Czytaj książkę: «Адаптивный пожиратель 4»

Пролог

Гора не была убежищем. Она просто ещё не успела их убить.

Камень держал холод лучше любого корабельного металла. Днём он оставался ледяным, ночью становился таким, что пальцы немели даже через ткань. Вода шла по стенам тонкими прозрачными дорожками, собиралась в трещинах и капала с потолка с почти издевательской точностью.

Одна капля. Пауза. Вторая. Ещё пауза. Лада перестала считать их давно. Сначала счёт помогал не думать о времени. Потом время всё равно победило.

Одиннадцать человек жили в боковой камере старого горного тоннеля. Слово «жили» подходило плохо. Они не строили планы на месяцы, не выбирали удобные места для сна и не спорили, кто будет дежурить у кухни. Кухни не было. Нормальных кроватей тоже.

Были каменные ниши, вода и светлые клубни, которые нашли глубже в трещинах после того, как один из мужчин заметил обгрызенные оболочки возле стены. Была серая грибная масса на влажных участках. Её варить было негде, поэтому ели сырой, маленькими кусками, проверяя каждый новый участок на тех, кто попробует первым и останется жив.

И был вход. Раньше. Теперь на его месте лежала гора.

Обвал пришёл ночью.

Сначала по полу прошла короткая дрожь. Никто не вскочил. После всего, что они пережили, мелкие толчки стали почти привычными. Камень иногда двигался. Где-то далеко что-то падало. Вода меняла звук.

Потом дрожь вернулась сильнее. С потолка посыпалась пыль.

Кто-то успел сказать:

— В сторону.

Дальше звук проглотил всё.

Каменная масса ударила в главный тоннель так, будто снаружи в гору въехал грузовой модуль. Воздух толкнул людей к стенам. Свет от единственного слабого аварийного элемента исчез в серой пыли. Несколько секунд никто не понимал, где потолок и где проход.

Лада тогда не упала только потому, что уже лежала.

Она почувствовала удар через спину.

Потом ещё один.

Потом рядом кто-то кашлянул кровью.

Когда пыль осела, входа не было.

Там, где раньше тянулся узкий проход к наружному склону, теперь стояла неровная стена из свежего камня. Между плитами проходили тонкие щели. Из одной тянуло холодом.

Воздух шёл. Это спасло их от паники, но не от проблемы.

Первые часы они разбирали край завала руками, потом нашли длинную костяную пластину и использовали её как рычаг. Потом остановились.

Сдвинутый камень размером с человеческую голову заставил весь пласт над ним опуститься на несколько пальцев.

После этого никто больше не говорил «просто раскопаем».

Гора объяснила правила быстро. Лишнее усилие могло открыть проход или закрыть последнюю камеру вместе с одиннадцатью людьми внутри. Они выбрали ждать.

Ожидание оказалось работой.

Воду собирали в всё, что удерживало жидкость: куски человеческих контейнеров, вогнутые пластины, обрезки мягкой упаковки, даже очищенные оболочки местных клубней. Пить давали по очереди. Не поровну.

Тем, у кого начиналась лихорадка, давали больше. Тем, кто ходил в дальние ниши за едой, — тоже. Ладе — столько, сколько она могла удержать внутри.

Еда делилась ещё хуже.

Сначала каждый получал кусок, потом половину. Потом перестали называть это приёмом пищи — просто жевали, когда начинали дрожать руки.

Серая масса почти не имела вкуса. Клубни были горькими и оставляли на языке металлическую сухость. Один участок грибов вызвал у двоих рвоту. Его отметили полосой ткани и больше не трогали.

Через несколько дней люди стали смотреть на эту ткань слишком долго.

Голод менял значение опасных вещей.

Лада наблюдала за этим молча. Говорить много стало роскошью: грудь после каждого длинного предложения начинала болеть. Иногда перед глазами темнело. Тогда приходилось лежать неподвижно и ждать, пока сердце перестанет проваливаться куда-то слишком глубоко.

Лекарство, которое Савин передал раньше, сделало своё. Без него она, скорее всего, уже не лежала бы здесь. Но лекарство не превратило повреждённое тело в здоровое — оно просто купило время.

Савин вообще часто приносил время: иногда в виде воды, иногда в виде еды, иногда в виде убитого существа, от которого лучше было не спрашивать, что именно он взял себе. Иногда — в виде собственного тела, которое принимало удар вместо чужого. А потом уходил. Всегда один.

В первый день после обвала несколько человек спорили, стоит ли ждать именно его. На второй спорили тише, на третий перестали. Не потому, что все поверили, что Савин вернётся, — просто других вариантов не появилось.

Они не знали, что происходило у «Альтаира», добрался ли он до корабля, остался ли корабль целым настолько, чтобы в нём вообще можно было кого-то искать, и жив ли сам Савин. У них не было связи, карты и часов, которым кто-то ещё доверял.

Был только человек, который однажды уже ушёл в мир, где всё пыталось его съесть, и потом вернулся.

Правда, человеком он возвращался всё меньше.

Это тоже никто не обсуждал долго.

Первый раз Лада увидела корни близко, когда Савин вытаскивал людей из клеток. Тогда они казались невозможной частью тела: слишком быстрые, слишком сильные, слишком чужие.

Потом к ним добавились пластины, изменения под кожей, запах, который иногда становился не человеческим, и взгляд, задерживавшийся на ранах чуть дольше, чем хотелось.

Лада видела, как другие замечают то же самое.

И видела, как Савин замечает их реакцию.

Наверное, поэтому он никогда не задерживался рядом дольше необходимого.

Спасти.

Принести.

Проверить.

Уйти.

Иногда одиночество выглядело не как отсутствие людей.

Иногда оно выглядело как человек, стоящий среди них и уже знающий, что никто не попросит его остаться.

Лада закрыла глаза.

Капля упала рядом с виском.

Потом ещё одна.

— Пить будешь? — спросили справа.

Она открыла глаза.

Женщина держала маленькую вогнутую пластину. На дне блестело несколько глотков воды.

— Позже.

— Потом может не быть.

— Тогда сейчас.

Она приподнялась на локте.

Мир сразу качнулся.

Чужая рука поддержала плечи.

Лада выпила медленно.

Вода пахла камнем и грибами.

После второго глотка стало холодно внутри груди.

После третьего желудок болезненно сжался.

Она остановилась.

— Хватит.

— Там ещё есть.

— Кому-то нужнее.

— Все так говорят.

— Значит, у нас очень воспитанная голодная компания.

Женщина усмехнулась. Слабо, но усмехнулась. Это тоже было ресурсом. Редким.

К вечеру один из мужчин вернулся из дальней боковой щели с тремя клубнями.

Три штуки на одиннадцать человек.

Никто не пожаловался.

Он положил добычу на плоский камень.

Клубни были размером с два пальца, покрытые прозрачной кожицей и серой землёй. Один треснул при переноске. Изнутри выступила белая густая жидкость.

Все смотрели.

— Сначала проверим, — сказал мужчина.

— Уже ели такие.

— Этот темнее.

— На одну полоску.

— Именно.

Он отрезал самый маленький кусок.

Съел.

Остальные ждали.

Через несколько минут он пожал плечами.

— Пока живой.

— Убедительно, — сказала Лада.

Клубни разделили.

Ей достался кусок меньше ногтя.

Она жевала долго — не из-за вкуса, просто так казалось, что еды больше.

После еды один человек пошёл к завалу. Это стало ритуалом: два раза за условный день кто-нибудь подходил к свежей стене, прикладывал ладонь к плите и слушал.

Иногда камень приносил движение воды.

Иногда осыпь.

Иногда далёкие удары, слишком ровные для падения.

Сначала каждый звук заставлял всех замолкать.

Потом люди научились различать надежду и обычный шум горы.

Почти.

Мужчина у стены приложил ухо к камню.

Постоял.

Стукнул костяной пластиной.

Три раза.

Пауза.

Два.

Пауза.

Три.

Они придумали этот ритм после обвала.

Не код.

Не язык.

Просто последовательность, которую трудно спутать с каплями или случайно падающим камнем.

Если снаружи кто-нибудь живой — он услышит.

Если это будет Савин — возможно, поймёт.

Мужчина подождал.

Ответа не было.

Он повторил.

Три.

Два.

Три.

Тишина.

— Хватит, — сказал кто-то.

Он опустил пластину.

Никто не сказал, что это бесполезно.

Такие слова им тоже были не нужны.

Ночью стало холоднее. Люди легли ближе друг к другу — не из нежности, просто тело рядом давало тепло.

Несколько человек оставались у дальней щели, где воздух проходил сильнее. Если поток исчезнет, нужно было разбудить всех сразу.

Если усилится — тоже.

Если появится запах дыма — тем более.

Гора научила их уважать изменения.

Лада лежала у стены.

Сон не приходил.

Сердце работало неровно. Не опасно прямо сейчас. Просто напоминало о себе слишком отчётливо.

Она приложила ладонь к груди.

Под пальцами чувствовались рёбра.

Раньше так не было.

Все похудели.

У некоторых лица стали острыми. У мужчины, который ходил за клубнями, ремень уже не держал штаны без дополнительного узла. Женщина рядом с Ладой обмотала запястье тканью, потому что браслет соскальзывал с руки.

Одиннадцать живых.

Пока.

Лада ненавидела это слово.

На «Альтаире» оно, наверное, звучало так же часто.

Пока есть воздух.

Пока есть питание.

Пока держится корпус.

Здесь всё было проще.

Пока есть вода.

Пока можно найти что-то съедобное.

Пока потолок не решил стать полом.

Пока кто-нибудь достаточно сильный, чтобы идти наружу, не пришёл за ними.

Мысль о Савине вернулась сама.

Она представила его не таким, каким видела в последний раз.

А таким, каким он мог стать сейчас.

Ещё больше чужой ткани.

Ещё меньше человеческой формы.

Возможно, новые органы.

Новые корни.

Новые движения, которые невозможно принять за человеческие.

И всё тот же раздражённый голос, когда кто-то делает глупость.

Лада неожиданно улыбнулась. Слабо, больно, но улыбнулась.

— Чего? — спросила женщина рядом.

— Ничего.

— Тогда не трать силы.

— Хороший совет.

— Бесплатный.

— Значит, подозрительный.

Женщина тихо фыркнула и отвернулась.

Через некоторое время камера затихла.

Капли продолжали падать.

Вода текла по старым трещинам.

Где-то глубже в горе иногда проходила слабая дрожь.

Не шаги.

Не ответ.

Просто камень жил своей медленной жизнью.

У завала лежала костяная пластина.

Утром кто-нибудь снова возьмёт её.

Стукнет три раза.

Потом два.

Потом три.

И будет ждать.

Не потому, что был уверен.

А потому, что если перестать стучать, возвращаться действительно станет некому.

Глава 1 — Назад

Я уходил от «Альтаира» медленно. Слово «уходил» вообще звучало слишком уверенно для того, что я делал. Я скорее последовательно переносил себя с одного участка мёртвой земли на другой и каждый раз проверял, не решил ли организм на этом закончить сотрудничество.

Корабль оставался за спиной. Я не оборачивался первые минут двадцать. Не потому, что боялся передумать. Передумывать было поздно. Двадцать человек внутри получили воздух, воду, питание, закрытые входы и время. Не безопасность — на этой планете я уже перестал использовать это слово даже мысленно. Но время — да. Время у них было.

У меня — тоже, если тело не возражало.

Оно возражало.

Правое плечо слушалось с задержкой. Я поднимал руку, а ощущение положения конечности приходило чуть позже, как плохая связь с собственным мясом. Пальцы работали. Локоть сгибался. Этого хватало, чтобы не считать руку декоративной.

Левый корень был коротким толстым крюком. Хорошим упором, плохой заменой тому, что когда-то могло тянуться дальше тела. Правый остался коротким фиксатором возле бока. Сильным, но почти слепым. Я чувствовал давление, натяжение, грубый контакт — и мало что ещё.

Кислотная железа была пустой. Костяной магазин — тоже. Энергетический орган существовал, проводящие пути никуда не делись, но внутри было так же пусто, как в давно отключённой батарее.

Перегрузка? Можно было попробовать. Один раз. Наверное. После чего очень быстро выяснить, какие органы организм готов съесть первыми, чтобы оплатить мою глупость.

Я не пробовал.

Вместо этого шёл.

Под ногами хрустела тонкая чёрная корка. Когда-то здесь была трава или её местный аналог. Потом пришёл огонь. Потом пепел намок, высох, снова намок и превратился в ломкую поверхность, под которой пряталась жирная серая грязь.

Левая стопа провалилась по щиколотку.

Я дёрнулся, слишком резко перенёс вес на правую ногу и сразу получил тупую боль в колене.

— Отлично.

Голос прозвучал хрипло.

После корабельного воздуха наружный холод резал горло. В нём пахло мокрым камнем, гарью и чем-то металлическим. Запах «Альтаира» ещё держался на коже: стерилизационные смеси, кровь, пластик, горелая изоляция. Ветер постепенно сдирал его.

Я вытащил ногу из грязи и постоял, пока дрожь в бедре не ушла.

Интерфейс только подтвердил то, что тело и без него сообщало каждым шагом: воды и питательной массы мало, энергии, кислоты и шил нет. Несколько метров подъёма давали о собственном состоянии куда более подробный отчёт.

Я продолжил.

Направление я знал не по карте, не по спутнику и не по красивой стрелке перед глазами. По местности.

Вдали тянулась горная гряда. Между ней и кораблём лежала земля, которую я уже проходил в другую сторону. Тогда ориентиры были другими. Где-то торчал расколотый каменный зубец. Где-то ручей резал склон. Где-то чёрные деревья стояли плотной полосой.

Теперь часть зубцов обрушилась, ручья местами не было, а полоса деревьев закончилась широкой проплешиной, будто по ней протащили раскалённый нож.

Пожары после падения корабля не просто выжгли лес. Они продолжали менять всё вокруг. Подгоревшие корни не держали почву. Склоны осыпались. Вода прокладывала новые каналы. Ветер таскал пепел по низинам и забивал им старые трещины.

Я несколько раз останавливался, чтобы не спутать знакомство с уверенностью.

Планета имела неприятную привычку исправлять мои карты без предупреждения.

Через какое-то время сухость во рту стала не раздражением, а отдельным ощущением.

Язык прилипал к нёбу.

Губы потрескались. При вдохе холодный воздух царапал слизистую. Сердце билось быстро, хотя я шёл медленнее обычного человека после тяжёлой смены.

Организм экономил, и это ощущалось во всём. Кожа почти не потела, дыхание стало неглубоким, мышцы не давали полной силы даже там, где не были повреждены. Броневая сетка не держала постоянную плотность: собиралась только там, где я переносил нагрузку или задевал камень, и почти сразу отпускала ткани.

Хорошо.

Значит, система ещё умела выбирать.

Плохо.

Значит, выбирать ей приходилось.

Я проверил две ампулы. Целы. Пальцы задержались на гладких корпусах чуть дольше необходимого.

На «Альтаире» мне хватило возможностей потратить их на себя.

Не потратил.

Теперь они весили почти ничего, но я чувствовал их сильнее, чем мёртвый повторитель и кусок погнутого металла.

Потому что у них была цель — если Лада и остальные живы. Это «если» шло рядом со мной с самого выхода, и я не пытался его прогнать.

Людей я оставил у горы давно.

Насколько давно — другой вопрос.

На корабле время быстро превратилось в последовательность событий. Отсек. Сигнал. Ещё один сигнал. Раненый. Смерть. Воздух. Вода. Горин. Чёрно-синяя линия.

До корабля было то же самое.

Дороги, бой, кормление, раны, чужой город, снова дорога.

Когда каждый следующий час может стать последним, календарь теряет уважение к себе.

Я помнил смены света, периоды сна, то, как долго заживали крупные повреждения и сколько раз организм проваливался в тяжёлое восстановление. Но сложить это в точное число дней уже не мог. Недели. Много недель.

Больше я себе не позволил.

Придумывать точную цифру только ради ощущения контроля было бы глупо.

А я сегодня решил экономить вообще всё.

Даже глупость.

Склон впереди стал положе.

Там, где раньше между камнями лежала сухая ложбина, теперь блестела вода.

Я сначала остановился, потом присел и ещё минуту просто смотрел, потому что на этой планете привычка радоваться воде без проверки могла однажды закончиться очень короткой биографией.

Небольшой поток шёл из-под серого осыпавшегося пласта. Вода собиралась в неровной каменной чаше и стекала дальше тонкой струёй. По краям лежал рыхлый снег или что-то очень похожее на снег — грязное, зернистое, пропитанное пеплом.

Талая вода.

Скорее всего.

Я коснулся поверхности левым корнем. Холод ударил в чувствительные ткани основания. Никакой боли, никакой немедленной химической реакции. Я подождал, потом набрал немного ладонью и понюхал.

Камень, пепел, слабый минеральный привкус. Ничего, от чего организм попытался бы немедленно закрыть слизистые.

Я отпил совсем немного.

Подождал ещё.

Тело отреагировало быстрее меня: спазм в горле, судорожное желание пить, расширившиеся сосуды под языком, будто организм пытался высосать влагу прямо из капли.

— Спокойно.

Я сказал это себе, но сам уже зачерпывал вторую порцию.

Жадно пить ледяную воду после обезвоживания было плохой идеей даже до того, как я стал этим.

Теперь организм мог исправлять часть ошибок.

Цена ошибки всё равно оставалась моей.

Я пил маленькими глотками.

Вода была настолько холодной, что зубы ныли. Она проходила по пищеводу ледяной полосой и ложилась в желудок тяжестью.

Через несколько минут сердце перестало молотить в горле.

Не стало нормальным.

Просто чуть успокоилось.

Я сидел возле каменной чаши, опираясь спиной на мокрый склон, и чувствовал, как тело распределяет полученное.

Сначала кровь, потом слизистые, затем ткани вокруг старых повреждений. Во рту стало не так сухо, зрение перестало слегка пульсировать в такт сердцу, а тупая боль под правой лопаткой ослабла.

Организм умел делать простые вещи.

Иногда это нравилось мне больше всего.

Вторая проблема сидела в животе. Голод уже не был пустотой — он стал болью, медленной, глубокой, злой.

Желудок давно не определял мои потребности. После всех перестроек чувство голода приходило отовсюду: из крупных мышц, печени, костного мозга, корней, желез. Будто всё тело одновременно спрашивало, не собираюсь ли я наконец перестать тратить его на приключения.

Я осмотрел берег.

Растительность вокруг воды пережила пожар хуже, чем камни, но лучше, чем лес.

В трещинах росли низкие тёмно-зелёные пластины. Не листья. Скорее толстые мясистые лепёшки, прижатые к земле. По краям на них лежал пепел, середина оставалась влажной.

Я уже встречал похожую местную растительную массу раньше. Не именно эту форму — я не был ботаником даже на Земле, а здесь тем более не собирался строить карьеру по внешнему сходству.

Но химический анализ собственного организма хотя бы позволял сначала проверить, не ядовито ли это.

Я сорвал небольшой кусок.

Из разрыва выступила прозрачная слизь.

Запах — минеральный, терпкий, с чем-то вроде сырой картошки.

Я коснулся слизью кончика языка.

Горечь.

Соли.

Немного сложных сахаров.

Слабый раздражитель, который печень и слизистая уже умели обрабатывать.

Не еда.

Но материал.

Я съел кусок.

Потом второй.

Жевать это было всё равно что пережёвывать мокрую резину, которую кто-то вымачивал в земле. Мякоть скрипела на зубах мелкими минеральными включениями.

— Ресторан снова держит марку.

Никто не оценил.

Хорошо.

Я тоже.

Я собирал только то, что росло плотными пятнами возле воды, не вычищая участок полностью. Не из экологической сознательности.

Просто неизвестно, сколько мне ещё придётся возвращаться к этой луже.

Через несколько минут слабость не исчезла, но перестала расти. Организм забрал воду и растворимые вещества быстро, более тяжёлая масса легла в переработку. Этого было недостаточно, и я почувствовал это сразу: костяной магазин остался пустым, кислотная железа не дала даже знакомого давления, энергетический орган молчал. Тело выбрало кровь, воду и ремонт.

Правильный выбор.

Я бы сделал так же.

Шорох раздался справа.

Тихий.

Снизу.

Я замер.

Правую руку поднял не до конца. Левый корень оторвался от земли и чуть развернулся к звуку.

Шорох повторился.

Между двумя камнями шевельнулся пепел.

Из щели высунулась узкая голова размером с мой кулак.

Существо было небольшим. Длинное тело пряталось под камнем. Кожа серо-бурая, почти сливалась с грязью. Передняя часть морды закрывалась двумя твёрдыми пластинами, которые расходились в стороны, когда оно принюхивалось.

Падальщик.

Так я решил по запаху, когда ветер донёс до меня его дыхание и то, чем была испачкана морда.

Старая кровь.

Гниющая ткань.

Он смотрел не на меня.

На растительную массу в моей руке.

Потом всё-таки почувствовал меня целиком.

Пластины на морде сомкнулись.

Существо попятилось.

Умное решение.

Я был медленнее, чем обычно.

Но оно об этом не знало.

Падальщик дёрнулся в щель.

Я бросил кусок растения чуть левее.

Он остановился.

Не вышел.

Только голова снова показалась между камнями.

— Давай, — прошептал я. — Сделаем вид, что это честная сделка.

Я отодвинулся на полшага.

Существо вытянуло переднюю часть тела.

Четыре короткие лапы.

Длинный гибкий корпус.

Ещё пара конечностей ближе к хвосту.

Ничего впечатляющего.

Размером с крупную собаку, если собаку кто-то собрал по памяти и ошибся в количестве деталей.

Оно добралось до брошенной мякоти и прижало её передними лапами.

Я не включал перегрузку.

Не пытался делать рывок.

Просто дал ему начать есть.

Потом левый корень коротко ударил сверху.

Крюк был недлинным, зато сильным.

Раздался хруст.

Падальщик дёрнулся, задние лапы заскребли по камню. Я навалился коленом, поймал шею левой рукой и быстро довернул.

Тело обмякло.

Сердце у меня колотилось так, будто я победил что-то достойное уважения.

Я несколько секунд стоял над маленькой тушей и тяжело дышал.

— Никому не расскажем.

Правое плечо после одного движения ныло.

В бедре дрожали мышцы.

Когда-то такого противника я бы даже не счёл боем.

Сейчас это и не было боем.

Это была проверка реальности.

Реальность сообщила, что я голодный идиот с хорошими остаточными функциями.

Я подтянул тушу к воде.

Поглощение началось без задержки.

Корневые ткани раскрылись на контакте. Не широко. Не жадной сетью, как после хорошего кормления. Организм экономил даже здесь.

Сначала жидкость.

Потом кровь.

Потом мягкие ткани.

Тепло пошло вверх от корня к боку.

Живот свело.

Рот наполнился слюной, хотя я ничего не жевал.

Запах свежей крови стал почти болезненно приятным.

Вот это мне не нравилось.

Не сам голод.

К нему я давно привыкнуть не смог, но хотя бы понимал.

Нравилась мне всё меньше нормальность происходящего.

Убил.

Прижал.

Корень вскрыл ткани, и организм потянул из них всё пригодное, быстро превращая чужое мясо в материал для ремонта.

Без отвращения организма.

Отвращение оставалось только у меня.

И то не всегда успевало.

Я смотрел на серую воду и ждал, пока падальщик станет легче.

Через несколько минут тепло стало сильнее. Под кожей правого плеча начался зуд.

Старые микротрещины в мышцах и соединительной ткани закрывались. Сосуды расширялись, пропуская кровь в участки, которые до этого организм держал на минимуме. Боль под лопаткой стала тупее, в правом корне появилось чуть больше давления. Чувствительность не вернулась, длина не изменилась, левый крюк тоже не стал длиннее.

И это было хорошо.

Если после каждой съеденной ящерицы у меня начинало расти что-то новое, я бы давно перестал проходить в двери.

Остатки туши уменьшались.

Я остановил поглощение раньше, чем организм захотел.

Не потому, что наелся.

До этого было далеко.

Просто запах от разорванной ткани уже расходился по ложбине.

А я не знал, кто здесь считает падальщика падалью.

Я поднялся.

Мир слегка качнулся.

Потом выровнялся.

Лучше.

Ненамного.

Но лучше.

Я снова напился.

В этот раз вода не вызвала спазм.

Наполнил внутренний запас настолько, насколько тело позволяло без тяжести и потери подвижности. Никакого отдельного внешнего пакета у меня не было. Значит, следующий источник воды придётся искать снова.

Повторитель лежал при мне мёртвым грузом.

Я вынул его, посмотрел на корпус и спрятал обратно.

Ни света.

Ни сигнала.

Ничего.

Когда-то это раздражало бы.

Теперь неработающая человеческая техника казалась почти уютной.

По крайней мере она не пыталась прорасти мне под кожу.

Металлический остаток ключа тоже был на месте.

Погнутый.

Бесполезный как ключ.

Полезный как кусок металла.

Две ампулы — целы.

Я проверил их ещё раз.

После воды и небольшой порции биомассы желание использовать одну на себя стало опаснее.

Потому что теперь я мог идти.

А когда можешь идти, мозг быстро начинает объяснять, почему стоит сделать себе ещё немного лучше.

Савин, ты же важный.

Савин, без тебя они не выживут.

Савин, одна ампула ничего не решит.

Очень удобные мысли.

Я их знал.

И потому продолжил путь с двумя ампулами.

Если у горы никого не останется, тогда уже буду решать, что делать дальше.

Не раньше.

К середине следующего подъёма я понял, насколько сильно изменилась местность.

Старый склон, который раньше спускался плавно, теперь был разрезан свежим руслом. Вода ушла под камень и вымыла грунт. Пришлось обходить по верхней кромке.

