Czytaj książkę: «Джатаки. Сказания о Будде. Том III»

Name: Джатаки. Сказания о Будде. Том III
Author: Антология
ISBN: 978-5-907936-34-8

Антология

Czcionka:

JĀTAKA TALES OF THE BUDDHA

An Anthology

Volume III

Пересказ Кэна и Висакхи Кавасаки

Иллюстрации Н. А. П. Г. Дхармавардены

Редактор Шаши Мартынова

202. Царевич Железного Дома
Ayoghara Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Великом Отречении.

– Бхикху, – сказал Будда, – не впервые Татхагата отрекся от мира. Давным-давно он поступал так же.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, его старшая царица в предыдущей жизни была второй женой человека, чья первая жена была бесплодна. Когда вторая жена родила сына, бесплодная жена преисполнилась неизбывной ревности. Умирая, бесплодная жена высказала ужасное пожелание переродиться так, чтобы суметь пожрать детей своей соперницы. Желание ее осуществилось, и родилась она яккхини, зависть свою не забыла.

Вскоре после того, как царица родила первого сына, яккхини пробралась во дворец и выхватила младенца из рук царицы. Та попыталась крикнуть:

– Яккхини схватила моего сына! – но, не успели слова вылететь у нее изо рта, яккхини заглотила младенца, словно нежный росток зеленого лука, и сбежала. Весь двор пришел в ужас, а царь не имел ни малейшего понятия, как ему оберечь царицу от яккхини.

Когда царица родила в следующий раз, царь расставил воинов вокруг ее опочивальни, но яккхини легко проникла туда под видом благожелательницы. Подобравшись ближе к ложу, она вернула себе свой настоящий облик, схватила новорожденного, сожрала его и вновь сбежала.

Царица забеременела в третий раз, и царь спросил у своих советников, как защитить ребенка после рождения. Один сказал, что яккхи боятся пальм, и предложил окружить царицу пальмовыми листьями. Другой сказал, что яккхи не могут войти в дом, выстроенный из железа.

Царю эта последняя мысль понравилась, и он призвал к себе кузнецов. Повелел им выстроить дом в приятном месте посреди города. Здание должно было стать красивым и удобным жилищем со столбами и множеством покоев, но его следовало соорудить целиком из железа. Когда кузнецы завершили свою работу, царь повелел обставить весь дом мебелью и осветить его тысячей масляных ламп.

Роды у царицы приближались, и царь сопроводил ее и нянек в железный дом, удобно устроил ее в нем и запер его. Вокруг дома он выставил плотную стражу. Когда ребенок, на самом деле бывший Бодхисаттой, родился, он оказался наделен всеми благоприятными знаками, и назвали его Айогхарой, Железным Домом. Никто о том не ведал, но яккхини уже к тому времени умерла, пока несла воду для Вессаваны¹, и царевичу уже ничто не угрожало.

В детстве царевича Айогхару держали в железном доме. Ему никогда не разрешали выходить из покоев и даже искусству и наукам учили внутри.

Однажды царь спросил придворных, сколько лет его сыну, и те ответили, что ему только что исполнилось шестнадцать.

– Чудесно! – ответил царь. – Он силен, хорошо образован и готов стать героем! Определенно, он теперь способен защитить себя даже от тысячи яккхинь! Вообще-то, друзья мои, он настолько взрослый, что может царствовать. Пускай же станет он царем вместо меня!

Царь повелел привести в порядок весь город и украсить его к церемонии возведения на престол и празднованию. Государственного слона обрядили в великолепный чепрак и поставили перед дворцом. Из железного дома вывели царевича и сопроводили во дворец. Царедворцы облачили его в прекраснейшие торжественные одежды, и сам царь помог ему взобраться на великолепного слона.

Придворные сказали царевичу:

– Ваше высочество, сделайте круг по городу и познакомьтесь со своими верными подданными. Поглядите на свое наследство и возвращайтесь поклониться царю Каси. Сегодня вы получите белый зонтик и станете нашим царем!

