда в моей жизни начинается что-то тяжелое, я чувствую это заранее. Иногда во сне. Иногда просто ощущением. Мне подсказывают.
Вот вы верите, что внутренняя сила может включаться, ко гда все вокруг как будто твердит: «Больше нет смысла даже пытаться»? Я — да. Медики говорили, что мне нужно три месяца в стационаре. Минимум. Беречься, избегать любых стрессов, не напрягаться. Я посмотрела на них как человек, который уже вернулся с того света, и сказала:
— Максимум две недели. И я выхожу.
После клинической смерти и гематомы, которая едва не стоила мне глаза, ведь сначала его даже планировали удалять. Зрение сохранилось частично, мышцы были вялыми, поэтому левый глаз постоянно был будто в расфокусе. Я видела буквы, но не могла их прочесть. Они жили своей жизнью: прыгали, смещались, дробились на части. Речь идет не о дислексии, а о полном отключении былого навыка.
Память о словах осталась, но сама способность читать исчезла. Простой текст превращался в хаос.
Я стала тренироваться — ходила по отделению и вглядывалась в таблички. Повторяла шепотом имена врачей, названия палат. Пыталась зацепиться за знакомое, восстановить логику, понять, работает ли мозг. Когда почувствовала, что в какой-то момент начинаю складывать в голове хотя бы два знакомых слога, поняла: пора усложнять задачу.
Тогда я совершила свое первое «дело»: прошла в детское отделение и взяла там книжку — «Дядя Федор», тоненькую, с картинками. Почему я называю это «делом»? Потому что врачи строго запрещали мне читать — чтобы не перегружать мозг и глазные мышцы.
Даже эта детская книжка на тот момент была максимумом моих возможностей. Ночью, под одеялом я включала экран телефона и читала по строчке. Точнее, пыталась. Текст расплывался, голова гудела, иногда я засыпала на одном абзаце. Но в какой-то момент всетаки дочитала до конца. И это был не просто конец книги — это было возвращение к себе: пусть медленное, пусть с потерями, но осознанное.
Утром я написала отказ от дальнейшей госпитализации и потребовала выписку. Это вызвало у врачей закономерную реакцию: шок, страх, упреки. Они действовали по протоколу и сделали все правильно. Случился большой скандал. Но несмотря на то, что я была бесконечно благодарна и признательна врачам, которые меня спасли, медицинскому персоналу, ухаживавшему за мной, я взяла на себя ответственность двигаться дальше. Я не останусь. Мне нужно возвращать управление. Себе. Так лучше для меня. Я понимала риски, слышала, что мне говорят врачи, и осознавала: если что-то пойдет не так — это моя ответственность.
Через два дня я уже была дома. А еще через пару сидела на лекциях в университете. Поначалу я путалась в метро по дороге — названия станций сливались, таблички расплывались. Иногда приходилось выходить и начинать все заново. Но я упрямо отказывалась от сопровождения. Мне нужно было научиться справляться самой — даже если это значило блуждать, теряться и тратить вдвое больше времени.
На лекциях я сидела вместе со всеми. Термины как лавина. Рука дрожала, буквы скакали. Я сжимала ручку, пыталась писать, но вместо слов получались каракули. Иногда до слез. Но с каждым днем выходило лучше. Я училась не только писать — я училась жить заново.
Не искала поблажек. Преподаватели не знали, что со мной случилось, но некоторые одногруппники были в курсе. Я вернулась не просто в аудиторию, а в профессию. Потому что знала: если сейчас позволю себе исключения, потом не смогу требовать от себя по-настоящему. А врач, который жалеет себя, рано или поздно начнет жалеть и пациента — там, где это может стоить слишком дорого. Принимать полумеры. Скажем, недочищать гной и камни, потому что больно. И не ставить анестезию, чтобы пройтись хорошенько, — потому что отходит долго. Это медвежья услуга. На занятия я ходила в парике — это был компромисс между маминым беспокойством и моим упорством. В остальном она не вмешивалась, но поддерживала меня во всем, давала безусловную любовь и опору, не сомневалась во мне и была своего рода проводником. Она знала: если я решила — переубедить меня невозможно, лучше стать союзником. И всегда поддерживала в выборе. Например, долгое время я вообще не знала, кем стану. Когда я училась в классе с историческим уклоном и предполагалось, что могу поступить на историка, за несколько месяцев до экзаменов я решила, что буду врачом. У меня было по одному часу химии и биологии в неделю, какой тут медицинский? Но мама сказала: «Отлично, медиков у нас в семье еще не было!» — и наняла репетитора, который за месяц помог подготовиться к экзаменам и поступить.
