Czytaj książkę: «Атман: танец двух зеркал»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ (что вы найдете в этой книге):

• Похищение средь бела дня с подсыпанием запрещенных веществ в кофе

• Наручники? Нет, вы что. Атласная ленточка с БАНТИКОМ.

• Герой, который цитирует древние индуистские тексты, пока вы привязаны к кровати.

• За вибратор с пультом дистанционного управления извините.

• Мастурбация перед камерой видеонаблюдения с прямой трансляцией на компьютер.

• Случайное (и не очень случайное) чтение чужих личных дневников.

• Упоминания о жестоком обращении с детьми и родителях-алкоголиках (в рамках сюжета).

• Попытка суицида в прошлом и рецидив самоповреждения в настоящем.

• Психиатрическая больница, где дают таблетки и запрещают мобильные телефоны. Зато разрешают свидания с девушкой, которую вы похитили.

• Диагноз «биполярное расстройство».

• Смерть родителей (за пределами сюжета)

Глава 1. Лотос

Сознание возвращается кусками — рваными, липкими, как пожеванная бумага. Сначала вокруг меня плотная темнота. Просто темнота — никаких образов, никаких мыслей. Только ощущение, что ты где-то есть, но где — непонятно. Потом — тело. Оно напоминает о себе медленно, будто проверяет: а стоит ли вообще включаться?

Голова раскалывается. Это не мигрень, и не привычное похмелье, а явно что-то другое. Тяжелое, глухое, будто череп набили мокрым песком. Онемевший язык прилип к небу. Во рту — привкус металла и еще чего-то сладковато-химического, отчего желудок совершает судорожную попытку подняться по пищеводу. Я подавляю этот позыв.

Я не сразу открываю глаза. Инстинкт — старый, выученный еще в те годы, когда я просыпалась в чужих квартирах после ночных смен в клубе — приказывает: сначала оцени ситуацию. Где ты? Безопасно ли? Можно ли дышать?

Дышать можно. Воздух странный — сухой, с примесью чего-то древесного. Какая-то химия? Нет. Просто дерево. Старый дом?

Я лежу на чем-то мягком. Слишком мягком. Моя кровать дома — жесткий матрас, почти аскетичный ортопедический минимум. Это другое. Перина? Какая глупость. Кто сейчас спит на перинах?

Руки. Где мои руки?

Левая — вдоль тела. Чувствую прохладу у плеча — значит, одеяло натянуто только наполовину. Правая… не двигается, вытянута куда-то вверх. Не больно, но не пошевелиться. На запястье ощущается ткань. Что-то вроде бинта? Нет, точно не бинт – слишком гладкая текстура.

Вот теперь можно открывать глаза.

Свет бьет по зрачкам. Я щурюсь, но заставляю себя смотреть.

Первое, что я вижу – побеленный потолок и на нем потолочную лампу с абажуром. Не люминесцентная, не холодная — теплый желтоватый свет. Уютная. Твою мать, почему здесь уютно?

Я дергаю правую руку. Запястье зафиксировано чем-то нежным – шелк? Привязано к… к чему? К кровати. К деревянной спинке кровати. Намертво.

Левая рука свободна, и это хреново, потому что моя правая рука – ведущая.

Опускаю глаза вниз. Я одета. Одежда своя: вижу футболку, ниже чувствуется плотная ткань джинсов. На месте даже носки – резинка сдавила щиколотки. Это почему-то важнее всего остального — что меня не раздевали. Что моя кожа под одеждой — только моя.

Осматриваюсь.

Комната выглядит своеобразно. Стены обшиты деревом — светлым, аккуратным, без щелей. Пол — ламинат под паркет. Под потолком — балки, тоже деревянные, с вырезанными на них цветами. Что это за цветы? Напоминает… лотосы? На стенах развешаны полки с книгами — очень много книг, точно, как у меня дома.

Напротив кровати — письменный стол. Массивный, старый, но ухоженный. На столе — ноутбук. Мой ноутбук?! Это точно он – все наклейки на нем я отлично помню. Рядом стопка бумаги, карандаши, стакан с водой.

В углу — дверь. Белая, с блестящей ручкой. И еще одна в паре метров, но без ручки с этой стороны. Почему она без ручки?

Между дверями — стеллаж. На нижних полках – какая-то одежда. Сложена стопками, висит на плечиках. И… я узнаю эту кофту. И эти джинсы. И…

— Какого хера?

Мой голос хриплый, чужой. Я сама не узнаю его.

Дергаю правую руку сильнее. Шелк врезается в кожу, но не больно — слишком мягкий. Странно, что это не наручники и не цепь, а лента — широкая белая лента, завязанная бантом. Бантом, мать его.

Я неловко двигаюсь, разминая затекшее непослушное тело и кое-как сажусь. Левая рука хватается за край кровати, потому что голова идет кругом. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее — старый навык, когда рвоты полный рот, а улыбаться надо так, будто тебе только что сделали предложение.

Взгляд цепляется за детали.

У книг, аккуратно расставленных на полках, знакомые корешки. «120 дней Содома» — мое издание, потрепанное и бугристое, потому что я читала его в ванной и уронила. «Жизнь и смерть сестры К.» Витткоп — с закладкой, торчащей в середине, я как раз перечитывала в то утро до… в какое утро? До чего?

Когда это было?

Я зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить последнее, что со мной произошло до попадания сюда.

Помню… маленькое кафе у набережной, куда я хожу, когда нужно дописать особенно сложные главы. В последний раз я как раз сидела там с ноутбуком, пила кофе… Нет. Кофе я уже допила и выходила. Снаружи накрапывал канадский дождь — мелкий и противный. Я натянула капюшон, хотела поймать такси, но…

— Ви?

Голос. Мужской. Приятный. Знакомый.

Я обернулась.

Он стоял возле машины — темный седан, дорогой, но не новый — и улыбался. Темно-русые волосы до плеч, мокрые и чуть завившиеся от дождя. Ямочки на щеках. И теплый, смеющийся взгляд.

— Кейн? — кажется, я даже улыбнулась в ответ. — Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

И я села. Я села в машину к мужику, которого видела… сколько? Два раза в жизни? На поэтическом вечере лет семь назад? На презентации какого-то сборника? Он был знакомым лицом, приятным и безопасным. Тогда, в юности, он писал стихи о зависимостях, кажется. Или о депрессии. В общем, что-то мрачное, как все мы тогда.

Мы разговорились, Кейн спросил о книгах. Я ответила — коротко, потому что не очень-то люблю говорить о работе с теми, кто не в теме. Он понимающе кивнул. Сказал, что читал мои последние рассказы. Что ему понравилось, и что я выросла как автор. О, ну конечно, мне это польстило.

Потому он протянул мне стакан с кофе — сказал, купил сразу два, потому что любит капучино до смерти. Я выпила и почувствовала горьковатый привкус, но подумала — может, сорт такой. А дальше — темнота.

— Охренеть.

Я говорю это вслух. Звук падает в тишину комнаты и глохнет, будто стены забиты поролоном.

Он похитил меня. Кейн, милый поэт с ямочками на щеках, похитил меня и запер черт знает где. И это «черт знает где» забито моими книгами, моей одеждой, и тут даже мой ноут.

Я понимаю, что это не спонтанный поступок, а план, и меня мутит с новой силой.

Неожиданно я слышу тяжелые, спокойные шаги где-то совсем рядом. Потом — дверь без ручки открывается.

Он входит.

Кейн высокий, так что кажется, будто он заполняет собой весь проем. Русые волосы чуть влажные, как тогда, под дождем, — будто он только что мылся или, наоборот, пришел с улицы. Легкие волны, спадающие на плечи. Короткая щетина с сединой серебрится в теплом свете лампы. Глаза светлые — серо-зеленые, с золотистыми крапинками, если присмотреться. Сейчас они смотрят на меня с выражением, которое я не могу прочитать сразу: смесь нежности, любопытства и чего-то еще… собственности? Да. Собственности.

Он одет просто — темная футболка, джинсы. На правой руке, на кисти, я замечаю маленькую татуировку – прицел или мишень.

Он улыбается. Ямочки на щеках появляются сразу, делая лицо почти детским. У глаз собираются морщинки.

— Атман, — говорит он. Голос мягкий, глубокий, с интонацией, с которой произносят что-то священное. — Ты проснулась.

Я молчу и смотрю на него. Он стоит у двери, не приближается, и это почему-то страшнее, чем если бы он сразу подошел. Дистанция — рассчитанная. Он знает, что делает.

— Как голова? — спрашивает он. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… — голос срывается. Я прокашливаюсь, собираю остатки самообладания в кулак. Левая рука сжимает одеяло. — Ты ебнулся?

Он улыбается шире. Кивает, будто я сделала ему комплимент.

— Да. Наверное. Для кого-то – точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

Слова звучат плоско. Я знаю, что это бесполезно, но рот говорит сам, на автомате. Торг — первая стадия. Я проходила это в терапии. Торг, гнев, депрессия, принятие. Только там речь шла о травме потери, а здесь — о клетке с ремонтом в стиле «деревенский шик».

— Нет, — спокойно отвечает он. — Не отпущу. Извини.

— Извини? — я давлюсь истеричным смешком. — Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает, чем и говоришь «извини»?

— Я говорю это искренне, — он делает шаг вперед. Один шаг. — Мне жаль, что пришлось использовать химию. Но атман познается только в безмолвии мира. Я создал это пространство, чтобы ты могла подумать.

— О чем, блин, подумать? — я дергаю правую руку, демонстрируя ленту. – Какой еще «атман»? Это похищение, придурок! Ты украл меня средь бела дня, накачал наркотой и притащил… куда? В подвал?

— Это не подвал, — мягко поправляет он, игнорируя остальные мои слова. — Это твое пространство. Здесь есть все, что тебе нужно. Твои книги. Твой компьютер — интернета нет, извини, но и без него ты можешь писать. Я принес твою одежду, косметику, средства гигиены. Ванная — за той дверью. — Он кивает на белую дверь в углу. — Нормальная, с горячей водой. Унитаз, раковина. Полотенца мягкие.

Я смотрю на него и не могу поверить в происходящее. Он говорит все это так, будто сдает мне квартиру. Будто я здесь по своей воле выбрала экзотический вайб «отшельничество в стиле хоррор».

— Зачем? — спрашиваю я. Голос на удивление ровный, хотя я все еще ни черта не понимаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом подходит, садится на корточки рядом с кроватью — так, что его лицо оказывается на уровне моего. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах — чистый, мыльный, с ноткой дерева или сандала. Он пахнет прилично. Ну разумеется.

— Затем, что ты моя, — говорит он просто. — Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть, — выдыхаю я. — Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн, — он улыбается, и в этой улыбке нет обиды. Только терпение — безграничное, жуткое терпение. — И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

— Атман? — я кривлю губы. — Ты сейчас цитируешь индуизм, чтобы оправдать похищение человека?

— Я не оправдываю, — качает головой. — Я объясняю. Ты — писательница. Ты должна понимать ценность слов. Атман — это не просто слово. Это — истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Ты носишь это в себе, даже не зная. Твоя фамилия — Падма — означает «лотос». Чистота среди грязи. Ты — моя чистота.

— Меня зовут Ви, — говорю я четко. — Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь, — он кивает куда-то в сторону. — Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Он поднимается. Идет к столу, берет стакан с водой, возвращается. Протягивает мне.

— Пей. Это просто вода.

Левая рука сжимается в кулак. Я не беру стакан.

— Развяжи правую.

— Нет.

— Тогда иди на хер со своей водой.

Он усмехается. Ставит стакан на тумбочку рядом с кроватью.

— Упрямая. Я знал. Это я в тебе и полюбил.

— Ты меня не любишь, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — Ты любишь картинку. Идею обо мне. То, что сам себе придумал. Ты просто чокнутый фанат.

Он замирает. Смотрит на меня внимательно. Потом наклоняет голову — жест почти нежный.