Великим шествием царевич Айогхара церемониально обошел вокруг города. Впервые в жизни увидел он улицы, дома, лавки и рынки, из которых состоял оживленный город Варанаси. Он проезжал мимо множества прекрасных парков, озер и садов. Пока он ехал и его приветствовали толпы радостных людей, царевич размышлял: «Шестнадцать лет отец держал меня взаперти в этом железном узилище. Ни разу не давал он мне взглянуть на этот прекрасный город. Интересно, почему ко мне так относились?»

Он подозвал одного своего прислужника и спросил:

– Господин, каков мой порок, что заставил отца моего шестнадцать лет держать меня в узилище?

– Мой повелитель, – ответил прислужник, – никогда не было в вас никакого порока. Двоих ваших старших братьев пожрала яккхини, как только родились они. В том железном доме отец поселил вас ради вашей защиты. Тот железный дом спас вам жизнь!

Царевич размышлял дальше: «Десять долгих месяцев я был заточен во влажной темнице утробы моей матери. Затем на шестнадцать лет меня заточили в этот унылый железный дом без малейшей возможности даже одним глазком выглянуть наружу. Пусть и избежал я гибели от яккхини, все равно неминуема для меня старость и смерть. Какое мне дело до царского чина? Зачем мне желать престола? Если стану я царем, дворец будет для меня еще одной темницей, из которой я никогда не смогу убежать. Сегодня же обязан я отречься от всего этого и попросить у отца разрешения уйти».

Шествие вернулось во дворец, и царевич сошел со слона. Вступил он во дворец и поклонился отцу своему. Царь воззрился на пригожего сына с большой гордостью и приязнью.

– Возьмите сына моего, – велел он своим министрам, – посадите его на груду драгоценных каменьев, окропите водой из трех витых раковин и воздвигните над ним белый зонтик царства. Поклонимся ж нашему новому царю!

Стоило министрам приблизиться, как царевич Айогхара воздел руку и произнес:

– Отец, я не желаю иметь ничего общего с царствованием. Не желаю быть царем. Молю вас позволить мне оставить Варанаси и сделаться аскетом в Химавате.

Внезапная эта просьба потрясла царя.

– О чем это ты? – спросил он. – Зачем тебе покидать свое царство, сын мой? Почему желаешь ты сделаться аскетом?

– Ваше величество, – ответил царевич, – десять месяцев был я узником во чреве моей матери. Шестнадцать лет был узником в вашем железном доме. Для меня это было все равно что ад Уссада. Возможно, яккхини мне больше и не грозит, но я по-прежнему не защищен от старости и смерти. Дворец я рассматриваю как еще одну тюрьму и еще один ад. Я устал от существования. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Государь, ваше могущественное воинство, ваши слоны и кони отнюдь не спасут от наступления смерти. Прочих врагов вы, быть может, избежите, однако недруг старения и смерти восторжествует даже над величайшей военной силой. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Рушатся горы, пересыхают океаны и даже звезды остывают. Со временем все заканчивается ничем. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Стихии жизни постоянно распадаются и растворяются. Юные, старые или зрелые, все мужчины и женщины падают, подобно созревшим плодам с отрясаемого дерева. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Всего мгновенье – и вот уж миновал самый расцвет жизни. Когда жизнь пролетает мимо столь стремительно, радость и любовь – лишь вспышки на пороховой полке. Случаются и пропадают они быстро, и доверять им вовсе не стоит. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Даже преступник способен отыскать способ остановить царское наказание, но руку смерти не остановить никому. Богатые, бедные, сильные, слабые – смерть не щадит и не чтит никого, ко всем относится одинаково. Жонглер и фокусник применяют ловкость рук, чтобы обмануть взор наш, но никаким трюком не обмануть смерть. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Великие лекари прошлого, Бхога, Ветарани и Дхаммантари, могли лечить болезни и даже умели исцелять от ядовитого укуса змеи. Где они теперь? Неспособные исцелить от укуса смерти, и сами они мертвы. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Есть хорошо обученные заклинаниям и способные делаться незримыми. Но для взора смерти не стать незримыми даже им. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Ничто не грозит лишь тем, кто праведен в жизни. Хорошо прожитая святая жизнь способна защищать и благословлять. Праведник счастлив и в этом мире, и в следующем. Человек неправедный мыкает горе в обоих. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… А потому, государь, оставьте, прошу вас, царство свое себе. Я не желаю ни части его. Даже пока я с вами говорю, всё ближе подбираются старость и смерть.