Я не мечтала с детства «лечить», не представляла себя в белом халате. Все это пришло, когда жизнь обнулилась, когда я буквально собирала себя заново. Моя новая жизнь началась с медицины, и именно тогда, в самый уязвимый момент, в точке большого жизненного решения, я по-настоящему выбрала быть врачом.
Теперь я лечу людей, которые иногда боятся меня сильнее, чем самого диагноза. Но если я смогла пройти через все это — значит, смогу пройти и рядом с теми, кому тоже страшно. Кто терпит боль до последнего, плохо спит за ночь до приема, деревенеет, переступая порог клиники, и даже боится зайти в кабинет.
***
— Анастасия Александровна, там новая пациентка в коридоре сильно нервничает, — говорит моя ассистентка Кристина.
Сейчас я и любой доктор в моей клинике выходим к пациенту, чтобы его поприветствовать, проводить в кабинет, но раньше в моей практике именно ассистенты приглашали на прием.
Я киваю и направляюсь к двери. В длинном коридоре на скамеечке сидит девушка лет двадцати — глаза в пол, напряженные плечи застыли, как у статуи. Она завязывает и развязывают тесемку на блузке. Судя по всему, эта тесемка оторвется уже скоро. Я сажусь рядом и заглядываю ей в лицо — бледная, губы искусанные, часто моргает.
— Добрый день, меня зовут Анастасия Александровна! Я ваш доктор и рада вас видеть сегодня.
На слове «доктор» у пациентки расширяются зрачки, и она замирает — просто смотрит на меня, ни звука, ни движения, будто бы вросла в кушетку. Это реакция нервной системы, когда она не чувствует безопасности и не понимает, что будет дальше. Страх неизвестности — один из самых сильных триггеров, с которым мы сталкиваемся на приемах каждый день. Он запускает цепочку неприятных ощущений: тревогу, уязвимость, потерю опоры. Люди реагируют на такой стресс поразному: одни «бьют» врачей словами и поступками, другие убегают от ответов, наматывают круги вокруг клиники или в последний момент отменяют запись, а третьи вот так замирают. Я решаю прервать паузу:
— А вас зовут Алина Андреевна, да?
Алина смотрит на меня и заторможенно кивает. И я вижу, как тяжело дается ей этот кивок. Так, будто вместо тонкой шеи — каменная колонна.
— Сегодня мы ничего делать не будем. Никакого лечения. Просто поговорим. Познакомимся. Сделаем снимки, я посмотрю, в чем дело, и все объясню.
Ее взгляд теплеет на несколько градусов — значит, мы на верном пути. У каждого пациента своя история, и в ней имеет особое значение точка входа. Важно войти в эту историю не как судья, а как проводник. Тот, кто не торопит, не давит, а идет рядом, поддерживая и направляя. Потому что лечение начинается не с анестезии, а с доверия.
***
Такими глазами русские туристы на азиатских курортах глядят на проползающих вблизи ярких змей. Так смотрят из окна небоскреба люди, боящиеся высоты. И именно это я читаю в глазах Алины, когда мы заходим в кабинет и она видит стоматологическое кресло. Я качаю головой:
— Нет, вам сюда, — показываю на уютную зону рядом с моим рабочим столом.
Сразу сажать в кресло человека, которого так трясет в кабинете стоматолога, все равно что
дать огромного тарантула в руки арахнофоба со
словами «Подержи маленько, он не кусается, только убегает»
Поэтому я начинаю прием не в кресле.
— Мы сделали снимки. Сейчас просто поговорим. У вас гингивит. Это воспаление в пределах десны. Еще не пародонтит, когда уже задета кость, а именно поверхностное воспаление. Гингивит может появиться по разным причинам. Конечно, главная причина связана с бактериальной микрофлорой в полости рта, но также это возникает из-за стресса или гормональной перестройки — например, различных эндокринопатий. Может быть дефицит витаминов. Может быть реакция на прием препаратов. Нам важно понять причины и подобрать лечение. Расскажите, что предпринимали с доктором до визита ко мне?