Там пахло недавним пожаром сильнее.

Не свежим огнём.

Свежим разрушением того, что огонь оставил после себя.

Обугленные стволы падали один за другим. Где-то под землёй оседали сгоревшие корни. Ветер двигал серые облака пыли. Иногда издалека доносился глухой треск, и часть склона медленно сползала вниз.

Я не спешил.

Это раздражало.

Не медленность.

Осторожность.

Раньше я мог позволить себе больше ошибок, потому что потом было чем их оплатить. Кислота открывала путь. Шила давали дистанцию. Перегрузка позволяла выиграть секунду. Энергия — пусть ограниченно — давала ещё один вариант.

Сейчас вариантов было меньше.

И сразу выяснилось, что обычный камень снова может стать серьёзной проблемой.

Хорошее напоминание.

Органы и проводящие пути никуда не делись. Но без запаса в нужную секунду пользы от них было не больше, чем от пустого магазина.

Я обошёл трещину по широкой дуге.

Правое плечо к этому времени двигалось чуть свободнее. Не нормально, просто меньше запаздывало. Пальцы перестали неметь после каждого сжатия. Ремонт шёл медленно. Весь доступный материал уходил туда, где повреждения мешали мне дойти: в плечо, пальцы и перегруженные ткани вокруг корней.

Разумно.

Мне хотелось большего.

Это тоже было разумно.

Я прошёл ещё несколько километров.

Или меньше.

Без нормальной карты расстояние превращалось в ощущение времени, а время у меня сегодня и так было сомнительным.

Свет менялся.

Солнце уходило за тонкую облачность, потом появлялось снова. Холод усиливался по мере подъёма. Дыхание стало заметным паром.

Я нашёл каменный выступ, закрытый от ветра, и сел.

Не потому, что хотел.

Потому что ноги начали дрожать.

Спина упёрлась в камень.

Левый корень лёг рядом, сохраняя опору. Правый прижался к боку. Его основание слегка пульсировало — ткани перераспределяли кровь.

Я закрыл глаза.

Сон пришёл сразу.

Это испугало сильнее боли.

Я открыл глаза.

— Нет.

Тело не согласилось.

Веки снова потяжелели.

После корабля я спал урывками. Организм ремонтировал себя между угрозами, но нормального отдыха не было. Сейчас вода и биомасса сняли самую острую аварийность, и мозг решил взыскать долг.

Возможно, это было полезно.

Возможно, если я усну здесь надолго, меня найдёт местная версия полезного санитарного работника и объяснит пищевую цепочку с другой стороны.

Я позволил себе несколько минут.

Не полноценный сон.

Просто сидел с закрытыми глазами и слушал.

Ветер.

Камни.

Далёкий хруст стволов.

Капли воды где-то под снегом.

Собственное сердце.

Ритм был ровнее.

Не хороший.

Ровнее.

Под веками всплывал корабль.

Не как картинка.

Как остаточные ощущения.

Металл под ладонями.

Чёрно-синяя линия.

Белая ткань Руденко.

Голос Елены в канале.

Двадцать отметок.

Я оставил их там.

Правильно ли?

Другого решения у меня не было.

Оставаться на корабле означало превратиться в ещё одну систему обслуживания, которую все ждут из коридора. Выходить с двадцатью людьми наружу сейчас было ещё хуже. Они не знали местность, многие были слабы, часть ранена, а я сам едва мог идти.

У горы были люди.

Если были.

И у меня было обещание, которое я никому вслух не давал.

Вернуться.

Проверить.

Не забыть.

На этой планете молчаливые обещания почему-то весили тяжелее произнесённых.

Я открыл глаза.

Свет стал ниже.

Сколько я просидел?

Не знал.

Несколько минут.

Может, больше.

Паники не было.

Вот и вся моя точность.

Я встал.

Колени сначала возмутились, потом приняли вес.

Пошёл дальше.

К вечеру пепла стало меньше.

Камня — больше.

Местная растительность возвращалась пятнами. Низкие жёсткие стебли цеплялись за трещины. Между ними росли тёмные подушки мха или того, что решило им притвориться.

Я не трогал всё подряд.

Голод оставался, но стал терпимым.

До следующего серьёзного кормления нужно было дойти живым.

А не набить себя первой попавшейся химией и провести ночь в судорогах.

Один раз я заметил движение на дальнем склоне.

Крупное.

Слишком крупное.

Тень прошла между камнями и исчезла.

Я замер, присел и ждал.

Ничего.

Запаха ветер не принёс.

Вибрации были слишком слабыми для уверенного чтения на таком расстоянии.

Раньше любопытство могло бы победить.

Сегодня нет.

Гора была в другой стороне.

Я не охотился.

Я возвращался.

Разница полезная.

К ночи температура упала быстро.

Я нашёл углубление между двумя плитами, закрытое сверху нависающим камнем. Не пещера. Просто место, где ветер не пытался выморозить меня насквозь.

Разжигать огонь было нечем и незачем.

Я сел, подтянув ноги.

Броневая сетка уплотнилась на спине и бёдрах, где тело касалось холодного камня, потом частично отпустила напряжение.

Организм сохранял тепло.

Снова старое.

Снова полезное.

Я проверил плечо: медленно поднял руку до уровня лица. Онемение осталось, но движение стало ровнее. Сжал пальцы, разжал. Левый корень удерживал вес без дрожи, правый всё ещё оставался коротким. Никакой новой длины.

Кислотная железа — почти пусто: где-то глубоко появилась слабая химическая активность, но секрета, который можно было бы использовать, ещё не было. Костяной магазин принимал минералы из пищи, но готовых шил не сформировал. Энергетический резерв — пуст. Это было важно не перепутать.

Тело восстановилось настолько, чтобы продолжать.

Не настолько, чтобы снова считать себя сильным.

Я лёг на бок.

Повторитель давил через ткань.

Переложил его так, чтобы не упирался в ребро.

Металлический фрагмент — туда же.

Ампулы проверил в третий раз.

— Паранойя, — сказал я в темноту.

Темнота не спорила.

Хороший собеседник.

Я уснул кусками.

Просыпался от холода.

От собственного движения.

Один раз — от далёкого крика, похожего на скрежет металла по камню.

Ничего не подошло.

Перед рассветом тело окончательно перестало дрожать.

Когда я поднялся, мышцы ныли, но уже не ощущались пустыми верёвками.

Вода, растительная масса и падальщик сделали своё — минимум, ровно столько, сколько здравый смысл позволял назвать восстановлением.

Я продолжил путь.

Утренний воздух оказался ещё холоднее. На камнях лежала тонкая ледяная плёнка. Я несколько раз скользнул, но сцепление ступней удержало меня.

Правое колено работало.

Плечо — тоже.

Не идеально.

Но теперь рука поднималась без секундной задержки.

Это уже было заметно.

Я поймал себя на том, что ускоряюсь.

Сразу сбавил темп.

Рано.

Через час или около того дорога вышла на высокую открытую площадку.

Я помнил её.

Не сам камень.

Угол.

Отсюда раньше впервые становилась видна дальняя часть горной гряды.

Я поднялся на край.

Ветер ударил в лицо.

Облака разошлись.

И гора появилась.

Сначала тёмная линия.

Потом знакомый массив, разрезающий горизонт.

Я остановился.

Внутри что-то отпустило.

Совсем немного.

Она была там.

Глупая мысль.

Горы обычно не уходят.

Но за последние недели я видел достаточно вещей, которые не должны были двигаться, расти, оживать и встраиваться в чужую плоть, чтобы не доверять даже геологии.

Я смотрел долго.

И постепенно понял, что вид неправильный.

На светлом каменном склоне ниже гребня лежала широкая тёмная полоса.

Раньше её не было.

Я прищурился.

След начинался высоко, проходил через знакомое направление подъёма и уходил вниз веером.

Каменный сход.

Недавний.

Даже отсюда было видно более светлую свежую породу там, где внешний слой сорвало со склона.

Мой прежний путь проходил примерно там.

Я почувствовал, как голод, усталость и холод на секунду отступили.

Осталось только одно.

Если сход закрыл вход…

Я не закончил мысль.

Закончу на месте.

Я поправил вещи, проверил две ампулы и пошёл к горе быстрее, чем стоило.

Глава 2 — Голод

Каменный сход оказался дальше, чем выглядел с высоты.

Гора вообще любила обманывать расстоянием. Пока смотришь на неё через низкие холмы, кажется, что достаточно пройти ещё один склон — и упрёшься ладонью в серую стену. Потом поднимаешься, спускаешься, обходишь ложбину, перелезаешь через корни, а гора всё стоит впереди, будто сама отступает ровно на столько, сколько ты успел пройти.

Я шёл быстрее, чем вчера. Не быстро — просто тело снова начало соглашаться с тем, что ноги предназначены для движения, а не для демонстрации списка повреждений.

После воды и небольшой добычи правое плечо перестало запаздывать при каждом шаге. Рука всё ещё двигалась хуже левой, но теперь я хотя бы чувствовал момент, когда стопа уходила на неровный камень, и мог вовремя переносить вес. Сердце держало ритм. Дыхание стало глубже. В животе оставалась пустота, но она больше не сжимала всё тело в одну голодную судорогу.

Этого хватало, чтобы сделать ошибку. Я сделал её примерно через час. Не самую большую. Пока.

Свежий след пересекал старую полосу пепла у основания склона. Три вытянутых отпечатка, каждый шире моей ладони, между ними короткие борозды. Существо ставило конечности несимметрично. Два следа глубже. Третий почти скользил по поверхности.

Я остановился. Ветер шёл от меня к следу. Плохо. След был свежим: края не успели осыпаться, а в одной борозде ещё блестела влага.

Я присел и коснулся грязи пальцами.

Тёплой она не была.

Полезной информации — тоже немного.

Я поднялся и обошёл место по дуге, стараясь выйти ниже по ветру. Склон порос низким серым кустарником. После пожара часть ветвей обуглилась, но новые побеги уже пробивались из чёрных оснований. Они пахли горько, почти лекарственно. Химическая чувствительность отмечала много органики и слишком мало того, что сейчас было нужно телу.

Корм. Настоящий, не листья. Охотиться я не собирался, но ветер принёс плотный запах тёплой крови и жирного мяса — и голод сразу усилился.

Тело отреагировало раньше мысли. Поглощающие каналы в ладонях раскрылись на долю секунды. Под языком выступила вязкая слюна. Мышцы живота сжались.

Я медленно выдохнул.

— Мы идём к людям.

Желудок ответил ещё одним спазмом. Словами он, к счастью, пока не спорил; если начнёт, голод перестанет быть главной проблемой.

Я продолжил путь.

Ещё двадцать шагов. Потом справа, из кустов, донёсся хруст. Я замер. Второй — ниже. Не погоня: существо тоже двигалось к склону и пока не видело меня.

Я сместился к большому камню. Левый корень лёг на поверхность и принял часть веса. Через него пришла слабая дрожь — короткая, неровная. Не настоящая карта. Просто контакт.

Три опоры. Пауза. Ещё три. Размер небольшой, может быть, вдвое легче меня.

В нормальном состоянии я бы прошёл мимо или убил его за несколько секунд.

Сейчас слово «нормальном» относилось к человеку, которого уже давно не существовало.

Хруст приблизился.

Я вытащил погнутый металлический остаток ключа.

Оружием он не был.

Но кусок человеческого металла в руке всё ещё действовал на нервы успокаивающе.

Слева между кустами мелькнула тёмная спина.

Существо вышло на открытый участок почти бесшумно.

Низкое, примерно по пояс. Три мощные конечности сходились под широким телом, будто кто-то решил собрать хищника на неправильном количестве ног и остался доволен результатом. Передняя часть была ниже задней. Голова плоская, без заметной шеи, из верхней челюсти выступали два коротких загнутых зуба. Кожа покрыта редкой жёсткой щетиной, на боках — старые белые рубцы. Не молодое.

Треног.

Оно увидело меня одновременно с тем, как я увидел его полностью.

Мы оба остановились.

Хищник прижал тело к земле.

Я не двигался.

В прежние недели я уже научился одной простой вещи: местные существа не обязаны нападать только потому, что у них есть зубы. Иногда достаточно оставить дорогу. Иногда — не показывать слабость.

Я медленно сделал шаг в сторону.

Хищник пошёл за мной взглядом.

Второй.

Его ноздри раскрылись.

Запах крови. Моей: старые трещины кожи, плохо закрытые сосуды у плеча, микроповреждения после дороги. Плохой аргумент в переговорах.

Тварь коротко рванула головой.

Предупреждение.

Я остановился.

— Ладно. Стоим.

Она сделала шаг.

Я тоже.

В разные стороны.

Хищник шагнул снова.

Уже не в сторону.

Ко мне.

Вот и договорились.

Я опустил центр тяжести.

Правый корень прижался к боку, готовый стать фиксатором. Левый короткий крюк лёг на камень. Броневая сетка уплотнилась по груди и левому предплечью.

Энергия — пусто, кислота — пусто, шила — ноль. Перегрузка — только если я решу умереть очень энергично. Значит, обычная работа.

Хищник бросился.

Быстрее, чем я ожидал.

Первый прыжок был почти плоским. Три конечности ударили по земле одновременно, тело вытянулось вперёд, голова ушла вниз.

Я хотел уйти вправо.

Правое плечо не успело.

Не рука.

Весь разворот корпуса запоздал на мгновение, потому что я машинально пытался вывести правую сторону так же, как раньше.

Зуб прошёл по ребрам.

Броневая сетка успела уплотниться.

Удар всё равно сбил меня.

Я покатился по склону, ударился левым бедром о камень и потерял металл.

Хищник развернулся сразу.

— Конечно.

Я поднялся на колено.

Левый корень зацепился за выступ и дёрнул корпус в сторону.

Вторая атака прошла там, где секунду назад находилась грудь.

Тварь проскользнула по мокрой земле, но удержалась всеми тремя конечностями. Передняя лапа повернулась почти поперёк тела.

Вот почему следы были несимметричными: суставы позволяли резко менять направление. Хорошо. Теперь я знал хоть что-то.

Хищник снова прижал голову.

Я не стал ждать.

Поднял с земли камень размером с кулак и бросил.

Он попал в бок.

Не повредил.

Но тварь дёрнулась.

Я пошёл следом.

Три быстрых шага, насколько позволяли ноги, и удар левой ногой в переднюю конечность.

Сустав сложился.

Хищник завалился на бок, но вместо падения провернул тело вокруг опорной лапы.

Пасть оказалась возле колена.

Я успел подставить правый корень.

Зубы сомкнулись на нём.

Боль пришла сразу.

Не страшная.

Настоящая.

Костно-минеральные волокна внутри короткой конечности выдержали, наружная ткань лопнула. Тёплая жидкость пошла по коже.

Хищник дёрнул головой.

Меня повело за ним.

Я ударил металлическим остатком ключа в глаз.

Точнее — туда, где глаз должен был быть.

Пластина над глазницей приняла удар.

Металл отскочил.

Я понял две вещи: у него была защита, а кусок ключа я всё-таки поднял в падении, сам того не заметив. Полезная привычка.

Хищник снова дёрнул корень.

Я шагнул к нему, а не от него.

Правой рукой зацепил нижнюю челюсть.

Плечо отозвалось болью.

Левой ударил металлическим краем под челюстную пластину.

Вошло неглубоко.

Тварь взвыла.

Звук был низким, почти вибрацией.

Зубы разжались.

Правый корень выскользнул.

Я отступил.

По его поверхности уже собиралась тёмная кровь.

Моя.

Хищник тоже отступил.

На морде появилась тонкая полоса собственной крови.

Ничья.

Меня это не устраивало.

Я мог уйти.

Наверное.

Если повернуться спиной и надеяться, что хищник внезапно вспомнит правила спортивной охоты.

Он снова опустился.

Нет.

Придётся кормиться.

Мы пошли друг вокруг друга.

Тварь была осторожнее.

Я — тоже.

Первый обмен показал главное: я всё ещё пытался двигаться телом, которого у меня больше не было. Старые привычки требовали от правого плеча того, чего оно пока не давало, корни стали короткими, дальний захват исчез. Любое движение нужно было строить ближе.

Хищник прыгнул.

Я не уходил далеко.

Шаг влево.

Левый крюк в землю.

Поворот вокруг него.

Пасть прошла рядом с животом.

Правый корень зажал заднюю конечность у самого основания.

Коротко.

Сильно.

Именно для этого он теперь подходил.

Хищник попытался вырваться.

Я отпустил раньше, чем меня потащило.

Не победа.

Зато без падения.

В следующий раз тварь изменила атаку.

Не прыгнула.

Пошла низко, короткими рывками, заставляя меня реагировать.

Умная.

Не человек.

Но и не мешок мяса.

Я отступал к каменной гряде.

Там лежали два крупных обломка, между ними узкий проход.

Если существо зайдёт туда, три опоры перестанут быть преимуществом.

Оно почувствовало направление и остановилось.

Я тоже.

Несколько секунд никто не двигался.

Ветер трепал щетину на его спине.

Из повреждённого правого корня капала кровь.

Плечо ныло.

Голод стал ещё сильнее.

Смешно.

Чем ближе еда, тем хуже организм переносил отсутствие еды.

Хищник качнул головой.

Потом неожиданно отступил.

Один шаг.

Второй.

Я не поверил.

Третий.

Он действительно мог уйти.

И вот тут тело сделало то, чего я не просил.

Поглощающие каналы раскрылись.

Не полностью.

Просто запах крови стал ярче, будто мир вдруг сузился до одной тёплой цели.

Я сжал кулак.

— Нет.

Хищник замер.

Услышал голос.

Повернул голову.

Я стоял.

Он мог уйти.

Я мог отпустить.

Лада, десять остальных, две ампулы, гора, пустой кислотный мешок, ноль шил и правое плечо, которое проиграло первый поворот. Мне нужен был ресурс.

Не потому, что организм хотел.

Потому, что дальше я мог не дойти.

Разница была тонкой.

Но она оставалась моей.

Я пошёл вперёд.

Хищник понял.

Теперь отступал он.

Скрыться в кустах не успел.

Я подхватил с земли длинный обгоревший корень дерева и бросил поперёк его пути. Тварь перепрыгнула, как и ожидалось.

На приземлении третья конечность ушла глубже в мягкую землю.

Я был рядом.

Левый корень вцепился в выступ на спине.

Правый — зажал заднюю лапу.

Я навалился всем корпусом.

Хищник развернулся подо мной.

Зубы вошли в левое предплечье.

Броневая сетка приняла первую часть давления.

Потом один зуб продавил между укреплёнными зонами.

Кожа лопнула.

Мышцу сжало.

Я ударил металлическим остатком ключа под челюсть.

Раз.

Второй.

На третьем металл прошёл глубже.

Тёплая кровь хлынула по кисти.

Хищник дёрнулся.

Зуб вышел из руки, разрывая ткань.

Я не отпустил.

Левой ладонью прижал морду к земле.

Поглощение открылось.

Каналы вошли в свежую рану под челюстью.

Тварь выгнулась.

Я почувствовал чужую кровь не вкусом.

Давлением.

Теплом.

Химией.

Организм начал забирать жидкость быстрее, чем я хотел.

Хищник ещё был жив.

Я закрыл каналы.

Не из жалости.

Из расчёта.

Попытка кормиться во время активного сопротивления уже не раз объясняла мне, насколько уязвимым становится собственное тело.

Сначала убить.

Потом есть.

Я вжал колено в грудную клетку.

Правая рука плохо слушалась, поэтому обеими ладонями перехватил металлический фрагмент и толкнул его в ту же рану.

Хруст.

Сопротивление стало слабее.

Ещё один рывок.

Потом тело обмякло.

Я не отпускал несколько секунд.

Слушал.

Смотрел.

Ждал.

Три конечности больше не напрягались.

Грудь не двигалась.

Я сел рядом. Левое предплечье кровило, правый корень был разорван по поверхности, плечо дрожало от перегрузки. И всё это уже от небольшого хищника.

— Неплохо вернулся в форму.

Никто не ответил.

Я вытер металлический фрагмент о щетину и сразу убрал его обратно.

Потом положил обе ладони на тушу. Организм сорвался — не красиво, не постепенно. Голод, который я держал всю дорогу, превратился в физическую судорогу. Каналы раскрылись по ладоням и корням. Чужая кровь пошла внутрь.

Тепло ударило в грудь. Сухость во рту отступила, пульс стал ровнее, а повреждённые мышцы почти сразу отозвались тяжёлым зудом: организм наконец получил материал, которого ему не хватало всю дорогу.

Я втянул воздух.

Запах сырого мяса стал слишком сильным.

Рот наполнился слюной.

Тело хищника постепенно теряло плотность. Сначала ушла кровь. Потом мягкие ткани. Организм выбирал быстро и жадно, но не беспорядочно.

Я следил за этим.

Правое плечо нагрелось первым. Внутри мышц начался знакомый ремонт.

Старые волокна, которые после корабля работали неполноценно, получили материал. Кровь прилила к лопатке. Появился зуд, потом давление, будто кто-то медленно стягивал разорванную сетку изнутри.

Левое предплечье жгло сильнее. Края укуса потянулись друг к другу, сосуды закрылись, мышечный разрыв начал заполняться новой тканью.

Правый корень дёрнулся.

Поверхностная рана затянулась быстрее руки. Внутренние волокна сохранились, поэтому организму не пришлось строить конструкцию заново.

Я не вставал.

Поглощение продолжалось.

После мягких тканей система добралась до внутренних органов.

Часть отбрасывала.

Часть брала.

Печень хищника содержала неприятные соединения. Фильтры задержали их и отправили в переработку медленнее. Железистые ткани возле желудка дали концентрированные соли. Кости — минералы.

На минералах костяной магазин отозвался тупым давлением глубже вдоль боков и спины.

Пустые структуры начали заполняться сырьём.

Не готовыми шилами.

Материалом.

Я продолжал кормиться.

Туша была небольшой, но после корабельного голода казалась запасом на неделю.

Организм думал иначе. Он чинил плечо, предплечье, корень, сосуды, истощённые мышцы ног, кожу и связки. Даже дыхание стало глубже, будто часть ресурса уходила на поддержание лёгких.

Я остановил поглощение, когда осталось меньше половины туши.

Сразу захотел продолжить.

Так сильно, что пальцы сами сжались на остатке ткани.

Я отнял руки.

— Хватит.

Голод не исчез.

Но стал терпимым.

Главное — я мог оценивать состояние без того, чтобы весь мир превращался в список съедобного.

Я поднялся.

Правое плечо двигалось лучше, хотя не идеально. Я отвёл руку назад — боль, но без прежней тупой задержки. Сделал круг. Возле лопатки хрустнуло, мышцы удержали.

Хорошо.

Левое предплечье уже не кровило. Укус оставался красной неровной полосой. Правый корень чувствовал нагрузку почти как до боя.

Вода.

Соли.

Белок.

Организм получил достаточно, чтобы снова стать опасным хотя бы для меня самого.

Я посмотрел на остаток туши.

Можно было оставить.

Идти дальше.

Рациональный человек, возможно, так бы и сделал.

Рациональный человек ещё имел бы рюкзак, контейнеры и нормальную еду.

У меня была собственная кожа вместо сумки и привычка решать логистику желудком.

Я снова опустился.

Поглощение закончилось только тогда, когда от хищника остались кости, часть жёсткой щетины и плохо перерабатываемые ткани.

Кости я тоже использовал не полностью.

Минералы шли медленно.

Костяной магазин наполнялся.

Где-то глубже началась знакомая работа: материал уплотнялся, формируя заготовки.

Я не торопил.

Торопить такие процессы обычно означало получить кривую кость там, где она особенно мешает.

Вместо этого пил воду из небольшого ручья ниже склона.

Потом сидел, пока тело работало.

Солнце — или местный его аналог сквозь облака — поднялось выше. Ветер стал суше. Гора уже занимала половину горизонта.

Я проверил плечо снова.

Лучше.

Правый корень держал мой вес без боли.

Левый тоже.

Тело на этом не остановилось.

Когда я несколько раз подряд перенёс вес на короткие корни, вдоль их оснований появилось знакомое тугое жжение. Не боль крупной перестройки — скорее предупреждение. Каналы, по которым шли кровь и питательная масса, оставались рассчитаны на прежнюю геометрию и после последних повреждений слишком легко пережимались при боковой нагрузке.

Организм использовал свежий материал без моего отдельного приказа.

Соединительная ткань вокруг оснований уплотнилась. Несколько сухожильных пучков у плеча и таза стали толще, перераспределяя рывок ближе к корпусу. Внутренние каналы корней получили более плотные стенки там, где их уже несколько раз рвало и пережимало.

Просто старое тело перестало ломаться в одном и том же месте с одинаковым усердием.

Жжение держалось несколько минут и ушло. После него правый корень всё так же оставался коротким и плохо чувствовал поверхность. Левый не стал длиннее. Зато оба переносили резкий боковой рывок ровнее, без неприятного ощущения, будто основание вот-вот выдернет из спины.

Мелочь.

Именно из таких мелочей я теперь и состоял.

Ноги получили не запас, а рабочую возможность.

Внутри кислотной железы появилась слабая тяжесть. Пока не секреция для боя, но пустотой это уже не было. Энергетический орган оставался пуст.

Вот его обычной едой быстро не наполнить.

Мне это даже нравилось.

Хотя бы одна система не требовала съесть половину планеты прямо сейчас.

Я поднялся и пошёл дальше.

Перед тем как окончательно уйти от места охоты, я заставил себя проверить тело не стоя на месте, а в движении.

Первые десять шагов прошёл медленно. Потом ускорился настолько, насколько позволял склон. Правое плечо теперь участвовало в балансе, но при резком отведении руки назад всё ещё отзывалось глубокой тянущей болью. Значит, ремонт начался, а старые повреждения никуда волшебно не исчезли.

