Czytaj książkę: «Бесконечность Трассы 66»

Пролог

Жизнь не ломается с громким треском. Она трещит по швам незаметно, как старая ткань, пока в один прекрасный день ты не обнаруживаешь себя в четыре часа утра перед блеклым экраном ноутбука, модерируя чужие, чужие, бесконечно чужие жизни в социальных сетях.

Мне было двадцать три. Возраст, когда весь мир должен лежать у твоих ног, но мой мир сузился до размеров съемной квартиры в Чикаго и тонкого серебряного браслета со знаком бесконечности на левом запястье. Я надела его сама, пообещав человеку, который меня уничтожил, что сниму его только тогда, когда перестану ему принадлежать. Он выбросил свой браслет в первый же день после расставания. А я продолжала носить свои оковы, изо дня в день застревая в прошлом и панически боясь впустить в свою жизнь хоть кого-то.

Я думала, что так будет всегда. Пока в один из душных летних дней сухой адвокат не протянул мне латунные ключи от дедушкиного Форда Мустанга 1967 года.

У дороги свои законы. Ей плевать на твои страхи, твои принципы и твоё разбитое сердце. Она просто заставляет тебя нажать на газ. И иногда, чтобы полностью починить свою жизнь, тебе нужно сначала окончательно сломаться посреди пустынной трассы, где нет мобильной связи, но есть тот, кто готов держать тебя за руку.

Глава 1 Вызов

«Самые важные встречи происходят

именно тогда, когда наши

планы рушатся, превращаясь в

дорожную пыль».

Алекса Икти

Солнце в Чикаго сегодня не щадило никого, но здесь, на заднем дворе автомастерской, жара казалась особенно удушающей. Воздух, пропитанный плотными ароматами нагретого асфальта, дешевого растворителя и жженой резины, буквально застревал в горле.

Эмили сделала глубокий вдох, но вместо успокоения почувствовала, как к горлу подступает знакомый, липкий комок тревоги. Ей отчаянно хотелось поправить воротник блузки, но пальцы замерли, сжатые в кулаки. Она ненавидела сюрпризы. Любые. Для человека, чья жизнь последние три года была выверена до секунды и разложена по безопасным полочкам, любой сюрприз равнялся катастрофе. А этот... этот пах машинным маслом, старой кожей и безумием.

Прямо перед ней, занимая почти всю смотровую площадку, стоял хищник.

Это был «Форд Мустанг» 1967 года. Его кузов, выкрашенный в глубокий, почти черный винный оттенок, напоминал дорогое выдержанное каберне, которое на солнце вспыхивало кроваво-красными искрами. Хромированные бамперы были начищены до такого зеркального блеска, что Эмили видела в них свое искаженное, бледное лицо и растрепавшиеся от ветра темные пряди. Машина выглядела безупречно, вызывающе дорого и совершенно чужеродно для Эмили.

Сбоку от автомобиля стоял мистер консервативность — адвокат её покойного дедушки. В своем безупречном трехбортном костюме-тройке угольного цвета и накрахмаленной рубашке он смотрелся среди разбросанных покрышек и ржавых домкратов как пингвин в пустыне. Он даже не вспотел. На его лбу не было ни капли пота, только сухая, пергаментная кожа морщилась, когда он сверял что-то в своем планшете.

— Он Ваш, мисс Грин. Полностью на ходу, бак заправлен, документы переоформлены, — сухо, без тени эмоций произнес адвокат. Его голос прозвучал как шелест старых юридических бланков.

Он протянул руку. На его ладони лежал массивный, потертый ключ зажигания, соединенный тяжелым латунным брелоком с гравировкой в виде раскинувшего крылья орла.

Эмили не двинулась с места. Она перевела взгляд с ключа на хищный силуэт Мустанга. Сердце сделало предупреждающий, болезненный толчок в груди. Дедушка Артур. Даже с того света он умудрялся нарушать её границы.

— Я не могу его принять, мистер Фогг. Продайте его. Деньги переведите на счет фонда, как мы обсуждали, — её голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но в нем была твердость. — Мне не нужна машина. У меня даже нет... нормального опыта вождения в черте города.

Адвокат не опустил руку. Вместо этого он аккуратно, кончиками пальцев поправил очки на переносице и снова заглянул в экран планшета, словно читал смертный приговор.

— Продать его Вы не можете, мисс Грин. Это запрещено особым пунктом завещания Вашего деда, — он сделал паузу, дожидаясь, пока Эмили посмотрит ему прямо в глаза. — Более того, этот автомобиль — лишь первая, меньшая часть Вашего наследства. Основной трастовый фонд, включающий дом в пригороде Чикаго и ценные бумаги, заблокирован.