— Посмотрим, — говорит он. — У нас много времени.

Разворачивается и идет к лестнице.

— Эй! — окликаю я. — Вернись! Развяжи меня, придурок!

Он оборачивается на пороге. В глазах — тепло, снисхождение и что-то похожее на… обожание? От этого взгляда внутри все сжимается сильнее, чем от любой угрозы.

— Я приду позже, — обещает он. — Принесу поесть. Что ты любишь? А, я знаю. Пасту с грибами и чай со льдом. Ты писала про это в блоге.

Я молчу и просто смотрю на него, а он улыбается — и эта улыбка с ямочками и морщинками у глаз кажется самым страшным, что я видела в жизни.

— Отдыхай, атман, — говорит он. — Ты в безопасности.

Дверь закрывается. Щелчок замка — громкий, окончательный.

Я сижу на кровати, привязанная за руку атласной лентой, и смотрю на дверь.

В безопасности. Он сказал, что я в безопасности.

Я еще раз оглядываю комнату. Мои книги на полках — я вижу и «Повелителя мух» Голдинга, и «Осиную фабрику» Бэнкса, и Стокоу с его «Свиньями-убийцами». Вся трансгрессивная классика, которую я собирала годами, стоит здесь, аккуратно расставленная по алфавиту.

На столе — стопка бумаги с моими собственными заметками на полях – мелкий, кривой почерк. Он принес даже это. В стеллаже — моя любимая толстовка, но аккуратно отглаженная, без единой складки. Висит на вешалке так, будто она на витрине магазина. Это похоже даже не на похищение, а на… коллекционирование? Черт возьми. Я — экспонат.

Смех поднимается изнутри неожиданно — нервный, истерический, с хрипотцой. Я смеюсь вслух, глядя на атласную ленту на запястье. Бантик. Сука, он завязал бантик.

Я дергаю руку — сильно, с отчаянием. Лента врезается, но не рвется. Шелк — дрянь скользкая, узел держит.

— Твою мать, — выдыхаю я.

В голове — каша. Страх — где-то глубоко, настолько, что я пока даже не ощущаю его, потому что все слишком неправдоподобно. Слишком… стильно.

В книгах, которых я написала за последние десять лет целую кучу, героини в такой ситуации уже нашли бы способ освободиться, ударить похитителя по голове тяжелым предметом и сбежать. Но у меня нет тяжелого предмета. Есть только шелковый бантик.

Я тупо уставляюсь на свои книги. Де Сад ухмыляется корешком: «Философия в будуаре». Иронично, мать его. Мысли скачут.

Кейн. Я вспоминаю его обрывками — моложе, с того поэтического вечера семилетней давности. Он читал стихи о том, как передознулся и едва не утонул в кружке с водой. Метафоры о зависимостях, что-то о матери, о пустоте внутри. Я слушала тогда вполуха — своих проблем хватало. Но запомнила его глаза – серо-зеленые, с золотом. И то, как он посмотрел на меня после выступления — слишком долго, слишком пристально. Я тогда подумала: «Еще один творческий чудик, влюбился в первую попавшуюся девицу с декольте». Но отмахнулась.

Семь лет.

Семь лет он следил? Собирал информацию? Читал мой блог, покупал книги, продумывал этот подвал?

— Так, — говорю я вслух. Голос звучит сипло, но я заставляю его быть ровным. — Давай по порядку.

Я — Ви. Мне двадцать восемь лет. Я писательница. Давно разведена и живу одна. Один раз я лежала в психушке. Сейчас — привязана к кровати в подвале психопата.

— Класс, — резюмирую я. — Просто пиздец какой класс.

Левая рука тянется к стакану с водой. Я пью — жадно, давясь, потому что во рту действительно сухо, как в пустыне. Вода чистая, без привкуса. Похоже, он не врет – это просто вода.

Ставлю стакан обратно. Смотрю на дверь.

И только теперь мне становится страшно. По-настоящему, до холодного пота под футболкой, до дрожи в коленях. Но внутри, где-то на самом дне этого липкого ужаса, ворочается что-то еще.

Любопытство. Чертово писательское любопытство.

Потому что этот долбанутый мужик — реален. Он существует. Не как персонаж тру-крайма, не типаж из моих книг. Он — живой, в обычной одежде, и с цитатами из Упанишады, который спер женщину на глазах у кучи прохожих и обустроил ей подвал люкс-класса.

Что у него в голове? Как он дошел до такой жизни? Почему я?

Я мотаю головой, отгоняя эти мысли.

Нет. Не смей. Не смей его анализировать, не смей превращать преступника в материал. Это — защитный механизм. Ты так всегда делаешь — когда страшно, включаешь режим «исследователь». Превращаешь ужас в текст, боль — в метафору. Но это не текст, а реальность. Твоя жизнь. Твое тело, привязанное к ультрамягкой кровати.

Я смотрю на свою правую руку. Пальцы чуть отекли от неудобного положения, но кожа под лентой не стерта – обхват точный. Он даже об этом подумал.

— Гребаный перфекционист, — шепчу я, и пробую ослабить узел левой рукой — бесполезно. Пальцы скользят по шелку, узел затянут хитро, профессионально.

Устав, я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

— Атман, — бормочу я. — Падма. Лотос. Очень остроумно, придурок.

Глава 2. Прицел

Она спит.

Я стою над кроватью и смотрю, как вздымается и опускается ее грудь. Ровно. Глубоко. Снотворное сделало свое дело — дозировка была рассчитана идеально. Ни много, ни мало — ровно столько, чтобы она проспала достаточно долго, но без вреда для организма.

Я не хочу ей навредить. Я хочу ей дать.

Утро началось рано. Я не спал — я вообще мало сплю в последнее время, но это хорошо – есть куча времени на планирование, поэтому я раз за разом проверял списки, в сотый раз прокручивал в голове каждый шаг.

Подвал готов. Я переделывал его полгода — своими руками. Дерево выбирал сам — светлое, теплое, чтобы создавало ощущение уюта, а не тюрьмы. Ламинат — с подогревом, потому что на севере Канады всегда холодно, особенно в подвалах, а она у меня мерзлявая. Я знаю — видел, как она кутается в пальто даже в мае.

Книги. Я собирал новые годами — все, что она упоминала в интервью, блогах, постах. Де Сад — потому что она говорила, что он «честен про природу человека». Витткоп — потому что она писала эссе о трансгрессии в женской прозе. Стокоу, Бэнкс, Голдинг — все, что она называла «терапией тьмой». Но после оставил их себе, а для нее привез ее собственные – действовать пришлось быстро, замок в ее квартире заедал, и нельзя было наделать шума.

Я расставил их по алфавиту. Не потому, что я педант. Потому что она — писательница. Она должна видеть порядок. Должен чувствовать, что здесь все продумано. Для нее.

Я подъехал к кафе за час до того, как она вышла. Знал, что она там — трекер на телефоне работал безупречно. Я установил его полгода назад, когда она оставила телефон на столике в книжном, а я был рядом. Достаточно было секунды. Она достаточно рассеянная, чтобы ничего не заметить, и это в ней тоже хорошо.

Она не знала, и не узнает никогда. Хотя, может быть, когда-то я все же расскажу ей об этом, и мы вместе будем рассказывать эту забавную историю нашим детям.

Шел дождь. Я очень люблю дождь. Он смывает лишнее, оставляя только главное. Она вышла, натянула капюшон, и я увидел, как она замерла на мгновение — оценивая расстояние до такси, до козырька, до любой возможности не промокнуть.

Идеальный момент.

Я вышел из машины, нервно сглотнув. Улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках — я знаю, что они обезоруживают. Мать ненавидела мои ямочки. Говорила, что это дьявольская отметина. А женщины, с которыми я пытался быть, говорили, что они милые. Ви пока ничего не говорит о них. Но обязательно скажет, я точно этого добьюсь.

— Ви? — окликнул я. Голос ровный, спокойный, дружелюбный и безопасный.

Она обернулась. В глазах — узнавание. Сначала растерянное, потом… радость? Удивление? Она не испугалась. Это главное.

— Кейн? Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

Она согласилась и села в машину к парню, которого видела пару раз в далеком прошлом. Это точно знак свыше, я уверен. Карма на моей стороне.

В машине пахло моим одеколоном — сандал, дерево, чуть сладковатый запах, схожий с ее парфюмом. Я специально выбирал его. Нечто приятное и привычное, не вызывающее тревоги.

Она говорила о книгах. Я слушал. Кивал. Спрашивал — ровно столько, чтобы поддержать разговор, но не вызвать подозрений. Она расслабилась. Даже улыбнулась пару раз.

Кофе. Я купил два стакана в кафе через дорогу, пока ждал. В ее — снотворное. Растворил заранее, в пакетике, который держал в кармане. Никакого вкуса и запаха быть не должно.

Она пила. Я смотрел, как двигается ее кадык, когда она глотает. Безумно красиво. Все в ней красиво. Я еле удержал себя в руках, чтобы не припасть губами к ее коже на шее.

Через десять минут ее глаза начали слипаться.

— Что-то я… — пробормотала она. — Не выспалась, наверное…

— Отдохни, — сказал я мягко. — Я довезу.

Она откинулась на сиденье и отключилась.

Я вез ее сорок минут. Не спеша, соблюдая правила, ведь последнее, что мне было нужно, — это остановка полицией.

Она спала, прислонившись головой к стеклу. Рыжие волосы упали на лицо. Веснушки, разбежавшиеся на коже, манили — я хотел коснуться их, провести пальцем, как по созвездиям, но нельзя. Потом. Все потом.

Дома я вытащил ее из машины — она оказалась очень легкая,- и отнес в подвал. Уложил на кровать, сняв только обувь. Остальное пусть будет, как есть. Она не должна проснуться в чужой одежде или, боже упаси, раздетой. Это слишком.

Правую руку привязал атласной лентой — мягкой, широкой, не оставляющей следов. Подумав, завязал бантик. Она увидит бантик и поймет, что я не хочу причинять боль. Что я не монстр.

Мать считала меня монстром. Она сказала это в тот вечер, когда попыталась убить меня. Я был маленьким, и не понимал, за что. Уже потом я узнал причину, но теперь это не важно.

Ви спит уже шесть часов. Я привез ее вещи, разложил их на места и теперь сижу на стуле рядом и смотрю. Изучаю, как впервые.

Вблизи она еще интереснее, чем на фотографиях. Рот — чуть приоткрыт, губы сухие. Я схожу с ума от желания провести по ним языком, но держусь. Брови изогнуты домиком — даже во сне это придает лицу выражение вечной иронии.

Она шевелится во сне. Хмурится. Может, видит кошмар? Я невероятно хочу коснуться ее лба, разгладить морщинку между бровями большим пальцем, но останавливаю себя. Рано.

Она проснется — и испугается. Это неизбежно. Я готов к этому. К крикам, к слезам, к ненависти в глазах. Это пройдет. Она поймет. Я сделаю так, чтобы поняла.

Главное — первые минуты. Первые слова. Я подготовил их давно, повторял как мантру: «Атман». Она — мой атман. Моя истинная сущность.

Она просыпается, и я выскальзываю за дверь, чтобы сначала она могла побыть одна. Совсем чуть-чуть.

Выжидаю пару минут, немного топаю, имитируя шаги, а после открываю дверь и вхожу.

Она сидит на кровати, оглядывая свой новый дом, и тут же переводит глаза на меня. В них — страх. Однако, я замечаю, что она глушит его, рассматривая меня, и тут же понимаю, как работает ее мозг: анализ, классификация, выводы. Умная, моя девочка.

Она не кричит. Это хорошо.

— Атман, — говорю я ласково, пытаясь выровнять сбившееся от радости дыхание. — Ты проснулась.

Она смотрит на меня. Взгляд — острый, прямой, презрительный. Именно такой, как я представлял. Лед и сталь. И где-то глубоко — уязвимость, которую она прячет за этим презрением, которую я непременно раскопаю.