Я подобрал с земли тонкую сухую ветку и перебросил её из левой руки в правую. Поймал. Ещё раз. На третьем броске пальцы запоздали, ветка ударила по ладони и упала.

Нормально.

Лучше узнать это сейчас, чем когда вместо ветки в руку летит чья-нибудь челюсть.

Правый корень я проверил на камне: зацепился коротким захватом, перенёс часть веса, отпустил. Чувствительность оставалась плохой. Давление я чувствовал, мелкие неровности — почти нет, зато силовая часть работала. Левый крюк выдерживал лучше. Два коротких органа вместо прежней длины выглядели бедно, но имели одно преимущество, которое раньше я бы не заметил: меньше рычаг, меньше шанс самому вырвать основание, если что-то тяжелее меня решит потянуть в другую сторону.

Организм не вернул утраченное.

Он научился жить с остатком.

В этом было что-то слишком знакомое.

Я вернулся к костям хищника и поднял один из обломков. На поверхности оставался тонкий слой мягкой ткани. Запах снова ударил в нос.

Раньше меня бы вывернуло.

Потом я долго заставлял себя не думать, что именно делаю.

Теперь самое неприятное заключалось в другом.

Это стало обычным.

Я видел тушу и сначала оценивал не смерть, а то, сколько из неё сможет забрать изголодавшееся тело. Мог отличить пригодную ткань от токсичной по запаху. Знал, сколько примерно выдержит фильтрация. Понимал, что после полной переработки плечо заработает лучше.

Нормальность сместилась тихо, без отдельной мутации и без сообщения. Просто однажды ты сидишь на чужой планете, облизываешь с губ тёплую кровь неизвестного зверя и больше не спрашиваешь себя, как до этого дошёл.

Потому что ответ слишком длинный.

Я бросил кость.

Холодный воздух прошёл по горлу. От разогретого после поглощения тела поднимался слабый пар. На месте укуса кожа уже закрылась, но под ней ещё шёл ремонт. Иногда мышца коротко сокращалась сама, перестраивая волокна.

Я дождался, пока дрожь прекратится.

Пить хотелось снова.

Не критически.

Это тоже было важно. Регенерация не создавала воду. Любой ремонт тянул её из общего запаса, и если я сейчас сорвусь на максимальное восстановление, через несколько часов снова начну искать ручей с языком, прилипшим к нёбу.

Поэтому следующий источник воды я не прошёл.

Между камней стекала тонкая струйка. Я очистил ладонью верхний желоб от пепла, дал воде несколько минут промыть грязь и только потом пил. Никакой особой церемонии. Проверка химии, несколько глотков, пауза, ещё несколько.

Тело принимало влагу спокойно.

Почти мирно.

Если не считать засохшей крови на руках и костей в пятидесяти шагах.

Я вымыл лицо.

Вода стала розовой.

Потом прозрачной.

Посмотрел на отражение в небольшой луже и сразу пожалел.

Лицо оставалось моим достаточно, чтобы узнавать.

И уже не моим достаточно, чтобы задерживать взгляд.

Кожа местами плотнее. Линии сосудистой и броневой перестройки видны под поверхностью. Шея толще. Движения слишком экономные. Даже когда я просто наклонялся к воде, тело распределяло опору так, будто ожидало удара.

— Красавец.

Отражение не возразило.

Я выпрямился.

Лада видела меня раньше.

Остальные тоже.

Но после корабля я изменился ещё.

Не так сильно внешне, как в начале пути. Зато теперь в каждом движении было больше чужой биологии, которую организм уже не пытался маскировать под нормального человека.

Если они живы, вопрос будет не в том, узнают ли.

Узнают.

Вопрос — насколько быстро вспомнят, что я всё ещё пришёл помочь.

Я не стал додумывать дальше.

До людей сначала нужно добраться.

Теперь темп изменился: не рывок, просто длиннее шаг, меньше остановок. Плечо включалось в движение.

Тело снова начинало напоминать то, которое пережило дорогу к «Альтаиру», а не пустую оболочку, вышедшую из него.

Через несколько километров я почувствовал первый укол вдоль боковой костной структуры и остановился. Заготовка: организм завершал одно короткое шило. Я не выпускал его — пусть лежит. Ещё через некоторое время начал формироваться второй, потом третий. Медленно. На большее материала пока не хватало.

Три — уже не ноль.

Ещё недавно это количество показалось бы смешным.

Сейчас — приятно.

Я добрался до основания каменного схода ближе к вечеру.

Сверху он выглядел как светлая полоса.

Снизу оказался стеной.

Целый участок склона съехал вниз, притащив камни, грязь, обломки деревьев и куски старой породы. Некоторые глыбы были размером с жилой модуль. Между ними лежала свежая серая крошка.

Я подошёл ближе.

Запах земли был сильным.

Недавним.

Под верхними слоями ещё держалась влага.

Сход произошёл не очень давно.

Насколько — не скажу.

Достаточно, чтобы следы дождя ещё не успели полностью сгладить поверхность.

Я пошёл вдоль завала.

Старый ориентир должен был быть правее.

Два тёмных вертикальных камня и между ними узкая линия входа.

Я помнил место.

Почти.

Слишком многое изменилось.

Первый вертикальный камень лежал на боку.

Второго не было видно.

Я поднялся на обломок и осмотрел склон.

Там.

Под свежими камнями выступал кусок знакомой тёмной породы.

На нём оставалась насечка.

Не природная.

Старая метка.

Я спустился.

Провёл пальцами по линии.

Да.

Здесь.

Я точно был здесь раньше.

Именно отсюда начинался путь внутрь.

Теперь передо мной лежала сплошная масса камня.

Я обошёл участок справа — прохода не было. Слева оставались узкие щели, но слишком тонкие даже для руки.

Левый корень вошёл в одну.

На глубине меньше метра упёрся в плотную плиту.

Я попробовал вторую.

Пустота.

Чуть дальше.

Но проход поворачивал и сжимался.

Не пролезть.

Я присел возле старой метки. Гора наконец перестала отступать; теперь проблема была в том, что она лежала прямо передо мной.

Я положил ладонь на камень.

Слабые вибрации.

Вода.

Осыпь.

Где-то глубже — редкий треск напряжённой породы.

Ничего человеческого.

Пока.

Я переместил руку.

Ещё.

Потом левый корень.

Тишина.

— Лада.

Камень, как и ожидалось, промолчал.

Я не звал громче.

Если люди были внутри, крик через такую массу всё равно не поможет.

Если рядом были местные — поможет им.

Я нашёл ещё одну старую царапину ниже.

Наш маршрут.

Точнее, то, что от него осталось.

Новый обвал изменил вход.

Это было уже не предположение.

Я стоял перед местом, где раньше мог пройти человек.

Теперь там лежала гора.

Внутри костяного магазина завершилось первое шило.

Короткое давление отпустило.

Я почти рассмеялся.

Очень вовремя.

Шило против нескольких тысяч тонн камня.

Прекрасный набор инструментов.

Я сел у основания завала.

До темноты оставалось время.

Голод отступил.

Плечо работало.

Одно костяное шило было готово, ещё две заготовки формировались внутри, кислотная железа понемногу оживала. И впервые после выхода с корабля у меня появился ресурс для следующей проблемы.

Жаль, что проблема была размером с гору.

Я провёл ладонью по старой метке ещё раз.

Потом поднялся.

Завтра придётся выяснить, осталось ли за этим камнем кому отвечать.

Глава 3 — Завал

Ночью гора разговаривала сама с собой.

Камни щёлкали от холода. Вода где-то внутри завала проходила по новым трещинам. Иногда сверху срывалась мелкая крошка, скатывалась по склону и долго шуршала между глыбами.

Я спал у старой метки плохо. Не из-за звуков — из-за того, что каждый из них мог оказаться последним перед новым сходом.

Место для отдыха пришлось искать дальше от основной массы завала. Я нашёл выступ, где старая порода уходила наружу цельным пластом, проверил его ладонью, потом корнями и только после этого устроился в неглубокой нише. Спиной к камню. Лицом к входу, которого больше не существовало.

Мёртвый повторитель лежал под боковой пластиной, две ампулы — глубже, у груди. Металлический остаток ключа я держал в руке, пока не заснул. Утром он оставил на ладони вдавленный след. Полезней от этого не стал.

Я поднялся до того, как свет полностью добрался до склона.

Правое плечо после сна двигалось туже, чем вечером. Регенерация закончила основную работу, ткани остыли, и остаточные повреждения снова напомнили, что «лучше» не означает «исправно». Несколько медленных движений разогнали кровь. Тянущая боль осталась только при полном отведении руки назад.

Левое предплечье после укуса закрылось, правый корень держал нагрузку.

В костяном магазине лежало одно готовое короткое шило. Ещё две заготовки стали плотнее, но я не считал их оружием, пока организм не закончит форму.

Кислотная железа за ночь собрала немного секрета. Мало. Очень мало. На хороший прожиг не хватит; на плохое решение — вполне.

Я посмотрел на завал.

— Значит, сначала хорошие решения.

Гора не возразила.

Я начал справа — не там, где раньше находился вход, а с края свежего схода. Если просто копать в центре, можно было снять одну опору и получить сверху несколько сотен тонн дополнительного убеждения, что идея была плохой.

Поэтому первый час я ничего не двигал, только трогал: ладонь на камень, пауза, корень в щель, пауза, шаг — и снова.

Вибрационная чувствительность появилась у меня давно и никогда не была картинкой. Камень не становился прозрачным. Я не видел пустоты за стеной и не мог пересчитать глыбы.

Я чувствовал ответ: где порода цельная, где дрожь уходит глубже, где под пальцами живёт вода, где один камень принимает нагрузку от другого.

Раньше этого хватало, чтобы понять: что-то движется по дороге или тоннелю. Теперь приходилось слушать тишину, и это оказалось сложнее.

Я приложил ладонь к большой наклонной плите и ударил по соседнему камню металлическим фрагментом.

Коротко. Ответ пришёл сразу — глухой, почти весь импульс остался рядом. Плотная масса.

Я сместился на полметра и повторил.

Звук изменился: не стал звонким, просто хвост вибрации ушёл дальше. Под камнями существовало пространство. Насколько большое — неизвестно.

Я повторил удар слабее.

Потом сильнее.

Сравнил.

Ничего человеческого.

Ещё метр.

Ещё.

Через некоторое время пальцы начали путать собственный пульс с ответом породы. Я остановился, сел на холодный камень и подождал.

Такие вещи хотелось ускорить.

Организм был сильнее обычного человека.

Камни — нет.

Люди за ними, если они ещё там, — тем более.

Я пил воду из маленькой впадины, где за ночь собрался конденсат и талая влага. Хватило нескольких глотков.

Потом вернулся к работе.

На втором участке нашёл старую скальную стену под свежим слоем. Она отличалась сразу: порода была плотнее, поверхность когда-то обрабатывали. Не гладко — просто срезали выступы, чтобы проход оставался шире.

Значит, я снова вышел к границе прежнего маршрута.

Свежий обвал лежал на нём сверху.

Я осторожно снял два мелких камня. Третий не тронул: через него в ладонь шло постоянное напряжение. Не движение — нагрузка. Плита держала что-то выше.

Я обошёл.

В узкую вертикальную щель входила только кисть.

Правый корень был слишком толстым у основания.

Левый — короче, но крюк можно было развернуть боком.

Я ввёл его внутрь.

Первые двадцать сантиметров — свободно.

Потом камень.

Я повернул корень.

Ещё глубже.

Ткань на конце чувствовала давление и грубую фактуру. Мелкие детали терялись, зато я различал, где поверхность уходит.

Влево.

Вниз.

Пустота продолжалась.

Я продвинулся ещё.

Крюк зацепился.

Потянул назад.

Не идёт.

Я расслабил волокна, повернул.

Камень внутри сдвинулся.

Совсем чуть-чуть.

Этого хватило.

Сверху посыпалась крошка.

Я замер.

Ладонь на внешней плите почувствовала длинную дрожь.

Один камень передал нагрузку другому.

Потом третьему.

Вся свежая масса над щелью медленно устроилась на новом месте.

Звук был тихим.

Мне он показался громче выстрела.

Я не двигал корень.

Крошка перестала сыпаться.

Напряжение ушло не полностью.

Я начал вытаскивать орган миллиметр за миллиметром.

На середине крюк снова зацепился.

Теперь за острый край.

Я почувствовал давление.

Повернул.

Поздно.

Ткань лопнула.

Боль прошла вдоль лопатки.

Я дёрнулся.

Хуже решения придумать было нельзя.

Край рассёк левый корень глубже и одновременно вырвал его из щели.

На поверхность брызнула моя кровь.

Сверху снова посыпались камни.

Я отскочил.

Большой обломок размером с голову ударился рядом и раскололся.

Потом всё затихло.

Я стоял, прижимая повреждённый корень к боку.

По поверхности шла длинная рваная полоса. Не перерубило. Внутренние силовые волокна остались целы.

Хорошо.

Сегодня я уже дважды доказал, что аккуратность прекрасно работает до первого рефлекса.

Кровь остановилась быстро.

Свежий запас после вчерашнего кормления ещё не был израсходован. Сосуды вокруг разрыва сжались, края ткани начали подтягиваться.

Не мгновенно.

Но заметно быстрее, чем после похожих повреждений раньше.

Укреплённые каналы у основания тоже помогли. Разрыв не пошёл дальше к спине.

Я сел.

Жар пришёл через минуту.

Корень мелко дрожал.

Я не трогал его, пока поверхность не перестала расходиться при сокращении.

Регенерация съела часть воды.

Сразу захотелось пить.

Цена.

Всегда цена.

Я нашёл вчерашнюю струйку ниже склона и восполнил потерю.

Когда вернулся, кровавый след на камне уже потемнел.

Я посмотрел на щель.

— Хорошо познакомились.

Второй раз корень туда не полез.

Теперь в ход пошёл металлический остаток ключа. Он был тоньше, и если застрянет — жалко, но не больно.

Я вытер кровь с края, вставил фрагмент в щель и начал использовать как зонд.

Металл проходил примерно на длину ладони, потом упирался. Я менял угол: в одном направлении — плотная поверхность, в другом — пустота. Третье положение дало странный ответ.

Край металла коснулся чего-то не похожего на обычный камень — жёсткого, но ровного. Я поскрёб. Звук прошёл по пластине.

Минерализованная связка.

Или старая обработанная вставка.

Я не знал.

Мог только проверить.

Вытащил фрагмент. На краю остался светлый порошок. Химическая чувствительность ничего полезного не дала: минералы, немного органики — слишком мало, чтобы строить историю.

Я снова вставил металл — теперь не как зонд, а как очень маленький рычаг.

Медленно надавил.

Ничего.

Сильнее.

Плита передо мной отозвалась.

Я сразу остановился.

Нет.

Силой не получится.

Даже если я способен сдвинуть ближайший камень, он не существует отдельно. Завал держался на тысячах случайных контактов. Потянуть один — и вся система решит изменить архитектуру.

Нужно было искать не камень.

Связь между камнями.

Я вернулся к светлому порошку.

Минерализованная масса находилась глубже щели. Если она скрепляла старую кладку или часть обвалившейся конструкции, можно попробовать убрать именно её.

Кислота.

Вот только железа собрала секрета мало.

И я понятия не имел, насколько хорошо он возьмёт эту смесь.

Я сел рядом и минут десять просто смотрел. Потратить запас можно один раз, после этого придётся снова кормиться и ждать. С другой стороны, сидеть перед горой до тех пор, пока она сама извинится и разойдётся, тоже не вариант.

Я выбрал самый узкий участок связки. Металлическим фрагментом расчистил канал, вставил его глубже, потом вынул. Нужно было провести кислоту туда, не разъев собственную кожу и не размазав секрет по бесполезной поверхности.

Я нашёл сухую полую ветку среди принесённых сходом обломков.

Проверил.

Внутри чисто.

Слишком мягкая для инструмента, но как одноразовый канал подойдёт.

Я укоротил её зубами и камнем.

Один конец ввёл в щель.

Другой оставил возле ладони.

Кислотная железа отозвалась тупой тяжестью.

Я вывел секрет малыми порциями.

Жжение прошло по внутренним каналам руки.

Капля.

Пауза.

Ещё.

По ветке внутрь.

Из щели вышел резкий запах.

Не тот, что бывает при растворении живой ткани.

Минеральный.

Горький.

Пошёл слабый пар.

Я ждал.

Камень не шевелился.

Хорошо.

Кислота работала медленно.

Ещё одна малая порция.

Больше не дал.

Запас почти пуст.

Через несколько минут из щели потекла мутная жидкость.

Я собрал её камнем, не рукой.

Светлая связка размягчилась.

Металлический зонд вошёл глубже.

Я осторожно пошевелил.

Что-то внутри треснуло.

Не сверху.

Глубже.

Сразу убрал усилие.

Положил ладонь на плиту.

Напряжение.

Потом слабое оседание.

Один контакт исчез.

Другой принял часть веса.

Завал не пошёл.

Я выдохнул.

Размягчённая связка осыпалась не вся.

В глубине осталась тонкая каменная губа. Она прижимала две небольшие плиты друг к другу. Между ними была щель — слишком узкая для корня и достаточно широкая, чтобы снова закрыться, если верхняя плита сядет на несколько миллиметров.

Я вставил металлический фрагмент поперёк.

Не толкал.

Просто поставил его клином между краями.

Нагрузка пришла сразу. Металл тихо скрипнул.

Я положил ладонь на наружную плиту.

Верхняя масса не сдвинулась.

Клин держал только эту маленькую щель, не весь завал.

Так можно.

Правой рукой я начал выскребать размягчённый минеральный слой. Левой контролировал вибрацию. Каждое движение инструмента отзывалось по-разному: короткий сухой толчок означал плотный контакт, более длинный уходил в пустоту за связкой.

За несколько минут канал стал шире.

Потом металлический клин перестал быть нужен.

Очень хотелось оставить его там и перейти дальше.

Удобно.

Быстро.

И глупо.

Я уже слишком многое потерял, чтобы добровольно замуровать один из последних человеческих предметов в горе.

Я снял нагрузку небольшим камнем, повернул фрагмент, вытащил его и сразу проверил.

Погнут сильнее.

Но цел.

Контактов на нём давно не было, функции ключа — тоже.

Обычный кусок металла.

И всё равно мой.

Я убрал его под пластину только после того, как убедился, что щель не закрывается без клина.

Теперь фрагмент можно было ввести почти полностью.

За ним открывалась узкая полость.

Не проход.

Карман.

Я постучал металлом по дальней поверхности.

Раз.

Два.

Три.

Ответ был длиннее, чем раньше.

Пустота уходила в сторону.

Я повторил.

И услышал что-то ещё.

Точнее, почувствовал.

Очень слабое.

После моего третьего удара в камне возникла отдельная дрожь.

Не осыпь.

Не вода.

Короткий толчок.

Пауза.

Ещё один.

Потом два быстро.

Я замер.

Собственный пульс ударил в пальцы.

Слишком громко.

Я убрал руку.

Подождал.

Положил снова.

Тишина.

Я постучал металлическим фрагментом.

Три ровных удара.

Пауза.

Три.

Ничего.

Ещё раз.

Три.

Я уже начал думать, что первый ответ был случайным движением камня.

Тогда из глубины пришло:

тук.

тук.

тук.

Не звук.

Дрожь.

Слабая, но слишком ровная.

Я перестал дышать.

Ещё три.

С той стороны.

Я ударил снова.

Три.

Ответ повторился.

У меня свело челюсть.

Не улыбка.

Что-то близкое.

— Живые.

Слово вышло тихо.

Я не знал кто, не знал сколько и не знал, Лада ли там. Но камни сами по себе редко отвечают в человеческом ритме на стук.

Я изменил последовательность.

Два удара.

Пауза.

Один.

Подождал.

Из глубины:

два.

Пауза.

Один.

Подтверждение.

Кто-то слышал.

Кто-то мог двигаться.

Кто-то понимал простую проверку.

Я прислонился лбом к холодному камню.

На несколько секунд позволил себе ничего не делать.

Потом вернулся к работе.

Главная ошибка в такой момент — решить, что раз люди живы, нужно немедленно проломить к ним дорогу.

Если я обрушу полость, ответов больше не будет.

Я постучал ещё раз.

Один.

Один.

Один.

С той стороны ответили тем же.

Достаточно.

Я не пытался передавать слова азбукой, которой мы не договаривались пользоваться.

Не придумывал, что они «сказали».

Факт был один.

За завалом находился человек.

Возможно, несколько.

Остальное — позже.

Теперь задача изменилась.

Не найти людей.

Найти безопасное направление.

Я прошёл вдоль стены дальше вправо.

Каждые два-три метра повторял проверку.

Удар.

Ответ породы.

Иногда постукивал три раза и ждал.

Человеческая дрожь приходила только на одном участке.

Значит, между нами не открытый зал.

Скорее сеть полостей.

Или изгиб прежнего пути.

Я не знал.

Слева завал был плотнее.

Справа импульс уходил дальше.

Я начал строить в голове не карту, а набор сравнений: здесь глухо, здесь пустота, здесь вода, здесь нагрузка, здесь ответ. Постепенно появилась линия.

Точность пришла не потому, что чувство стало другим.

Я сам начал работать аккуратнее.

Перед каждым ударом задерживал дыхание. Снимал ладонь, ждал, пока успокоится пульс в пальцах, и только потом возвращал контакт. Воду узнавал по непрерывной мелкой дрожи, свежую осыпь — по коротким случайным щелчкам, напряжённую плиту — по низкому долгому ответу после удара. Человеческий стук отличался именно паузой: камень не ждёт, пока я закончу, вода не повторяет ритм, осыпь не отвечает дважды одинаково.

Я перестал пытаться «увидеть» завал через вибрацию и начал сравнивать только то, что действительно чувствовал.

Так было медленнее.

Зато впервые за утро результаты перестали зависеть от того, насколько сильно мне хотелось услышать людей.

Старая чувствительность просто стала точнее на знакомой работе.

Просто я наконец использовал её точнее, чем раньше.

Не прямая: она уходила вправо и немного вверх. Прежний тоннель, возможно, пережало в центре, а боковая полость сохранилась вдоль старой стены.

Я проверил гипотезу.

Нашёл три точки.

В первой удар возвращался быстро.

Во второй задерживался.

В третьей уходил в глубину почти без возврата.

Боковой карман существовал.

Оставалось понять, можно ли до него добраться снаружи.

Я поднялся выше.

Свежая осыпь там была опаснее.

Камни лежали под углом, земля ещё не слежалась.

Я переносил вес только после проверки.

Левый корень к этому времени перестал кровить и снова мог служить опорой. Разрез оставался чувствительным, поэтому глубоко в щели я его больше не совал.

На высоте человеческого роста над старой меткой нашёл корневую сеть дерева, которое сход вырвал вместе с половиной склона.

Толстые корни держали несколько камней.

Мёртвые.

Но пока прочные.

Между ними был узкий канал.

Я ввёл металлический зонд.

Пустота.

Глубже.

Ещё.

Потом металл провалился на несколько сантиметров.

Я почти выпустил его.

Сжал пальцы.

Потянул назад.

Не идёт.

Сердце сразу ударило сильнее.

Вот так и теряются вещи, которые должны пережить ещё несколько таких дорог дольше хозяина.

Я расслабил хват, изменил угол и осторожно подал металл вперёд.

Он вышел из зацепа.

Я вернул фрагмент.

Сразу убрал под пластину.

Хватит.

Он уже сделал достаточно.

Теперь я знал направление.

Но не имел прохода.

Пришлось работать руками.

Не копать центр.

Расширять канал между корнями.

Мелкие камни я снимал по одному.

Каждый сначала проверял.

Если при нажатии он отзывался нагрузкой — оставлял.

Если лежал свободно — вытаскивал.

Через полчаса образовалась ниша глубиной по локоть.

Через час я мог просунуть туда голову.

Пахло мокрой землёй.

Старой органикой.

Человеческого запаха не было.

Слишком далеко.

Воздух двигался.

Вот это было важнее.

Очень слабый поток шёл из глубины наружу.

Значит, полость не герметична.

Я закрыл глаза и подставил лицо.

Холоднее наружного воздуха.

Влажнее.

Из горы.

Я убрал ещё один камень.

За ним открылся узкий тёмный канал.

Не тоннель.

Скорее место, где корни и большие плиты не дали завалу сомкнуться полностью.

Я мог расширить его.

Наверное.

Но дальше сверху лежала крупная плита.

Она держалась одним краем на корне, другим — на камне, который мне очень хотелось убрать.

Я не убрал.

Вместо этого спустился.

Нужно было проверить, куда идёт пустота ниже.

Второй подход нашёлся в двух метрах правее.

Там старая стена образовывала естественный выступ. Под него набило землю и мелкую крошку.

Я расчистил ладонями.

На глубине появилась ровная поверхность старой породы.

Она уходила внутрь.

Боковая полость проходила между старой стеной и новым завалом.

Это уже было направление.

Я постучал.

Три раза.

Долго ничего.

Потом ответ.

Слабее.

Но тот же.

Я переместился на метр вправо.

Повторил.

Ответ стал чуть отчётливее.

Ещё метр.

Сильнее.

Значит, я действительно обходил центральную массу, а не удалялся от людей.

Я остановился.

Очень хотелось ускориться.

Вместо этого сел и заставил себя поесть то немногое, что оставалось в внутренних запасах после вчерашнего поглощения.

Физически есть было нечего.

Организм перераспределял сохранённый материал.

Регенерация левого корня продолжалась.

Кислотная железа после утреннего расхода почти опустела.