— Что значит заблокирован? — Эмили сделала шаг вперед, и подошва её туфель противно скрипнула по гравию.

— Это значит, что Вы получите оставшуюся часть наследства только в том случае, если выполните одно условие, — адвокат вывел на экран длинный список. — Вы должны лично, самостоятельно доехать на этой машине от этого двора до Сан-Франциско. Никаких поездов. Никаких авиабилетов. Ваш маршрут должен пройти строго по старой Трассе 66. От самого начала и до конца.

Эмили на мгновение показалось, что у неё начались слуховые галлюцинации.

— Трасса 66? Это... это почти четыре тысячи километров! Через пустыни? На старом куске железа пятидесятилетней давности?!

— Три тысячи девятьсот сорок километров, если быть точным, — педантично поправил мистер Фогг. — И это еще не всё. Чтобы подтвердить честность выполнения условий, в каждом городе из списка, который я сейчас отправлю Вам на почту, Вы обязаны купить бумажную открытку. Вы должны собственноручно написать на ней текущую дату и Ваше имя и отправить её на адрес моей конторы. На каждой открытке должен стоять четкий штемпель местного почтового отделения. Без пропусков. Если хотя бы один город будет пропущен — траст аннулируется, а имущество перейдет дальним родственникам по линии Вашей мачехи.

Он сделал шаг и буквально вложил холодный металлический ключ в её онемевшую ладонь. Тяжелый латунный брелок больно вдавился в кожу.

— Вылет Вашей мачехи и её адвокатов в Сан-Франциско назначен на конец месяца. Они будут ждать Вас в финальной точке, чтобы оспорить завещание, если Вы нарушите хотя бы одно слово из воли Артура Грина. Время пошло, Эмили. Выезжать нужно сегодня.

Адвокат слегка наклонил голову в знак прощания, повернулся на каблуках и направился к выходу со двора, оставляя Эмили один на один с чикагским солнцем, неподъемным прошлым и винным Мустангом, который казался ей не подарком, а красивой, блестящей клеткой на колесах.

Эмили перевела взгляд с зажатых в кулаке ключей на бесконечную, подернутую предвечерним маревом серую ленту дороги. Асфальт уходил за горизонт, растворяясь в душном воздухе, и эта пустота впереди пугала её до дрожи в коленях. Последние три года её жизнь была похожа на затянувшийся день сурка. Четыре стены съемной квартиры на окраине, тусклый экран тринадцатидюймового ноутбука и монотонная, изнуряющая удаленная работа. Она часами модерировала чужие посты в соцсетях. Чужие глянцевые путешествия, чужие счастливые улыбки, чужие идеальные жизни — терабайты чужого мусора, который она процеживала сквозь себя, пока её собственный мир сужался до размеров кухонного стола. Ей было двадцать три, и в глубине души она понимала: она застряла. Она понятия не имела, что делать со своим будущим, куда идти и кем быть.

Идея сорваться и проехать через всю страну на старом автомобиле казалась чистейшим, концентрированным безумием. В Чикаго Эмили едва справлялась с навигатором в пределах родного квартала, цепенея каждый раз, когда нужно было перестроиться в плотном потоке. Но винный «Мустанг» словно чувствовал её слабость. Он тускло, но упрямо поблескивал хромированными бамперами под пронзительным, неестественно синим небом Иллинойса, как будто бросал ей немой вызов: «Ну же, Эмили. Или ты струсишь и отдашь всё, или наконец нажмешь на газ». И она нажала.

Через три дня иллюзии рассеялись, уступив место суровой реальности. Чикаго с его высотками и понятной инфраструктурой остался далеко позади, а пейзаж за окном окончательно сменился бескрайними, качающимися на ветру кукурузными полями. Именно тогда Эмили впервые горько, до слез пожалела о своем решении.

Катастрофа случилась на полупустой, пропахшей бензином заправке где-то на самой границе со штатом Миссури. Прямо посреди подъездной дорожки старый, капризный карбюратор Мустанга издал тяжелый, жалобный вздох, похожий на предсмертный хрип, дернулся и заглох. Бортовой компьютер? Его здесь не было. Сенсорный экран? Забудьте. Только глухая, мертвая тишина из-под капота.