— Как голова? — спрашиваю. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… – ее голос срывается. — Ты ебнулся?

Я улыбаюсь и киваю. Это не оскорбление, ведь с ее точки зрения она права. Хотя, и с моей тоже. Ви всегда права.

— Да. Наверное. Для кого-то – точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

— Нет. Не отпущу. Извини.

— Извини? Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает чем и говоришь «извини»?

Я терпеливо объясняю, ведь я стоик, а он не бежит от судьбы — он обнимает ее, и наша судьба — быть вместе. Она не верит. И не должна. Пока что.

— Зачем?

Этот вопрос она задает, когда я рассказываю о ванной. Голос ровный — слишком ровный. Она берет себя в руки быстрее, чем я ожидал. Это впечатляет.

Я сажусь на корточки рядом с кроватью. Близко, чтобы видела глаза и чувствовала мое дыхание.

— Затем, что ты моя. Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть. Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн. И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

Она кривит губы. Спрашивает про индуизм. Я объясняю. Атман — это истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Она носит это в себе, даже не зная. Падма — лотос. Чистота среди грязи. Она — моя чистота.

— Меня зовут Ви. Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь. Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Я даю ей воду. Она не берет. Гордая.

Потом я ухожу. Оставляю ее одну — переваривать. Думать. Привыкать. Наверху я сажусь на пол у двери в подвал и закрываю глаза.

Сердце колотится от возбуждения. Она здесь. Наконец-то здесь. Всего лишь семь лет ожидания — и вот она, в пяти метрах подо мной, дышит, думает, злится. Просто восхитительно.

Мать говорила мне: «Ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать. Как тот, кто тебя сделал». Я долго верил ей. Но потом понял: она ошибалась. Я умею любить. Просто моя любовь — другой формы. Не та, которую показывают в кино, не та, о которой пишут в романах для домохозяек. Моя любовь — это когда нет границ. Когда другой человек становится частью тебя настолько, что уже не отделить. Когда его боль — твоя боль. Его радость — твоя радость. Его существование — твое существование. Буддисты называют это растворением эго. Далай-лама говорит о сострадании, которое стирает границы между людьми. Он прав, и Ви тоже это поймет. Я покажу ей.

Глава 3. Лотос

Я не знаю, сколько прошло времени до момента, когда дверь открылась.

Кейн входит с подносом — на нем дымится тарелка, пахнет пастой. Чай в высоком запотевшем стакане, на краю — долька лимона, внутри позвякивает лед. Все именно так, как я люблю.

— Еда, — объявляет он и ставит поднос на тумбочку. — Проголодалась?

Я молчу.

Он садится на корточки рядом. Смотрит на меня, потом на мою привязанную руку.

— Если я развяжу тебя, ты будешь вести себя спокойно?

— Если ты меня развяжешь, я попытаюсь тебя убить, — отвечаю я ровно.

Он смеется — искренне, будто я сказала что-то забавное.

— Честно. Это хорошо. Я ценю честность, — он поднимается. — Тогда поешь так. Или давай я покормлю тебя.

— Я не буду есть.

— Будешь, — он говорит это без угрозы, просто констатирует факт. — Ты умная, Ви. Ты понимаешь, что голодовка — это самоубийство, а ты не хочешь умирать. Я читал твои книги. Твои герои всегда борются до конца.

Я сглатываю — он прав.

— Отвернись, — говорю я. — Не смотри, как я жую.

— Хорошо.

Он отворачивается к стене. Я вижу его спину — широкие плечи, темная футболка, татуировка прицела на правой руке, которая сейчас висит вдоль тела. Он стоит спокойно, ждет.

Левой рукой я тянусь к подносу. Еда на одноразовой тарелке, приборы из мягкого пластика. Паста действительно пахнет так, как должна. Домашняя. С грибами, луком, сливками. Я делаю глоток чая – зеленый, в меру холодный, без сахара. Идеально.

Я ем быстро, потому что голодная — сколько я не ела? Сутки? Двое? — и потому что ненавижу себя за то, что подчиняюсь.

— Спасибо, — вырывается автоматически, когда я доедаю. Воспитание, мать его.

Он поворачивается. В глазах — теплота.

— Пожалуйста, атман.

Он убирает посуду. Садится на край кровати — я инстинктивно отодвигаюсь, насколько позволяет лента. Он замечает, но ничего не говорит. Просто смотрит на меня.

— Ты, наверное, злишься, — начинает он. — Боишься. Ненавидишь меня. Это нормально. Я принимаю это.

— О, спасибо за разрешение, — огрызаюсь я. — Разрешишь мне еще что-нибудь? Может, сходить в туалет без конвоя?

— Туалет вон там, — он кивает на белую дверь. — Я отвяжу тебя, когда придет время. Не волнуйся, там все приватно. У нас есть… правила. Границы.

— Границы, — повторяю я. — Ты похитил меня и говоришь о границах.

— Я не маньяк, Ви, — в голосе впервые появляется жесткость. — Я не причиню тебе физического вреда, если ты не вынудишь меня. Ты здесь не для того, чтобы страдать. Ты здесь, чтобы… — он замолкает, подбирая слова. — Чтобы быть. Наконец-то быть собой. Без масок, без социальных игр, без фальши. Только ты и я.

— Ты больной, — говорю я. — Ты реально больной человек.

— Возможно, — он улыбается. — Но ты — мое лекарство.

После еды меня начинает клонить в сон. Глаза слипаются, хотя я борюсь изо всех сил. Остатки снотворного в крови? Или просто истощение?

— Спи, — слышу я его голос будто издалека. — Я посторожу.

— Не хочу, чтобы ты… сторожил, — бормочу я. — Иди на хер.

— Я здесь, — отвечает он. — Я всегда здесь.

Я проваливаюсь в сон, как в черную воду. Сны — неприятные, острые, как осколки.

Мать с отцом, еще живые, смеются за столом. Я маленькая, рисую цветными карандашами. Потом — больница. Белые стены. Капельницы. Бывший муж, Илай, сидит рядом со мной, держит мою руку. «Все будет хорошо», — говорит он. Я знаю, что хорошо уже не будет. Ничего.

Потом – клуб, где я когда-то работала. Темнота, музыка, чужие руки на талии. Чей-то голос: «Ты красивая, детка». Я пью текилу, закусываю лимоном, улыбаюсь. Потом – я одна в ванной, смотрю на лезвие в руке.

Кейн. Он стоит надо мной, волосы касаются моего лица. Глаза — серо-зеленые, с золотом. Он гладит меня по щеке — прикосновение легкое, почти невесомое.

— Ты моя, — шепчет он. — Наконец-то моя.

Я просыпаюсь с криком. Сердце колотится где-то в горле. Футболка прилипла к спине. Я дергаюсь, пытаясь встать, но у меня не получается – я все еще привязана.

Комната та же. Лампа горит. На стуле рядом с кроватью – он, сидит, откинувшись на спинку, и смотрит на меня.

— Кошмар? — спрашивает он.

Я молчу. Сглатываю. Во рту пересохло, сердце все еще стучит как бешеное.

— Воды? — он протягивает стакан. Я беру, пью жадно, не думая.

Ставлю стакан. Смотрю на него.

— Сколько времени?

— Около трех ночи. Или утра. Тут неважно. — он пожимает плечами. – Ты вспотела. Если хочешь помыться, я отвяжу тебя.

— Прямо сейчас? — я не верю.

— Прямо сейчас, — н поднимается, подходит к кровати. Я сжимаюсь, но он просто тянется к ленте на моей руке. Пальцы — теплые, сухие — касаются запястья, распутывают узел.

Лента падает. Моя рука свободна.

— Ванная там, — он кивает. — Дверь запирается изнутри. Я не войду. Можешь не спешить.

Я тру запястье — под лентой кожа чистая, даже не покраснела. Смотрю на него. Он стоит рядом — высокий, спокойный, опасный. И не двигается.

— Ты… — начинаю я.

— Иди, — перебивает он. — Поговорим потом.

Я встаю. Ноги ватные, но держат. Иду к двери. Каждый шаг — будто по минному полю. Жду, что он схватит, остановит, сделает что-то. Но он просто стоит.

Ванная оказывается настоящей. Маленькой, но аккуратной: душевая кабина, унитаз, раковина, зеркало. На полочке — мои шампуни. Мои гели для душа. Мой крем.

Я закрываю дверь. Поворачиваю замок. Прислоняюсь лбом к холодной древесине и позволяю себе выдохнуть.

В душе я стою долго. Горячая вода течет по спине, смывает пот и страх, но не мысли. Я смотрю на свое тело в полумраке ванной. Знакомое, родное, но сейчас кажется чужим. Кожа покрывается мурашками от контраста температур. Веснушки на плечах — россыпью, как всегда. Змея на левой руке — татуировка, которую я сделала после выхода из психиатрической клиники, — извивается по коже, черная на бледном фоне.

Я тру себя мочалкой так сильно, что кожа краснеет. Хочется содрать с себя этот день, эту реальность и этого мужика с его дебильными речами.

Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Смотрю в зеркало. Оттуда смотрит Ви. Мокрая рыжая голова, карие глаза, темные круги под ними, маленький прямой нос. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты справишься, — шепчу я своему отражению. — Ты справлялась и не с таким. Это просто… просто еще одна история. Ты из нее выпутаешься.

Одежда, которую я нахожу в ванной, — моя. Серая футболка, мягкие домашние штаны. Чистое белье. Я одеваюсь медленно, тяну время. Потом открываю дверь.

Он сидит на том же стуле. При моем появлении поднимает голову.

— Легче? — спрашивает.

Я не отвечаю. Прохожу к кровати, сажусь. Смотрю на него.

— Кейн, — говорю. — Зачем я здесь? Ответь, только без этой твоей духовной херни. Человеческим языком.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо, – он садится удобнее, кладет ногу на ногу. – Ты здесь, потому что я не могу без тебя жить. До встречи с тобой я был… пуст. Собирал себя по кускам, клеил, но внутри всегда была дыра. А когда увидел тебя – на том вечере, семь лет назад, — я понял: вот она. Часть, которой не хватает.

— Я не часть тебя, — перебиваю. – Я отдельный человек.

— Ты ошибаешься, — мягко возражает он. – Нет отдельных людей. Есть только иллюзия отдельности. В реальности мы все – одно. Просто не все это помнят.

— Ты хочешь меня, — говорю я. – Это просто похоть. Одержимость. Ты придумал себе образ и влюбился в него. Я здесь ни при чем.

— Нет, – он качает головой. – Я хочу не тело. Хотя тело – тоже, да, я не буду врать. Но главное – не оно. Главное – то, что внутри. Твоя тьма, Ви. Она такая же, как моя. Ты это уже поняла, просто боишься признать.

На самом деле ничего подобного я не поняла, и его слова падают в тишину. Я смотрю на него – и вижу светлые волосы, падающие на плечи. Ямочки на щеках. Теплые глаза. Красивый. Умный. Читал мои книги. И при этом всем — абсолютно безумный.

— Ты ошибся, — говорю я. Голос ровный, почти спокойный. – Во мне нет ничего, что тебе нужно. Я пустая.

Он смотрит на меня. Долго. Потом встает, подходит к кровати. Садится рядом – близко, но не касаясь.

— Пустота, — повторяет он. – Знаешь, что буддисты говорят о пустоте? Что это не отсутствие, а потенциал. Все вещи пусты по своей природе – и именно поэтому могут наполняться чем угодно. Твоя пустота – это не проклятие, а дар. Ты можешь стать чем угодно. И ты станешь. Мной. А я – тобой.

Он протягивает руку и касается моего лица – легко, кончиками пальцев проводит по щеке. Кожа горит от этого прикосновения.

— Ты устала, — говорит он. – Ложись. Я уйду.

И он уходит.