Готовое шило лежало на месте.

Две заготовки завершились ещё не полностью.

Энергетический орган — пуст.

Никакого удобного нового инструмента гора мне не подарила.

Хорошо.

Значит, придётся использовать голову.

Я осмотрел свежий канал.

Чтобы пролезть, нужно расширить примерно вдвое.

Сверху опасная плита.

Снизу старая стена.

Слева связанный завал.

Справа более мелкая осыпь.

Правильное направление — вправо.

Я начал с земли.

Выгребал её руками и короткими движениями корней.

Не наружу кучей под ноги, а дальше по склону, чтобы не перегружать край.

Через несколько часов пальцы стёрлись.

Кожа восстанавливалась, но медленнее, чем я успевал снимать слой.

Плечо снова заболело.

Я поменял работу.

Левая рука — выгребать.

Правая — только удерживать.

Правый корень — фиксатор.

Левый — после повреждения использовал мягко, без глубокого зацепа.

Броневая сетка укрепляла плечи, когда приходилось поднимать камень, и отпускала их сразу после.

Не героический штурм.

Земляные работы.

Майор экспедиционного корпуса, специалист по рытью нор.

Карьерный рост продолжался.

Я усмехнулся и тут же получил пыль в рот.

Справедливо.

К вечеру канал стал достаточно широким, чтобы я мог втиснуть плечи.

Я не полез.

Сначала проверил воздух.

Потом камни.

Потом постучал.

Ответ пришёл.

Три.

Я ударил два.

С той стороны два.

Человек оставался там.

Это поддерживало лучше еды.

Я вернулся к нижней части и нашёл ещё один опасный контакт.

Камень держал край плиты.

Его нельзя было вытаскивать.

Но можно было оставить как опору и пройти рядом.

Я расширил пространство справа.

Там пришлось ломать плотный слой минерализованной грязи.

Кислоты уже почти не было.

Использовал камень.

Металл ключа больше не доставал.

Не потому, что боялся поцарапать.

Потому, что он должен был остаться у меня.

Я уже один раз едва не потерял его в щели.

Достаточно.

Ночевать у нового канала было опаснее, чем в старой нише.

Я вернулся вниз.

Перед сном ещё раз приложил ладонь к камню возле старой метки.

Три удара.

Ответ.

Не сразу.

Но пришёл.

Я лежал в нише и думал о том, что за несколькими метрами или десятками метров камня кто-то, возможно, тоже не спит и слушает.

Я не знал, есть ли у них вода.

Не знал, хватает ли пищи.

Не знал, кто ранен.

Не знал, сколько их.

Знал только то, что хотя бы один человек способен ударить по камню.

Этого было мало.

После последних недель я научился ценить мало.

Утром я продолжил обход.

Теперь работал быстрее, потому что направление уже было подтверждено.

Боковая полость уходила вдоль старой стены и постепенно становилась выше.

В одном месте пришлось снять плотный слой земли между двумя плитами. В другом — оставить узкую опору, хотя она мешала плечу. Третий участок заставил ползти на боку.

Каждый метр я проверял.

Не потому, что боялся за себя.

Себя я уже достаточно часто закапывал без посторонней помощи.

Если центральная масса уйдёт внутрь, она может закрыть полость людей.

Поэтому никакого рывка.

Никакой перегрузки.

Никакого «я сильнее камня».

Камень всегда выигрывает, если его достаточно много.

К середине дня я нашёл место, где поток воздуха стал заметнее.

Вместе с ним пришёл запах.

Слабый.

Очень слабый.

Дым.

Не пожар.

Что-то горевшее давно или маленький источник тепла глубже.

Потом — органика.

Человеческую я уверенно отделить не мог. Слишком много земли, воды, старых корней.

Но направление совпадало с ответами.

Я расчистил ещё полметра.

Передо мной появилась щель, уходящая вниз за старую стену.

Дальше полость расширялась.

Не видел насколько.

Я бросил небольшой камень.

Он упал.

Ударился один раз.

Потом второй.

Остановился.

Не глубоко.

Я лёг и просунул левую руку.

Пустота.

Потом правую.

Можно раздвинуть края.

Но не сейчас.

Сначала опора сверху.

Я нашёл длинный обломок корня и поставил его поперёк между двумя устойчивыми выступами.

Не как настоящую балку.

Как страховку.

Если мелкая осыпь пойдёт, он задержит хотя бы часть.

Потом укрепил бок крупными свободными камнями.

Работал медленно.

В конце снова проверил ладонью.

Нагрузка распределялась через старую стену, не через выбранный мной проход.

Лучше.

Не хорошо.

Лучше.

Я постучал по дальней поверхности.

Три.

Ответ пришёл почти сразу.

Три.

Ближе.

Я сменил ритм.

Один.

Два.

Один.

С той стороны повторили.

Я закрыл глаза.

— Я иду.

Они не могли услышать слова.

Даже если могли — ответа голосом не было.

Это я сказал себе.

Потом начал снимать последний слой земли из боковой щели.

Проход ещё не существовал.

Но направление существовало.

И теперь я точно знал две вещи.

За завалом был живой человек.

А центральную массу ломать не нужно.

Её можно обойти.

Я просунул правый корень в новую полость, зацепился за устойчивый выступ и подтянул корпус ближе.

Левый лёг на старую стену.

Руки вошли в землю.

Первый ком влажной породы ушёл наружу.

Потом второй.

Я начал обходной проход.

Глава 4 — Лада

Боковая полость оказалась уже, чем я надеялся. Первые несколько метров я ещё мог идти боком, прижимая правое плечо к холодному камню и проверяя каждый следующий участок левым корнем. Потом старая стена выгнулась внутрь, и проход превратился в щель.

Я остановился. Справа лежал свежий завал, слева — гладкая древняя порода с редкими выемками от инструмента. Между ними оставалось пространство шириной чуть больше моей груди.

Воздух шёл оттуда — слабый, холодный, с запахом людей.

Я почувствовал его не сразу. Сначала вода, грибная сырость, каменная пыль. Потом пот, старая кровь, кожа, ткань человеческих комбинезонов и что-то кислое от долгого голода.

И только после этого — одиннадцать отдельных источников тепла, смешанных так тесно, что химическое чувство не могло сразу разделить их.

Я замер.

Одиннадцать.

Не десять.

Не пять.

Не один человек, который отвечал мне через камень.

Все.

По спине прошла дрожь.

Организм воспринял запах иначе: одиннадцать тёплых живых тел, слишком близких и слишком пригодных для голодного Пожирателя.

Поглощающие каналы в ладонях начали раскрываться.

Я сжал пальцы.

— Даже не думай.

Интерфейс не ответил. Хорошо. Он и не должен был.

Я постоял ещё несколько секунд, пока тело не вспомнило, кто здесь принимает решения.

Потом начал протискиваться дальше.

Левый корень первым вошёл в узкую часть. Он нашёл выступ, зацепился, потянул корпус. Камень царапнул броневую сетку на груди. Защитные волокна уплотнились только в месте контакта, не расходуя лишний ресурс.

Правое плечо пришлось развернуть почти вперёд. Старое повреждение сразу отозвалось тупой болью. Нормально: боль означала, что рука ещё принадлежит мне.

Я протиснулся ещё на полметра.

Сверху посыпалась мелкая крошка. Замер, проверил стену ладонью. Никакого длинного движения — только мой собственный пульс.

Ещё немного.

Щель уходила вниз и влево. В одном месте пришлось лечь на бок и протолкнуть металлический остаток ключа вперёд, чтобы не потерять его при повороте. Мёртвый повторитель остался прижат под внутренней пластиной. Две ампулы — у груди.

Две.

Пока.

Запах людей становился сильнее. Теперь я различал дыхание не звуком, а движением воздуха: короткие выдохи, кашель, слабое шуршание ткани.

Кто-то впереди ударил по камню.

Три.

Пауза.

Два.

Пауза.

Три.

Я остановился.

Вот оно.

Тот самый ритм.

Я ответил костяшками по стене.

Три.

Два.

Три.

За камнем всё стихло.

Потом донёсся человеческий голос.

Слишком глухо, чтобы разобрать слова.

Но голос.

Я не заметил, что улыбаюсь, пока не натянуло кожу на щеке.

Щель закончилась внезапно.

Каменная стенка впереди была тоньше остальных. Не полноценная плита — слой рыхлой породы, набившийся между старым краем и новой осыпью.

Я осторожно надавил ладонью.

С той стороны кто-то тоже коснулся стены.

Вибрация пришла через пальцы.

Живая рука.

Я убрал ладонь.

Ударил один раз.

С той стороны — один.

Хорошо.

— Отойдите, — сказал я.

Не знаю, услышали ли.

Голос в щели становился странным. Камень съедал часть звука, часть возвращал прямо в уши.

Я повторил громче:

— От стены отойдите.

Тишина.

Потом шорох.

Несколько движений назад.

Я почувствовал их через камень.

Достаточно.

Кислоты почти не осталось, и тратить её здесь было бы глупо: рыхлый слой можно разобрать руками. Я начал с верхнего края.

Мелкие камни выходили легко. Большие держались за счёт давления соседних. Каждый приходилось проверять, прежде чем шевелить.

Работал медленно.

Через несколько минут в стене появилась щель.

Из неё ударил воздух камеры — тёплый по сравнению с наружным, влажный, тяжёлый.

Человеческий запах стал настолько сильным, что организм снова открыл каналы в ладонях.

Я прижал руки к камню.

— Спокойно.

Смешно.

Я успокаивал собственное тело перед встречей с людьми.

Когда-то всё было наоборот.

Из щели показался глаз.

Человеческий.

Он увидел меня.

Исчез.

С той стороны кто-то резко втянул воздух.

Я продолжил разбирать стену.

Не спешил.

Если человек успел увидеть только часть лица, серую сетку под кожей и край корня возле плеча, впечатление наверняка получилось бодрящее.

Через минуту отверстие стало шире головы.

Я заглянул.

Камера была больше, чем я помнил боковые ниши старого тоннеля. Низкий свод. Мокрые стены. На полу — куски пластика, каменные пластины, обрывки упаковки. В одном углу собиралась вода. В другом лежала серая грибная масса.

Люди стояли у дальней стены.

Все одиннадцать.

Я пересчитал дважды.

Один.

Два.

Три.

Дальше.

Одиннадцать.

Некоторые держались друг за друга.

Один мужчина поднял костяную пластину как дубину.

Женщина рядом с ним сжимала короткий металлический обломок.

Ещё двое просто стояли.

Слишком слабые для оружия.

Лада сидела у стены.

Я узнал её не сразу.

Лицо стало уже. Скулы выступили сильнее. Губы бледные, под глазами тёмные круги. Она была укутана в несколько слоёв ткани, но плечи всё равно казались слишком тонкими.

Живая.

Сознательная.

Она смотрела прямо на меня.

— Савин? — спросила она.

Голос тихий.

Но её.

Я выдохнул.

— Пока да.

Мужчина с костяной пластиной не опустил оружие. Его взгляд прошёл по моему лицу, груди, левому корню, остановился на правом и потом снова на лице. Я понял.

Они помнили меня другим — не человеком в полном смысле уже тогда, но другим. После «Альтаира» изменений стало больше: серая защитная сетка проходила под кожей заметнее, корни стали короче, толще, грубее, линии сосудов вокруг энергетического органа иногда темнели. Регенерация оставила на теле новые участки слишком плотной ткани.

Я медленно убрал руки от отверстия.

— Я расширю проход.

Никто не ответил.

— Если хотите, можете пока продолжать смотреть так. Камни от этого легче не станут.

Лада коротко усмехнулась.

Кашлянула.

Сразу прижала ладонь к груди.

Я перестал улыбаться.

— Не вставай.

— Не собиралась.

— Хороший план.

— Я старалась сохранить силы до твоего возвращения.

Мужчина с пластиной посмотрел на неё.

— Ты уверена, что это он?

Нормальный вопрос.

Я бы тоже спросил.

Лада посмотрела на меня ещё раз.

— Он.

— Откуда ты знаешь?

— Никто другой не разговаривает с камнями так, будто они виноваты лично перед ним.

Я продолжил разбирать отверстие.

Через десять минут оно стало достаточно широким, чтобы пройти боком.

Я первым просунул левый корень, проверил пол.

Камень.

Стабильно.

Потом вошёл сам.

Реакция людей стала заметнее вблизи: двое отступили, одна женщина подняла обломок выше, мужчина с костяной пластиной перенёс вес на переднюю ногу.

Я остановился сразу после входа.

Не приближался.

Запах их страха был знакомым: пот, адреналин, ускоренное дыхание. И под всем этим — голод. Мой.

Он не исчез.

Одиннадцать живых человеческих тел в закрытой камере ощущались слишком ярко.

Организм видел ресурс.

Я видел людей.

Приходилось держать обе картины одновременно.

— Никого есть не собираюсь, — сказал я.

Мужчина с пластиной дёрнулся.

— Что?

Лада закрыла глаза.

— Савин.

— Что?

— Иногда можно не говорить вслух то, что и так делает всем неуютно.

Я посмотрел на людей.

— Поздно.

Никто не засмеялся.

Лада — почти.

Я подошёл к ней только после того, как люди чуть разошлись.

Не ближе, чем требовалось.

Опустился на колено.

Запах её тела ударил сильнее.

Обезвоживание, низкий объём крови, воспаление, слабое дыхание, неровная работа сердца. Что-то ещё.

Старое повреждение, которое стабилизатор удерживал от ухудшения, но не исправил.

Я коснулся её запястья двумя пальцами.

Она не отдёрнула руку.

Пульс был частым.

Слишком слабым.

— Давно так?

— Смотря что именно.

— Всё.

— Полезный вопрос.

— Я учусь общаться.

— Медленно.

Я пропустил замечание.

Химическая чувствительность дала слишком мало точности. Я мог увидеть дефицит, воспаление, нарушения кровообращения — не диагноз, но этого хватало.

Лада была жива не потому, что ей стало хорошо.

Она была жива потому, что прежний стабилизатор не дал телу окончательно сорваться.

Купленное время почти закончилось.

Я достал первую ампулу.

Небольшой корпус лёг в ладонь.

Лада посмотрела на него.

— Это?

— Кровезаменитель с «Альтаира».

— Ты всё-таки дошёл.

— Да.

— Люди?

Я задержался на секунду.

— Двадцать живых в человеческом секторе. Руденко отдельно. Корабль держится.

Несколько человек вокруг нас одновременно зашевелились.

Вопросы пошли сразу.

— Двадцать?

— Кто?

— Корабль работает?

— Есть связь?

— Можно туда?

Я поднял руку.

Не резко.

Люди всё равно замолчали.

— Потом. Сейчас Лада.

Она посмотрела на меня.

— Сначала расскажи.

— Нет.

— Савин.

— Ты можешь поспорить после того, как у тебя станет больше крови.

— Очень командный подход.

— Работает.

Я осмотрел место для введения.

Ампула не была чудом и не лекарством от всего. Кровезаменитель должен был поддержать объём циркуляции, перенос кислорода, давление, дать организму шанс не тратить последние силы только на то, чтобы кровь доходила до мозга. Её старые повреждения он не исправит. Голод тоже.

Я сказал это вслух.

— Это не вылечит тебя.

— Уже обнадёжил.

— Поднимет объём крови. Возможно, давление. Снизит нагрузку на сердце. Дальше нужны вода, питание, нормальная медицина.

— Где взять последние три пункта?

Я посмотрел на камеру.

— Не здесь.

Она поняла сразу.

— Значит, уходим.

— Сначала ампула.

У неё сохранился старый медицинский доступ под тканью на предплечье. Повязка была грязной, но линия закрыта.

Я очистил участок водой настолько, насколько позволял запас, проверил целостность.

Вставил ампулу.

Лада поморщилась.

— Холодно.

— Потерпи.

— Я и так занята этим последние недели.

Раствор пошёл медленно.

Я держал запястье и чувствовал, как меняется пульс.

Сначала почти никак. Потом сердце стало ударять чуть полнее — не медленнее, просто полнее.

Цвет губ не изменился чудесно за секунду, щёки не порозовели, она не встала. Хорошо. Чудес здесь не было — только физиология.

Я ждал.

Несколько минут.

Потом ещё.

Лада прикрыла глаза.

Дыхание стало чуть глубже.

— Что чувствуешь?

— Что ты смотришь на меня слишком внимательно.

— Кроме этого.

— Холод меньше.

— Голова?

— Всё ещё моя.

— Уже успех.

— Перед глазами не так темно.

Вот это было полезнее.

Я снял пустую ампулу.

Оставил корпус у себя.

Не потому, что он нужен.

Потому что привычка не бросать человеческие вещи где попало иногда была единственным доказательством, что мы ещё не полностью стали частью этой планеты.

Вторая ампула осталась у груди.

Одна.

Лада открыла глаза.

— Теперь рассказывай.

Я сел напротив стены.

Не рядом с людьми.

Чуть в стороне.

Так было проще всем.

Рассказ получился коротким: «Альтаир», карантин, люди, Горин, чёрно-синяя линия.

Я говорил только то, что знал.

Не пытался объяснять источник внешнего ввода.

Не называл его природой, разумом или системой.

Просто сказал: существовал внешний физический канал, внутренний путь я изолировал, источник остался неизвестен.

Про погибших говорил без подробностей.

Про двадцать живых — точнее.

Про Руденко — осторожно.

Когда я закончил, камера стала ещё тише.

— И ты ушёл от двадцати людей сюда? — спросил мужчина у стены.

— Да.

— Зачем?

Я посмотрел на него.

Он действительно не понимал.

— Здесь было ещё одиннадцать.

Мужчина опустил взгляд.

Лада сказала:

— Он не умеет считать людей группами, если можно считать по одному.

Я пожал плечом.

Правым.

Боль напомнила, что жест пока лучше делать левым.

— Люди плохо складываются.

— Это должно было быть смешно?

— Нет.

— Тогда получилось.

Кто-то всё-таки тихо фыркнул.

Напряжение в камере ослабло на один шаг.

Не исчезло.

Достаточно.

Я начал осматривать остальных.

Без медицинского оборудования возможности были ограничены.

Сильное истощение у всех.

У двоих опухли голени.

Один мужчина держал руку прижатой к животу — старая травма или постоянная боль.

Женщина с металлическим обломком хромала.

У ещё одного на спине был грубо перевязанный порез, уже почти закрытый, но края воспалены.

Никто не был в хорошем состоянии.

Но все были живы.

Все одиннадцать.

Я снова пересчитал.

Лада заметила.

— Думаешь, кто-то размножился?

— Проверяю.

— Уже третий раз.

— Всё ещё одиннадцать.

— Тогда можно доверять результату.

Нельзя.

Но я промолчал.

Вместо этого пошёл смотреть, как они выживали.

Вода собиралась в двух местах.

Первая струйка шла по стене и капала в изогнутый кусок пластика. Медленно.

Вторая появлялась ниже, ближе к полу. Там люди выдолбили маленькую чашу.

Объёма хватало едва: если никто не болеет, не тратить на мытьё, не терять через рвоту или кровотечение и не двигаться много. Слишком много «если».

Пища была хуже.

В боковой нише лежали светлые клубни.

Шесть штук.

Мелких.

Рядом — серая грибная масса, отделённая на съедобную и опасную полосами ткани.

Я взял образец безопасной части.

Химический анализ показал низкую питательность: вода, немного углеводов, белковые цепочки, минералы. Жить можно. Становиться сильнее — нет.

— Сколько осталось? — спросил я.

— Этого на день, — ответила женщина.

— Если делить как раньше, — добавил мужчина.

— А раньше?

Он посмотрел на свои руки.

— Плохо.

Я понял.

Люди уже уменьшали порции.

Голод вошёл в режим, где слово «порция» означало не еду, а отсрочку.

Я заглянул в дальнюю нишу.

Узкий ход уходил вниз на несколько метров и заканчивался трещиной. Там росли клубни. Большинство уже выдернули.

Ещё глубже можно было искать.

Наверное.

Но каждый поход тратил больше энергии, чем приносил, если находилось два маленьких корня.

Я вернулся в основную камеру и посмотрел вверх. Свод казался стабильным. Потом я приложил ладонь. Не был.

По камню шли редкие длинные напряжения.

Гора продолжала устраиваться после схода.

Очень медленно.

Но продолжала.

— После обвала ещё двигалось? — спросил я.

— Несколько раз, — ответил мужчина с костяной пластиной.

— Сильно?

— Пыль сыпалась. Один раз треснула стенка у воды.

— Когда последний?

Люди переглянулись.

У них не было нормального времени.

— До того, как ты начал стучать, — сказала Лада.

Я снова приложил ладонь.

Слабая вибрация.

Глубоко.

Не движение существа.

Камень.

Вода.

Нагрузка.

Главный завал снаружи держал давление на старый тоннель.

Боковая камера пока оставалась целой.

Пока.

Я ненавидел это слово не меньше людей с «Альтаира».

— Здесь оставаться нельзя.

Они восприняли спокойно.

Слишком спокойно.

Наверное, уже знали.

— Наружу через твой проход? — спросила женщина.

Я посмотрел на щель, из которой пришёл.

Сам я пролез.

С трудом.

Человек в нормальном состоянии — тоже.

Истощённый, слабый, с больными суставами?

Несколько человек не смогут.

Лада точно нет.

— Нет.

— Тогда куда?

— Сначала расширю боковой проход. Потом посмотрю, можно ли снять часть края завала без риска.

— А если нельзя?

— Найду другой путь.

— Ты всегда так отвечаешь? — спросил мужчина.

— Только когда не знаю ответа.

Честность вызвала больше тревоги, чем уверенный план.

Нормально.

Уверенный план без данных был бы хуже.

Лада смотрела на меня.

— Ты сам в каком состоянии?

Я посмотрел на правое плечо.

— Иду.

— Это не ответ.

— Для этой планеты — диагноз.

Она не улыбнулась.

— Серьёзно.

Я мог сказать: нормально.

Раньше сказал бы.

Но за всё это время слово потеряло смысл.

— Энергии нет. Кислоты почти нет. Одно готовое шило. Плечо ограничено. Корни укорочены. Питание среднее. Жить можно.

Несколько человек снова посмотрели на меня.

Особенно после «корни укорочены».

Лада — на левый крюк.

— Раньше были длиннее.

— Были.

— Потерял?

— Да.

— Отрастут?

— Не знаю.

Это тоже было правдой.

Организм мог перестраиваться.

Но обещать форму, которую он ещё не вернул, я не собирался.

Лада кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Ты наконец начал отвечать «не знаю».

— Прогресс.

Она закрыла глаза.

Я проверил её пульс ещё раз.

Чуть полнее.

Давление, если судить по состоянию сосудов, поднялось.

Ампула работала.

Не лечила.

Давала время.

Теперь нужно было решить, что делать с этим временем.

Я попросил людей показать все трещины, которыми они пользовались.

Они не пошли за мной группой, и правильно. Один человек показал дальний пищевой ход, другой — место, где после обвала стало тянуть воздухом, третий — старую нишу с рыхлым потолком. Я обходил по одному. Один. Как всегда.

Чем дальше от основной камеры, тем сильнее становился сквозняк.

Холодный воздух приходил не со стороны моего прохода.

Из другой части горы.

Значит, существовал второй путь наружу или в более крупную систему пустот.

Проблема — между нами и ним лежала старая каменная перегородка.

Толстая.

Но не монолитная.

Я проверил вибрацию.

За ней пустота.

Довольно большая.

Возможно, часть старого тоннеля.

Возможно, новая трещина.

Слишком мало данных.

Я вернулся к людям.

Они уже снова делили воду.

Ладе дали больше.

Она спорила.

Тихо.

Упрямо.

Хорошо.

Значит, ампула действительно дала силы хотя бы на спор.

Я сел у входа в боковую щель.

Не потому, что хотел отделиться.

Потому что запах людей продолжал давить.

Голод не исчез.

Он стал тише после прошлой добычи.

Но в закрытом пространстве человеческая кровь ощущалась слишком близко.

Нужно было держать дистанцию.

Лада заметила и это.

— Ты поэтому сел там?

— Там воздух лучше.

— Врёшь.

— Немного.

— Почему?

Я посмотрел на свои ладони.

Каналы были закрыты.

— Потому что вы пахнете едой.

В камере снова стало тихо.

Я пожалел о формулировке.

Поздно.

Лада не отвела взгляд.

— И?

— И ничего.

— Точно?

Я поднял глаза.

— Я уже слишком долго себе это доказываю.

Она смотрела ещё несколько секунд.

Потом кивнула.

— Ладно.

Мужчина рядом с ней выглядел менее убеждённым.

Это было его право.

Я бы на его месте тоже не спал спокойно.

Мне предложили кусок клубня.

Женщина протянула его на ладони, будто это была обычная еда, а не шестая часть того, что осталось у одиннадцати людей.

Я посмотрел на кусок.

Потом на неё.

— Нет.

— Ты тоже голодный.

— Я ел по дороге.

Это было правдой.

Не полной, но достаточной.

— Когда?

— Недавно.

— Сколько?

Я чуть не ответил.

Потом понял, что разговор о количестве поглощённого хищника вряд ли сделает встречу уютнее.

— Достаточно.

Она не убрала руку.

— Ты нас нашёл. Возьми.

— Нет.

Лада открыла один глаз.

— Не спорь. Он всё равно не возьмёт.

— Почему?

Лада посмотрела на меня.

Я ответил раньше неё:

— Потому что вам эта еда нужнее.

Простая причина.

Никакой героики.

Организм мог переработать почти любую подходящую биомассу снаружи. Люди — нет. Их выбор сейчас состоял из клубней, серой массы и воды со стен.

Женщина медленно убрала кусок.

В её взгляде осталось что-то между благодарностью и страхом.