Минут через десять бесплодных попыток завести мотор Эмили сдалась. Абсолютно растерянная, с перемазанными в дорожной пыли пальцами, она сидела прямо на широком, раскаленном капоте машины. Из-под приоткрытой крышки радиатора тонкой, зловещей струйкой поднимался сизый горячий пар, который тут же растворялся в сухом степном воздухе. Мобильная связь здесь ловила через раз, эвакуаторы стоили космических денег, а кукурузные стебли вокруг шумели так громко, словно смеялись над её беспомощностью. Эмили готова была разрыдаться от подступающей паники.

В этот самый момент тяжелая деревянная дверь придорожного кафе со скрипом отворилась.

На пороге появился парень. Первое, что бросалось в глаза, — старый пленочный фотоаппарат, небрежно покачивающийся на его шее на потертом кожаном ремешке. В одной руке он уверенно держал большой картонный стаканчик с заправочным кофе, от которого поднимался тонкий, ароматный парок, контрастирующий с техническим паром от сломанного автомобиля.

Он не торопился. Парень остановился, щурясь от яркого солнца, и пару секунд просто разглядывал живописную, но драматичную картину: роскошный винтажный Мустанг» винного цвета, закипающий посреди глуши, и бледная, испуганная девушка, которая смотрела на него так, словно он был инопланетянином. На его губах заиграла едва заметная, легкая полуулыбка. Он сделал глоток кофе, перехватил стаканчик поудобнее и не спеша направился прямо к замершей на капоте Эмили.

Он остановился всего в паре шагов от капота, и Эмили невольно поймала себя на том, что слишком пристально, почти непозволительно долго разглядывает его лицо. В его облике не было ничего от типичных обитателей провинциальных заправок. Короткие, небрежно уложенные темные волосы, невероятно длинные, густые ресницы и пронзительные зеленые глаза, которые сейчас с легким прищуром смотрели на нее.

Парень снова перехватил картонный стаканчик, перенеся вес тела на одну ногу. Эмили тут же скользнула взглядом по его кистям и замерла. Его руки были ухоженными, с тонкими, длинными, изящными пальцами. Музыкальные или, скорее, руки художника — они абсолютно не походили на широкие, мозолистые ладони здешних автомехаников, которые ей довелось увидеть за последние три дня пути.

— Красивая машина, — нарушил он тишину. Его голос оказался неожиданно низким, с приятной, бархатистой ноткой, которая странным образом заставила Эмили внутренне подобраться.

Он улыбнулся самым уголком губ, обнажая ровные зубы, и понимающе кивнул в сторону закипевшего, исходящего сизым паром радиатора.

— Похоже, твоей американской классике нужно остыть, — добавил он. Зеленые глаза вновь сфокусировались на лице Эмили, в них промелькнула едва уловимая искорка азарта. — Или тот, кто умеет с ней обращаться.

Эмили растерянно моргнула, чувствуя, как под этим пристальным взглядом к горлу снова подкатывает волна смущения. Она сидела на капоте в своей помятой дорожной одежде, с растрепанными волосами, абсолютно беспомощная, в то время как этот незнакомец держался так уверенно, словно поломка раритетного автомобиля пятидесятилетней давности посреди глуши Миссури была для него самым обычным делом.

Эмили неопределенно пожала плечами, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушной и независимой. Она отвернулась в сторону кукурузного поля, делая вид, что её безумно интересует местный пейзаж, хотя внутри всё болезненно сжималось от глухой досады на саму себя, на дедушку и на этот чертов автомобиль. Больше всего на свете она сейчас боялась показаться жалкой.

Парень тем временем воспринял её молчание как молчаливое согласие. Он подошел еще ближе, неумолимо сокращая расстояние между ними, и небрежным, отточенным движением поставил свой горячий кофе прямо на лакированное винное крыло Мустанга. Эмили внутренне поморщилась — дедушка Артур за такую вольность с его машиной, наверное, лишил бы парня наследства, но вслух ничего не сказала.

Незнакомец уверенно заглянул под открытый капот, откуда всё еще лениво струился пар. Эмили, оставшись сидеть на крыле, снова поймала себя на том, что её взгляд тактильно, почти физически прикован к его рукам. В полумраке подкапотного пространства эти руки смотрелись еще более странно и чужеродно. Кожа на его аккуратных, длинных пальцах была удивительно чистой, без единого въевшегося следа мазута, машинного масла или дорожной грязи, которые обычно въедаются в кожу автомехаников намертво. Ногти были ровно, аккуратно подстрижены. Эти руки явно были созданы для какой-то тонкой, деликатной работы, но точно не для перебора старого американского железа.