Она ежится. Может быть, от холода — пока мы делали снимки, я попросила ассистента проветрить, чтобы было меньше больничных запахов, которые навевают пациенту неприятные ассоциации. А может быть, ее бросает в дрожь от воспоминаний.
— Воспаляется у меня десна все равно, что бы ни делала. Мне уже проводили чистку. Но все снова воспалилось. Я пришла и спросила: почему? Почему опять? А мне говорят: ну так это вы сами виноваты. Если бы зубы чистили нормально, ничего бы не воспалялось. И все по новой, без анестезии. Просто так. Терпите.
Вижу, как она напряжена, как переживает, что я тоже скажу: «А что ты хотела? Надо чистить». По снимкам стало понятно — работа не такая сложная, как казалось пациентке. Все, что ее пугало, — это боль и унижение, которые она пережила раньше. А самое главное — отсутствие объяснений.
Ее не лечили — ее стыдили. Этот стыд связывал ее руки, когда она хотела набрать номер стоматологии и записаться. Воображаемое «Да что ж вы так запустили!» било наотмашь — опять плохая. Не справилась. Зубы нормально почистить не можешь. Виновата. Внутри тугой узел убеждений, что стыдно быть такой — с нечищенными зубами и снова воспаленными деснами. Но на самом деле ее можно понять, и я решила показать Алине это.
— Многие пациенты чувствуют страх: если десна кровоточит — значит, я что-то делаю не так. Но их действия абсолютно логичны. Если у вас где-то воспалилось, вы не будете трогать это место. Инстинкт. Мы не ковыряем открытую рану. У вас нормальная реакция.
Алина несмело улыбается одними уголками губ и кивает. Как только человек начинает понимать себя и свои реакции, процессы, которые происходят, интенсивность страха заметно уменьшается. Страх неизвестности самый сильный, он — колыбель остальных тревог и ужасов. Когда действия, процессы, последствия и состояния становятся для пациента прозрачными, ему проще их принять. Поэтому я продолжаю рассказывать:
— В полости рта этот механизм играет против нас. Если вы избегаете участка, где воспалено, перестаете дочищать, это становится идеальной средой для микробов. Они не уходят. Они остаются, размножаются, живут в налете. А организм это видит. И говорит: «Человек не справляется. Надо вмешаться». И посылает армию — иммунные клетки. Чтобы эта армия добралась до очага, организм создает отек. Отек — это транспорт. Через тканевую жидкость идут макрофаги, лимфоциты и другие клетки, которые начинают «воевать» с бактериальной флорой. Так и развивается воспаление.
— Я их представила как человечков из мультика, — хохочет Алина, и ее плечи впервые с начала нашего приема расслабляются.
— Я тоже. Просто вы попали в замкнутый круг: десна воспалена — боитесь чистить — налет растет — организм защищается — воспаление усиливается — пугаетесь еще больше. Но кровь не враг. Ее не нужно бояться. Мы боимся боли — да, это сигнал, с которым нужно работать. А кровь — это просто способ организма сказать: «Я здесь работаю». Не только вы, но и другие пациенты часто принимают психологически понятное решение — избегают того, что кровит. Но в полости рта это работает наоборот: мы должны идти туда, где страшно. Именно там и нужно внимание. И мы с вами сможем это поправить.
Я слышу глубокий вздох облегчения, и мне хочется поддержать ее.
— Вы уже огромная молодец, потому что пришли. Это смелость. Я вами горжусь.
Бояться и все равно прийти — это настоящее мужество. Точно знаю, что Алина не придумывала боль. Она с ней жила. И пыталась чистить, как могла: сквозь слезы, пугаясь кровавых сгустков, думая, что вредит себе еще больше.
Тревожный пациент с самого начала приема ощущает себя виноватым. Он будто уже все
сделал неправильно, хотя еще ничего не сказал.
В его голове звучит приговор. И если в этот момент врач встретит его отстраненным тоном
или каменным лицом, настоящий диалог не
начнется
Пациент попытается дотерпеть до конца процедуры, а потом убежать и больше никогда не возвращаться.
Если копнуть глубже, становится очевидно: у каждого пациента внутри есть своя формула ценности. Это разница выгоды и затрат. И затраты включают в себя не только понятные категории денег и времени, но и невидимую третью часть. Это энергия, которую пациент тратит на то, чтобы преодолеть страхи и вообще дойти до врача.