Я знал этот взгляд.

Спасибо, что спас.

Пожалуйста, не подходи близко.

За последние недели он стал почти привычным.

Я взял только воду.

Три глотка.

Не больше.

Собственный запас после работы с завалом уже уменьшался, но отнимать у них лишнее было бессмысленно: если понадобится, снаружи я найду воду быстрее, чем человек в этой камере.

Когда я вернул пластину, мужчина с костяной дубиной смотрел на мои руки.

— Что там?

— Где?

Он показал на ладонь.

Поглощающие каналы успели закрыться, но кожа вокруг них всё равно отличалась: плотнее, с тонкими серыми линиями.

— Это тоже после падения?

— После многих вещей.

— Больно?

Вопрос оказался неожиданным.

Я посмотрел на ладонь.

— Когда меняется — обычно да.

— А сейчас?

— Сейчас нет.

Он кивнул.

Не стал спрашивать, что именно происходит, когда меняется.

И хорошо.

Объяснять собственную физиологию людям, которые вчера делили один клубень на одиннадцать частей, казалось странной формой светской беседы.

Левый корень лежал возле ноги.

Мужчина посмотрел на него.

Корень чуть сдвинулся, когда я перенёс вес.

Он отступил на полшага.

Рефлекс.

Потом остановился.

Не извинился.

Я не ждал.

Страх не был оскорблением.

Иногда это просто нормальная реакция организма на то, что перед ним стоит существо с лишними конечностями и признаётся, что люди пахнут едой.

Когда свет снаружи начал уходить, в камере стало темнее.

У людей сохранился слабый аварийный элемент, но его берегли.

Я видел достаточно без него.

Они — нет.

Мы включили свет на короткое время.

Жёлтый круг упал на мокрый камень.

Одиннадцать лиц.

Слишком худых.

Уставших.

Живых.

Я посмотрел на них и впервые за долгое время почувствовал не голод.

Вес.

Не физический.

Другой.

Двадцать на «Альтаире», одиннадцать здесь, Руденко отдельно.

Я ничего не мог сделать со всей планетой.

Не мог понять чёрно-синий источник.

Не мог вернуть корабль в небо.

Не мог сделать себя снова человеком.

Но тридцать один человек ещё дышал.

Это уже было достаточно большой задачей.

Лада открыла глаза.

— Савин.

— Что?

— Ты опять считаешь.

— Да.

— Сколько?

— Одиннадцать здесь.

— А там?

— Двадцать.

— Значит, тридцать один.

Я кивнул.

Она помолчала.

— Неплохо.

Я посмотрел на потолок.

По камню прошла слабая дрожь.

Пыль посыпалась с дальней трещины.

Один из людей поднял голову.

Я уже стоял.

Левый корень упёрся в пол.

Ладонь легла на стену.

Нагрузка прошла глубже и затихла.

Не обвал.

Пока.

Я ненавидел это слово.

— Спать сегодня здесь? — спросила Лада.

Я посмотрел на свод.

Потом на остатки еды.

Потом на узкий проход, через который пришёл.

— Сегодня — да.

— А завтра?

— Завтра начнём выбираться.

— Куда?

Хороший вопрос.

На «Альтаир» тащить их сейчас было далеко и опасно.

Гора перестала быть убежищем.

Снаружи — мир, который за время моего отсутствия не стал добрее.

Но я уже видел место, где существовала вода, дороги, механизмы и жизнь.

Город внизу.

Тот, из которого я когда-то ушёл, не имея возможности изменить ничего.

Теперь я был другим.

Город тоже мог оказаться другим.

Но это была задача на потом.

Сначала воздух.

Еда.

Выход.

Я посмотрел на Ладу.

— Сначала наружу.

Она кивнула.

Я устроился у стены возле прохода.

Не спал.

Люди постепенно затихли.

Кто-то кашлял.

Кто-то ворочался на камне.

Кто-то во сне тихо произнёс имя, которого я не разобрал.

Я слушал гору.

Контактная чувствительность собирала редкие движения воды и породы.

Одиннадцать человеческих сердец за спиной я не чувствовал через камень.

Но слышал дыхание.

Этого хватало.

Под утро свод снова щёлкнул.

На этот раз ближе.

Я поднялся раньше остальных.

Приложил ладонь к стене.

Длинная вибрация ушла в сторону старого тоннеля.

Гора продолжала двигаться.

А еды осталось меньше, чем на нормальный день.

Убежище выполнило свою задачу.

Оно сохранило людей до моего возвращения.

Теперь, если мы останемся здесь, оно просто станет могилой.

Я посмотрел на спящих.

На Ладу.

На единственную оставшуюся ампулу под пластиной у груди.

И пошёл проверять путь, по которому можно было вывести их живыми.

Глава 5 — Воздух

Холодный воздух шёл из-за стены. Не сильный, но постоянный.

Я стоял в узкой боковой нише, прижав ладонь к старой перегородке, и чувствовал, как камень отдаёт слабую дрожь. С другой стороны было пространство — не маленькая трещина, где воздух просачивается случайно, а большая полость.

Вопрос оставался прежним: как туда попасть, не устроив людям ещё один обвал.

За спиной просыпалась камера. Кто-то кашлял, кто-то собирал воду, Лада спорила с человеком, который пытался отдать ей свою порцию грибной массы. Значит, ампула сработала достаточно хорошо, чтобы она снова занималась привычной бесполезной деятельностью.

Я не вмешивался. У меня была стена. Стену понимать было проще.

Перегородка отличалась от свежего завала. Её сделали давно: обработанный камень, несколько вертикальных швов, внизу — узкий канал, забитый минеральной коркой.

Я провёл металлическим остатком ключа по стыку. Звук получился сухим, пустота за стеной ответила длиннее. Слева шов был мёртвым, справа — нет. Я ударил ещё раз, и правый участок отозвался слабым сквозным движением воздуха.

— Нашёл? — спросила Лада из камеры.

— Место, где можно попробовать.

— Это звучит хуже, чем «нашёл».

— Потому что честнее.

Я присел.

Нижний шов уходил под пол.

Если открыть его хотя бы на несколько пальцев, воздух пойдёт сильнее. Потом можно будет понять давление и направление.

Кислоты почти не было. Я проверил железу: секрет собрался за ночь в количестве, которое можно было назвать следом, если очень хотелось сохранить уважение к системе мер.

Не хватит. Значит, руками.

Я вставил металлический фрагмент в стык.

Надавил.

Камень не двинулся.

Левый корень зацепился за выступ в полу.

Правый упёрся возле бедра.

Я добавил вес.

Шов тихо щёлкнул.

Не сдвинулся.

Хорошо.

По крайней мере, не потолок.

Я отпустил и проверил вибрацию. Нагрузка вокруг стыка была локальной: перегородка не держала свод. Это уже лучше.

Я попробовал выше. Там металл вошёл глубже, на несколько миллиметров. Повернул — из щели посыпался серый порошок. Минеральная связка была старой и рыхлой. Можно было работать. Медленно.

Я начал вычищать шов. Прошёл час, потом второй. Камень не любил спешку. Плечо — тоже.

Правая рука уставала быстрее, поэтому большую часть работы делала левая. Корни держали корпус и инструмент, но их длины не хватало для удобного рычага.

Когда-то левый мог уйти вперёд дальше руки.

Теперь короткий крюк только цеплялся за ближайшее.

Я перестал думать об этом после первых десяти минут.

Сравнения с тем, что было, редко помогали тому, что осталось.

Первый настоящий результат появился, когда край шва ушёл внутрь на ширину ногтя.

Воздух ударил в лицо.

Холоднее.

Свежий.

Я отшатнулся.

Не из-за температуры.

Из-за запаха.

Сырой камень, вода, растительность. Нечеловеческой органики много. Человеческого запаха — никакого.

Хорошо.

Я расширил щель ещё немного.

Воздух пошёл постоянной струёй.

В основной камере кто-то сразу заметил.

— Тянет.

— Значит, наружу?

— Не обязательно, — сказал я.

Лада появилась у входа в нишу.

Стояла.

Плохо.

— Сядь.

— Я уже могу стоять.

— Это не значит, что надо.

— Ты тоже много чего можешь и постоянно делаешь именно то, что не надо.

— У меня профессиональная подготовка.

Она опёрлась плечом на стену.

Лицо всё ещё было бледным, но взгляд стал яснее.

— Что там?

— Полость. Воздух. Вода или влажный грунт. Органика.

— Еда?

— Возможно.

— Выход?

— Не знаю.

— Опять.

— Привыкай.

Я вернулся к стене.

Её нужно было открыть шире.

Не для людей.

Для меня.

Я выбрал правый вертикальный шов и начал снимать рыхлую связку. Кислоту всё-таки пришлось использовать.

Совсем немного.

Капля вышла на ноготь.

Я перенёс её на минеральную корку.

Камень зашипел.

Запах стал резким.

Железа опустела полностью.

Последний рабочий секрет ушёл в стену.

Корка размягчилась.

Я выскоблил её металлическим фрагментом.

Шов освободился.

Вставил левый корень.

Крюк прошёл внутрь на полную длину.

Зацепился за обратный край.

Потянул.

Ткань у основания натянулась.

Обычно на этом начиналась тупая боль.

Сейчас произошло другое.

Корень вытянулся.

Не резко.

Плотные складки у основания разошлись, и короткий крюк дал ещё несколько сантиметров длины.

Я замер.

Отпустил нагрузку.

Корень вернулся не полностью.

Сократился.

Медленно.

Я посмотрел на него.

Повторил.

Зацепился.

Потянул.

Ткань снова растянулась.

Старые грубые рубцы у основания стали мягче после кормления и последующей регенерации. Усиленные каналы, которые организм собирал после последних повреждений, наконец начали работать не только как броня вокруг разрыва — они позволяли ткани двигаться.

Возвращение того, что я уже потерял. Частичное.

Я попробовал правый корень.

Он не стал длиннее заметно.

Зато изгибался свободнее у основания и мог чуть дальше уходить от бока.

— Что? — спросила Лада.

Она всё ещё стояла у входа.

— Корни.

— Что с ними?

— Начинают возвращать рабочий ход.

— Это хорошо?

— Если не решат потом вырасти мне через уши.

Она посмотрела на меня.

— Очень успокаивающая медицинская оценка.

— Я не врач.

— Это заметно.

Я снова зацепил край.

Теперь левый корень держал лучше.

Я упёрся ногами.

Каменная вставка сдвинулась.

На пару миллиметров.

Остановился.

Проверил свод.

Тихо.

Ещё.

Вставка пошла.

За ней открылся чёрный промежуток.

Сначала шириной с ладонь.

Потом больше.

Воздух хлынул сильнее.

Пыль из камеры потянуло к отверстию.

Люди за спиной заговорили.

Я поднял руку.

— Не подходить.

Сам просунул голову.

Темнота.

Но не полная.

Дальше, метрах в десяти, росло что-то бледное.

Мягкий свет шёл от тонких нитей на стене.

Полость уходила вниз.

Ширина — несколько метров.

Высота — чуть больше человеческого роста.

Слева слышалась вода.

Справа — движение.

Очень слабое.

Я замер.

Контактная чувствительность через стену не давала точности.

Внутри полости нужно было проверить самому.

Я расширил отверстие до размеров груди.

Левый корень первым ушёл внутрь.

Нашёл пол.

Стабильно.

Я пролез.

— Один, — сказала Лада за спиной.

— Что?

— Идёшь один.

— Да.

— Я уже знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы ты тоже знал, что я знаю.

Это было слишком сложное общение для утра.

Я пошёл вниз.

Полость оказалась старой водной нишей. Не сооружением полностью — природной трещиной, которую когда-то расширили. На стенах оставались следы инструмента, внизу шёл узкий поток воды.

Чистота неизвестна. Я взял пробу: минералы, микроорганизмы, ничего немедленно опасного. Пить людям без обработки всё равно риск. Мне — меньше.

Я сделал глоток.

Подождал.

Горло не свело, слизистые не закрылись. Можно.

Дальше росла бледная масса.

Тонкие полупрозрачные стебли выходили из влажной щели и заканчивались мягкими мешочками.

Я взял один и разрезал ногтем. Внутри — плотная белая ткань. Химический анализ отметил воду, сложные углеводы, немного белка и соли. Токсины слабые, но не ноль.

Для меня допустимо. Для людей? Нужно проверить осторожнее.

Я не стал есть сразу.

Собрал несколько образцов.

Продолжил.

Полость шла дальше и вверх.

Воздух усиливался.

Значит, связь с наружной средой была.

Но путь быстро сужался.

Через двадцать метров проход превратился в вертикальную трещину.

Я просунул левый корень.

Теперь лишние сантиметры действительно помогли.

Он достал край.

Выше тянуло холодом.

Наружу.

Но человеческое тело туда не пройдёт.

Даже моё — с трудом.

Значит, это вентиляция.

Не выход.

Я вернулся.

По дороге собрал больше белой массы.

Не много.

Столько, сколько можно было унести руками и корнем.

В камере люди смотрели на неё так, как раньше смотрели на нормальную еду.

Плохо.

Я положил образцы отдельно.

— Сначала проверка.

— Ты уже пробовал? — спросил мужчина.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне безопасное не обязательно безопасно вам.

Лада кивнула.

— Наконец-то хорошая новость.

— Какая?

— Ты признаёшь, что не всё вокруг создано специально для твоего желудка.

Я отрезал крошечный кусок.

Попросил самого здорового человека съесть.

Он посмотрел на меня.

— Почему я?

— Потому что если будет реакция, у тебя больше запас.

— Очень приятно.

— Могу съесть я и ничего не узнать.

Он взял кусок.

Прожевал.

Мы ждали.

Ничего.

Через несколько минут — тоже.

Ещё немного.

Потом другому человеку.

Постепенно.

Никакой немедленной реакции.

Не гарантия.

Но лучше, чем клубни, которые почти закончились.

Люди разделили небольшую часть.

Остальное оставили.

Я съел один мешочек целиком.

Тело приняло его без проблем.

Ресурса мало.

Но достаточно, чтобы закрыть расход воды после работы.

Корни снова стали теплее у основания.

Левый сократился чуть быстрее.

Правый при движении перестал дрожать после каждого удержания.

Это нравилось мне больше.

Я вернулся к полости ещё два раза и собрал всё, что росло возле доступной воды, не уничтожая основание. Получилось немного: если кормить одиннадцать человек — несколько небольших приёмов.

Не решение. Отсрочка. Снова.

Я посмотрел на свод.

Вибрация шла чаще.

Не потому, что мы открыли стену.

Глубже.

Пласт продолжал садиться.

Я нашёл Ладу у воды.

Она сидела, как я и просил.

Наконец-то редкое природное явление.

— Полость даёт воздух и немного еды, — сказал я.

— Но.

— Но наружу там человек не выйдет.

— Можно расширить?

— Вертикальная трещина. Много камня. Не сейчас.

— Значит, остаёмся?

— Нет.

Она посмотрела вверх.

— Потолок?

— Да.

— Сколько?

— Не знаю.

— Ненавижу твой новый любимый ответ.

— Я тоже.

До полудня я успел сделать ещё одну вещь, которая не выглядела важной, пока не представить одиннадцать ослабленных людей в узком проходе.

Я расширил отверстие в воздушную полость.

Не наружу.

Внутрь.

Край перегородки был неровным. Я прошёл через него легко только потому, что мог повернуть плечо под неправильным углом, принять часть веса корнем и протиснуть грудь там, где обычный человек застрял бы.

Лада не пройдёт.

Раненый мужчина — тем более.

Я снял два выступа.

Третий оставил.

Он держал верхнюю часть старой вставки.

Люди помогать не стали.

Я запретил.

Не из желания всё делать самому.

Просто в этом месте один человек с вибрационной чувствительностью был полезнее пяти голодных людей с энтузиазмом.

Мужчина с костяной пластиной сел у стены и наблюдал.

— Можно вопрос?

— Можно.

— Ты всегда всё проверяешь по три раза?

— Нет.

— А сколько?

— Пока перестаёт казаться плохой идеей.

— И часто перестаёт?

Я посмотрел на камень.

— Редко.

Он кивнул, будто ответ его полностью устроил.

Через час отверстие стало достаточно широким, чтобы человек мог пройти на четвереньках.

Я позвал самого крепкого.

— Только до воды и обратно.

— Зачем?

— Проверить, где тебе трудно.

Он посмотрел на меня.

— Я не очень хочу быть мерной палкой.

— Тогда буду угадывать на Ладе.

— Пошёл.

Лада из камеры сказала что-то нелестное.

Мужчина полез.

Первый участок прошёл нормально.

На втором зацепился плечом.

Я отметил место металлическим фрагментом.

Дальше пришлось пригнуться.

У воды он остановился.

— Здесь нормально.

— Воздух?

Он вдохнул глубже.

— Лучше.

— Голова?

— Не кружится.

— Назад.

— Я могу пройти дальше.

— Я сказал назад.

Он вернулся.

Недовольно.

Это тоже было хорошим признаком. У людей появлялось достаточно сил, чтобы раздражаться на команды.

Я снял выступ, который мешал плечу.

Расширять больше не стал.

Каждый удар по перегородке шёл в камень. Пусть локально, пусть слабо, но гора уже доказала, что умеет складывать маленькие нагрузки в большие проблемы.

Потом я занялся белой массой.

Не потому, что надеялся накормить ею всех.

Потому что людям нужно было что-то, кроме последних клубней.

Мы сделали проверку медленнее, чем им хотелось. Первый кусок, пауза, второй, снова пауза. Я следил за дыханием, кожей, глазами и пульсом у тех, кто пробовал.

Ничего: ни отёка, ни рвоты, ни резкой боли. Только слабая горечь во рту и ощущение тяжести в желудке. Допустимо.

Тогда дали остальным.

Не много.

По кусочку.

Лада получила меньше, чем остальные.

Она возмутилась.

Я посмотрел на неё.

— У тебя кровообращение только начало выравниваться.

— Это повод кормить меня хуже?

— Это повод не загружать желудок сразу.

— Ты только что признался, что не врач.

— Поэтому мои назначения бесплатные.

Она хотела ответить.

Потом всё-таки съела маленький кусок.

В камере впервые за долгое время люди жевали не то, что оставалось, а то, что нашли сегодня.

Разница была небольшой.

Но я её видел.

Плечи чуть расслабились.

Кто-то спросил, можно ли высушить массу и взять с собой.

— Можно попробовать, — сказал я.

— Сколько там ещё?

— Мало.

— На сколько?

— Если собирать только доступное и не уничтожать основание — на несколько приёмов.

— Значит, не голодаем.

Я посмотрел на него.

Он сам понял.

— Пока.

— Именно.

Лада вздохнула.

— Это слово преследует нас.

— Оно честное.

— Поэтому и раздражает.

Я принёс из полости ещё воды.

Не в себе.

В двух пластиковых ёмкостях людей.

Поток был стабильнее их капель со стены.

Это меняло ближайшие часы.

Не дни.

Люди быстро перестроили распределение: одну ёмкость оставили для питья, вторую — для раненых и очистки.

Никто не спрашивал меня, кто будет главным. Они уже умели выживать без меня. Это было хорошо и почему-то неприятно. Наверное, потому что часть меня привыкла быть тем, кто приходит с решением. Здесь решения давно принимали без Савина.

Я был только новым инструментом. Очень некрасивым. С корнями.

Я проверил потолок ещё раз.

Положил ладонь на стену возле старой пищевой ниши.

Сначала ничего.

Потом длинное давление.

Не удар.

Не движение живого существа.

Камень медленно садился.

Я прошёл к противоположной стороне.

Там вибрация была слабее.

Значит, если придётся ждать ещё одну ночь, людей нужно переместить ближе к воздушной перегородке.

— Переносим лежанки сюда, — сказал я.

— Зачем? — спросили сразу.

— Там нагрузка меньше.

— Обвалится?

Я посмотрел на потолок.

— Не знаю.

Несколько лиц одновременно помрачнели.

— Но шанс выше на той стороне.

Этого хватило.

Они начали переносить вещи.

Вещей действительно было немного.

Куски ткани.

Ёмкости.

Костяные пластины.

Слабый аварийный свет.

Остатки еды.

Когда всё имущество одиннадцати человек можно переместить за несколько минут, это многое говорит о качестве убежища.

Я помог только с тяжёлым.

И то люди каждый раз напрягались, когда корень обхватывал предмет рядом с ними.

Привыкнут.

Или нет.

Это не меняло задачи.

К моменту, когда камера стала немного безопаснее, я уже понимал главное.

Открытая воздушная полость решила одну проблему.

Дала ещё немного еды.

Ещё воды.

Ещё воздуха.

И одновременно показала предел.

Всё, что мы находили здесь, было маленьким запасом в каменной коробке, которая продолжала трещать.

Никакая экономия не превратит её в дом.

В этот момент гора решила поддержать разговор.

Сначала пришёл щелчок.

Короткий.

Слева.

Я повернул голову.

Потом второй.

Сильнее.

Ладонь уже была на стене.

Движение шло не сверху всей камеры.

Локально.

Возле старой ниши, где люди хранили клубни.

— Оттуда! — крикнул я.

Люди дёрнулись.

Слишком медленно.

Они были истощены.

Один мужчина успел сделать шаг.

Женщина рядом — нет.

Я рванул к ним.

Левый корень выбросился вперёд.

Дальше, чем вчера.

Крюк зацепил женщину за пояс и дёрнул назад.

Она упала.

Камень размером с голову ударился там, где была её нога.

Второй обломок прошёл мимо.

Третий сорвался ниже.

Мужчина, который помогал у стены, повернулся на звук.

Поздно.

Острый край плиты ударил по бедру.

Он упал.

Кровь пошла сразу.

Я оказался рядом раньше, чем понял, что двигаюсь.

Плита не придавила его.

Только разрезала.

Но разрез был глубоким.

Внутренняя сторона бедра.

Плохо.

Очень плохо.

Кровь шла толчками.

Артерия или крупная ветвь.

Я прижал рукой выше раны.

— Не двигайся.

— Я и не...

Он побледнел прямо на глазах.

Люди начали подходить.

— Назад!

Они остановились.

Не из-за приказа.

Из-за моего голоса.

И вида.

Левый корень упёрся в пол возле мужчины.

Правый зажал ткань его одежды выше раны, усиливая давление.

Я разорвал материал.

Кровь.

Человеческая.

Свежая.

Горячая.

Запах ударил в голову.

Поглощающие каналы раскрылись.

Я почувствовал голод так резко, что на секунду стало трудно дышать.

Вот она.

Еда.

Ресурс.

Тело перечислило без слов всё, что можно взять.

Вода.

Соли.

Белок.

Кровь уже уходила наружу.

Можно было бы...

— Нет.

Я сказал громко.

Мужчина посмотрел на меня мутными глазами.

— Что?

— Не тебе.

Я сжал ладонь сильнее.

Сосудистая защита вокруг моих пальцев уплотнилась, чтобы случайно не открыть поглощение.

Кровь продолжала идти.

Нужно было закрыть сосуд.

У меня не было нормального хирургического инструмента.

Был металлический остаток ключа.

Были пальцы.

Были корни.

И одно костяное шило.

Я не стал его использовать.

Слишком грубо.

Я нашёл источник пальцами.

Глубоко.

Сосуд был надорван краем камня.

Не полностью перерезан.

Я сжал ткань.

Мужчина закричал.

— Знаю.

— Что ты...

— Закрываю.

Правый корень удерживал давление выше.

Левый фиксировал ногу.

Я попросил ткань.

Кто-то подал полосы.

Сделал тугую повязку.

Кровотечение уменьшилось.

Не остановилось полностью.

Мужчина уже дрожал.

Кожа холодела.

Свежая кровопотеря.

Вот для чего была вторая ампула.

Не для старой слабости.

Не для удобства.

Для момента, когда без объёма крови человек может просто не дожить до следующего решения.

Я достал ампулу.

Последнюю.

Лада смотрела из-за плеч людей.

Узнала сразу.

— Используй.

Я и не собирался спрашивать.

— Доступа нет, — сказала женщина.

— Сделаем.

Нашёл вену выше.

Сложно.

Сосуды у истощённого человека были пустыми и спавшимися.

Металлическим фрагментом я не полез.

Ампула имела собственный вводной узел.

Прижал.

Запустил.

Раствор пошёл медленно.

Мужчина застонал.

— Холодно.

— Хороший признак.

— Почему?

— Значит, чувствуешь.

Он попытался усмехнуться.

Не вышло.

Я держал давление на бедре и ждал.

Пульс сначала оставался быстрым и нитевидным.

Потом стал чуть полнее.

Как у Лады.

Ампула не возвращала потерянную кровь мгновенно.

Не закрывала сосуд.

Не восстанавливала ткани.

Она давала объём.

Кислородный перенос.

Время.

Всё, что у нас постоянно заканчивалось.

Когда ампула опустела, я оставил ввод и снова проверил повязку.

Кровь почти перестала проходить наружу.

Хорошо.

Теперь нельзя нагружать ногу.

Нельзя снова сдвинуть камень над этой нишей.

Нельзя оставаться здесь.

Последнее стало окончательным.

Я поднял голову.

Люди смотрели на меня.

Не так, как при встрече.

Страх никуда не исчез.

Но теперь они видели другое.

Я стоял по локоть в человеческой крови.

И не ел.

Иногда доказательства получались слишком наглядными.

— Он выживет? — спросила Лада.

— Если сосуд не откроется снова. Если не будет инфекции. Если...

Она подняла бровь.

— Много «если».

— Да.

— Значит?

Я посмотрел на мужчину.

Он был в сознании.

Пульс держался.

— Сейчас жив.

Этого было достаточно.

Мы перенесли его подальше от опасной ниши.

Не я один.