В следующую секунду Эмили поймала себя на совершенно глупой, неуместной и оттого пугающей мысли. Она резко, испуганно опустила взгляд чуть ниже, переводя его на левую руку парня. Сердце в груди почему-то сделало глухой, внезапный толчок и забилось заметно быстрее, отдаваясь пульсом в ушах. Зачем она это делает? Зачем смотрит туда?

Она отчаянно попыталась рассмотреть его безымянный палец. Глаза выискивали на загорелой коже тонкий золотой или платиновый ободок обручального кольца. Или хотя бы бледный, незагорелый след от него, который обычно остается, если кольцо поспешно снимают перед работой. Но парень двигался слишком быстро. Он ловко и на удивление знающе орудовал под капотом: проверял натяжение ремней, подергивал высоковольтные провода и проверял надежность крепления шлангов радиатора. Из-за его быстрых, точных движений и того, что левая ладонь постоянно оставалась в глубокой тени массивного воздушного фильтра, рассмотреть палец было решительно невозможно. Она всматривалась до рези в глазах, ловя каждое движение его кисти, но так и не смогла понять главного — занят этот парень или свободен.

— Ничего страшного, просто отошел контакт радиатора, — раздался его ровный, спокойный голос, который мгновенно разрушил тишину и буквально силой вернул Эмили назад к реальности.

Она вздрогнула, словно её поймали на чем-то постыдном. Парень уверенно выпрямился, закрывая тему ремонта, и небрежным движением вытер ладони о свои поношенные джинсы. На его губах снова заиграла та самая едва заметная, открытая улыбка. Он слегка повернулся и кивнул головой в сторону противоположного края заправки, указывая на припаркованный неподалеку старый, изрядно потрепанный временем пикап. Машина выглядела так, словно проехала не одну сотню тысяч миль по пыльным дорогам Америки. Но внимание Эмили привлекло другое: через заднее стекло пикапа, прямо на пассажирском сиденье, отчетливо виднелся большой, кожаный чехол от акустической гитары, надежно пристегнутый ремнем безопасности.

— Я еду в сторону Сент-Луиса, — продолжил незнакомец, переводя взгляд с пикапа обратно на нее. — Могу приглядеть за твоим винным красавцем по дороге, если ты не против компании. Меня зовут Эдриан.

Эмили замерла посреди залитого безжалостным солнцем двора, чувствуя, как к щекам стремительно и неудержимо приливает обжигающий, удушливый жар. Прямота Эдриана, его обезоруживающее предложение поехать вместе и этот внимательный, глубокий, абсолютно немигающий взгляд пронзительных зеленых глаз застали её врасплох, выбив остатки почвы из-под ног. Она чувствовала себя беззащитной, словно её читали как открытую книгу. Эмили совершенно не привыкла к такому отношению — честному, открытому, лишенному фальши и скрытых мотивов.

Парни из её прежней, чикагской жизни редко совершали бескорыстные поступки. В том глянцевом и фальшивом мире, который она каждый день видела через экраны чужих соцсетей, всё имело свою цену, а за любую услугу требовали плату. Её последние отношения, закончившиеся тяжелым, грязным разрывом всего полгода назад, и вовсе отучили доверять людям, выжгли в ней способность верить кому-либо на слово. Тогда её предали самым жестоким образом — тихо, расчетливо, оставив одну собирать осколки разрушенной жизни и веры в себя. Тот человек просто стер её из своей реальности, заставив почувствовать себя никчемной, лишней, абсолютно ненужной вещью.

Эмили до сих пор во всех деталях, до тошноты помнила то липкое, удушающее чувство рабской психологической зависимости от мужчины, когда её собственное настроение, планы и самооценка полностью подчинялись чужому капризу. Именно тогда, сидя на полу в пустой съемной квартире, она дала себе священную клятву: больше никогда. Ни при каких обстоятельствах она не увязнет в мужчинах так сильно, чтобы снова не оказаться разбитой вдребезги. Рассчитывать только на себя. Выстроить стены. Не подпускать близко.

Но этот парень ломал все её настройки. Эдриан непреодолимо привлекал её. Ему было на вид около тридцати двух лет — этот зрелый возраст безошибочно читался в его уверенных, лишенных суеты движениях, в едва заметных, благородных морщинках-лучиках у внешних уголков глаз и каком-то спокойном, мудром, чисто взрослом взгляде человека, который уже успел пожить, многое повидал и точно знает цену словам. За его плечами явно угадывалась своя история, возможно, не менее сложная, чем у неё.