Я лежу в кровати. Лента на тумбочке – он не стал привязывать меня снова. Дверь заперта, но я знаю: если подойти, открыть не смогу. Я смотрю в потолок на резные лотосы на балках.

Слезы приходят неожиданно. Я не плакала года два – с тех пор, как вышла из клиники и дала себе слово, что больше никогда не буду жалеть себя. Но сейчас они текут сами – горячие, злые, соленые.

Я не знаю, сколько часов я плачу. Полностью выплакавшись, я просто лежу и смотрю, как лампа отбрасывает тень на деревянные стены.

Мысли путаются. Я вспоминаю его лицо, когда он сказал: «я не могу без тебя жить». Вспоминаю, как смотрел, будто я – не просто человек, а что-то большее. Спасение или смысл.

Илай смотрел на меня иначе. Он смотрел с любовью – нормальной, человеческой, здоровой. И я задыхалась в этой любви, потому что она требовала от меня тоже быть нормальной и здоровой. А этот… этот ничего от меня не требует. И это еще хуже. Я не понимаю, чего мне от него ожидать.

Глава 4. Прицел

Я поднимаюсь по лестнице медленно, будто несу что-то хрупкое. Так оно и есть — внутри меня, в груди, там, где обычно пустота, сейчас пульсирует что-то теплое. Она сказала «спасибо». Она назвала меня по имени. Маленькие победы. Но для меня — все.

Закрываю за собой дверь подвала, проверяю замок. Потом сажусь на пол в коридоре, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Перед внутренним взором — ее лицо, когда я ее отвязал. Растерянное. Почти благодарное. Она не ожидала, что я сделаю что-то подобное. Все не ожидают.

Мать не ожидала, когда в детстве я приносил ей цветы — сорванные с клумбы у соседей. Она смотрела на меня с подозрением. «Что ты опять натворил?», — спрашивала она, а я ничего не творил. Я просто хотел, чтобы она улыбнулась.

Она не улыбалась. Ви тоже пока тоже не улыбается. Но она ест мою еду, говорит со мной, и пока не пытается меня убить. Это дорогого стоит.

Я сижу так долго. Минут двадцать, может, час. Потом встаю, иду в свою комнату. Доски пола скрипят под моими шагами, когда я вхожу в свою спальню и ложусь на кровать.

Дом старый, доставшийся от матери. Я ненавижу его — каждый угол здесь пропах ее презрением, ее пьяными истериками, и нашим с братом страданием. Но он мой. И теперь здесь Ви. Это очищает пространство.

Интересно, что она сейчас делает? Читает? Пишет? Думает обо мне? Скорее всего, злится. Злость — это хорошо. Злость — это энергия, это не равнодушие. Ее равнодушия я не вынесу.

Ночь проходит в полудреме. Я встаю несколько раз, вхожу в кабинет и гляжу в монитор, на котором транслируется запись с камеры видеонаблюдения. В подвале тишина. Она спит или делает вид. Или плачет в подушку — тихо, чтобы я не слышал.

Я хочу спуститься, обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но не спускаюсь. Нельзя. Ей нужно время. Нужно привыкнуть. Я и так ждал семь лет. Подожду еще.

Утром я собираюсь на работу — надеваю рубашку, завязываю галстук. В зеркале — обычный парень, менеджер банка, добрый, улыбчивый. Коллеги меня любят, особенно женского пола. Начальник считает перспективным. И никто не знает, что у меня в подвале — женщина, которую я люблю больше жизни.

Это странное чувство — раздвоение. Наверху я — Кейн, хороший парень. Внизу я — Кейн, бог, спаситель, похититель. Где настоящий? Там, где Ви. Только там.

Перед уходом спускаюсь в подвал с завтраком. Она сидит на кровати, обхватив колени руками. Смотрит на меня — в упор, без страха.

— Доброе утро, атман, — говорю я, ставя поднос на стол.

— Утро? — она криво усмехается. — Здесь непонятно.

— Около восьми. Мне пора на работу.

— На работу, — она качает головой. — Ты серьезно ходишь на работу, пока держишь женщину в подвале?

— Нужно платить за электричество, — отвечаю я. — И покупать тебе новые книги. И все, что ты захочешь.

Она фыркает и отворачивается.

— Сегодня буду поздно, — добавляю. — Встреча с клиентами.

— Спасибо за предупреждение, — язвит она. – А то бы я сошла с ума от беспокойства.

Я улыбаюсь и ухожу.

В банке день тянется бесконечно. Цифры, отчеты, улыбки клиентам. Миссис Гринберг пришла открыть счет для внука. Я терпеливо объясняю условия, шучу, она смеется. Хороший мальчик, говорит она мне. Заботливый. Если бы она только знала, насколько я заботлив на самом деле. От этой мысли я внутренне смеюсь. Это и правда смешно.

Мысли все время возвращаются к Ви. Что она сейчас делает? Читает Де Сада? Пишет что-то злое про меня? Принимает душ? Я представляю ее лицо под струями воды — расслабленное, без защиты — и внутри все сжимается от нежности. Мысли сами собой движутся дальше – я представляю ее тело: мокрые плечи, спину, изгиб поясницы, живот… В брюках становится тесно, и я сразу же начинаю дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

Поздно вечером, возвращаясь домой, я покупаю цветы в круглосуточном магазине в соседнем квартале. Ромашки, ведь она писала в блоге, что любит их. «Они выглядят просто, но внутри них целое солнце». Я запомнил.

Дома я сначала мою руки, потом спускаюсь в подвал. Ви сидит за столом и печатает, но при моем появлении он поднимает голову и замирает. Взгляд – настороженный и враждебный.

— Привет, — говорю я. — Держи.

Протягиваю ромашки. Она смотрит на них, потом на меня.

— Цветы? Серьезно?

— Ты любишь ромашки.

— Это… — она замолкает. Берет букет, рассматривает. — Это странно. Очень странно.

— Я знаю.

— Ты похитил меня и даришь цветы.

— Да.

— Это не нормально.

— Я не нормальный.

Она ставит цветы в стакан с водой и долго смотрит на них. Ее тонкие пальцы гладят белые лепестки, но не с нежностью, а растерянно. Я понимаю — она не знает, что делать с подарком похитителя. Не страшно, я бы тоже не знал.

— Занятно, — говорит она наконец. — Но это ничего не значит. И я не буду тебя благодарить.

— Хорошо, — соглашаюсь я. То, что она поставила их в воду, а не стала бить меня ими по лицу – уже меня радует.

Она отодвигает стакан с ромашками на край стола — подальше от себя. Я молча наблюдаю.

— Ты говорил, что читал мои книги, — она смотрит мимо меня. — Какая тебе понравилась больше всего?

Вопрос не праздный. Я знаю — она проверяет, насколько глубока кроличья нора.

— «Мертвая вода», — я отвечаю без паузы. — Глава, где героиня возвращается в дом матери после ее смерти и находит в подвале банки с засоленными овощами, которые та закатывала двадцать лет назад. Она их открывает, пробует — и ее тошнит. А потом она плачет от осознания, что мать продолжала готовить для нее, даже когда они уже не разговаривали.

Ви молчит, и я вижу, как дергается желвак на ее скуле.

— Ты запомнил эту главу, — говорит она тихо. — Ее многие критики называли лишней.

— Критики ничего не понимают. Это лучшая сцена во всей твоей прозе. Ты написала ее, подразумевая своих родителей? Я знаю, что они…

Она резко поворачивается ко мне, и я вижу на ее лице выражение ярости.

— Нет! И не смей говорить о моей семье. Никогда!

— Хорошо, — киваю. — Не буду.

Я умею ждать и умею отступать, потому как воин на пути дао не злится на камень, о который спотыкается. Он благодарит его, ибо камень учит его внимательности. Ее сопротивление — мой камень, оно учит меня чуткости и терпению. Она сама расскажет все, когда захочет. Хотя я и так знаю о ней абсолютно все.

Она встает, подходит к стеллажу с книгами и водит пальцем по корешкам. Я замечаю, что она переставила книги в другом порядке. Я не возражаю – это ее пространство, она тут хозяйка и может делать, что захочет.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? – спрашивает Ви, не оборачиваясь.

— Что?

— Не то, что ты меня похитил. Не подвал. Даже не то, что ты, возможно, убьешь меня, когда наиграешься. А то, что ты читал меня так, как не читал никто. Мой бывший муж вообще не осилил ничего из моего, кроме первого рассказа. Говорил: «Милая, у тебя талант, но мне тяжело, это слишком мрачно».

Она замолкает. Комната наполняется плотной тишиной.

— Это не делает тебя лучше, — добавляет она резко. — Это делает тебя опаснее.

— Я знаю.

Она вздыхает. Садится на пол, прислонившись спиной к стеллажу. Я хочу подойти, сесть рядом, но не двигаюсь с места. Она не просила подходить, значит еще не время.

— Расскажи о своей семье, — просит она внезапно.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я понимаю, что она не испытывает интереса ко мне, а просто ищет слабые места и анализирует. Но я не могу отказать ей ни в единой просьбе.

— Мой отец – насильник, — говорю я ровно. — Я никогда не видел его, и понятия не имею, что с ним сейчас. Мать спилась и умерла несколько лет назад. В детстве она пыталась убить меня, когда мне было семь. Положила подушку мне на лицо, но она была пьяна, и я смог вырваться. Я выбежал на улицу босиком, в пижаме. Соседи почему-то не вызвали полицию, и поэтому мне пришлось возвратиться. К тому же, дома остался младший брат, Дейв. Когда я вернулся, она уже дрыхла на полу в коридоре, и утром ничего не помнила. И я сделал вид, словно ничего не было. Мы с братом росли как придется. Веселого мало.

Ви смотрит на меня, и в ее взгляде нет жалости.

— Поэтому ты… — она не договаривает.

— Наверное. Я всю жизнь ищу того, кто не захочет меня убить. Того, кто посмотрит и скажет: ты не ошибка.

— И ты решил, что это я.

— Я не решил. Я знаю.

Она закрывает глаза. Прижимается затылком к корешкам книг.

— Ты ошибся, — говорит она. — Я хочу тебя убить. Прямо сейчас. Так же, как твоя мать.

— Но не сделаешь, — отвечаю я. — Потому что ты — не она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты – мой атман.

Она не отвечает. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Сорок семь. Сорок восемь.

— Уйди, — говорит она наконец. — Пожалуйста. Просто уйди.

Я поднимаюсь. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Ромашки тебе к лицу, — говорю я.

Она не смотрит в мою сторону. Я закрываю дверь, щелкаю замком и внезапно слышу глухой звук. Кажется, она бросила что-то в стену. Книгу? Не важно.

Наверху я сажусь за свой стол, и уставляюсь в экран. На нем — камера в подвале. Ви сидит на полу, обхватив колени. Ромашки в стакане отбрасывают странные тени на стену — похожи на маленькие солнца, которые никак не могут взойти.

Я смотрю на нее. Она просто сидит и смотрит в одну точку, как окаменевшая.

— Атман, — шепчу я экрану. — Ты справишься. Мы оба справимся.

Глава 5. Лотос

Первые несколько суток Кейн приходит регулярно. Два раза в день – завтрак утром и ужин после работы. Каждый раз он приносит разную еду. Гречку с грибами — точно так, как я люблю: масла минимум, грибы обжарены до хруста. Томатный сок — соленый, густой, моего любимого бренда. В другой день — куриный суп с лапшой. Потом – жаренное мясо с овощами. Я чувствую запах свежей зелени, и желудок предательски урчит, хотя разум кричит: не ешь, это отрава, он тебя опять накачает. Но я ем. Потому что голод сильнее страха, и потому что иного выбора нет.

Он всегда сидит на стуле и отворачивается, когда я жую. Не прикасается и не пытается приблизиться. Просто сидит, положив руки на колени. Когда я заканчиваю есть, он наблюдает, как я ерзаю на кровати, пытаясь занять положение подальше от него. Он смотрит на меня, как зоолог, изучающий новый вид обезьян.