И после этого, словно молодой лев, что вырывается из золотой клетки, царевич отбыл прочь.

– Я тоже больше не желаю никакого царства! – вскричал царь, следуя за сыном.

Как только царь удалился, царица, придворные, брамины, ремесленники, домохозяева и все остальные жители также ушли аскетами в Химават.

Сакка отправил Виссакамму строить скит для царевича Айогхары. Чтобы вместить население Варанаси, скит был двенадцати йоджан длиной и семи йоджан шириной, он был снабжен всем необходимым для аскетической жизни. Остаток дней своих Айогхара наставлял других в законе и медитации на Четыре брахма-вихары. Все в скиту убереглись от перерождения в аду, а некоторые даже переродились на небесах Брахмы.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время родители мои были царем Брахмадаттой и его царицей, мои последователи – жителями Варанаси, сам же я – мудрым Айогхарой.

203. Пятая заповедь
Kumbha Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Висакхе и пяти сотнях ее подруг, которые крепко пили.

Однажды Висакху пять сотен ее знакомых женщин пригласили на празднество в городе.

– Это празднество пьянства, – ответила Висакха. – Я не пью.

– Хорошо, – сказали женщины, – ступай тогда делать подношение Будде. А мы насладимся празднеством.

Наутро Висакха услуживала Будде и всему ордену бхикху у себя в доме и совершила великое подношение четырьмя принадлежностями.

В тот день она проследовала в Джетавану предложить благовония и красивые цветы Будде и услышать учение. Хотя другие женщины уже вполне напились, отправились они с нею. Но даже в воротах самого́ монастыря продолжали они пить. Войдя в зал, Висакха почтительно поклонилась Будде и с уважением села обок его. Ее пятьсот спутниц же не блюли достоинство. Казалось, они вообще не замечают, где оказались. Даже перед Буддой кто-то пританцовывал, кто-то пел, кое-кто спотыкался спьяну, некоторые же грызлись промеж себя.

Чтобы привлечь их внимание, Будда испустил из бровей своих темно-синее сияние, и все вдруг потемнело. Женщины пришли в ужас от страха смерти и тут же протрезвели. Затем Будда исчез с сиденья своего и встал на вершине горы Синеру. Из завитка белых волос между бровей он испустил луч света – такой яркий, как будто восходила тысяча лун и солнц.

– Почему смеетесь вы и увеселяетесь, – строго спросил он, – вы, кто вечно горит и окружен тьмой? Почему не ищете вы света?

Слова Будды коснулись умов их, ставших теперь восприимчивыми, и все пятьсот женщин достигли первого пути.

Будда вернулся и сел в своих покоях. Висакха еще раз поклонилась ему и спросила:

– Достопочтенный господин, каково происхождение этого обычая – пить хмельное, уничтожающее скромность человека и стыд его?

В ответ на вопрос Висакхи Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, в Химават из своего родного города в Каси отправился охотник по имени Сура.