Люди помогали.

Я только держал ногу и следил, чтобы повязка не сместилась.

Когда всё закончилось, руки были в крови.

Я ушёл к водной полости.

Один.

Смыл кровь.

Не потому, что боялся людей.

Потому что запах мешал думать.

Вода стала розовой.

Потом прозрачной.

Поглощающие каналы всё ещё пытались раскрыться.

Я держал их закрытыми.

— Молодцы, — сказал я ладоням. — Очень своевременно.

Тишина.

Лучший собеседник.

Я сел у воды.

Тело дрожало после резкого рывка.

Левый корень лежал впереди.

Я посмотрел на него.

Он действительно стал длиннее, но ненамного. В спокойном состоянии — едва заметно, зато при растяжении мог уходить дальше на ладонь, а потом собираться обратно. Эластичность возвращалась.

Правый тоже начал отрываться от бока увереннее. Короткий фиксатор оставался коротким, но его рабочая дуга стала шире.

Это не решало проблему людей.

Но делало меня полезнее при выводе.

Я выпил.

Съел ещё немного белой массы.

Организм направил ресурс в повреждённые основания.

Тёплое давление пошло под лопатками.

Без боли.

Восстановление.

Я дал ему работать.

Через некоторое время Лада пришла к отверстию.

Не вошла.

— Можно?

— Если не собираешься падать.

— Очень гостеприимно.

Она села у края.

Несколько секунд слушала воду.

— Последняя ампула?

— Да.

— Жалко?

— Нет.

— Совсем?

Я подумал.

— Жалко, что их было только две.

Она кивнула.

— А себе?

— Что себе?

— Ты ни одну не оставил.

— Мне они не нужны так, как вам.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она помолчала.

— Раньше я думала, что ты постоянно уходишь, потому что не умеешь быть рядом с людьми.

— Возможно.

— Теперь думаю, что ты просто всегда находишь место, где без тебя хуже.

Я посмотрел на воду.

— Это звучит как заболевание.

— Может быть.

— Лечится?

— Нет.

— Плохо.

Она улыбнулась.

Слабо.

Но уже без боли в глазах после каждого вдоха.

Ампула купила ей время.

Вторая — мужчине.

Больше не было.

Значит, следующую ошибку придётся оплачивать чем-то другим.

Я поднялся.

— Отдыхай.

— А ты?

— Проверю основной проход.

— Ты уже проверял.

— Ещё раз.

— Зачем?

— Потому что после осыпи условия изменились.

Она закатила глаза.

— Вот поэтому с тобой невозможно спорить. У тебя на любую глупость есть техническое объяснение.

— Работает.

Я вернулся в камеру.

Потолок возле пищевой ниши просел.

Немного.

Но новая трещина прошла дальше.

Я приложил ладонь.

Длинный ответ.

Пласт над камерой медленно перераспределял вес.

Не сегодня.

Может быть.

Не завтра.

Может быть.

Я не собирался проверять.

Еды из воздушной полости хватит на короткое время. Вода есть. Воздух после отверстия стал лучше. Но убежище умирало — не как живое существо, а медленнее: камень за камнем, порция за порцией, запас за запасом.

Люди чувствовали это тоже.

Когда я поднялся, разговоры стихли.

Я посмотрел на одиннадцать человек.

На Ладу.

На мужчину с перебинтованным бедром.

На пустое место под пластиной у груди, где ещё вчера лежали две ампулы.

— Здесь мы не остаёмся.

Никто не спорил.

— Куда? — спросила женщина.

Вот этот вопрос я откладывал.

«Альтаир» далеко.

Путь тяжёлый.

И корабль всё ещё не место, куда можно просто привести слабых людей по открытой местности.

С другой стороны была система, которую я уже видел.

Город.

Вода.

Рабочие механизмы.

Еда.

Разумные существа.

И верхушка, которая держала других в подчинении.

Раньше я прошёл через него как чужая проблема.

Теперь у меня за спиной были люди, которым нужен был дом.

Я не сказал это вслух.

Пока.

Но решать это вслух было рано.

— Сначала подготовим выход, — ответил я. — Потом выберем, куда идти.

Мужчина у стены посмотрел на меня.

— У нас есть выбор?

Я посмотрел на потолок.

С него упала пылинка.

Потом вторая.

— Уже больше, чем если останемся.

Я развернулся к проходу.

Левый корень вытянулся, зацепился за край и вернулся чуть быстрее, чем утром.

Небольшое движение.

Небольшое улучшение.

На этой планете я давно научился уважать маленькие преимущества.

За спиной люди начали собирать вещи.

Их было немного.

Это тоже помогало.

Я слушал, как шуршит ткань, как вода капает в пластину, как раненый мужчина тяжело дышит, как Лада кому-то говорит не брать лишний камень «на всякий случай».

Обычные звуки людей, которые ещё не знают, куда пойдут.

Но уже знают, что останавливаться нельзя.

Я вошёл в боковой проход.

Холодный воздух ударил в лицо.

Впереди была гора.

Снаружи — планета.

Где-то далеко — двадцать человек на мёртвом корабле.

А ниже, за склонами и древними дорогами, лежал город, который однажды уже показал мне, как здесь устроена жизнь.

В следующий раз я собирался посмотреть внимательнее.

Глава 6 — Решение

Решение пришло не утром. Утром я только понял, что откладывать его больше нельзя.

Гора просыпалась вместе с людьми. Сначала менялся звук воды: ночью тонкая струя в воздушной полости казалась громче, потому что никто не двигался. Потом начинал кашлять раненый, кто-нибудь вставал за водой, задевал камень ногой, шептался, ругался на холод или на то, что одежда опять намокла.

К рассвету убежище снова становилось человеческим. Насколько вообще могло стать человеческим место, где потолок периодически пытался перейти в пол.

Я лежал у входа в воздушную полость и слушал камень.

Ночью свод сместился дважды, совсем немного. Первый раз мелкая крошка посыпалась из дальнего шва. Второй — нагрузка прошла по старой перегородке и ушла вниз, к водяному каналу. Ничего не рухнуло.

Пока.

Этого слова в последнее время стало слишком много.

Я поднялся.

Правое плечо отозвалось знакомой тяжестью, но рука пошла вверх почти без задержки. Несколько дней нормального питания — если местную белую массу и две мелкие добычи можно было назвать нормальным питанием — сделали больше, чем хотелось признавать.

Тело собирало себя обратно. Не прежнего меня — то, что осталось.

Левый корень вытянулся по полу почти на полметра от основания, зацепился за край камня и подтянул корпус вперёд. Ещё недавно он едва давал дополнительную ладонь длины. Теперь ткань растягивалась легче, без той плотной тупой боли у лопатки.

Правый тоже стал послушнее. Не длиннее, но мог уходить в сторону и возвращаться без мелкой дрожи.

Хорошо.

Кислотная железа за ночь собрала немного секрета. Не полноценный заряд: если растянуть по тонкой поверхности, хватит прожечь связку или обжечь морду тому, кто подойдёт слишком близко.

В костяном магазине лежало три готовых шила. Два новых организм закончил за последние дни — небольшие, короткие, но готовые.

Энергетический орган уже не ощущался мёртвой пустотой. В нём появился запас, который интерфейс определял как минимальный рабочий: не для долгого боя и не для красивых решений. Перегрузку можно было включить один раз и ненадолго.

После чего я, вероятно, снова превратился бы в человека, которому срочно нужно найти что-нибудь съедобное и желательно неразумное.

Прогресс.

Я вышел в основную камеру.

Лада сидела у стены и медленно жевала кусок белой массы.

Она уже не выглядела так, будто любое движение станет последним. После ампулы цвет вернулся хотя бы к губам, дыхание стало ровнее. Слабость никуда не делась. Под глазами оставались тени, руки были слишком тонкими.

Но теперь, когда я входил, она поднимала голову сразу.

— Опять слушал потолок?

— Он не умеет говорить тихо.

— И что сказал?

— Что хочет нас отсюда.

— Очень гостеприимно.

Рядом с ней сидел раненый мужчина.

Ногу ему зафиксировали двумя каменными пластинами и полосами ткани. Разрез на бедре не кровил. Кожа вокруг оставалась горячее нормы, но без резкого воспаления.

Я присел.

— Боль?

— Есть.

— Какая?

Он посмотрел на меня.

— Такая... больная.

— Отличная диагностическая формулировка.

Лада фыркнула.

Мужчина поморщился.

— Тянет. Когда двигаю — режет.

— Не двигай.

— А если понадобится идти?

Вот и добрались.

Я проверил повязку.

Кровезаменитель не лечил разорванную мышцу. Он только дал телу шанс не умереть от того, что вытекло слишком много крови. Сама рана закрывалась медленно. Без нормальной медицины человеку требовалось время.

У нас его не было.

Я поднялся.

За последние два дня я несколько раз уходил наружу через боковой проход. Недалеко: сначала за водой и растительной массой, потом дальше по склону, туда, где в каменистых ложбинах уже начинала пробиваться новая жизнь после пожаров.

Нашёл мелких панцирных существ, которых можно было есть людям после обработки, и ещё одну разновидность клубней. Один оказался ядовитым. Я съел кусок сам, организм вывел большую часть дряни через несколько неприятных часов. На людях этот опыт решил не повторять.

Убедился, что охота вокруг горы стала сложнее. Запах дыма ушёл, зверь возвращался. Следов стало больше.

Это было хорошо для меня.

И плохо для одиннадцати голодных людей, если им придётся жить здесь без меня.

Я принёс еды настолько, насколько мог.

На несколько дней.

Если растягивать — чуть дольше.

Но проблема не была в сегодняшнем ужине.

Я посмотрел на камеру. Одиннадцать человек. Двое слабее остальных. Один почти не ходит. Вода есть, воздух есть, а еда появляется только тогда, когда кто-то выходит наружу и рискует. Потолок при этом продолжает жить своей отдельной жизнью.

Убежищем это место перестало быть. Теперь оно было отсрочкой.

— Надо поговорить, — сказал я.

Люди отреагировали по-разному.

Кто-то сразу перестал есть.

Кто-то посмотрел на Ладу.

Мужчина, который раньше встречал меня костяной пластиной, нахмурился.

— О чём?

— О том, что здесь мы не останемся.

Тишина получилась плотной.

Вода капнула в дальнем углу.

— Мы? — переспросила Лада.

— Вы.

— А ты?

— Я проверю место.

Она ничего не сказала.

Остальные — сказали.

Сразу.

— Какое место?

— Куда?

— Ты нашёл людей?

— Корабль?

— Там безопасно?

Последний вопрос был самым полезным.

— Нет.

Голоса стихли.

— Тогда зачем? — спросила женщина у стены.

Я сел на камень напротив.

Хотел сказать коротко.

Не получилось.

Людям, которых собираешься отправить неизвестно куда, всё-таки полезно объяснить причину.

— Я знаю одно место ниже горы. Большой город.

На слове «город» несколько человек одновременно посмотрели на меня.

— Человеческий? — спросил кто-то.

— Нет.

Ожидание в лицах погасло быстро.

— Местный. Обитаемый. Я проходил через него раньше.

— И они тебя отпустили? — спросил мужчина с раненой ногой.

— Не совсем.

Лада посмотрела внимательнее.

— Насколько не совсем?

— Я ушёл без разрешения.

— Это называется побег.

— Мне нравится мой вариант.

— Конечно.

Я продолжил:

— Там есть постоянная вода. Не капли со стены. Река. Каналы. Колёса, трубы. Есть жилые террасы. Есть транспорт. Есть склады. Есть пища.

— Ты видел пищу? — спросила женщина.

— Видел, как её перевозят. Видел рабочих. Видел систему, которая живёт не один день.

— И кто там живёт?

— Разные местные.

— Разумные?

— Да.

Последнее слово изменило настроение сильнее всего.

Хищник — понятно.

Зверь — понятно.

Разумные хозяева города — другое.

— Они дружелюбные? — спросил молодой мужчина у воды.

— Нет.

— Прекрасно.

— Я не говорил, что все.

— А что говорил?

Я задумался.

— Что город контролируют те, кому я там не понравился.

Лада медленно поставила еду на камень.

— Ты сейчас очень стараешься звучать мягко.

— Получается?

— Ужасно.

— Значит, можно перестать.

Я упёрся ладонями в колени.

— Там есть охрана. Есть верхние участки. Есть те, кто отдаёт приказы. Рабочие живут ниже и таскают воду, грузы, еду. Я видел пленных. Видел цепи. Видел существ, которых используют как имущество.

Несколько человек опустили глаза.

Они слишком хорошо знали эту часть.

— То есть рабовладельческий город, — сказала Лада.

— Похоже.

— И ты хочешь отвести нас туда?

— Хочу сделать так, чтобы он перестал быть рабовладельческим.

Кто-то коротко засмеялся.

Не весело.

Просто от неожиданности.

Мужчина с костяной пластиной покачал головой.

— Один?

— Да.

— Ты серьёзно?

— К сожалению.

Он встал.

За последние дни страх передо мной у него уменьшился. Не исчез. Просто теперь он мог спорить, не удерживая оружие между нами.

Тоже прогресс.

— Ты видел город один раз. Не знаешь, сколько там вооружённых. Не знаешь, что изменилось.

— Знаю.

— И всё равно пойдёшь?

— Да.

— Почему не корабль?

Вопрос пришлось ожидать.

— На корабле есть люди.

Все замерли.

Лада первой поняла значение прошедшего времени в моём молчании.

— Живые?

— Двадцать.

Камера взорвалась голосами.

Я дал им несколько секунд.

Потом ещё.

Люди спрашивали одновременно.

Кто.

Где.

Как.

Есть ли знакомые.

Почему я не привёл их.

Почему они сами не пришли.

Я поднял руку.

Не помогло.

Поднял левый корень.

Помогло сразу.

Не лучший способ вести собрание, но эффективный.

— Двадцать живых находятся в человеческом секторе «Альтаира». Там есть воздух, часть систем работает, есть защита. Они сейчас безопаснее вас.

— Руденко? — спросила Лада.

— Жив.

— Как?

— Сложно.

— Нормально объяснить можешь?

— Он сросся с защитной тканью корпуса.

Тишина.

— Я зря спросила, — сказала она.

— Предупреждал.

— Не предупреждал.

— Надо было.

Кто-то нервно усмехнулся.

Я рассказал только то, что они должны были знать. Корабль частично жив, люди есть. Возвращаться туда прямо сейчас с одиннадцатью истощёнными и одним человеком, которого придётся нести, — плохой вариант: дорога длиннее, корпус нестабилен, сам «Альтаир» не является нормальным поселением.

Он может дать убежище. Не жизнь.

— А город может? — спросила Лада.

— Может.

— Ты уверен?

— Нет.

Она кивнула.

Почему-то именно это её устроило больше остальных.

— Значит, план такой, — сказал мужчина у стены. — Ты идёшь вниз. Убиваешь всех плохих. Возвращаешься. Мы переезжаем.

— Ты пропустил часть, где я выясняю, кто плохой.

— А это сложно?

— Иногда.

Лада посмотрела на меня.

— Для тебя?

— Особенно.

Я встал.

— Я не поведу вас туда вслепую. Сначала разведка. Потом решу, можно ли вообще открыть путь.

— Сколько тебя не будет? — спросила женщина.

— Не знаю.

— День?

— Нет.

— Три?

Я не ответил.

— Неделя?

— Возможно.

Это им не понравилось.

Мне тоже.

— Еды не хватит на неделю, — сказал кто-то.

— Хватит, если я принесу ещё сегодня.

— А потом?

— Поэтому я и ухожу не сегодня.

Следующие два дня прошли в работе. Не в подготовке к великому походу — в обычной, самой полезной работе.

Я расширил воздушный проход ещё на несколько сантиметров, но остановился до того, как стенка начала отдавать вибрацией на свод. Отметил безопасные места: три участка, где при осыпании можно переждать, и один, куда нельзя лезть вообще. Показал людям, какой камень у нового прохода можно двигать, а какой не трогать.

Не словами только.

Ставил метки.

Царапина вертикально — можно.

Крест — не трогать.

Три линии — вода.

Два коротких удара по стене — всем отходить.

Люди быстро подхватили систему.

Удивительно, как хорошо работает обучение, когда неправильный ответ может уронить потолок.

Я сходил наружу трижды.

Первый раз вернулся с четырьмя мелкими панцирными животными и растительной массой.

Второй — с клубнями.

Третий оказался неприятнее.

След вывел к небольшой норе под корнями старого дерева. Внутри сидело существо размером с собаку, длинное, слепое, с плотной кожей и четырьмя короткими лапами.

Оно попыталось уйти.

Я догнал.

Не потому, что было опасно.

Потому, что мне нужен был ресурс.

Убил быстро.

Без кислоты.

Без перегрузки.

Левый корень удержал заднюю часть тела. Правый зафиксировал переднюю лапу. Руки сделали остальное.

Простой бой.

Неприятно простым он стал только после того, как я закончил.

Поглощение шло медленно. Я оставил людям почти половину мяса, себе забрал органы, кровь и часть мышечной массы.

Тело приняло всё: воду, белок, минералы, жир. Тепло разошлось по животу и груди. Кислотная железа наполнилась заметнее, костяной магазин получил материал.

Энергетический орган начал тянуть ресурс, но я остановил перераспределение раньше, чем организм съел всё остальное.

Мне не нужен был сильный импульс.

Мне нужны были ноги.

Плечо.

Регенерация.

Корни.

К утру третьего дня правой рукой я уже мог поднять камень над головой без резкой боли. Не здорово — функционально.

Четыре готовых шила лежали в магазине. Кислоты хватало на один полноценный ближний выброс или несколько маленьких применений. Энергетический резерв оставался малым, но перестал быть нулём. Перегрузка открывалась технически.

Я проверил это коротким импульсом по сосудистой системе.

На долю секунды.

Мышцы налились силой.

Сердце ускорилось.

Мир стал резче.

Сразу выключил.

Голод ударил через минуту. Перегрузка сработала, а организм сразу напомнил цену.

В этот же день раненый мужчина впервые встал с опорой на двоих.

Плохо.

Но встал.

Лада прошла от стены до воды и обратно сама.

Ей это не понравилось.

Мне — тоже.

Потому что после возвращения она села слишком резко и долго восстанавливала дыхание.

— Я могу идти, — сказала она, заметив взгляд.

— Нет.

— Могу.

— Можешь пройти двадцать метров.

— Значит, начнём с двадцати.

— Мы никуда не идём.

— Ты идёшь.

Я промолчал.

Она подождала.

— Когда?

— Утром.

— Один.

— Да.

— Ты хоть иногда рассматриваешь другой вариант?

— Рассматриваю.

— И?

— Они хуже.

Лада покачала головой.

До ухода оставалось решить ещё одну неприятную вещь.

Как потом вывести из горы людей.

Я мог сколько угодно обещать себе сначала разобраться с городом, но если маршрут от убежища до нижних путей окажется непроходимым для обычного человека, вся идея превращалась в упражнение по уничтожению местной администрации без практической пользы.

Поэтому после полудня я вывел наружу троих.

Ладу не взял.

Она спорила.

Я не слушал.

Взял самого крепкого мужчину, женщину с перевязанной ладонью и ещё одного, который до обвала чаще остальных ходил по боковым тоннелям за пищей.

Оружие у них было соответствующее.

Каменная пластина.

Костяной обломок.

У женщины — короткий металлический кусок неизвестного назначения, который она берегла так, будто это последняя винтовка на планете.

В определённом смысле я её понимал.

— Не отставать, — сказал я.

— Очень смешно, — ответил мужчина. — Ты ходишь быстрее нас.

— Сегодня не буду.

— А если нападут?

— Тогда будете отставать организованно.

Он посмотрел на женщину.

— Я начинаю понимать, почему Лада с ним нормально разговаривает.

— Почему?

— Они оба неприятные.

Я пошёл первым.

Снаружи было холоднее, чем утром.

По склону тянуло ветром, пахло мокрой землёй и молодой растительностью. Облака лежали низко. Гора сверху исчезала в сером.

Я специально выбрал короткий маршрут.

Не тот, которым собирался спускаться сам.

Будущий человеческий.

От бокового выхода вниз шла старая осыпная полка. В одном месте её пересекал ручей. Дальше — узкая ложбина между двумя скальными рёбрами.

Для меня просто.

Для голодных людей — уже нет.

Через первые двести метров мужчина начал дышать громче.

Женщина дважды поскользнулась.

Третий держался нормально, пока не пришлось перелезать через упавший ствол.

Я остановился.

— Всё?

— Нет, — сразу сказал мужчина.

— Я не спрашивал, умер ли ты. Я спрашивал, всё ли нормально.

— Тогда нет.

Хорошо.

Честность хотя бы иногда появлялась до травмы.

Я осмотрел склон.

Слева можно было обойти ствол, но там земля уходила вниз под слишком большим углом. Справа — камень, зато сухой.

Я прошёл первым.

Поставил левый корень в трещину.

Проверил.

Стабильно.

— Сюда.

Женщина посмотрела на корень.

Потом на меня.

— За него держаться?

— Можно.

Она помедлила.

Страх никуда не делся.

Но протянула руку.

Пальцы легли на наружную ткань корня.

Организм почувствовал тепло человеческой кожи.

Каналы в глубине отреагировали.

Слабо.

Я подавил ответ ещё до того, как он дошёл до поверхности.

Женщина этого не заметила.

Наверное.

Она перенесла вес.

Корень выдержал.

Я помог ей пройти камень.

Потом второму.

Мужчина с пластиной отказался.

Разумеется.

Перелез сам.

На другой стороне сел и тяжело выдохнул.

— Это мы ещё здоровые, — сказал он.

— Именно.

Он посмотрел вверх, туда, где скрывался вход.

— Раненого не провести.

— Провести.

— Как?

Я присел рядом и ткнул металлическим фрагментом в землю.

Нарисовал две параллельные линии.

— Носилки.

— Из чего?

— Из того, что найдём.

— Очень подробный инженерный план.

— Я майор, а не мебельщик.

Женщина усмехнулась.

Мы дошли до ложбины.

Там действительно была вода.

Небольшой поток уходил между камнями, образуя две неглубокие чаши. Я проверил его раньше, но людям всё равно велел не пить сразу.

— Почему? — спросил третий.

— Потому что вы не я.

— Спасибо, заметили.

Я набрал воду в одну из принесённых ёмкостей.

Показал место, где она шла быстрее и меньше касалась почвы.

Показал растение с тёмными мясистыми листьями.

— Это не есть.

— Ядовитое?

— Да.

— Насколько?

— Проверял на себе.

Трое одновременно посмотрели на меня.

— Что? — спросил я.

Женщина медленно сказала:

— Ты проверяешь еду на себе.

— Удобно.

— А если умрёшь?

— Тогда будет понятный результат анализа.

Мужчина закрыл лицо ладонью.

— Вот теперь точно понимаю Ладу.

Мы провели снаружи почти три часа.

Этого хватило.

Не чтобы найти путь в город.

Чтобы увидеть проблему.

Обычный человек проходит местность иначе. Я перестал замечать высоту уступов, которые мог взять корнем, не думал о мокром камне, потому что стопы держали лучше, не считал узкий проход препятствием, если мог развернуть плечо или подтянуть себя.

Им приходилось считать всё: каждый метр, каждую опору, каждый подъём.

Когда вернулись, трое выглядели так, будто сходили не к соседней ложбине, а на другой континент.

Лада сидела у входа.

— Ну?

— Плохо.

— Насколько?

— Медленно.

Мужчина опустился на камень.

— Это он так говорит «мы чуть не сдохли от прогулки».

— Вы не чуть не сдохли.

— Очень обнадёживает.

Я посмотрел на раненого.

— Нужны носилки.

— Я сам пойду.

— Нет.

— Савин.

— Нет.

— Ты меня понесёшь?

— Если придётся.

Он посмотрел на корни.

— Даже не знаю, что хуже.

— Можешь выбрать носилки.

Так появилась ещё одна работа. Каркас сделали из двух длинных костных пластин, которые люди раньше использовали как рычаги, поперечины — из коротких обломков, ткань сняли с части старых укрытий.

Первый вариант развалился, когда я поднял его одной рукой. Второй выдержал меня. Значит, человека тоже выдержит.

— Ложись, — сказал я раненому.

— Сейчас?

— Нет, через месяц. Конечно сейчас.

Он лёг.

Мы подняли носилки вчетвером.

Люди попробовали пройти по камере.

Медленно.

Но получилось.

Потом я забрал переднюю часть один.

Левый корень обхватил каркас снизу.

Правый стабилизировал сбоку.

Вес распределился.

Удобно.

Слишком удобно.

— Ты же понимаешь, что в город нас так вести нельзя? — спросила Лада.

— Понимаю.

— Почему?

— Потому что если я буду занят носилками, у меня останется меньше конечностей для тех, кто захочет нас остановить.

Раненый поднял голову.

— Очень приятно быть частью тактической проблемы.

— Ты хотел честность.

— Не помню.

— Поздно.

Носилки оставили готовыми.

Рядом положили воду.

Еду разделили по маленьким порциям, которые можно было нести.

Я заставил каждого собрать личный минимум.

Никаких красивых запасов.

То, что человек способен унести и не бросить через час.

Потом заставил собрать второй раз.

Первый вариант у всех оказался слишком тяжёлым.

У людей странная любовь брать с собой вещи, когда страшно.

Даже если вещь бесполезна.

Один мужчина хотел нести кусок обработанного металла размером с предплечье.

— Зачем?

— Может пригодиться.

— Для чего?

— Не знаю.

— Оставь.

— Но это металл.

— У меня тоже металл.

Я показал погнутый остаток ключа.

Он посмотрел.

— Этот выглядит хуже.

— Зато мой.