— Ты ешь медленно, — замечает он на третий день.

— Я всегда ем медленно.

— И это правильно. Торопиться за едой — значит не уважать ни еду, ни себя. Каждый кусок должен ощущаться как отдельное блюдо и полноценная трапеза.

Я не отвечаю ему. Посидев в молчании, он улыбается и уходит, и только когда дверь закрывается за ним, я выдыхаю.

На четвертый день он приносит на завтрак овсянку с ягодами и чай. Поставив поднос на тумбочку, он спрашивает:

— Как спалось?

— Отвали.

— Ты злишься. Это нормально.

— Ты похитил меня, мудак. В этой ситуации все не «нормально».

Он кивает, как будто я сказала что-то умное, подходит к стеллажу с моей одеждой, проводит пальцем по стопкам.

— Знаешь, я думал, что буду чувствовать вину. Но нет. Я чувствую только правильность всего этого. Каждая вещь здесь — на своем месте. Каждая книга — там, где должна быть. Ты — здесь. И это правильно.

— Для тебя правильно. Для меня — кошмар.

Он оборачивается. Смотрит на меня долго — так, что мне хочется отвести взгляд. Но я не отвожу. Я зло смотрю в ответ, пока глаза не начинают слезиться.

— Ты сильная, — говорит он. — Но знаешь, что я вижу под этой силой?

— И что же?

— Страх. Но не передо мной, а перед собой. Перед тем, что ты можешь мне поддаться.

Он подходит к кровати. Садится, впервые очень близко. Матрас проминается под его весом, и я чувствую тепло его бедра через одеяло. От него пахнет сандалом и еще чем-то сладким.

— Не дождешься, психопат ты чертов, — шиплю я сквозь сжатые зубы.

— Но ты уже поддалась. Ты ешь мою еду. Ты спишь на моей постели. Смотришь на меня.

— Это не «поддалась», а «я выживаю».

— Какая разница? Результат один.

Он протягивает руку к моему лицу. Медленно, давая время отшатнуться. Я не двигаюсь — замираю, как кролик перед удавом. Его пальцы касаются моей щеки — сухие, теплые, шершавые.

— Не трогай меня.

— Я просто хочу почувствовать тебя.

— Сказала же — не трогай!

Я резко бью его, наотмашь. Ладонь врезается в его скулу. Голова Кейна дергается в сторону, но он не вскрикивает. Только улыбается, поворачиваясь обратно. На щеке — красное пятно.

— Хорошо, — выдыхает он. — Очень хорошо. Злись. Это делает тебя живой.

Он встает и уходит. Замок за ним щелкает.

Я смотрю на свою левую ладонь. Она горит, а сердце колотится как сумасшедшее от того, что я все-таки это сделала, и от ужаса перед тем, как он отреагировал, и чем он может мне отплатить.

Вечером он не приходит и не приносит ужин. А на пятый день не приносит завтрак.

Я просыпаюсь от голода — желудок сводит, но еще легко, терпимо. На тумбочке — только стакан с водой. Больше ничего.

Я жду. Час. Два. Три. Никто не приходит. Я начинаю стучать в дверь и кричать:

— Эй! Ты там? Есть кто?!

Мне отвечает тишина, в которой только мое собственное дыхание. Проходит еще какое-то время, по внутренним ощущениям — несколько часов.

Паника поднимается внезапно, откуда-то из живота — теплая, липкая, как патока. Она заполняет грудь и сжимает горло.

— Нет, нет, нет, — бормочу я. — Только не это. Только не сейчас.

Я закрываю глаза. Дышу. Считаю до десяти. Метод, которому научили в терапии. Вдох — раз, два, три. Выдох — четыре, пять, шесть… Не работает.

Он ушел. Бросил меня здесь. Умер, может быть. Или его арестовали. Или ему надоело.

А если он не вернется? Если я останусь здесь навсегда, без еды, без воды, одна?

Я снова стучусь в дверь и кричу. Наконец, замок щелкает. Я отступаю от двери, и замираю в напряжении.

Кейн выглядит иначе. Под глазами — синяки, будто он не спал всю ночь. Одежда мятая. Он несет поднос, на котором — суп, хлеб и сок.

— Извини, — говорит он. Голос тусклый, безжизненный. — Я не мог прийти раньше.

Я молчу и смотрю на него. Он ставит поднос на тумбочку, садится на стул, в метре от меня и смотрит в пол.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. Спрашиваю — и сама ужасаюсь этому вопросу. С каких пор меня волнует, в порядке ли мой похититель?

— Нет, — отвечает он.

Я настороженно замираю.

— Почему?

— Ты не поймешь.

Он поднимает глаза на меня. И в этом взгляде нет ничего от того уверенного, спокойного Кейна из первых дней. Только усталость и пустота.

— Ешь, — говорит он тихо. — Суп остынет.

Он уходит и оставляет меня одну с подносом. Я принимаюсь за еду. Ем медленно, ложку за ложкой. Суп оказывается вкусным.

Кейн возвращается через несколько часов, садится на стул напротив кровати, где я сижу.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он.

Он достает из кармана телефон. Включает экран, на нем — новостная лента.

«Пропала писательница Ви Падма. Полиция разыскивает свидетелей».

— Меня ищут, — говорю я. Голос ровный — слишком ровный, хотя я чувствую, как подскакивает пульс.

— Да.

— Ты поэтому не приходил? Ты боишься, что тебя, наконец, раскроют и посадят?

— Нет. Но я испугался. Не за себя. Я испугался, что тебя заберут. Отсюда. От меня.

Он смотрит на меня — и в глазах снова появляется золото, которое я видела в первый день. Он встает и подходит ко мне – медленно, как крадущийся зверь. Я отшатываюсь, но за моей спиной – стена, в которую я упираюсь лопатками. Он же не замечает этого, только опирается коленом о постель, наклоняется и берет мое лицо в ладони — нежно, почти благоговейно.

— Ты моя, — шепчет он. — Ты всегда была моей.

— Отпусти, — рычу я в ответ, сжимая кулаки.

И вдруг он целует меня в губы — мягко, осторожно, как будто я сделана из фарфора. Я замираю от неожиданности.

Губы у него сухие, теплые, с привкусом кофе. Я не отвечаю на поцелуй, но и не сопротивляюсь. Просто сижу с запрокинутой головой, чувствуя, как его руки скользят по моей шее, опускаясь на плечи.

Он отстраняется первым.

— Тебя трясет, — говорит он.

— Мне страшно.

— Да. Но ты боишься не меня. А себя. Тебе ведь понравилось?

Я не отвечаю, потому что с ужасом понимаю: он прав. Это отвратительно и неправильно – но мне действительно понравилось. Потому что на это короткое мгновение я перестала думать. И потому что на самом деле мне ужасно одиноко.

— Уйди, — говорю я.

— Атман…

— Уйди, блять! Прямо сейчас!

Он кивает и уходит молча, не оглядываясь, а я падаю на кровать и закрываю лицо руками.

Глава 6. Прицел

Я поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается мне с трудом — ноги ватные, в груди полыхает пожар. Я поцеловал ее. Наконец-то. Семь лет ожидания, и вот — ее губы под моими. Такие теплые, что можно сойти с ума.

Она не оттолкнула меня. Не ответила — да. Но и не оттолкнула

Я закрываю дверь вниз и прислоняюсь к ней лбом. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито. Я чувствую себя подростком после первого поцелуя — глупым, счастливым, потерянным.

Но я не подросток, и этот поцелуй не первый для меня. Однако, он первый настоящий.

Наверху я прохожу в ванную, смотрю в зеркало. Кончиками пальцев я касаюсь своих губ и улыбаюсь. Я и правда счастлив.

Я ложусь в кровать, но не могу уснуть. Перед глазами — ее лицо в тот момент, когда мои губы коснулись ее. Глаза распахнуты, зрачки расширены. Она не дышала. Я чувствовал, как подрагивают ее плечи под моими ладонями. Да, она боялась. Но она не отстранилась.

Я прокручиваю этот момент снова и снова, и каждый раз нахожу в нем что-то новое. В первый раз мне кажется, что она замерла от ужаса. Во второй — что в ее глазах мелькнуло что-то еще. Любопытство? В третий раз я убеждаю себя, что она почти ответила.

Она почти ответила.

Я засыпаю под утро и вижу сон. Мы с ней сидим в саду, с яблонями и мокрой травой. Ви смеется — громко, запрокинув голову. Ее рыжие волосы разметались по плечам. Я протягиваю руку, и она берет меня за пальцы.

— Атман, — говорит она. — Ты пришел.

— Я всегда был здесь, — отвечаю я.

Когда я просыпаюсь, часы показывают шесть утра. В доме тихо — только ветер гудит за окнами и где-то в трубах переливается вода.

Я спускаюсь в подвал тихо, почти бесшумно. Она спит — свернулась калачиком на кровати, поджав колени к груди. Одеяло сползло на пол, но я не подхожу его поправить. Не сейчас. Я просто стою в дверях и смотрю.

Ее лицо во сне — другое. Не то колючее, которое она надевает, когда я вхожу. А открытое, беззащитное. Губы чуть приоткрыты. Брови сдвинуты — даже во сне она о чем-то тревожится. О чем? Обо мне? О побеге? О том, что будет дальше?

Я хочу знать. Хочу забраться к ней в голову и прочитать каждую мысль. Но не могу. Пока не могу. Поэтому я просто смотрю и запоминаю каждую деталь: как падает свет на ее скулы, как вздымается и опускается грудь, как пальцы левой руки сжимают подушку.

Моя девочка. Моя.

На работу я еду с тяжелой головой и легким сердцем. В банке — обычная рутина. Клиенты, цифры, улыбки. Ко мне подходит незнакомая пожилая женщина с жалобой на процентную ставку. Я терпеливо объясняю, улыбаюсь, шучу. Она уходит довольная.

— Варп, — окликает меня начальник. — Ты сегодня какой-то… рассеянный. Все в порядке?

— Да, сэр. Просто не выспался.

Он хлопает меня по плечу и желает «взбодриться». Я киваю и возвращаюсь к монитору.

Рассеянный. Если бы он знал, о чем я на самом деле думаю. О том, как ее губы приоткрылись во сне. О том, как пахнут ее волосы — чем-то сладким, вроде цветов. О том, что сегодня вечером я снова увижу ее. И может быть, снова поцелую.

В обеденный перерыв я отпрашиваюсь и еду домой. Не потому, что забыл что-то важное — а потому что не могу больше ждать. Мне нужно увидеть ее. Убедиться, что она все еще здесь. Что вчерашнее — не сон.

Спускаюсь в подвал. Она сидит за столом — пишет. При моем появлении не оборачивается, но я вижу, как напрягаются ее плечи.

— Привет, атман.

— Я не твой атман, — отвечает она, не поднимая головы.

— Ты писала? — я подхожу ближе, заглядываю в экран ноутбука, и вижу огромное полотно текста. Она пишет быстро, почти бешено, будто выплескивает что-то, что держалось внутри слишком долго. Я не вчитываюсь в слова. Время еще будет.

— Отойди, — говорит она. — Не стой над душой.

— Извини.

Я отхожу к одной из полок, вожу пальцем по корешкам ее книг, пока она стучит по клавишам. Скоро стук утихает. Она встает из-за стола, подходит к кровати и садится на край, обхватив колени руками. Я замечаю, что сегодня она надела серую толстовку, которую я отглаживал для нее.

— Кейн, — говорит она устало. — Ты не можешь держать меня здесь вечно. Рано или поздно тебя вычислят, например, по номеру машины. Меня найдут. И тогда тебе конец.

— Найдут? — я усмехаюсь. — Ви, ты думаешь, я боюсь тюрьмы? Или считаешь, что я плохо подготовился? Этому плану не один год. Машина куплена за наличные и не зарегистрирована на меня. А сейчас она и вовсе колесит в другом городе… Впрочем, детали тебе ни к чему.