В том отдаленном лесу росло необычайное дерево, чей ствол достигал в вышину роста человека с руками, вытянутыми высоко над головой. Из того места расходились три ветви, образуя дупло размером с большой бочонок для воды. Когда б ни шел дождь, дупло это заполнялось водой. Вокруг дерева росли горькая слива, кислая слива и перечная лоза. Некоторые спелые плоды слив и семена перечной лозы падали прямо в то дупло. Поблизости на клочке земли рос дикий рис. Попугаи срывали метелки риса и садились на дерево есть его. Некоторые рисинки тоже падали в воду. От жара солнца плоды, семена и зерна бродили, и жидкость в дупле становилась кроваво-красной.

В жаркую пору сюда слетались попить стаи жаждавших птиц. Быстро пьянея, они необузданно взмывали вверх – и вновь пьяно падали к подножию дерева. Немного поспав, они просыпались и улетали, весело щебеча. То же самое происходило с мартышками и другими животными, умевшими карабкаться на деревья.

Охотник за всем этим наблюдал и недоумевал: «Что же находится в том дупле? Ядом быть оно не может. Иначе птицы и животные умирали бы». Он выпил немного жидкости и опьянел так же, как и они. Пока пил, у него возникло сильное желание поесть мяса. Он развел костерок, свернул шеи нескольким куропаткам, белкам и другим существам из тех, кто без сознания лежал у подножия дерева, и запек их на углях. Набивая себе рот одной рукой, он пьяно размахивал другой.

Пока он пил и ел – вспомнил аскета по имени Варуна, жившего поблизости. Желая поделиться с аскетом своим открытием, Сура наполнил бамбуковую трубку пьянящей жидкостью, завернул немного печеного мяса и отправился к лиственной хижине аскета. Добравшись до нее, предложил аскету немного напитка, и оба они со вкусом хорошенько поели и попили.

Охотник и аскет осознали, что на этом напитке им можно обогатиться. Разлили его в большие бамбуковые трубки, укрепили их на шестах, закинули эти шесты себе на плечи и понесли в пограничное селение ближайшего царства. Оттуда отправили они сообщение царю, что прибыли винокуры. Когда призвали их, они взяли хмельное с собой в столицу и угостили им царя. Тот сделал два-три глотка и опьянел. Через несколько дней он выпил все, что принесли те двое, и спросил, есть ли еще.

– Да, государь, – ответили они.

– Где? – спросил царь.

– В Химавате.

– Ступайте и принесите, – велел царь.

Сура и Варуна вернулись в лес, но вскорости поняли, насколько хлопотно возвращаться в горы всякий раз, когда питье у них заканчивается. Они приметили всё, что падало в дупло, и собрали необходимое, чтобы можно было варить хмельное прямо в городе. Горожане начали пить, забыли о работе и обеднели. Город вскоре стал походить на город-призрак.

К этому времени двое винокуров уже уехали оттуда и обосновались в Варанаси, откуда отправили послание царю. Тамошний царь тоже призвал их к себе и предложил им поддержку. По мере того как привычка к питию распространялась, все обычные предприятия хирели, и Варанаси впал в такой же упадок. Затем Сура и Варуна отправились в Сакету, а оставив впоследствии и Сакету, перебрались в Саваттхи.

В то время царя Саваттхи звали Саббамитта. Он принял двоих торговцев и спросил, чего они желают. Они попросили основных продуктов в больших количествах и пятьсот крупных кувшинов. Когда всё смешали, смесь эту они поместили в кувшины и к каждому привязали по кошке, чтобы сторожила кувшины от крыс.

Забродив, жидкость потекла из кувшинов наружу. Кошки с удовольствием лакали крепкий напиток, стекавший по бокам кувшинов, после чего совершенно опьянели и улеглись спать. Пришли крысы и обглодали им уши, носы и хвосты.

Люди царя этому поразились и сообщили правителю, что кошки, привязанные к кувшинам, все умерли, попив сбежавшей из кувшинов жидкости.

– Эти люди наверняка готовят отраву! – заключил царь и тут же велел казнить обоих. Когда Суре и Варуне рубили головы, последними словами их были:

– Государь, это же хмельное питье! Оно вкусное!