И именно этот внезапный, горячий внутренний импульс, эта мгновенная ментальная вспышка интереса к незнакомцу напугала Эмили сильнее всего на свете. Это было опасно. В ту же секунду в её голове со страшным грохотом включился защитный механизм. Разум забил тревогу, требуя немедленно выставить щиты, спрятаться обратно в свою раковину и сбежать, пока этот зеленоглазый мужчина с гитарой на сиденье не подобрался к её уязвимому сердцу слишком близко.

— Эдриан, спасибо тебе огромное, ты меня очень выручил, — Эмили мягко, почти виновато улыбнулась, прикладывая колоссальные усилия, чтобы её голос не дрожал от волнения и внезапного избытка эмоций.

Она нервным, чисто девичьим жестом заправила непослушную прядь волос за ухо и сделала медленный шаг назад, ближе к спасительной водительской двери своего Мустанга. Расстояние между ними увеличилось, и дышать сразу стало чуточку легче.

— Но я, пожалуй, поеду сама, — добавила она, стараясь придать словам твердость, которой на самом деле не чувствовала. — Мне нужно побыть одной, разобраться с мыслями в этой дороге. Это личное. Счастливого пути.

Эдриан не стал спорить или навязываться. Он лишь понимающе и немного грустно приподнял густые брови. В его пронзительных зеленых глазах на мгновение промелькнула едва уловимая тень — глубокая, болезненная вспышка, будто слова Эмили о необходимости побыть одной и разобраться с мыслями отозвались в его душе чем-то до боли знакомым и глубоко личным.

Он молча поднял картонный стаканчик с кофе левой рукой, и Эмили, внимательно следившая за каждым его мимолетным движением, наконец заметила то, что искала. На его безымянном пальце действительно не было кольца — кожа там была ровного загорелого оттенка.

— Понимаю. Дорога — лучшее лекарство для мыслей, — деликатно ответил он, отступая на шаг назад и окончательно возвращая ей личное пространство.

В его голосе не было ни капли обиды за этот вежливый отказ — только редкое для мужчин уважение к чужим границам. Эдриан сделал еще шаг назад, уступая ей пространство и возвращая полный контроль над ситуацией.

— Удачи, Эмили. Пусть эта дорога даст тебе то, что ты ищешь.

Она кивнула в знак прощания, села за руль, повернула ключ и с глубоким облегчением услышала уверенный рев ожившего мотора. Плавно выехав с заправки, девушка вырулила на пустую, залитую солнцем трассу. Свобода. Чистая, пьянящая свобода, от которой по телу разлилось приятное тепло. Внутри неё росла законная гордость за саму себя: она смогла проявить характер, мягко, но непоколебимо отказала привлекательному незнакомцу и осталась верной своим границам. Она не впустила чужака в свой мир и доказала, что способна со всем справиться в одиночку.

Эмили крепче, до побеления костяшек, перехватила кожаный обод руля, и в тишине салона негромко звякнул тонкий серебряный браслет на её левом запястье. Фигурный знак бесконечности тускло блеснул в лучах полуденного солнца. Этот браслет Эмили носила до сих пор, сама не зная зачем. Он словно держал её мертвой хваткой, невидимыми, но прочными оковами привязывая к болезненному прошлому. Он не позволял оставить предательство позади, изо дня в день напоминая о разбитых надеждах, невыполненных обещаниях и о том, как сильно она обожглась, когда растворилась в другом человеке. Холодный металл на коже будто шептал: «Ты никогда не освободишься».

Но капризный винный Мустанг думал совершенно иначе. Ровно через две мили триумф и независимость Эмили разлетелись вдребезги.

Внезапно из-под капота раздался жуткий, скрежещущий металлический звук, от которого по спине пробежал ледяной пот, а из дефлекторов кондиционера прямо в салон с шипением повалил густой, едкий белый дым.

Старая машина окончательно и бесповоротно умерла посреди пустынной загородной трассы. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались лишь бескрайние, шумящие на ветру кукурузные поля, и не было ни малейшего намека на цивилизацию, попутные машины или мобильную связь. На экране телефона, который она судорожно схватила с пассажирского сиденья, сиротливо горел пустой значок сети. Она осталась абсолютно одна против американской глуши и собственного страха.

На глаза Эмили мгновенно навернулись горячие, жгучие слезы абсолютного, звенящего бессилия. Она тяжело дышала, когда распахнула водительскую дверь и практически вывалилась из задымленного салона наружу, на раскаленный асфальт обочины. Гордость, которая еще пару минут назад приятно согревала изнутри, теперь казалась глупой и неуместной. Эмили стояла у винного крыла затихшего Мустанга, обхватив себя руками за плечи, и судорожно всхлипывала. Тонкий серебряный браслет на запястье больно врезался в кожу, словно насмехаясь над её попыткой сбежать от судьбы и доказать всему миру свою независимость. Это был крах. Четыре тысячи километров пути, трастовый фонд, воля дедушки — всё это сгорело вместе с мотором посреди бескрайних полей.