— Ты псих, — выдыхает она.

— Ты уже говорила.

— Потому что это правда.

Я сажусь на пол напротив нее — так, чтобы видеть ее лицо. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — усталость, злость и еще что-то. Что-то, что она пытается спрятать, но у нее плохо получается.

— Скажи мне, — говорю я тихо. — Ты действительно хочешь, чтобы тебя нашли?

Она молчит. Слишком долго.

— Что за вопрос? — наконец отвечает она. — Конечно, хочу.

— Тогда почему ты не кричишь? Не стучишь в стены? Не пытаешься сбежать, когда я открываю дверь?

— Потому что я не идиотка, — огрызается она. – Я догадываюсь, что это бесполезно.

Я киваю, ведь она права. Из этого подвала ничего не слышно наверху. Взломать дверь она не сможет. Как и бороться со мной – даже в расслабленном состоянии я все равно в разы сильнее ее.

— Ты записываешь меня, — она кивает куда-то в угол. — Я видела камеру.

Я замираю. Камера — маленькая, черная, в углу под потолком. Она встроена в стену, замаскирована под деталь декора. Но она заметила. Конечно, заметила. Моя умная девочка.

— Да, — признаю я. — Камера есть.

— Ты смотришь на меня.

— Да.

— Когда я сплю? Когда в душе?

— Нет, — я качаю головой. — Душ — приватная зона. Камера не видит ванную. Я обещал тебе границы. Я держу слово.

Она криво усмехается.

— Границы. У похитителя. Какая ирония.

— Я не хочу тебя унижать, Ви. Я хочу тебя защищать.

— От кого?

— От мира. И от тебя — тоже. И я знаю, что ты не пытаешься бежать и не нападаешь по другой причине. Где-то глубоко внутри ты знаешь, что твой побег был бы бегством от самой себя. Я лишь удерживаю тебя от ошибки, которую ты оплакивала бы вечность. Настоящий воин выбирает поле битвы. Для нас с тобой оно здесь. Не друг с другом, а со своими демонами. Тут нет отвлекающего шума, и мы наконец можем встретить самих себя, настоящих. Когда-то ты поблагодаришь эти стены.

Она смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя неуютно — впервые за много лет. Потом она закрывает глаза и откидывается на подушку.

— Ты больной, — шепчет она. — Ты правда, правда больной.

— Возможно.

— И ты думаешь, что я — твое лекарство.

— Я знаю это.

Она не отвечает. Я сижу на полу и смотрю, как ее грудь поднимается и опускается.

— Кейн, — говорит она, не открывая глаз. – Я никогда тебя не полюблю.

Ее фраза бьет под дых. Я не ожидал ее — хотя должен был.

— Я буду ждать, — отвечаю я. – А если не дождусь, то буду любить за двоих.

— Я ненавижу тебя.

— Пусть так. Я все еще здесь.

— А если я убью себя?

В комнате становится тихо. Так тихо, что я слышу, как гудит электричество в стенах.

— Ты не сделаешь этого, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри все сжимается от ужаса. — Ты не сумеешь уничтожить храм, ведь ты и есть божество, которое в нем обитает. Это было бы святотатством над самой собой. И ты писала об похожем в «Точке невозврата». Ты говорила, что самоубийство — не храбрость, а капитуляция. А ты не капитулируешь. Никогда.

Она открывает глаза. Смотрит на меня — и в ее взгляде нет ненависти. Нет страха. Только тяжелая усталость.

— Ты и это запомнил, — говорит она.

— Я запомнил все.

Она закрывает глаза снова.

— Но это не тоже самое. Уйди, Кейн. Пожалуйста. Я устала.

Я поднимаюсь. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь — она лежит на кровати, свернувшись клубочком, и кажется такой маленькой. Почти ребенком.

— Я принесу ужин через пару часов, — говорю я. — Что ты хочешь?

— Свободу.

— Кроме свободы.

— Тогда ничего.

Она отворачивается к стене. Я закрываю дверь, щелкаю замком и поднимаюсь наверх.

На кухне я открываю холодильник и долго смотрю на продукты. В конце концов я выбираю грибы и сливки, и достаю из шкафчика упаковку риса. Сегодня мы будем есть ризотто.

Закончив с готовкой, я сажусь за стол, включаю телефон. Новостные ленты все еще полны ее фотографиями. «Пропала писательница». «Полиция просит помощи». «Семья в отчаянии».

Какая семья? У нее никого нет. Мать с отцом умерли. Бывший муж — в прошлом. Друзей, которые действительно заботились бы о ней — может быть, один-два, но они далеко. Она всегда была одна. Как и я.

Я смотрю на ее фото — на том, которое выбрали для новостей. Она улыбается — натянуто, будто через силу. Волосы собраны в хвост, на шее — кулон в виде звезды. Я подарил бы ей такой. Если бы она позволила.

— Атман, — шепчу я. — Мы будем счастливы. Ты увидишь.

Я выключаю телефон и иду в душ. Вода горячая — почти обжигающая. Я стою под струями и чувствую, как уходит напряжение дня. Но не все. Часть его остается — там, внутри, где пустота постепенно заполняется ею.

Она сказала «уйди». Но она не сказала «никогда не возвращайся».

Я выхожу из душа, вытираюсь и смотрю в зеркало на татуировку на правой руке. Когда я набил ее, я думал, что это я — стрелок. Но теперь понимаю: я — мишень. И Ви попала мне в самое сердце. В тот самый момент, когда я увидел ее впервые. Семь лет назад. В душном зале поэтического вечера, где она стояла у стены с бокалом вина и смотрела куда-то в пустоту.

Она не знала, что я заметил ее настроение. Не знала, что с того самого вечера я принадлежу ей. Но теперь узнает.

Я одеваюсь, спускаюсь в подвал с ужином. Она уже спит — по-настоящему, глубоко. Я ставлю поднос на тумбочку, поправляю одеяло — осторожно, чтобы не разбудить — и сажусь на стул рядом. Просто смотреть.

Глава 7. Лотос

Я перестала понимать, сколько прошло дней. Сначала я считала по завтракам и ужинам, но в какой-то момент сбилась со счета. А потом ко мне и вовсе пришло осознание, что Кейн мог запросто обмануть меня, и приносить еду в случайное время, ведь он сумасшедший.

— Нет, это уже паранойя, — бормочу я себе под нос, и кошусь на камеру видеонаблюдения. Смотрит ли он сейчас на меня? Чем он вообще занят целыми днями, пока я сижу здесь?

Я сижу на кровати с раскрытой книгой на коленях, но не читаю, а думаю о нем, и понимаю, что знаю о своем похитителе ничтожно мало, а неизученный предмет внушает больше страха, чем тот, который рассмотрен со всех сторон. Поэтому я решаю во что бы то ни стало разузнать о нем больше. Во-первых, мне все равно больше не с кем разговаривать, а во-вторых, возможно я смогу найти подсказку в запутанных дебрях его психики и придумаю, как мне отсюда выбраться.

Глубоко погруженная в свои мысли я не замечаю, как дверь в подвал открывается.

— Доброе утро, атман, — говорит Кейн, и я вздрагиваю.

Сегодня он выглядит иначе — на нем черные брюки и белая рубашка, волосы собраны назад, а парфюм резкий – что-то ментоловое. Его взгляд прямой и сосредоточенный, и в нем нет привычного обожания. Вместо подноса он держит в руках небольшую черную коробку. Я напрягаюсь.

— Утро, — осторожно отвечаю я, внимательно наблюдая за ним.

— Что читаешь? – деловито спрашивает он, парой широких шагов пересекая комнату и садясь на кровать рядом со мной. – О, Паланик. «До самых кончиков». Интересный выбор.

Я молчу. Конечно, он знает Паланика. Иначе и быть не могло.

— Читал? — спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

— «Пережить можно все — даже самую страшную боль. Только тебе нужно что-то, что будет тебя отвлекать. Попробуйте вышивать. Или мастерить абажуры из цветного стекла», — цитирует он, — Да, читал. Ты ведь поэтому любишь его, да? За честность?

Я закрываю книгу и откладываю в сторону.

— Ты пришел поговорить о литературе или есть какая-то причина для визита?

Он протягивает мне черную коробку. Я не беру.

— Что это?

— Открой.

— Нет.

— Атман, — в его голосе появляется стальная нотка, новая для меня. — Это не бомба, а подарок.

— Я не принимаю подарки от похитителей.

— Тогда считай это… частью инвентаря. Как кровать или книги.

Он ставит коробку на одеяло между нами. Я смотрю на нее. Потом на него. Потом снова на коробку. Но любопытство — мое проклятие. Я ругаюсь про себя и осторожно открываю крышку.

Сначала я не понимаю, что внутри. А когда до меня доходит, то у меня перехватывает дыхание. Черный силикон, изогнутая форма, эргономичные очертания. Вибратор. Дорогой, анатомически точный, с пультом дистанционного управления в отдельной ячейке из пеноматериала. Еще одна ячейка почему-то пустая. И рядом — смазка. Маленький флакон, прозрачный, с надписью «на водной основе».

Комната перестает существовать. Я слышу только стук собственного сердца — тяжелый, сбивчивый.

— Ты… — начинаю я. Голос садится. — Ты охренел?

— Это «LeloMona2», — спокойно говорит Кейн, будто рассказывает о погоде. — Лучшая модель на рынке. Тело из медицинского силикона, бесшумный мотор, восемь режимов вибрации. Водонепроницаемый.

— Я знаю, что это такое, придурок!

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он улыбается — своей убийственной улыбкой с ямочками — и смотрит на меня так, будто я — десерт, который он решил съесть не сразу, а растянуть удовольствие.

— Зачем? — выдавливаю я. — Зачем ты это мне даешь?

— Затем, что ты — женщина. У тебя есть потребности. Я не могу удовлетворить их сам — ты пока не готова. Но я не хочу, чтобы ты страдала. Или… скучала.

— Это извращение.

— Это забота.

— Ты больной ублюдок.

— Возможно, — он наклоняет голову, и собранные волосы падают на лицо. – Но… мы оба знаем, что тебе хочется. Потому что ты одна, потому что прошло много дней, а ты не прикасалась к себе. Ты слишком напряжена и сжата. Это вредно.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Лицо горит. Я ненавижу себя за эту реакцию и за то, что он прав. За то, что мое тело действительно ноет от отсутствия прикосновений. Не его — любых. Хочется просто… человеческого тепла. Или хотя бы разрядки.

— Откуда ты знаешь, прикасалась я или нет? — шиплю я. — Следишь за моими руками на камере?

— В том числе, — спокойно отвечает он, словно это что-то само собой разумеющееся.

Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю и считаю до десяти. Потому что если я сейчас не успокоюсь, то либо закричу, либо ударю его, либо — что хуже — разревусь.

— Забери это, — говорю я тихо.

— Нет.

— Кейн!

— Ви, — он берет коробку, закрывает крышку и кладет ее на стол, рядом с увядшими ромашками. — Это останется здесь. Ты можешь пользоваться им или нет. Можешь сломать. Но я принесу новый. Столько раз, сколько понадобится. Потому что я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Даже если ты ненавидишь меня за это.

Он встает и направляется к двери.

— И еще, — бросает через плечо. – Пульта два, второй у меня. Они работают на расстоянии. Я, конечно, не буду им пользоваться без твоего согласия. Но если ты захочешь… скажи. И я включу его. Где бы я ни был.

— Ты сдохнешь в аду, — выдыхаю я.

— Возможно, — он оборачивается. В его глазах – зелень с золотом, тьма и что-то такое голодное, от чего внутри у меня все переворачивается. — Но сначала я сделаю так, чтобы ты чувствовала себя в раю.

Дверь закрывается. Замок щелкает.

Я сижу на кровати, глядя на черную коробку на столе. Ромашки рядом выглядят невинно и мертво. А коробка — словно пульсирует, хотя я знаю, что мне лишь кажется.