Казнив торговцев выпивкой, царь повелел разбить все кувшины. К тому времени, однако, воздействие хмельного прекратилось, и кошки принялись весело играть. Стражники сообщили об этом царю.

– Если б это была отрава, – сказал царь, – кошки бы умерли. В конце концов, это и впрямь может быть вкусно. Давайте-ка попробуем.

Он повелел украсить город и возвести во дворе шатер. Уселся на царский престол под белым зонтиком и в окружении своих министров приготовился пить.

В тот миг, обозревая мир, Сакка задавался вопросом:

– Кто исправно заботится о своих родителях? Кто ведет себя хорошо в мысли, слове и деянии?

Увидев царя, сидящего в своем царском шатре и готового испить варево, он подумал: «Если царь Саббамитта отведает этого питья, сгинет весь мир. Сделаю же так, чтобы он его не пил».

Сакка тут же преобразился в брамина и, неся на ладони кувшин, полный питья, возник в воздухе перед царем.

– Купите этот кувшин! Купите этот кувшин! – вскричал он.

Царь Саббамитта увидел его и спросил:

– Откуда ты, брамин? Кто ты? Что это у тебя в кувшине?

– Слушайте же! – ответил Сакка. – В кувшине этом не твердое масло, не жидкое, не патока и не мед. Слушайте же, какие несчетные пороки содержит в себе этот кувшин… Кто б это ни выпил, несчастный глупец, утратит он власть над собою, пока не станет спотыкаться на ровном месте и падать в канаву или выгребную яму. Под его воздействием он станет есть такое, к чему в здравом уме никогда и не прикоснулся б. Купите его, прошу вас. Он продается, этот худший из кувшинов!.. Содержимое этого кувшина отвлечет разум человека, пока не станет он вести себя, как животное, отчего у врагов его будет причина над ним смеяться. Он заставит человека глупо распевать и танцевать перед собравшимися. Купите, прошу вас, это чудесное питье ради того непристойного веселья, которое приносит оно… Даже самые робкие теряют всякую скромность, отпив из этого кувшина. Даже самый стыдливый способен позабыть о хлопотах одевания и бесстыже бегать нагишом по всему городу. Когда же устанет, он счастливо приляжет отдохнуть где угодно, не ведая опасности или приличий. Такова природа этого напитка. Прошу, купите его. Он продается, этот худший из кувшинов!.. Из него напиваясь, человек утрачивает власть над своим телом, шатается, как будто не может стоять, дрожит, дергается и трясется, словно деревянная кукла, управляемая чужой рукой. Купите мой кувшин. Он полон вина… Человек, пьющий из него, уязвим для всякой опасности, поскольку расстается со здравым смыслом своим. Сгорает насмерть в собственной постели, становится жертвой шакалов, тонет в луже, оказывается в заключении или нужде – нет такого бедствия, к какому не приведет питие этого… Влив в себя это, люди ложатся без чувств на дорогу, мараются собственной рвотой и облизаны бывают собаками. Женщина может так опьянеть, что привяжет любимых своих родителей к дереву, мужа своего подвергнет поношеньям и в слепоте своей даже обидит или бросит своего единственного ребенка. Вот каков товар, который содержит этот кувшин… Мужчина, попив из этого кувшина, способен поверить, будто весь мир принадлежит ему, а сам он не обязан уважать никого. Купите этот кувшин. Он до краев наполнен крепчайшим питьем… Пристрастившись к этому напитку, целые семьи высочайшего разбора транжирят свое состояние и губят свои имена. Купите этот кувшин, государь. Он продается… В кувшине этом жидкость, развязывающая язык и запутывающая ноги. Она творит смех и плач без причины. Она притупляет взор и вредит уму. Она делает человека презренным… От питья этого возникает вражда. Друзья станут ссориться и драться. Даже древние дэвы подвержены были ему и утрачивали свои небеса из-за выпивки. Купите этот кувшин и отведайте вина… Из-за этого напитка ложь изрекается с удовольствием, а запретные деяния исполняются с радостью. Ложное мужество приводит к опасности, и обмануты оказываются друзья. Человек, пьющий это, осмелится на любой подвиг, не сознавая, что обрекает себя этим на ад. Попробуйте это питье, государь. Купите мой кувшин… Тот, кто изопьет это варево, преступать заповеди станет в помыслах, словах и деяньях. Увидит он добро как зло, а зло как добро. Даже самый скромный человек, напившись, поведет себя непристойно. Мудрейший станет глупо лепетать. Купите этот прелестный напиток и пристраститесь к нему. Вы привыкнете к дурному поведению, ко лжи, к оскорбленьям, грязи и позору… Сильно напившись, люди подобны становятся волам, поверженным наземь, рушатся и лежат грудою. Никакая человечья сила не справится с ядовитой силой выпивки. Купите мой кувшин… Короче говоря, если выпьете это – уничтожите любую добродетель. Этот напиток прогонит стыд, разъест хорошее поведение и убьет доброе имя. Он осквернит и затуманит разум. Если способны позволить себе выпить этой опьяняющей жидкости, государь, купите мой кувшин.