Человек платит не только деньгами, но и собой. Сном накануне, своим пульсом в коридоре, мыслями, которые гоняет по кругу всю ночь: «Что я скажу? Как объясню? А вдруг у меня все совсем ужасно, потому что я затянул?» Такой пациент тратит силы еще до того, как откроет дверь в кабинет. Потому что вся внутренняя работа уже проделана — тревога, самокритика, попытки собраться. И к началу приема он приходит не просто испуганным — он уже вымотан.
И эта эмоциональная плата — самая тяжелая, потому что она берется в долг. Мы все пользуемся условным «банком эмоций» — черпаем оттуда силы, когда не спим ночь перед приемом, когда прокручиваем в голове тревожные сценарии, когда буквально тянем себя за руку в клинику. Иногда ресурсов не хватает — и тогда мы занимаем их. Но этот кредит не забывается. Возвращать его приходится здоровьем: психоэмоциональным истощением, отказом от обычных дел, нарастающим чувством вины и уязвимости.
А дальше запускается цикл. Страх заставляет откладывать визит. Промедление усугубляет проблему. Врачу приходится начинать почти с нуля: объяснять простые вещи, тратить время на стабилизацию или увеличивать количество приемов. Такой налог на дентофобию. И сам пациент попадает в ловушку: чем больше тревоги — тем выше расходы на лечение. А чем выше цена — тем сложнее снова прийти.
Но Алина смогла перебороть страх и пришла снова, в этот раз на гигиену. Опять напряженная, бледная, с глазами в пол. Но пришла.
Гигиена — самая неприятная процедура из всех. Кариес проще: один зуб, локальная анестезия — и вперед. А здесь вода, шум, вибрация, чувствительные участки, карманы, рецессии — всё вместе. Убрать внешние моменты при гигиене мы не могли, но поставить анестезию — да. Я не понимаю, почему некоторые врачи до сих пор избегают анестезии на этой процедуре. Это должна быть необходимая база. Почему пациент должен страдать?
Для Алины я подобрала препараты, объяснила, как ухаживать дома, назначила лекарства, чтобы не болело после процедуры. Потому что забота — это не только в кабинете. Забота — это и про «что будет потом». На следующий день я сама написала Алине, как и всем своим пациентам. Сейчас в моей клинике это называется «отдел заботы». Тогда у меня просто было внутреннее правило: не оставлять человека наедине с тревогой. Потому что тревожный пациент сам не выйдет на контакт. Он будет ждать и бояться, что снова скажут:
— Не беспокойте врача. Все вопросы только на приеме!
Я не дала шанса этому случиться. Просто написала: «Как вы? Все ли в порядке?» И в ответ получила фразу, которая до сих пор у меня внутри:
— У меня впервые в жизни ничего не кровит. Я не понимаю, как это возможно. Это какой-то космос!
После этого Алина начала большой путь маленькими шагами. Тогда я еще вела и гигиену, и кариес, и реставрации. Мы лечили по одному зубику, спокойно, без давления. Так же тепло и бережно, как и на первом приеме. Нельзя после первого успешного раза махнуть рукой и сказать — ну все, теперь без заботы, пациент уже не боится. Потому что это ответственность за сформированное доверие.
С тех пор прошло три года. Страх при посещении у Алины не исчез полностью, хоть и уменьшился — я это знаю. Но он стал управляемым, а не управляющим. И это победа.
Страх неизвестности — самый сильный страх, который порождает остальные. Чтобы снизить интенсивность страха, пациент должен понимать, что сейчас происходит и какие могут быть реакции и последствия. Часть страхов пациента обусловлена прошлым негативным опытом, например страх осуждения: «Да как же вы так запустили!» Это не помогает пациенту, а наоборот, оттягивает обращение к врачу. У каждого пациента есть формула ценности. Это разница между выгодой, которую он приобретает, и затратами (временем, деньгами и силами на преодоление страхов). Стоит уменьшать негативные ассоциации при дентофобии, например начинать беседу не в кресле, проветривать кабинет перед приемом. Доктору необходимо установить с пациентом человеческий контакт. Это поможет справиться с тревогой и нервозностью. Важно чтобы доктор оставался
Глава 2.