Но не прошло и пары минут, как сквозь плотный шум ветра в кукурузных стеблях и её собственное прерывистое дыхание послышался знакомый, низкий рокот. Эмили испуганно подняла голову и быстро вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая по щеке дорожную пыль.

Из-за пологого поворота дороги медленно, словно никуда и не торопился, выкатился тот самый потрепанный пикап.

Эдриан плавно притормозил в нескольких метрах от окутанного белым паром Мустанга. Стекло с тихим жужжанием опустилось, и парень, окинув коротким, оценивающим взглядом масштаб дорожной катастрофы, посмотрел на неё своими пронзительными зелеными глазами. В его лице и голосе не было ни капли издевки, высокомерия или торжествующего «я же говорил». Он не собирался читать ей нотации или упиваться своей правотой — только спокойная, взрослая уверенность человека, который готов протянуть руку помощи.

— Похоже, у судьбы на этот счет другие планы, Эмили, — негромко, удивительно мягко произнес он.

Эдриан потянулся через салон, изнутри открыл пассажирскую дверь своего пикапа и добавил:

— Забирай вещи. До Сент-Луиса мы этот мотор на коленке точно не оживим.

Глава 2 Шумдорог

«Вода смывает прошлое, а объектив

старой камеры иногда видит

в нас то, что мы сами так

тщательно скрываем от мира».

Алекса Икти

Салон старого пикапа встретил Эмили плотной, почти осязаемой волной тепла. Воздух здесь был густым и многослойным: он пах нагретой на солнце кожей потрепанных сидений, горьковатым крепким кофе и едва уловимым, сладковатым шлейфом корицы. Этот домашний, уютный запах резко контрастировал с тем ураганом, который бушевал в душе девушки.

Эмили сидела на пассажирском сиденье, скованная по рукам и ногам собственной беспомощностью. Она прижимала к груди небольшую сумочку, словно та могла послужить ей надежным щитом от внешнего мира и от мужчины, сидевшего всего в полуметре от нее. Чтобы не встречаться с ним взглядом, она неотрывно смотрела в боковое стекло. За окном на бешеной скорости проносились однообразные, залитые солнцем пейзажи Иллинойса — бесконечные зеленые фермерские поля, редкие перелески и уходящая за горизонт серая лента шоссе.

Ей было безумно неловко. Всего десять минут назад она заявляла, что ей не нужна помощь и она отлично справится сама. А теперь она сидела в салоне этого огромного пикапа, полностью завися от доброты незнакомца. Эдриан казался ей слишком взрослым, слишком спокойным и пугающе чужим. Она не знала о нем ничего, кроме имени, но была вынуждена доверить ему свою безопасность.

Пытаясь справиться с нарастающей тревогой, Эмили опустила взгляд на свои руки. Пальцы привычно потянулись к тонкому серебряному браслету на запястье. Она принялась медленно, нервно крутить его из стороны в сторону. Металлическая фигурка в виде знака бесконечности то оказывалась невидимой на другой стороне руки, то снова ложилась на пульсирующую вену, обжигая ледяным холодом. Этот холод отрезвлял, но одновременно с этим безжалостно возвращал ее мысли назад — к тем самым болезненным воспоминаниям, от которых она так отчаянно пыталась убежать.

Эдриан вел машину с той непринужденной уверенностью, которая дается лишь годами за рулем. Его ладонь спокойно лежала на ободе рулевого колеса, контролируя ход тяжелого пикапа ленивым, но точным движением одной руки. На его ухоженных пальцах не было никаких украшений — ни колец, ни памятных перстней, что делало его образ еще более строгим и лаконичным.

Однако за этой внешней расслабленностью скрывалась глубокая внутренняя концентрация. Эдриан явно понимал её состояние: он безошибочно считал её позу, зажатость и то, как отчаянно она терзала свой браслет. Он не спешил нарушать тишину, давая девушке возможность понять, что здесь ей ничего не угрожает.

— Часто бываешь в этих краях? — наконец мягко спросил он. Его низкий, слегка бархатистый голос прозвучал неожиданно тихо, аккуратно прерывая затянувшуюся паузу.

— Нет, — коротко ответила Эмили.

Чувствуя, что отвечать в окно невежливо, она смущенно повернула к нему голову, преодолевая внутреннее сопротивление. Ей по-прежнему было неловко, но глухая стена отчуждения между ними дала едва заметную трещину.