Услышав все это, царь осознал все то горе, что будет вызвано питием хмельного. Чрезвычайно возрадовавшись тому, что избежал этой опасности, он пожелал выразить благодарность.

– Брамин! – воскликнул он. – В заботе обо мне ты превзошел даже моих мать и отца. В благодарность за твои превосходные слова позволь подарить тебе пять наилучших деревень, сотню прислужниц, семьсот коров и десять колесниц с чистопородными лошадьми. Ты великий учитель.

– Как царю дэв, – ответил Сакка, являя свою личность, – мне не нужно ничего. Можете оставить себе свои деревни, слуг и скот. Наслаждайтесь вкусной пищей и довольствуйтесь сладкими лепешками. Восхищайтесь истинами, что я вам проповедовал. Так останетесь вы безупречны в этом мире и снищете достославное небесное перерождение в следующем.

С теми словами Сакка вернулся в собственное царство.

Царь Саббамитта дал обет воздерживаться от хмельного и повелел разбить кувшины. С того дня держался он заповедей и щедро оделял подаяньями. Прожил он добрую жизнь и действительно переродился в небесах.

Позднее, однако, привычка пить хмельное распространилась по Джамбудипе, и от нее пострадали многие.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем, сам же я – Саккой.

204. Благородный слон о шести бивнях
Chaddanta Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о бхикхуни.

Однажды молодая бхикхуни, происходившая из хорошей семьи Саваттхи, отправилась вместе с несколькими другими бхикхуни послушать учение Будды. Его любезность и красота произвели на нее большое впечатление, и ей стало интересно, не была ли она связана в Буддой в предыдущей жизни. Тотчас припомнила она, как в прежней жизни Бодхисатта был великим белым слоном Чхаддантой, а она – его женой. Вспомнив это, бхикхуни очень обрадовалась и рассмеялась вслух. Затем осознала, что немногие женщины хорошо расположены к своим мужьям, и ей стало интересно, какой женой была она сама. По мере того как прояснялась в ней память, она припомнила, что таила на него тогда обиду и в другой жизни отправляла охотника его убить. Припомнив все это, она поддалась печали и разразилась слезами.

Будда увидел это и улыбнулся. Когда собравшиеся бхикху спросили у него, почему он улыбнулся, Будда ответил:

– Бхикху, эта молодая сестра заплакала, припомнив обиду, которую причинила мне.

И по их просьбе он рассказал им эту историю из прошлого.