Аргумент оказался неожиданно эффективным.

К вечеру возле стены лежали одиннадцать небольших свёртков, рядом — носилки, вода, еда и примитивные инструменты.

Не караван. Но уже не группа людей, которая ждёт в камере, пока кто-нибудь решит их судьбу. Это было важно, даже если они сами пока так не думали.

Вечером мы сидели у воздушного прохода.

Не вдвоём.

Просто остальные уже легли, а мы оказались в одном месте.

Из щели тянуло холодом.

На камне рядом лежал мёртвый повторитель.

Я разобрал наружную крышку, проверил контакты и снова собрал.

Бесполезно.

Он оставался мёртвым.

Но выбрасывать его я не собирался.

Человеческая техника на этой планете встречалась реже, чем разумные решения.

— Это от корабля? — спросила Лада.

— Да.

— Работает?

— Нет.

— Тогда зачем носишь?

— Потому что он сделан людьми.

Она посмотрела на меня.

— И всё?

— Иногда этого достаточно.

Лада не стала комментировать.

Через некоторое время спросила:

— Ты сказал, там есть рабы.

— Да.

— Люди?

— Я людей не видел.

— Другие разумные.

— Да.

— И ты собираешься освободить город ради нас?

— Я собираюсь сделать место, где можно жить.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она подтянула ноги ближе.

— Ты ведь понимаешь, что если просто убить тех, кто сверху, всё может развалиться?

— Понимаю.

— Вода.

— Рабочие обслуживают.

— Еда.

— Перевозят рабочие.

— Транспорт.

— Тоже.

— Ты уверен?

— Я видел достаточно, чтобы проверить.

— А если ошибёшься?

— Тогда вы туда не пойдёте.

— А ты?

— Разберусь на месте.

Лада долго молчала.

— На корабле тебя тоже боялись?

Вопрос пришёл неожиданно.

Я посмотрел в темноту прохода.

— Да.

— Сильно?

— Достаточно.

— Ты всё равно их спас.

— Да.

— И ушёл.

— Да.

— Сам.

— У тебя сегодня день сложных наблюдений?

— Просто пытаюсь понять.

— Не надо.

— Почему?

Я пожал плечом.

Правым.

Получилось почти нормально.

— Там нечего понимать.

— Врёшь.

— Возможно.

Она усмехнулась.

— Вот теперь узнаю.

Ночью я почти не спал.

Не из-за свода.

Свод вёл себя прилично.

Просто решение уже было принято, а такие вещи всегда мешали сну сильнее опасности.

Утром я собрался в дорогу. Мёртвый повторитель и металлический остаток ключа ушли с собой; ампул больше не осталось. Внутренней воды хватало на старт, организм успел подготовить четыре шила и небольшой запас кислоты, энергетический орган немного наполнился. Корни работали, а правое плечо наконец перестало требовать отдельного договора перед каждым движением.

Люди проснулись раньше меня.

Или вообще не спали.

Раненого переместили ближе к воздушной полости, где было легче дышать.

Еда лежала отдельно.

Вода — в нескольких ёмкостях.

Метки на стенах были видны даже при слабом свете.

Я ещё раз проверил свод.

— Если услышите длинный треск отсюда, — указал на правую стену, — уходите к воде.

— А если со стороны входа? — спросил мужчина.

— В воздушную полость.

— Если оба?

— Тогда выбирайте место, где потолок падает позже.

Он посмотрел на меня.

— Умеешь успокоить.

— Стараюсь.

Я подошёл к Ладе.

Она стояла.

Разумеется.

— Сядь.

— Нет.

— Тогда хотя бы не падай, пока я здесь.

— Постараюсь испортить тебе удовольствие позже.

Я протянул ей кусок пластика, на котором процарапал схему ближайших полостей.

Не карту.

Слишком громкое слово.

Несколько линий.

Вода.

Основная камера.

Воздушный ход.

Боковой выход.

Две опасные зоны.

— Если меня долго не будет, не ждите до последнего куска еды.

— И куда идти?

— Наружу только днём. По склону вверх не идти. Ниже есть ложбина с водой. Я оставил метки.

— А дальше?

— Дальше пока не надо.

Она взяла пластину.

— Ты правда думаешь, что вернёшься?

Я посмотрел на неё.

— Я планирую.

— Это не то же самое.

— Другого ответа нет.

Лада кивнула.

Потом спросила то, к чему, кажется, шла весь разговор.

— Что ты сделаешь с теми, кто контролирует город?

Я вспомнил цепные дороги.

Клетки.

Охрану.

Существа, которых вели как груз.

Собственный побег.

Город, который тогда был слишком большим, слишком чужим и слишком опасным, чтобы я мог думать о нём иначе, чем о препятствии.

Теперь мне нужен был дом.

Не мне.

Людям.

Тридцати одному, если удастся потом забрать остальных с корабля.

И тем, кто уже жил там под цепями.

Я поправил повторитель под пластиной.

Проверил металлический фрагмент.

Повернулся к проходу.

— Убрать.

За спиной никто не рассмеялся.

Я вышел из горы один.

Глава 7 — Спуск

К городу я не спускался. Я возвращался, и разница оказалась неприятной.

В первый раз всё вокруг было неизвестным. Любая развилка могла вести куда угодно, любой звон означал что угодно, а каждое существо вдалеке одинаково хорошо подходило под определение «проблема».

Теперь я помнил дорогу и поэтому сразу видел, где она изменилась.

От горного выхода я ушёл не по старой линии. Там после обвала осталась широкая полоса свежего камня, и спускаться по ней означало оставить след даже для слепого, если слепой умеет трогать землю. Местные умели, Звонари особенно.

Я обошёл склон справа, вышел к узкой трещине, которую раньше использовал только как ориентир, и полез вниз.

Левый корень вошёл первым, нашёл край и зацепился. Я перенёс вес — ткань у основания растянулась плавно. Полметра рабочего хода уже меняли дело: не возвращали прежние возможности, но снова делали спуск похожим на движение, а не на серию переговоров с каждой стеной. Правый корень работал ниже, фиксировал корпус, когда ноги соскальзывали по мокрому камню, и руки оставались свободными.

В одной — металлический остаток ключа. Не оружие, но привычка. Мёртвый повторитель лежал под пластиной у груди. Четыре костяных шила были готовы, кислота — малая, энергия — малая, перегрузка — одна плохая идея на случай, если закончатся хорошие. Всё как обычно.

Трещина вывела меня к старой полке примерно через час.

Здесь я остановился.

Не потому, что устал.

Из камня шёл звук.

Очень слабый.

Ритмичный.

Я опустился на колено и прижал ладонь к полу.

Сначала ничего, кроме воды. Потом — далёкая цепь. Тяжёлая линия двигалась внутри горы, звенья шли через направляющие, передавая одинаковый удар через равные промежутки. Ту самую систему я помнил: раньше она тащила клетки, грузы, иногда противовесы размером с комнату. Теперь ритм был другим — чаще, с короткой паузой после каждого шестого натяжения. Раньше такого не было.

Я убрал ладонь.

Значит, систему изменили.

Или режим работы.

Или сигнал.

Три варианта.

Ни одного полезного без проверки.

Я пошёл дальше.

Старая полка выводила к вертикальному ходу, по которому мы когда-то поднимались в клетках.

Мы.

Слово осталось в голове ненадолго.

Тогда внутри клеток сидели люди.

Одиннадцать.

Я лежал сверху, держал разваливающуюся скобу собственным телом и считал, какая кость сломается следующей.

Нормальные воспоминания.

Очень успокаивающие перед возвращением.

Ход нашёлся там же.

Вход — нет.

Костяные створки, которые раньше закрывали нижний участок, были заменены. Старая конструкция осталась внутри камня: я видел край одной пластины, вросшей в стену. Перед ней стояла новая решётка из толстых светлых рёбер — не настоящих человеческих, слишком длинных, из местной кости. Между перекладинами висели шесть маленьких пластин, каждая разной формы.

Я замер в тени.

На старой системе были колокольчики — грубые металлические пластины, и сигнал тревоги шёл звоном. Теперь к нему добавили другое: костяные метки. Я не знал значения, но то, что они появились после моего первого прохода, совпадением не выглядело.

Подошёл ближе.

Не касаясь.

Первая пластина — круглая, с двумя отверстиями. Вторая длинная, с тремя насечками. Третья похожа на разрезанный крюк. На четвёртой оставили тёмную полосу, пятая и шестая висели ниже. Не украшение — система.

Я присел.

Вдоль пола шёл тонкий жёлоб, в нём лежала россыпь мелких костяных шариков. Если открыть решётку неправильно, они могли высыпаться — шум или сигнал через пол. Хорошо придумано.

Неприятные люди тоже учились.

Это уже хуже.

Я не тронул вход.

Слева от решётки раньше проходил узкий технический зазор.

Раньше я, возможно, полез бы туда сразу.

Сейчас проверил сначала.

Ладонь на стену.

Вибрация.

Пустота действительно была.

Но за ней двигалось что-то тяжёлое.

Два источника.

Один остановился.

Потом второй.

Пауза.

Три коротких удара по камню.

Ответ — один длинный.

Я убрал руку.

Патруль.

Не обязательно охрана входа.

Но слишком удачно расположенный.

Я отступил.

Смысл разведки обычно портится после первого трупа.

Особенно если город уже знает, что существует странная тварь с корнями, которая когда-то ушла через их систему.

Мне нужно было увидеть, насколько они помнят.

Не напомнить.

Я поднялся обратно метров на двадцать и нашёл боковую щель, уходившую почти вертикально вниз. Раньше я её не использовал: слишком узкая. Тогда тело было повреждено сильнее, а длинные корни мешали протискиваться. Теперь короткая форма неожиданно оказалась преимуществом.

Я снял наружную пластину с плеча.

Прижал руку к груди.

Вошёл боком.

Камень сразу содрал слой кожи с лопатки.

Броневая сетка уплотнилась локально.

Не полностью.

Только там, где давление росло.

Я выдохнул.

Продвинулся.

Левый корень ушёл вниз, нашёл трещину и подтянул.

Правый упёрся в стену.

Ноги скользили.

Через несколько метров щель стала шире.

Можно было дышать нормально.

Через десять — появился звук цепи.

Громче.

Я оказался почти параллельно основному вертикальному ходу.

Между нами оставалось несколько метров камня.

Положил ладонь на стену.

Движение.

Тяжёлый груз шёл вверх.

Потом второй — вниз.

Две линии.

Старая система работала, но теперь между крупными циклами проходили маленькие быстрые вибрации — сигнальные пластины. Кто-то регулярно проверял шахту.

Я спустился ещё.

В одном месте пришлось висеть на левом корне почти всем весом.

Ткань растянулась до предела.

Боль у основания появилась.

Нормальная.

Не разрыв.

Я ждал.

Корень держал.

Правый нащупал выступ ниже.

Перенёс вес.

Левый сократился.

Медленнее, чем хотелось.

Но сократился сам.

Восстановление шло.

Организм наконец переставал считать рубец удобной конструкцией.

Ниже щель открылась в маленькую боковую камеру.

Я вошёл.

Запах ударил сразу: масло, мокрое дерево, грибок, старая кровь и ещё что-то сладкое, животное. Камера использовалась.

В углу лежали связки коротких деревянных втулок.

На стене висели три костяные пластины с теми же насечками, что у верхней решётки.

Пол был утоптан.

Я присел у следов.

Следы были разные: три типа ног. Один широкий, с двумя сильными пальцами, другой узкий, третий почти круглый. Несколько существ регулярно заходили сюда. Не сейчас: запах свежий, но тепла нет.

Я подошёл к стене напротив.

В ней было отверстие, закрытое деревянной крышкой.

Не дверь.

Сервисный люк.

Поддел металлическим фрагментом.

Проверил.

Крышка пошла.

Без сигнала.

Открыл на палец.

За ней оказался основной вертикальный ход.

Я видел цепь: чёрные звенья толщиной с запястье двигались вверх вдоль стены, рядом шёл второй ряд, между ними — костяные направляющие. Через каждые несколько метров висели новые светлые пластины. Они касались цепи тонкими усами, и при каждом шестом звене одна из пластин дрожала, давая короткий сухой щелчок. Вот откуда новый ритм. Счётчик или контроль.

Если цепь остановится не там — сигнал изменится.

Если кто-то полезет по ней — тоже.

Значит, старый способ использовать подъёмную систему для скрытого движения стал хуже.

Неприятно.

Но полезно.

Я закрыл люк.

С другой стороны послышались шаги.

Не через камень.

В камере.

Кто-то приближался по нижнему проходу.

Я оглянулся.

Назад в щель — далеко.

Люк — выходил прямо в шахту.

Углы комнаты — пустые.

Замечательно.

Шаги стали громче.

Два существа.

Одно тяжёлое.

Второе легче.

Я забрался вверх.

Не в щель.

Между потолком и старой деревянной балкой оставался промежуток.

Левый корень обвил опору.

Правый зацепился за трещину.

Я подтянул ноги.

Прижался к камню.

Броневая сетка по груди и бёдрам стала плотнее от давления.

Дышать пришлось медленно.

Вход открылся.

Первым вошло низкое широкое существо.

Я видел только верх спины.

Кожа серая.

На плечах — белые костяные пластины.

На поясе короткий крюк.

Охрана.

Второе оказалось высоким и тонким.

Без оружия.

Оно несло связку деревянных втулок.

Рабочий.

Охранник ткнул пальцем в угол.

Рабочий положил груз.

Потом охранник ударил по одной из настенных пластин.

Три раза.

Тонкий ответил двумя короткими щелчками языком.

Не язык, который я понимал.

Просто обмен.

Охранник показал на сервисный люк.

Рабочий подошёл.

Открыл.

Проверил цепь.

Я висел над ними.

Левый корень начал дрожать от нагрузки.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы тело захотело изменить опору.

Я не позволил.

Рабочий высунул голову в шахту.

Охранник смотрел ему в спину.

Очень удобная позиция.

Одно шило — в шею первому.

Потом вниз.

Корень на второго.

Три секунды.

Может быть четыре.

Я не двигался.

Мне не нужен был этот бой.

Охранник ничего не сделал мне.

Рабочий — тем более.

И если они исчезнут, следующая смена поймёт, что происходит что-то неправильное.

Через минуту тонкий закрыл люк.

Охранник снова ударил по пластине.

Один.

Потом два.

Запомнил.

Не значение.

Ритм.

Они ушли.

Я ждал ещё долго.

Пока шаги не растворились.

Пока корень не начал болеть всерьёз.

Только потом спустился.

Первое полезное наблюдение: охрана ходит с рабочими, не все вооружены, сигналы меняются не только звоном. Второе: пластины используются как контрольные точки.

Третье.

Я мог убить двоих.

Не убил.

Это почему-то ощущалось важнее первых двух.

Я вышел через нижний проход.

Он вёл вниз под углом.

Не туда, где я раньше поднимался.

Параллельно.

На стенах через равные промежутки появились костяные метки.

Сначала одна.

Потом две.

Потом три.

Некоторые были окрашены.

Красная полоса.

Белая.

Чёрная.

Я не знал значений.

Но заметил закономерность.

Красные чаще висели перед развилками, откуда слышался металлический звон, белые — возле воды, чёрные — там, где проход сужался или закрывался решёткой. Гипотеза, не знание. Я не стал присваивать им названия, просто запоминал.

После третьей развилки услышал патруль.

На этот раз заранее.

Ладонь на стене поймала шаги.

Четыре тяжёлых источника.

Между ними — один лёгкий.

Потом короткий удар.

Ответ дальше по проходу.

Новая охрана не просто ходила.

Она связывалась между постами.

Мой первый побег чему-то их научил.

Или в городе вообще изменился режим после тревоги.

Я нырнул в нишу с трубами.

Две толстые деревянные магистрали шли вниз.

Между ними протискивался воздух.

Пахло водой.

Я прижал спину к камню.

Патруль прошёл рядом.

Четверо низких в костяных пластинах.

У двоих крюки.

У одного короткая цепь.

Последний нёс широкий молот с костяной головкой.

Пятый был слепым.

Звонарь.

Я узнал его сразу.

Гладкая голова.

Металлические подвески.

Длинный шест.

Он остановился напротив ниши.

Конечно.

Я перестал дышать.

Звонарь поставил шест на пол.

Ударил.

Вибрация прошла по камню.

Я почувствовал её стопами.

Ладонями.

Корнями.

Она вошла в трубы и вернулась.

Существо повернуло голову.

Не точно ко мне.

Чуть ниже.

Оно что-то почувствовало.

Я медленно перенёс вес на левый корень.

Не шаг.

Не движение ноги.

Корень уже лежал на камне.

Нагрузка изменилась без удара.

Звонарь поднял шест.

Один охранник посмотрел в нишу.

Я видел его профиль через щель.

Ещё шаг — и увидит меня.

Кислота была готова.

Одно шило тоже.

Я выбрал шею.

Не бросил.

Снизу по цепи прошёл другой сигнал.

Три быстрых удара.

Пауза.

Один длинный.

Патруль одновременно повернулся.

Звонарь ответил шестом по полу.

Дважды.

Охранник у ниши отступил.

Группа пошла дальше.

Я остался.

Ещё минуту.

Потом две.

Только когда вибрация ушла далеко, выдохнул.

— Спасибо кому-нибудь.

Никто не ответил.

Хорошая традиция.

Спуск занял почти весь день.

Не потому, что расстояние было огромным.

Потому что теперь я останавливался чаще, чем двигался.

Слушал.

Смотрел.

Сравнивал новые метки.

Отмечал патрули.

Дважды возвращался назад, когда впереди слышал слишком много ног.

Один раз спрятался под грузовой площадкой, пока над головой прошла клетка.

Пустая.

На прутьях остались тёмные пятна.

Я не стал проверять.

Ни к чему.

Чем ниже я уходил, тем больше становилось движения.

Вода шумела в стенах, цепи работали почти постоянно, воздух становился теплее. Появились запахи дыма, пищи, животных, нечистот.

Город ещё не был виден, но уже чувствовался.

Живой.

Большой.

Слишком большой для одного человека.

Хорошо, что я им давно не был.

На одном из участков старый путь оказался полностью закрыт. Я помнил поворот: раньше после него шла длинная каменная лестница вдоль трубы. Теперь проход пересекала новая стена — не временная решётка, а камень, свежая кладка с вделанными внутрь костяными балками. На поверхности — три метки: круг, крюк, чёрная полоса.

Я остановился.

Это уже не изменение сигнала.

Это изменение маршрута.

После моего побега кто-то решил, что некоторым путям лучше перестать существовать.

Не обязательно из-за меня.

Но лестница была той самой, по которой можно было обойти верхний пост.

Совпадение продолжало вести себя подозрительно.

Я потрогал стену.

Плотная.

Сзади пустоты почти нет.

Ломать — долго.

Кислота поможет мало.

И главное — глупо.

Я вернулся на двадцать метров.

Нашёл трубный канал.

По нему вниз шла вода.

Не внутри трубы.

Снаружи, по жёлобу.

Между жёлобом и стеной оставалось пространство.

Человеку не пройти.

Мне — возможно.

Я снял всё, что могло цепляться.

Повторитель переложил ближе к груди.

Металл зажал в зубах на первых метрах, потом передал правому корню.

Полз.

Грудью по мокрому дереву.

Спиной по камню.

Вода шла под левым боком.

Холодная.

Через несколько минут броневая сетка начала натирать собственную кожу изнутри из-за постоянного давления.

Я ослабил её.

Получил царапины.

Зато мог двигаться.

В середине канала услышал сверху шаги.

Остановился.

Над головой, за тонкой кладкой, прошли двое.

Потом ещё трое.

Новая стена выводила патрули именно туда, куда раньше можно было пройти незаметно.

Да.

Теперь я почти не сомневался.

Город помнил.

Это даже немного льстило.

Потом я застрял.

Левое плечо вошло между трубой и выступом.

Правое ещё проходило.

Назад — можно.

Вперёд — нет.

Я выдохнул весь воздух.

Не помогло.

Развернуться невозможно.

Левый корень вытянулся вперёд.

Нашёл трещину.

Зацепился.

Потянул.

Кожа на плече сжалась.

Камень не уступил.

Плечо тоже.

Я остановился.

Перегрузка могла решить.

На секунду.

И оставить меня голодным в трубе.

Нет.

Подался назад.

Несколько сантиметров.

Опустил левую руку ниже.

Повернул таз.

Снова вперёд.

Теперь плечо вошло под другим углом.

Прошло.

Я усмехнулся.

Старый я бы назвал это тактическим манёвром.

Новый — умением не застрять в канализации.

Развитие.

Через час канал закончился.

Я выполз на деревянную площадку.

Пустую.

Низкий потолок.

Три большие трубы.

Слева — дверь.

Справа — щель, откуда шёл свет.

Не солнечный.

Голубой.

Я приблизился.

За щелью находилась галерея.

Широкая.

По ней двигались местные.

Не охрана.

Рабочие.

Высокие тонкие существа тащили корзины.

Низкие многорукие катили тележку.

Одно бледное существо с костной пластиной над глазами несло на спине связку труб.

Я замер.

Такого я видел раньше.

Не этого конкретно.

Похожего.

У горного выхода.

Грудная щель под пластиной ткани открылась на вдохе и снова закрылась.

Рабочий.

Не охотник.

За ним шёл охранник.

Тонкий жезл в руке.

Не бил.

Просто шёл.

Потом тележка остановилась.

Одно колесо застряло в щели.

Охранник ударил рабочего по спине жезлом.

Один раз.

Существо пригнулось.

Многорукие быстро подняли тележку.

Пошли дальше.

Я смотрел.

Вот и первая проверка.

Система никуда не исчезла.

Я не вышел.

Разведка.

Сначала разведка.

Я остался у щели дольше, чем собирался.

Рабочие шли волнами, не хаотично. Сначала по галерее прошли три тележки с мокрым камнем. Потом пустые вернулись обратно. Следом появились высокие тонкие существа с узкими корзинами. Их кожа меняла рисунок на плечах — тёмные пятна расширялись и исчезали, когда они показывали друг другу направление.

Жесты, цвет, сигналы. Никакого чудесного понимания — я видел только повторения.

Один поднял две руки.

Второй остановился.

Тёмная полоса на шее стала светлее.

Первый указал на боковой ход.

Второй пошёл туда.

Запомнил.

Не значение.

Последовательность.

Чуть позже низкие многорукие существа остановили тележку возле стены.

Один положил на камень три маленьких белых диска.

Рабочий у ниши ответил двумя.

Потом дал им связку тонких труб.

Счёт, разрешение или плата — не знаю. Я поймал себя на желании придумать смысл и остановил.

Так и появляются ошибки.

Сначала человек видит три камня.

Через минуту уже уверен, что это налоговая система чужой цивилизации.

Мне хватало факта.

Они умеют считать предметами.

Это можно использовать позже.

По галерее прошёл ещё один патруль.

Теперь без Звонаря.

Трое охранников.

Один старше остальных хотя бы по тому, как другие двигались вокруг него. Его костяная защита была толще. На груди висела пластина с чёрной полосой и тремя насечками.

Он остановился возле рабочих.

Показал на тележку.

Один из многоруких протянул диск.

Охранник бросил его на пол.

Потом забрал два других.

Рабочие не сопротивлялись.

Старший пошёл дальше.

Я запомнил лицо.

Не имя.

Имени у меня не было.

И придумывать его пока не требовалось.

Он не был тем, ради кого стоит раскрывать присутствие.

Но если снова встречу, узнаю.

Голод начал напоминать о себе к концу наблюдения.

Не критично.

Просто пустота под рёбрами.

Спуск съедал ресурс.

Корни работали постоянно.

Мелкие царапины закрывались.

Плечо держало.

Энергетический орган хотелось наполнить сильнее.

Организм предлагал самый близкий источник.

Рабочих.

Я отодвинулся от щели.

— Нет.

Тихо.

Самому себе.

После всего пережитого подобные разговоры уже не казались странными.

Странным было то, что они всё ещё требовались.

Я ушёл обратно по каналу и нашёл место, где через трещину рос тонкий белый грибок.

Проверил.

Вода.

Углеводы.

Почти никакого белка.

Съел.

Вкус напоминал мокрый мел.

Прекрасная местная кухня.

Зато голод отступил достаточно, чтобы снова смотреть на разумных существ как на информацию, а не на таблицу питательности.

Это тоже стоило учитывать.

Если я собирался долго работать внутри города, кормиться придётся вне человеческих и разумных маршрутов.

Иначе однажды можно слишком удачно объяснить себе необходимость.

Я вернулся к щели.

Поток людей изменился.

Теперь вниз шли широкие глиняные сосуды.

На каждом была одна и та же синяя метка.

За ними — длинная платформа с тёмными клубнями.

Еда.

По крайней мере, похожая.

Охраны при грузе было больше.

Пять существ.

Два с крюками.

Один с длинным шестом.

Двое без видимого оружия, но в костяных пластинах.

Значит, пищевые маршруты охранялись.

Полезно.

Если когда-нибудь люди войдут в этот город, мне нельзя разрушить их первым ударом.

Я смотрел на трубы над галереей.

На воду.

На груз.

На рабочих.

Город держался не на верхушке.

Он держался на тех, кто сейчас толкал тележку после удара по спине.

Это совпадало с тем, что я видел раньше.

И делало задачу одновременно проще и хуже.

Проще — можно убрать хищников сверху, не убивая сам организм города.

Хуже — этот организм не обязан после этого считать меня спасителем.

И правильно.

Я не собирался просить благодарность.

Мне нужен был результат.

В дальнем конце галереи прозвенела пластина.

Все тележки остановились.

Охрана одновременно подняла головы.

Рабочие прижались к стенам.

Я тоже замер.

Второй сигнал пришёл через несколько секунд.