Я не трогаю ее. Час. Два.

Потом встаю, подхожу к тумбочке. Открываю крышку. Смотрю на силиконовую форму — гладкую, изогнутую, почти красивую в своей функциональности. Взять в руки? Нет. Закрываю.

Отхожу к полке. Беру первую попавшуюся книгу и пытаюсь читать, но буквы пляшут, а мысли возвращаются к коробке.

Он не будет пользоваться вторым пультом без моего согласия. Как мило. Похититель, который дарит вибратор и говорит о согласии. Я смеюсь — нервно, истерически. Смех рассыпается по комнате и умирает на деревянных стенах.

— Господи, — шепчу я. — Господи, в какой же заднице я оказалась.

Я ложусь на кровать и смотрю в потолок на резные лотосы. Камера в углу смотрит в ответ — черный немигающий глаз. И где-то там, наверху, Кейн сидит перед монитором и, возможно, улыбается. Разозлившись, я показываю средний палец в камеру.

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором — его пальцы, когда он ставил коробку на тумбочку. Длинные, с аккуратными ногтями. Татуировка-мишень на правой кисти.

В нем явно поменялось что-то сегодня. Но что? Я так ничего и не выяснила, потому что он не позволил. А что, если он войдет ночью? Что, если решит, что мое молчание — согласие?

Желудок сжимается от страха. Но где-то ниже, в животе, разливается другое тепло. Стыдное. Запретное. Отвратительное. Я поворачиваюсь на бок, лицом к стене, поджимаю колени к груди и закусываю губу, чтобы не застонать.

Потому что тело не спрашивает разрешения. Оно помнит, как он поцеловал меня. И оно хочет, чтобы кто-то — даже этот конченный псих — коснулся его.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я в стену. — Ненавижу.

Но рука сама тянется вниз, к поясу домашних штанов. Останавливается в дюйме от цели.

— Нет, — я убираю руку и сжимаю пальцы в кулак. — Не сейчас. Не из-за него.

Я встаю. Иду в ванную. Включаю душ — холодный, насколько можно терпеть. Стою под ледяной водой, пока зубы не начинают стучать. Тело перестает хотеть. Зато начинает дрожать.

Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Смотрю в зеркало. Оттуда смотрит Ви — мокрая, бледная, с темными кругами под глазами. На шее — красные пятна от холодной воды.

— Ты справишься, — говорю я отражению. — Ты просто не будешь об этом думать.

Я возвращаюсь в комнату. Коробка все еще на столе. Я подхожу к ней и открываю. Достаю вибратор.

Силикон теплый от комнатной температуры — или от моих горячих пальцев. Я верчу его в руках, изучаю. Качество — дорогое, не стыдно. Взвешиваю на ладони. Потом кладу обратно в коробку.

Закрываю. Пинком забрасываю коробку под кровать.

— Там ему самое место, — говорю я вслух для камеры. — Рядом с пылью и твоими больными фантазиями.

Камера молчит. Но мне кажется — или в динамиках едва слышно шуршит что-то похожее на смех? Я ложусь в кровать, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза. Он сказал: «Если захочешь — скажи». Я никогда не скажу. Но что, если однажды ночью я захочу так сильно, что рот откроется сам?

Я засыпаю с этой мыслью. И вижу сон — липкий и жаркий, в котором его руки не останавливаются, а идут дальше.

Глава 8. Прицел

Я врубаю первую передачу и выезжаю со стоянки банка. Рубашка душит, и я расстегиваю верхнюю пуговицу, ослабляю галстук. Ментоловый парфюм, который я нанес утром, теперь кажется приторным, смешавшись с запахом кофе и бумаги.

Сегодня был долгий день. Встреча с региональным менеджером, презентация квартальных показателей, ужин с клиентами в итальянском ресторане, где я пил минералку и делал вид, что мне интересны их шутки про налоги. Нормальная жизнь. Маска.

Но под маской — пульсирующая, горячая мысль о ней. О коробке, которую я оставил на столе сегодня утром. О том, что она, наверное, уже открыла ее. Или нет. Может, до сих пор сидит и смотрит на нее, как смертник на гильотину. От этой мысли меня разбирает смех. Поверить не могу, что женщина, читающая Маркиза де Сада и написавшая кучу книг со сценами, от которых покраснела бы даже старая проститутка, так сильно испугается вибратора.

Я сворачиваю на узкую дорогу к дому. Фары выхватывают из темноты мокрые стволы деревьев — недавно прошел дождь. В зеркале заднего вида — никого. Как всегда.

Дом встречает тишиной. Я захожу, набираю воду на кухне, пью прямо из-под крана, глядя в окно. Потом поднимаюсь в кабинет и включаю монитор.

Она спит. Свернулась калачиком, лицом к стене. Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза, вспоминая, как утром я весь трясся внутри, как щенок, когда спускался к ней с этой коробкой.

Я не хотел дарить ей вибратор. Я хотел бы подарить ей кольцо. Или хотя бы браслет — что-то, что она носила бы на запястье и вспоминала обо мне. Но кольцо слишком рано. Слишком явно. А браслет она бы точно смыла в унитаз.

Вибратор — это другое. Он про тело, про потребности, про то, что я не могу дать ей сейчас, но хочу, чтобы она получила это откуда-то еще. Даже если это «откуда-то еще» — кусок силикона, купленный мной в интернет-магазине.

Я выбирал его три часа. Читал обзоры, сравнивал материалы, смотрел видео. Хотел, чтобы ей было хорошо. Не больно. Не страшно. Не унизительно. Хорошо. Гораздо лучше с этим справился бы я сам, но нужно подождать — это я умею. Пусть даже это случится не скоро — тем слаще будет момент для нас обоих.

В отдельной вкладке я смотрел на ее фотографии — те, что в новостях. «Пропала писательница». С каждым днем новостей становится меньше. Завтра, возможно, про нее вообще забудут. Так работает мир — быстро переключается на новое.

Я должен радоваться. Но я не радуюсь, а чувствую легкую печаль, потому что, когда мир забудет ее, она останется только у меня. И это бремя — быть единственным, кто помнит, что она существует, кроме нее самой.

Я открываю глаза, снова смотрю на монитор. Она шевелится во сне. Что ей снится? Надеюсь, не я. Потому что мои сны о ней — это пытка. Я вижу, как она смеется. Как ест приготовленный мной ужин. Как смотрит на меня без ненависти. А просыпаюсь — и понимаю, что она все еще в подвале, ненавидит меня, и она абсолютно в этом права. Ужасен ли я? Возможно. Но мой грех не жестокости, а в том, что я полюбил эту женщину сильнее, чем позволено человеку. Это моя карма — быть ее демоном и ангелом-хранителем.

Я спускаюсь вниз, в коридор перед дверью подвала. Прислоняюсь лбом к холодному металлу.

— Атман, — шепчу я. — Ты даже не представляешь, как мне жаль. И как я тебя люблю.

Она не слышит. Стены толстые — звукоизоляцию я делал сам. Она может кричать — никто не услышит. Но она не кричит. И это день за днем удивляет меня.

Я поднимаюсь наверх, раздеваюсь, лезу в душ. Вода горячая, почти кипяток. Я стою под струями и думаю о ее руках. О том, как она открывала мой подарок.

Я провожу рукой по животу, ниже. Закрываю глаза — передо мной ее лицо в тот момент, когда я поцеловал ее. Расширенные зрачки, приоткрытые губы. Она не дышала. Я чувствовал, как бьется ее пульс на шее — под моими пальцами.

Я кончаю под душем, представляя, что это она касается меня. Что она шепчет мое имя — не как проклятие, а как молитву.

Потом открываю глаза. Вода стекает в слив. Я один. Как всегда.

Одеваюсь, спускаюсь в подвал. Она уже не спит — сидит на кровати, обхватив колени. Волосы мокрые — мылась. Значит, была в душе. Хорошо. Я рад, что она пользуется ванной. Что не отказывает себе даже в этом.

— Привет, — говорю я.

Она не отвечает. Смотрит на меня исподлобья.

Я сажусь на стул напротив. Кладу ногу на ногу.

— Ты показала мне «фак» в камеру.

— Внимательный какой, заметил, — огрызается она.

— Мне понравилось, — я улыбаюсь. — У тебя красивые пальцы.

— Отвали.

— Ты запинала мой подарок под кровать.

Она замирает. Сжимает колени сильнее.

— Зачем ты дал мне это? — она кивает в сторону. — Ты издеваешься? Хочешь унизить меня?

— Нет, — я подаюсь вперед, ставлю локти на колени. — Я хочу, чтобы ты не забывала, что ты — женщина. Что твое тело имеет право на удовольствие. Даже здесь. Даже сейчас.

— Ты больной.

— Я знаю. Но я прав.

Она отворачивается. Я вижу, как дергается ее бровь.

— Ты сегодня был другим, — говорит она вдруг. — Утром. Укладка, одеколон другой. Что случилось?

Я молчу. Она заметила. Конечно, заметила. Она замечает все — детали, которые другие пропускают. Это ее дар.

— У меня была встреча, — говорю я. — Важная. С людьми, называют меня «мистер Варп» и хлопают по плечу. Я должен был выглядеть нормальным, чтобы они продолжали платить мне деньги.

— Ты и есть нормальный, — мрачно усмехается она. — Для них.

— Да. Для них я — Кейн Варп, тридцати трех лет, менеджер среднего звена, холостой, живущий один, любящий чай и походы. Без детей и судимостей. Скучный, безопасный, правильный.

— А для себя?

— Для себя — я тот, кто сидит сейчас перед тобой. Кто смотрит на тебя по ночам и не может уснуть. Кто знает, что, если тебя найдут, его жизнь кончится. Но ему плевать.

Она смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя голым — хотя на мне джинсы и футболка.

— Ты поэтому был таким холодным утром? — спрашивает она. — Потому что надел маску и забыл снять?

— Нет, — я качаю головой. — Я был холодным, потому что боялся. Боялся, что ты начнешь на меня кричать. Боялся, что ты посмотришь на меня с таким отвращением, что я не выдержу. Боялся, что ты права — что я монстр.

— Ты монстр, — говорит она тихо.

— Да, — я киваю. — Но монстр, который любит тебя.

Она закрывает глаза. Губы дрожат.

— Кейн, — шепчет она. — Если ты действительно меня любишь… отпусти.

Я встаю со стула и подхожу к кровати. Сажусь рядом — близко, почти вплотную. Она не отодвигается.

— Не могу, — говорю я. — Я пытался. Семь лет я пытался не думать о тебе. Не следить. Не хотеть. У меня не получилось.

— Тогда ты не пытался по-настоящему.

— Ты не знаешь, что значит пытаться по-настоящему, — мой голос становится жестче. — Это когда просыпаешься в три ночи и идешь к компьютеру, чтобы проверить, выложила ли она новое фото в инстаграме*. Когда покупаешь книги, которые она рекомендовала, и читаешь их, чтобы понимать, о чем она думает. Когда покупаешь конкретный одеколон, потому что в одном интервью она сказала, что любит именно этот аромат.

Она смотрит на меня с ужасом.

— Это не любовь, — шепчет она, — а болезнь.

— Да, я и сам это говорил, — я протягиваю руку, касаюсь ее щеки. Она не отворачивается. — Но это все, что у меня есть.

— Кейн…

— Не надо, — я убираю руку. — Не надо меня жалеть. Просто… просто знай. То, что я сделал — неправильно. Я понимаю. Но я не могу жить без тебя. А ты без меня — можешь. И это несправедливо. Но я не Бог. Я не обязан быть справедливым.

Она молчит. Я смотрю на ее руки — тонкие, бледные пальцы сжимают край одеяла.

— Ты не использовал пульт? — спрашивает она вдруг.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не сказала «да».

— А если скажу?

В комнате становится тихо.

— Тогда я включу, — отвечаю я. — Но не больше, чем ты попросишь. Никогда.