— Первый раз.

— Красивые места, особенно ближе к вечеру, — Эдриан улыбнулся самым уголком губ. Он заметил её скованность, эту трогательную, но изматывающую защиту, и попытался разрядить обстановку теплом своей интонации. — Куда держишь путь, если не секрет?

Эмили на мгновение замешкалась, судорожно соображая, стоит ли открывать душу первому встречному.

— В Сан-Франциско. По делам, — соврала она, отведя взгляд чуть в сторону.

Ей совсем не хотелось пускаться в долгие объяснения, рассказывать историю про внезапное дедушкино наследство, про старый дом на побережье и про то, что эта поездка для неё — не просто «дела», а отчаянная попытка начать жизнь с чистого листа.

Эдриан слегка приподнял брови, оценивая масштаб маршрута по карте в своей голове.

— Ого, неблизкий свет для одиночного путешествия, — в его голосе проскользнуло искреннее уважение. Он понимал, сколько миль пустынных и опасных дорог лежит между Иллинойсом и Калифорнией.

Эмили лишь кивнула и снова отвернулась к окну, давая понять, что не настроена на долгие откровения и не готова пускать постороннего человека в свой внутренний мир.

Эдриан уловил её настрой. Он не стал настаивать, расспрашивать или давить на неё фальшивым дружелюбием. Вместо этого он спокойно перенес руку с руля на панель управления и протянул пальцы к старой, слегка потертой магнитоле.

— Давай разгоним этих призраков в твоей голове, — негромко сказал он.

В этот момент в его низком голосе промелькнула едва заметная, глубоко запрятанная грусть. Это была интонация человека, который слишком хорошо знаком с тяжелыми мыслями. Словно он сам прямо сейчас, крутя руль этого пикапа, пытался сбежать от призраков собственного прошлого. На мгновение его взгляд на дорогу стал отрешенным, но он тут же взял себя в руки.

— Какую музыку предпочитаешь? — спросил он, переводя взгляд на нее и пытаясь сгладить секундную слабость легкой полуулыбкой. — Впрочем, выбор у нас небогатый. У меня в пресетах радио только старый рок.

Он повернул ручку громкости вправо. Салон пикапа мгновенно заполнил плотный, тяжелый рокот гитарных риффов, поддержанный глубоким ритмом барабанов и хриплым вокалом солиста старой американской группы. Музыка обрушилась на них лавиной. Она звучала по-настоящему громко — так, что любая попытка завязать разговор теперь требовала бы крика, делая беседу практически невозможной.

И Эмили была ему за это искренне благодарна. Этот плотный, осязаемый звук словно выстроил между ней, её попутчиком и всем внешним миром надежную невидимую стену. Музыка вытеснила из кабины давящую тишину, а вместе с ней — и те самые страхи, что грызли девушку изнутри. Тяжелые басы глушили рой ненужных мыслей о прошлом, заставляя болезненные воспоминания о недавнем разрыве, предательстве и разбитых надеждах наконец-то замолчать, отступить на задний план. Она смогла сделать первый за долгие часы глубокий вдох.

Они ехали вперед, прорезая душный воздух Иллинойса и двигаясь навстречу разливающемуся по горизонту багровому закату. Пикап несся по шоссе под непрекращающийся рев гитар, унося двух молчаливых людей в неизвестность. Прямо за спиной Эмили просторное заднее сиденье пикапа занимал гитарный чехол. А на приборной панели лежал пленочный фотоаппарат. Его механический затвор и потертый металлический корпус ловили блики уходящего солнца, словно этот прибор замер в ожидании своего часа — готовый в любой момент поймать кадр, который изменит всё.

Каждое мимолетное движение руки девушки отзывалось тихим, едва слышным металлическим звоном. Эмили опустила взгляд на свое запястье, невидящим взором рассматривая идеальные изгибы знака бесконечности. Этот браслет не был романтичным подарком бывшего парня, как мог бы подумать любой посторонний человек. Напротив, инициатива исходила от неё самой: это она когда-то давно, окрыленная слепой влюбленностью, купила два одинаковых, парных серебряных украшения.

Она слишком хорошо помнила тот день. Один браслет она с трепетом застегнула на его широком запястье, а второй точно такой же надела сама. Тогда, глядя ему в глаза, она произнесла фразу, ставшую для неё проклятием: «Я сниму его только тогда, когда окончательно перестану принадлежать тебе». Парень давно ушел из её жизни. Он без сожалений выбросил свой браслет в ближайшую урну в первый же день после расставания, стер её номер и пошел дальше. А Эмили всё еще носила свой. Она злилась на себя, презирала собственную слабость, но это чертово обещание держало её мертвой хваткой. Серебряная петля на коже изо дня в день напоминала, что эмоционально она всё еще застряла в том дне.