Два коротких.

Один длинный.

Потом движение продолжилось.

Не тревога.

Обычная команда.

Новая система сигналов была встроена в повседневную жизнь.

Это важно.

Если я начну бить по пластинам наугад, могу не только поднять охрану.

Могу остановить воду.

Груз.

Цепные линии.

Аварийный режим.

Значит, сначала наблюдать.

Учиться.

Не угадывать.

Я провёл ногтем по камню рядом с собой.

Две короткие царапины.

Один длинный.

Метка памяти.

Не для значения.

Для последовательности.

Потом ещё одну — три коротких, которые слышал у верхней решётки.

К концу дня на внутренней стороне моей металлической пластины появилось несколько групп насечек.

Своего рода словарь человека, который пока не знает ни одного слова.

Очень впечатляющее достижение.

Галерея уходила вниз.

Следовал параллельно через технический канал.

Дважды терял её.

Потом снова находил по вибрации тележек.

Корни стали щупами.

Левый мог заглянуть за поворот.

Правый проверял пол.

Контактная чувствительность через камень давала только грубую картину.

Цепь.

Шаги.

Вода.

Тяжёлый механизм.

Этого хватало.

К вечеру я добрался до старой внешней стены нижней полости.

Я узнал место не по виду.

По звуку.

Глубокий постоянный гул.

Вода.

Много воды.

Чёрная река.

До неё оставалось несколько десятков метров камня.

Я нашёл узкую лестницу.

Новая метка на входе.

Белая пластина с двумя поперечными линиями.

Рядом — красная, ниже.

Я запомнил.

Спустился.

Лестница закончилась закрытой створкой.

Дерево и кость.

Щель между краями давала свет.

Голубой.

Зелёный.

Тёплый жёлтый снизу.

Я приблизил лицо.

И снова увидел город.

Сначала реку.

Чёрная вода шла через огромную полость медленно, тяжело, отражая свет потолочных мешков и мха.

Потом мосты.

Несколько уровней.

Цепные дороги тянулись по диагонали между башнями.

Грузовые платформы двигались непрерывно.

Водяные колёса вращались у каналов.

Трубы уходили в стены и между террасами.

Дома поднимались один над другим.

Светящиеся пятна отмечали улицы.

Местные двигались внизу сотнями.

Дальше — ещё.

За рекой — ещё.

Не деревня.

Не лагерь.

Настоящий город.

Живой.

Работающий.

И теперь я смотрел на него не как на место, из которого нужно сбежать.

Я смотрел и выбирал, где начинать ломать то, что мешало ему стать домом.

Глава 8 — Река

Чёрная река не изменилась.

Я — да.

В первый раз я увидел её сверху, лёжа на чужой клетке и пытаясь не умереть раньше людей внутри. Тогда вся огромная полость казалась одной проблемой: река, мосты, цепные дороги, башни, охрана, существа, которых я не знал, светящиеся мешки под потолком и тысячи движений внизу.

Мозг складывал всё это в простую категорию: слишком много.

Сейчас времени было больше, и это делало город опаснее.

Я сидел за узкой смотровой щелью, оставшейся между старой створкой и стеной, и смотрел.

Сначала на воду.

Река шла через полость почти по прямой, хотя настоящего русла у неё не было. Каменные берега местами укрепили плитами. В других местах вода подмывала старую породу, и над чёрной поверхностью висели деревянные настилы.

Цвет оставался тем же. Не грязь, не нефть — просто вода была настолько тёмной, что отражала редкие огни как полированный металл.

По ней двигались суда — не лодки в человеческом смысле, а плоские широкие платформы с высокими бортами. Одни тянули цепи, уходившие к большим водяным колёсам, другие двигались шестами вдоль берега, на третьих стояли клетки с грузом.

Не людьми.

Пока.

Я насчитал шесть разных типов судов, прежде чем перестал считать.

Бесполезно.

Мне не нужен был каталог.

Мне нужно было понять, сможет ли здесь жить тридцать один человек.

Пока — хотя бы одиннадцать.

Я закрыл щель и отполз назад.

Прямо из неё вниз шёл служебный выступ шириной в две ладони. В прошлый раз я бы не полез. Сейчас левый корень ушёл вперёд, зацепился за деревянную распорку, а правый упёрся в стену.

Я развернулся боком. Шаг. Ещё.

Под подошвой — камень, слева — стена, справа — несколько десятков метров пустоты до верхней цепной дороги.

Нормальный тротуар для существа, у которого лишние опоры растут из спины.

Я двигался медленно не потому, что боялся высоты, а потому, что весь город подо мной был живым датчиком. Цепи передавали вибрацию, трубы — тоже, деревянные балки скрипели от веса, костяные пластины висели на переходах. Звонари внизу иногда останавливались и прижимали длинные пальцы к стенам. Одно неправильное движение могло объявить о моём присутствии лучше сирены.

Через двадцать метров выступ расширился.

Я лёг.

С него открывался обзор почти на половину города.

Теперь можно было смотреть не вниз, а по слоям. Верхний уровень занимали проходы, встроенные прямо в стену: меньше жилья, больше закрытых дверей, тяжёлые балконы, широкие лестницы и много охраны.

Средние террасы были плотнее: дома, мастерские, навесы, склады. Существа шли непрерывными потоками — там город дышал.

Нижние уровни почти касались воды: колёса, трубы, погрузочные площадки, большие открытые дворы.

Я увидел рынок — или то, что очень хотелось назвать рынком. Площадь под тремя широкими навесами, ряды низких столов. На столах — клубни, белая густая масса в глиняных сосудах, куски чего-то высушенного, светящиеся грибы, связки тонких животных тушек.

Перед столами двигались рабочие. Некоторые отдавали маленькие костяные пластинки, другие — камни с насечками, третьи ничего не отдавали: им пищу просто перекладывали в корзины.

Рядом стояли двое вооружённых.

Один время от времени бил коротким стержнем по стойке.

После удара поток двигался.

Значение я не знал.

Но повторяемость была полезна.

Я смотрел дальше.

Жильё — вот это было важнее. Многие дома представляли собой каменные ниши, закрытые деревянными стенами. Некоторые были двухуровневыми, у нескольких перед входом висели ткани.

Возле одного сидело маленькое существо с четырьмя руками и пыталось сложить из камней башню.

Взрослый рядом чинил сеть.

Ребёнок уронил конструкцию.

Замер.

Посмотрел на взрослого.

Тот дал ему новый камень.

Я отвернулся.

В прошлый раз я не видел детей.

Или не замечал.

Разница была неприятной.

Город сразу перестал быть вражеским объектом.

Вражеские объекты не строят башни из камней и не сердятся, когда они падают.

Люди тоже строили города.

А потом внутри этих городов одни люди надевали цепи на других.

Масштаб не менял сути.

Я лежал на выступе и делил то, что видел, не на своих и чужих — это здесь вообще не работало, — а на угрозу и неугрозу. Рабочий, который тащил корзину, — неугроза. Существо с ребёнком — неугроза. Тот, кто бил палкой по спине грузчика, — возможно, угроза. Охранник с крюком на мосту — угроза, если поднимет крюк на меня или на людей. Слепой Звонарь у цепной линии — неизвестно.

Я уже видел, как они спасали своих.

Видел, как часть выполняла приказ.

Видел, как другие вообще не участвовали в охоте, пока тревога не коснулась их участка.

Нельзя было решить заранее.

Это раздражало.

Простые правила всегда удобнее.

Особенно когда собираешься разрушить чужую систему управления в одиночку.

Я пополз дальше.

Выступ вывел к старой ремонтной площадке.

На ней лежали высохшие полосы кожи, три деревянных клина и пустая ёмкость.

Запах людей отсутствовал.

Я вошёл.

Отсюда шла лестница вниз, спрятанная между двумя трубами.

По ней можно было спуститься на среднюю террасу.

Я не стал.

Сначала карта.

Не настоящая.

Та, которую можно собрать в голове.

Река делила город не пополам, скорее связывала. Через неё было пять больших мостов и ещё несколько маленьких настилов для рабочих. Цепные дороги пересекали пространство по диагонали: три главные линии шли от верхних шахт к реке, две — вдоль воды, одна поднималась к верхним террасам. Почти все грузы меняли направление в нескольких местах — перевалочных районах.

Я узнал один.

Тот самый, возле которого когда-то шли клетки с людьми.

Он работал до сих пор.

Но теперь рядом стояли дополнительные створки.

Я долго наблюдал. Клетки туда приходили, грузы — тоже. Рабочие разгружали одно, цепляли другое. Несколько раз появлялась охрана — не постоянно, только когда прибывали закрытые платформы.

Значит, сам узел обслуживали рабочие. Охрана контролировала не механизм, а поток.

Это было важно.

Если убрать начальников, колесо не обязательно остановится.

Я сместился к краю площадки.

Внизу вращалось огромное водяное колесо.

Диаметр — с небольшой дом.

Лопатки входили в боковой канал, который отделялся от реки каменной перегородкой.

Каждый оборот тянул вертикальную цепь, которая уходила вверх и приводила сразу несколько валов. От них движение расходилось по деревянным осям: на одной линии работала мельница, на другой — подъёмник, третья уходила в стену.

Возле колеса трудились шестеро низких плотных существ, по четыре руки у каждого или у большинства. Один держал шест, второй смазывал ось, третий полз под настилом. Охраны рядом не было.

Через минуту пришёл высокий тонкий рабочий. Кожа на его шее сменила цвет с серого на жёлтый. Один из многоруких ударил дважды по металлической трубе, высокий показал ладонью вниз, и колесо замедлили.

Не приказ сверху. Рабочие разговаривали друг с другом. Систему знали они, не те, кто жил наверху.

Я почувствовал, как внутри складывается решение. Не хорошее, но лучше предыдущего.

Город нельзя брать. Его нужно отделить от тех, кто использовал его как кормушку.

Громкие слова.

Особенно от человека, который сам ел существ.

Я посмотрел на собственную ладонь.

Поглощающие каналы были закрыты.

Разница оставалась.

Я убивал, чтобы выжить.

И выбирал добычу.

Здесь кто-то превратил выбор других в постоянную систему.

Наверное, этого хватало.

Снизу раздался резкий удар.

Один.

Два.

Три.

Рабочие у колеса остановились.

Не все.

Только двое.

Они подняли головы.

На верхнем мосту появились три вооружённых существа.

Первое — коренастое, в костяной накидке.

Второе — высокий Звонарь.

Третье я не узнал.

Широкое тело.

Голова почти без шеи.

На груди — две тёмные пластины.

Они прошли по мосту.

Никто не разбежался.

Рабочие просто уступали дорогу.

Коренастый ударил стержнем по ограждению.

Один из многоруких поднялся к нему.

Разговор происходил жестами.

Слишком далеко.

Я видел только движения.

Охранник показал на колесо.

Потом вверх.

Рабочий развёл две верхние руки.

Охранник ударил его.

Не сильно.

Достаточно, чтобы тот качнулся.

Остальные не вмешались.

Тот снова показал на ось.

Охранник схватил его за плечо.

Высокий тонкий ремесленник рядом резко поменял цвет шеи.

Жёлтый.

Красный.

Потом серый.

Звонарь повернул голову.

Тонкий замер.

Коренастый отпустил рабочего.

Они пошли дальше.

Я не двигался.

Очень хотелось.

Вот в этом и была проблема.

Одного надсмотрщика можно убить быстро.

Трёх — тоже.

Потом город узнает, что я здесь.

Разведка закончится.

Люди в горе останутся ждать, пока я буду разбираться с каждым уродом по отдельности.

Я запомнил костяную накидку.

Форму стержня.

Маршрут.

Отложил.

Не сейчас.

Патруль ушёл.

Рабочий вернулся к колесу.

Один из товарищей коснулся его плеча двумя руками.

Тот отмахнулся.

Работа продолжилась.

Вот что делало систему устойчивой: не страх сам по себе, не охрана и не начальники. Рабочие всё равно должны были поддерживать воду, иначе пить перестанут все.

Я двигался дальше вдоль верхней стены.

К полудню живот напомнил о себе.

Голод был умеренным.

Пока.

Я нашёл техническую нишу, где рос тот же серый гриб, что в верхних ходах.

Съел немного.

Не поглощал полностью.

Просто обычная пища.

Организм выразил мнение сокращением желудка.

— Я тоже рад.

Гриб был отвратительным.

Но безопасным.

Кислоту я не тратил, шила оставались в магазине, энергетический резерв — небольшой. Если меня сейчас обнаружат и погонят всерьёз, придётся выбирать между отходом и быстрым расходом всего, что собрал за последние дни.

Поэтому я снова выбрал не обнаруживаться.

Площадка закончилась.

Дальше пришлось спуститься по трубе.

Толстая, деревянная, обтянутая тёмной кожей.

Левый корень обхватил верхнюю скобу.

Правый прижался к боку трубы.

Я перенёс ноги.

Медленно.

Подо мной шёл узкий балкон.

Когда до него оставалось метра три, из двери вышло существо.

Я замер.

Оно тоже.

Высокое.

Тонкое.

Две руки.

Кожа светло-серая.

Лицо узкое, глаза крупные.

На плече корзина с инструментами.

Не охрана.

Оно увидело меня.

Сначала лицо.

Потом корни.

Потом собственная кожа на шее стала почти белой.

Страх.

Наверное.

Я не двигался.

Существо прижалось к двери.

Корзина соскользнула.

Один инструмент упал на балкон.

Звонко.

Слишком звонко.

Я посмотрел вниз.

Ближайший патруль был далеко.

Пока.

Рабочий тоже посмотрел.

Потом снова на меня.

Я медленно поднял пустую левую ладонь.

Не знаю, существовал ли здесь этот жест.

У меня существовал.

Не нападаю.

Существо не закричало.

Полезно.

Я спустился на балкон в трёх шагах от него.

Оно не убежало.

Наверное, боялось повернуться спиной.

Разумно.

Я наклонился.

Поднял инструмент.

Короткий деревянный корпус с металлическим зубом.

Что-то вроде скребка.

Протянул.

Существо смотрело на мою руку.

На пальцы.

На каналы в ладони.

Плохо.

Я положил инструмент на пол между нами.

Отступил.

Оно подождало.

Потом быстро схватило вещь.

Прижало к груди.

Я показал на проход впереди.

Потом на себя.

Потом сделал два пальца шагом.

Ничего.

Существо моргнуло.

Кожа на шее стала серой.

Я повторил.

Оно посмотрело на проход.

Потом резко показало вниз.

Дважды.

И приложило ладонь к стене.

Что это значило?

Уходи вниз?

Опасность вниз?

Путь вниз?

Не знаю.

Я не стал придумывать.

Кивнул.

Сместился к боковой лестнице.

Рабочий остался у двери.

Не побежал за охраной.

По крайней мере сразу.

Я ушёл.

Через два пролёта остановился и приложил ладонь к стене.

Шаги.

Быстрые.

Один источник.

Рабочий двигался в другую сторону.

Не к патрулю, который я видел.

Куда — неизвестно.

Я продолжил.

Первая встреча без удара.

Прекрасно.

Если так пойдёт дальше, через год научусь здороваться.

Лестница вывела на скрытый проход за мастерскими.

Здесь город пах иначе: горячий металл, кость, дым, кислая органика, тёплое масло. Много существ.

Я шёл по тёмному карнизу выше крыш.

Внизу работали кузницы, не человеческие. Одна печь нагревалась синим светом от каменной плиты, другая — обычным огнём, третью грели трубы с горячей жидкостью. Механика и что-то, что я до сих пор не мог нормально назвать.

Местные не делили это. Для них всё было инструментом: молот, цепь, каменная пластина, которая светится от прикосновения, труба, реагирующая на ритм, водяное колесо. Один мир.

Я посмотрел на мастерские.

Если привести сюда людей, инженеру будет чем заняться.

Если переживёт дорогу.

Если переживём город.

Слишком много «если».

Но уже меньше, чем в горе.

Дальше началась зона выдачи пищи — не рынок, это я понял быстро. Существа подходили группами, у каждой был сопровождающий.

На стене висели крупные пиктограммы.

Чашеобразная отметка.

Три вертикальные линии.

Круг с разрезом.

Перед стойками лежали камни разных цветов.

Рабочие получали порции.

Некоторые больше.

Некоторые меньше.

Один низкий четырёхрукий пришёл поздно.

Стойку перед ним закрыли.

Он показал на пустую корзину.

Служащий за стойкой показал на знак.

Потом в сторону.

Рабочий не ушёл.

Подошёл охранник.

На этом спор закончился.

Без удара.

Пока.

Четырёхрукий опустил голову и ушёл с пустой корзиной.

Я смотрел ему вслед.

Не нужно знать язык, чтобы понять некоторые вещи.

Система распределяла еду.

Кто-то решал, кому она достанется.

Это уже было ближе к цели.

Я отметил район.

Первый крупный пищевой узел.

Дальше вдоль реки нашёл второй.

Он отличался.

Больше закрытых складов.

Меньше обычных работников.

Больше охраны.

К нему подходили суда.

Грузы снимали прямо с воды.

Отсюда пища уходила вверх.

На рабочие террасы — часть.

На верхние — отдельная линия.

Толще.

Быстрее.

Почти без остановок.

Я проследил глазами.

Цепная дорога поднималась к широкому балкону далеко над городом.

Там стояли существа крупнее тех, что я видел внизу.

Не рабочие.

Они не носили грузы.

Не чинили.

Не толкали тележки.

Они ждали.

Платформы приходили к ним сами.

Хорошая должность.

Особенно если работу выполняют остальные.

Я сместился.

Нужно было понять воду.

Пища могла закончиться.

Без воды город умрёт быстрее.

Основной водозабор находился выше по течению. Река входила в город через широкую каменную арку, перед ней стояли решётки. Несколько каналов отделялись от основного потока: один шёл к колёсам, другой — в резервуары, третий — под жилыми террасами.

Возле клапанов работали многорукие.

Снова.

Охраны почти не было.

Только один наблюдатель на мосту.

Я лежал на крыше технической башни и смотрел почти час.

Наблюдатель менялся.

Рабочие — нет.

Они сами открывали и закрывали створки.

Проверяли уровень.

Чистили решётки.

Один спустился в воду по пояс, чтобы вытащить застрявший мусор.

Если убить всех начальников наверху, вода продолжит идти.

Если не напугать тех, кто знает, какие створки открывать.

Главное слово — если.

Я задержался ещё на одном участке у реки.

Там было проще увидеть то, что сверху сливалось в поток.

Плоская грузовая платформа пришла к причалу без охраны. На ней лежали деревянные короба и две закрытые клетки.

Я напрягся.

Первая клетка оказалась пустой.

Во второй сидели трое мелких животных с длинными задними конечностями. Корм. Не пленники.

Рабочие сняли клетку вместе с остальным грузом.

Через минуту к соседнему причалу пришло другое судно.

Там уже стояли разумные.

Пятеро.

Двое в цепях.

Трое — свободно.

Все одного вида: высокие, с узкими плечами и тёмными полосами по коже.

Свободные сами спрыгнули на настил и взялись за груз.

Тех, кто был в цепях, дёрнули за общий ошейник.

Один оступился.

Охранник ударил его коротким крюком по спине.

Не лезвием.

Рукоятью.

Существо поднялось.

Я почувствовал, как левый корень сжимает край камня.

Вот оно.

Не весь рабочий поток был рабским.

Не все свободно двигающиеся были свободны.

И не вся клетка означала разумного пленника.

Если начать действовать по внешнему признаку, я очень быстро превращу сложную систему в бойню.

Нужны были поведение и выбор: кто держит цепь, кто бьёт, кто отступает, когда ему дают возможность, кто продолжает нападать.

Так проще. Не легко — просто проще.

Один из свободных полосатых рабочих заметил удар.

Он опустил груз.

Охранник повернулся к нему.

Рабочий поднял обе ладони.

Потом указал на упавшего.

Охранник сделал шаг.

Полосатый не отступил.

Второй свободный рабочий встал рядом.

На несколько секунд причал замер.

Потом охранник резко показал на груз.

Оба вернулись к работе.

Прикованный поднялся сам.

Никого не ударили снова.

Я запомнил и это.

Даже внутри системы находились те, кто мог возразить.

Пусть осторожно.

Пусть пока только жестом.

Значит, если верхушка начнёт падать, город не обязательно станет просто толпой, ожидающей нового хозяина.

Возможно, ему вообще не нужен хозяин.

Хорошая мысль.

Опасная.

Потому что следующая сразу звучала так:

А мне тогда кто?

Я посмотрел на свои руки.

Ответ понравился.

Никто.

Именно так и должно быть.

Я начал видеть структуру. Не полностью, но достаточно. Город держался не на одном центре, и это было хорошо и плохо: хорошо — нельзя одним убийством остановить всё, плохо — нельзя одним убийством освободить всё.

Я посмотрел вверх.

Высокие террасы.

Там было меньше света.

Странно.

Но освещение там не требовалось для работы.

Широкие дома.

Закрытые дворы.

Охранные мосты.

Отдельные линии воды.

Отдельные пищевые платформы.

Вот где жили те, кто не таскал.

Я не знал их имён.

Не знал должностей.

Не знал, сколько из них настоящая верхушка, а сколько просто более удачно устроившаяся охрана.

Но поток говорил.

Еда, вода и грузы поднимались. Приказы спускались — иногда ударами, иногда охраной, иногда костяными метками. Форма власти на разных планетах неожиданно повторялась: наверх — ресурсы, вниз — требования.

Я усмехнулся.

Человечество могло бы гордиться.

Если бы я собирался писать сравнительный доклад.

Я не собирался.

Солнца здесь не было, но город жил по циклам. Светящиеся мешки под потолком постепенно тускнели, в мастерских закрывали часть печей, потоки рабочих менялись: одни уходили, другие приходили. Смена.

Я запомнил время не цифрой, а последовательностью: сначала замедляется левое водяное колесо, потом два удара на центральной цепной башне, затем в мастерских гасят треть печей. После этого мосты заполняются рабочими, охрана становится заметнее.

Полезно.

Если действовать, нужно делать это не тогда, когда тысячи существ идут по переходам.

Я остался на крыше до следующего цикла.

Холод от камня медленно забрал тепло из груди.

Я изменил положение.

Левый корень держал край.

Правый — трубу.

Тело просило еды.

Не критично.

Но запас уходил.

Можно было спуститься к складу.

Украсть.

Или убить что-нибудь в технических нишах.

Я выбрал второе.

На обратном пути к верхнему карнизу почувствовал движение в стене.

Мелкое.

Четыре быстрых контакта.

Остановился.

Из трещины вылезло существо размером с крупную крысу.

Шесть ног.

Плоское тело.

Белая кожа.

Оно увидело меня и развернулось.

Поздно.

Левый корень прижал его к камню.

Один быстрый удар.

Потом поглощение. Добыча дала немного влаги и питательного материала — ровно то, что сейчас требовалось телу.

Мне не нужна была очередная перестройка. Нужен был ужин.

Организм забрал массу быстро.

Я направил ресурс в общий резерв.

Плечо.

Сосуды.

Немного в кислотную железу.

Костяной магазин не трогал.

Четырёх шил достаточно для ситуации, где лучший план — не стрелять.

Тело согрелось.

Я пошёл дальше.

Через несколько часов вернулся почти к тому месту, откуда начинал наблюдение.

Теперь город выглядел иначе.

Не меньше.

Но понятнее.

Чёрная река была не границей, а артерией. Водяные колёса — мышцами, цепные дороги — сухожилиями, рабочие — всем остальным.

А верхние террасы...

Я посмотрел туда.

Паразит?

Слишком удобное слово для человека, который буквально умеет поглощать живое.

Назовём иначе.

Контроль.

Город мог жить без тех, кто контролировал его силой.

Я пока не знал, сможет ли он понять это сам.

Но проверить собирался.

На противоположной стороне реки зажглись три вертикальные линии.

Не огонь.

Светящиеся пластины на башне.

После них одна из пищевых платформ изменила направление.

Пошла не к рабочим террасам.

Выше.

К широкому распределительному двору.

Одновременно из другого района поднялась вторая.

Потом третья.

Я проследил.

Три потока.

Три крупных района.

Не единственные.

Но явно важные.

Вода распределялась похожим образом.

От резервуаров линии уходили к нескольким узлам, а уже от них — по террасам.

Если верхушка контролировала город, она сидела не у насосов.

Она сидела там, откуда можно было контролировать узлы и охрану.

Я поднял взгляд ещё выше.

На широком мосту перед закрытым двором стояла фигура.

Тяжёлая.

Костяные пластины лежали на плечах слоями.

Даже с расстояния было видно, что это не обычная накидка.

Часть тела.

Существо повернулось.

Рядом два охранника сразу уступили дорогу.

Не имя.

Не доказательство.

Но порядок.

Я запомнил.

На другой террасе быстрое тонкое существо спрыгнуло с балкона на нижний мост, почти не потеряв скорости.

Тоже не рабочий.

Ещё дальше слепая высокая фигура стояла возле сигнальной башни, а вокруг неё молчали даже обычные Звонари.

Город начал выделять лица.

Пока без имён.

Без историй.

Так было безопаснее.

Я лежал в тени и смотрел, как пища идёт вверх.

Как вода расходится по районам.

Как рабочие продолжают делать всё, благодаря чему тысячи существ здесь проснутся снова.

И понял простую вещь.

Вырезать город нельзя.

Даже если бы я мог.

И не нужно.

Нужно было убрать только тех, без кого он продолжит жить.

Проблема заключалась в том, что сначала придётся выяснить, кто именно к ним относится.

Я посмотрел на ближайший пищевой узел.

Потом на водный.

Потом на верхние дворы.

План становился сложнее.

Значит, наконец становился похож на рабочий.