Она смотрит мне в глаза. Ее взгляд — как лезвие. Я вижу, что она хочет сказать что-то еще, но не говорит. Вздохнув, она откидывается на подушку и закрывает глаза.

— Уйди, Кейн.

Я встаю. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Спокойной ночи, атман.

— Иди в жопу.

Я улыбаюсь и закрываю дверь.

Наверху я сажусь перед монитором. Она не вставала — смотрит в потолок. Ее правая рука свешивается с кровати, пальцы касаются пола. Рядом — уголок черной коробки.

Я смотрю, как она медленно, очень медленно, тянется к коробке. Вытаскивает ее и открывает, потом достает вибратор, держит в руке.

Потом он смотрит прямо в камеру.

— Не смотри, — говорит она. — Отвернись. Или я больше никогда не скажу тебе ни слова.

Я отвожу глаза. Отключаю звук. Выключаю экран. Сижу в темноте кабинета, смотрю в стену и слушаю, как бьется сердце. Она права. Я не должен смотреть. Это — ее момент. Ее тело. Ее выбор.

Но она не запрещала мне думать. И я представляю, будто сквозь стены, сквозь бетон, сквозь звукоизоляцию — я слышу, как она дышит. Чаще. Глубже. И когда в этой фантазии до меня доходит тихий, сдавленный стон, я зажмуриваюсь и сжимаю подлокотники кресла.

— Атман, — шепчу я в пустоту. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.

Глава 9. Лотос

Я просыпаюсь и первым делом ненавижу себя.

Это давно стало моим ритуалом, еще до попадания в плен Кейна, — открыть глаза, вспомнить что-то, и тут же ощутить, как все внутри сжимается от стыда. Я воспользовалась его «подарком». Я попросила его не смотреть. Но это не означает, что он сделал это. Он наверняка все видел, жадно глядел в монитор, улавливая каждое мое движение.

Господи, Ви, ты совсем без мозгов?

Сажусь на кровати, тру лицо ладонями. В комнате все тот же ровный свет — здесь никогда не темнеет, никогда не светает. Только эта гребаная лампа, которая горит вечность.

Я иду в душ и пытаюсь вспомнить вчерашнее без содрогания.

Он пришел с секс-игрушкой, черт его дери. Кто вообще дарит такое женщине, которую держит в подвале? Только человек с полностью сдвинутой картиной мира. Или…

Или тот, кто действительно пытается причинить мне добро. Я злюсь на него за это, и злюсь на себя за то, что меня трогает эта извращенная забота.

Я выхожу из душа и смотрю на себя в зеркало. Под глазами тени, но взгляд уже не затравленный. Скорее — задумчивый.

— Ты влипла, Ви, — говорю я своему отражению. — Ты реально влипла.

Отражение молчит. Оно согласно.

День тянется бесконечно.

Я пробую писать — открываю ноутбук, смотрю на пустой лист. Пальцы зависают над клавиатурой. О чем писать? О женщине, которую похитили? Слишком предсказуемо. О странном парне, который влюбился так, что у него съехала крыша? Слишком страшно. Закрываю ноутбук и беру книгу — «Осиную фабрику», читаю ее в сотый раз. Фрэнк на своем острове, один, сходит с ума от одиночества. Он придумывает миры, потому что реальность невыносима.

Я думаю: а кто здесь Фрэнк? Он или я?

Мы оба. Мы двое на острове, который он построил.

Я захлопываю книгу. Кладу на стол. Встаю, прохожусь по комнате – пять больших шагов в одну сторону, пять в другую. Клетка. Красивая, уютная, с теплым полом, но клетка.

В углу стола — засохшие ромашки. Я не выбросила их. Почему? Потому что мне нравится смотреть на что-то мертвое? Или потому, что это единственное, что он дал мне нормального, и я боюсь, что, если выброшу цветы, он принесет что-то похуже?

— Ты сентиментальная дура, — говорю я себе. — Он похитил тебя. Он не заслуживает, чтобы ты хранила его цветы.

Но я все равно не несу их в мусорное ведро.

Проходит час. Другой. Я не знаю, сколько именно, и ориентируюсь только на внутренние ощущения — циферблат на ноутбуке показывает ахинею, которая никогда не совпадает с «завтраками» и «ужинами», которые приносит Кейн, и мне даже кажется, что он специально переустановил их. Я могла бы попросить у него часы или чтобы он перенастроил мой компьютер, но я не хочу ничего просить. Каждая просьба — это уступка, за которую я могу дорого заплатить.

Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к полке с книгами. Закрываю глаза. Пытаюсь медитировать — технике меня учили в клинике, после того как я вышла. Дыши, считай, отпускай.

Не работает.

Потому что в голове — он. Его голос, когда он говорил: «Ты не выбросишь это. Потому что тебе интересно».

Черт бы его побрал. Он прав. Мне все всегда интересно. И теперь мне интересно, что будет дальше. Каким он придет сегодня? С подносом какой-нибудь странной еды? С плеткой и наручниками?

Я тру лицо руками. Стоп. Хватит. Не думай о нем. Думай о побеге.

Побег. Хорошая тема. Как я могу сбежать? Дверь заперта. Кейн открывает ее ключом — я слышу щелчок каждый раз. Ключ у него. Значит, нужно либо отобрать ключ, либо дождаться, пока он забудет запереть.

Но он не забывает, ведь он перфекционист, который расставляет книги по алфавиту и гладит мои толстовки.

Вариант два: взломать дверь. Чем? У меня нет ничего, кроме пластиковых приборов. Даже если бы были — дверь массивная, а я слишком слабая.

Вариант три: напасть на него, когда он войдет. Ударить чем-то тяжелым. Например, ноутбуком. Или толстой книгой. А потом? Он выше, сильнее, быстрее. Я попаду в могилу, если не убью его. А если убью — в тюрьму. Ирония: похититель, которого убивает жертва, и жертва, которая получает срок.

Я открываю глаза. Смотрю на камеру в углу.

— Ты слышишь? — говорю я. — Я думаю о том, как тебя убить.

Камера молчит. Никакой реакции. Конечно. Он, наверное, на работе. Сидит в своей рубашечке, улыбается коллегам, а потом украдкой смотрит в телефон, проверяя, что я делаю. Может, он сейчас в туалете, смотрит на меня через приложение, и его член стоит от того, что я сижу на полу в растянутой футболке без лифчика.

От этой мысли меня передергивает. Не от отвращения, а от того, что я не могу быть уверена, что это отвращение. Может быть, это что-то другое. Что-то, что заставляет мой живот сжиматься, а соски твердеть под тканью.

— Нет, — говорю я вслух. — Нет, нет, нет.

Я встаю. Натягиваю толстовку — прячу тело, потому что оно предает меня, и снова сажусь за ноутбук. Открываю новый документ. Пишу:

«Он приходит каждый день по два раза. Иногда не приходит совсем — тогда я сижу и жду, и голод сводит желудок, но я не зову. Я решила, что не буду звать. Я не его собака.

Вчера он принес мне вибратор. Я пользовалась им прошлой ночью. Я знаю, что он, скорее всего, смотрел. Я просила отвернуться — но он лжет. Все похитители лгут.

Но если он лгал — почему я не злюсь? Почему я чувствую стыд, но не злость?

Потому что ты хочешь, чтобы он смотрел, — шепчет внутренний голос. — Потому что ты хотела, чтобы он видел, как ты кончаешь от его подарка.»

Я сжимаю пальцы так, что становится больно.

— Заткнись, — шепчу я. — Заткнись, заткнись, заткнись.

Но голос не замолкает. Потому что он прав где-то там в глубине живет что-то темное и голодное, что хочет быть увиденным, и что устало быть в одиночестве.

Я удаляю написанное. Закрываю документ. Выключаю ноутбук. Не сейчас. Не сегодня. Прохожусь по комнате — пять шагов туда, пять обратно.

Внезапно слышу шаги у двери. Тяжелые и спокойные. Он вернулся.

Я замираю посередине комнаты. Сердце колотится где-то в горле. Я поправляю волосы — автоматически, и тут же ненавижу себя за этот жест.

Дверь открывается.

Он входит — в спортивных штанах и темной футболке, волосы распущены. Без галстука, без рубашки. Домашний. Уязвимый. И еще более опасный.

В руках — поднос. Еда. Пахнет чем-то мясным, с пряностями.

— Привет, — говорит он. Голос мягкий, глубокий. В глазах — тепло.

— Привет, — отвечаю я. И ненавижу себя за то, что мой голос не дрожит. Он ровный. Почти спокойный. Как будто мы — старые знакомые, которые встретились выпить кофе, а не похититель и жертва.

Он ставит поднос на стол. Садится на стул — не на кровать. Сегодня он соблюдает дистанцию. Почему? Что изменилось?

— Ты пользовалась подарком, — говорит он, не спрашивая, а утверждая.

Мое лицо заливается краской. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, к шее, к ушам.

— Ты смотрел, — говорю я. В голосе — обвинение, но я слышу в нем что-то еще. Что-то, похожее на… надежду? Господи, Ви, ты больна.

— Я отвернулся, — отвечает он. — выключил монитор и микрофон. Я не смотрел, как ты и просила.

— Я не верю тебе.

— Твое право, — он пожимает плечами. — Но это правда.

Он улыбается. Ямочки проступают на щеках, а у глаз собираются морщинки, а потом он встает, вытаскивает коробку из-под кровати, открывает ее и берет вибратор в руки — вертит, изучает, как ювелир украшение. Я смотрю, как его пальцы касаются силикона, который касался меня прошлой ночью.

— Убери руки, — шиплю я. — Не трогай это.

Он поднимает глаза на меня. В них — не насмешка, и не похоть, а что-то другое, от чего у меня перехватывает дыхание. Нечто почти заботливое.

— Ты кончила? — спрашивает он. Голос ровный, деловой, словно он подсказывает дорогу прохожему на улице. — Тебе было хорошо?

Я молчу. Сжимаю кулаки.

— Атман, — он делает шаг ко мне. — Я серьезно. Тебе понравилось?

— Это не твое дело.

— Ты моя. Все, что с тобой происходит — мое дело.

— Я не твоя собственность!

— Я знаю, — он останавливается в метре от меня. — Поэтому я и спрашиваю. Не приказываю ответить, и не подглядываю, а спрашиваю.

Я смотрю на него. На его глаза — серо-зеленые, с золотом. На его руки, которые все еще держат вибратор. На его губы — полные, чуть приоткрытые.

— Да, — выдыхаю я. — Хорошо. Мне было хорошо. Доволен?

Он улыбается. Широко, искренне, и в этой улыбке столько счастья, что мне становится страшно.

— Да, — выдыхает он. — Доволен.

Он кладет вибратор обратно в коробку. Закрывает крышку и убирает коробку обратно под кровать.

— Ешь, — говорит он. — Еда остынет.

Я сажусь на кровать. Беру ложку. Ем — мясо, рис, овощи. Все вкусно. Все, как я люблю.

Он сидит на стуле и смотрит. Не отворачивается. Не делает вид, что ему неинтересно. Просто смотрит, как я жую, как я глотаю, как я вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Не смотри на меня, когда я ем, — говорю я.

— Почему?

— Потому что это… слишком.

— Хорошо, — он отворачивается к стене.

Я доедаю. Отодвигаю поднос.

— Кейн.

— Мм?

— Ты готовишь сам?

— Да. Тебе не нравится?

— Еда вкусная.

— Я не об этом спросил, — он поворачивается ко мне, и смотрит внимательно, чуть наклонив голову.

Я теряюсь.

— Ну… нравится, — отвечаю я.

Лицо Кейна озаряет улыбка.

— Я рад, — говорит он.

Внезапно из кармана его джинс раздается звонок мобильного. Он хмурится, встает и в несколько шагов оказывается у двери наружу.

— Прости, мне нужно идти. Не скучай, — бросает он мне и оставляет меня одну. Щелкает дверной замок.