Однако рев старого рока, бьющий из колонок пикапа, постепенно сделал свое дело. Насыщенные гитарные волны и монотонная вибрация мотора начали баюкать её израненные мысли, притупляя остроту боли. Эмили сама не заметила, как её плечи опустились, а пальцы перестали терзать металл. Она наконец расслабилась и прислонилась лбом к прохладному боковому стеклу, прикрыв тяжелые веки.

Она балансировала на грани сна и яви до тех пор, пока сквозь плотный гул гитар и рокот басов не пробился едва заметный, совершенно иной шум. Это был мерный, глубокий и успокаивающий плеск воды. Эмили удивленно приоткрыла глаза и завертела головой. Пейзаж за окном изменился. Знаменитая Трасса 66 в этом месте вплотную подходила к живописному, величественному изгибу реки Миссисипи. Огромная водная гладь, окрашенная багровыми тонами заката, раскинулась прямо по правую сторону от шоссе.

Эдриан, внимательно следивший за дорогой, краем глаза заметил, как изменилось выражение её лица. Он увидел, как оживился её взгляд при виде реки, и как исчезла та изматывающая, защитная настороженность, с которой она ехала последние мили. Понимая, что этот момент упускать нельзя, мужчина плавно сбросил скорость.

— Сделаем пятиминутный перерыв? — спросил он.

Не дожидаясь долгих сомнений с её стороны, Эдриан крутанул руль вправо, сворачивая со старого асфальта шоссе на узкую, заросшую травой грунтовую тропинку. Машина, покачиваясь на ухабах, медленно покатилась вниз, ведя их прямо к каменистому, усыпанному галькой берегу Миссисипи.

— Нам обоим нужно размять ноги, — добавил он, глуша двигатель.

В кабине мгновенно воцарилась оглушительная, непривычная тишина — рок в колонках смолк, оставив после себя лишь приятный звон в ушах. Эмили лишь согласно кивнула и, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, первой толкнула тяжелую дверь пикапа, выходя наружу.

Свежий, прохладный речной воздух моментально ворвался в её легкие. Он пах влажной землей, речной тиной и вечерней прохладой, смывая с нее скопившуюся дорожную пыль и усталость. Эмили всегда, сколько себя помнила, обожала воду. Это была её стихия. Находясь рядом с величественной рекой или бескрайним океаном, она всегда чувствовала, как её вечная, изматывающая внутренняя тревога затихает, уступая место первобытному покою.

Она сделала несколько шагов вперед. Камни и влажная галька мягко шуршали под подошвами её обуви. Эмили остановилась у самой кромки воды. Она медленно закрыла глаза и глубоко вздохнула, подставив лицо последним, ласковым лучам заходящего солнца. Ветер, дующий над Миссисипи, мягко трепал пряди её волос, бросая их ей на лицо, а мерный, гипнотический шум течения реки словно подхватывал и уносил прочь из её головы все тяжелые, отравляющие мысли. В этот короткий момент, подсвеченная багровым золотом заката, она впервые за долгое время выглядела абсолютно спокойной и настоящей.

Эдриан стоял чуть позади, облокотившись на массивное крыло пикапа. Он молча, затаив дыхание, наблюдал за ней. Вся её зажатость, вся та колючая броня, которой она отгораживалась в кабине, вдруг осыпалась прямо здесь, на каменистом берегу реки. Мужчина почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Мягким, отточенным до автоматизма движением он потянулся через открытое окно машины и снял с приборной панели старый пленочный фотоаппарат. Металл корпуса привычно и надежно лег в его ладонь.

Поднеся видоискатель к глазу, Эдриан замер. Оптическое стекло поймало идеальный кадр: хрупкий, тонкий силуэт девушки на фоне бескрайней, полыхающей золотом воды Миссисипи. Ветер растрепал её волосы, превратив их в легкое облако, а заходящее багровое солнце на мгновение замерло прямо на её плече, словно прощаясь. Эдриан плавно нажал на спуск. Тихий, металлический щелчок механического затвора моментально потонул в глубоком, мерном шуме реки. Эмили даже не вздрогнула и не повернулась — она не знала, что этот незнакомец только что навсегда сохранил на пленке её самый искренний момент. Сам же он решил пока ничего ей не говорить.