Давным-давно в золотой пещере на западном берегу озера Чхадданта в Химавате жило стадо из восьми тысяч царских слонов. Бодхисатта в то время родился сыном царя слонов, и его назвали Чхаддантой. Он был чисто-белым, а когда вырос совсем, сделался великолепен: хобот – что серебряный канат – и шесть красивых бивней, испускавших лучи шести цветов. Когда умер его отец, Чхадданта стал царем, а двух его старших цариц звали Маха-Субхадда и Чулла-Субхадда.

В пору дождей все слоны оставались в золотой пещере, но в жаркую пору Чхадданте очень нравилось стоять со своими царицами у подножия большого баньянового дерева, росшего в северо-восточном углу озера, где от воды дул остужавший ветерок.

Однажды, пока царь Чхадданта был возле баньяна, один из его последователей сказал ему, что деревья в большой роще сала зацвели, и он отправился туда с обеими царицами. Пока те паслись, Чхадданте случилось боднуть дерево сал тяжелым своим лбом. От этого ветви громадного дерева сотряслись, и Чулла-Субхадду, стоявшую с подветренной стороны, осыпало сухими веточками и мертвой листвой, покрытой рыжими муравьями. Маха-Субхадду, стоявшую с наветренной стороны, осыпало цветками, пыльцой и зелеными листиками. Увидев Маха-Субхадду всю в золотой пыльце, Чулла-Субхадда подумала: «Очевидно же, что он предпочитает ее. Осыпает ее цветами и пыльцой, а сухим веточкам, мертвой листве и рыжим муравьям позволяет падать на меня!» От этого чувства развилась обида, которую она затаила на Чхадданту. «Я с ним посчитаюсь!» – безмолвно поклялась она сама себе.

В другой день стадо слонов вошло в озеро купаться. Сперва два молодых слона натирали Чхадданту кореньями. Затем купали двух цариц. Наконец все остальное стадо омылось, поиграло в воде и собрало лотосов и водяных линий, чтобы украсить Чхадданту и цариц.

Один слон сорвал необычайный стебель лотоса с семью совершенными цветками и предложил его Чхадданте, который окропил себе им лоб и поднес Маха-Субхадде. От этого Чулла-Субхадда обиделась только сильнее.

В той части Химавата жила еще и община из пяти сотен паччекабудд, которых Чхадданта частенько навещал, чтобы им поклониться. Однажды Чхадданта предложил им трапезу из стеблей лотоса, окропленных нектаром. В то же время Чулла-Субхадда им дала спелых плодов, которые собрала сама. Делая свое подношение паччекабуддам, она пылко пожелала переродиться царскою дочерью, чтобы выйти замуж за царя Каси. «Когда стану я старшей царицей, – подумала она, – попрошу царя отправить охотника с отравленной стрелой убить этого слона. И тогда месть моя будет сладка!»

Дав этот жестокий обет, Чулла-Субхадда прекратила есть и зачахла до смерти. А потом и впрямь переродилась дочерью царя Мадды и получила имя Субхадда. Повзрослев, она вышла замуж за царя Каси и стала его старшей царицей. Припомнив свое былое существование, она осознала, что, поскольку все желания ее выполнялись, она теперь вполне способна осуществить свое возмездие. Натерла она тело себе маслом, надела измаранное одеяние и легла в постель, делая вид, будто больна.

Царь осведомился о том, где его старшая царица, и, услышав о том, что она занемогла, вошел в ее опочивальню. Сел к ней на ложе, погладил по спине и спросил:

– Несравненная моя царица, почему ты так бледна? Отчего чахнешь?

– Дорогой мой повелитель, был мне сон, из-за которого развилось во мне сильное желание, но знаю я, что оно недостижимо, поэтому я тут просто угасну.

– Дорогая моя, – ответил царь, – все, чем бы ни могли мы оделить, будет твоим. Прошу, скажи нам, чего желаешь ты так сильно. Уверен, мы это для тебя добудем.

– Государь, то, чего желаю я, добыть нелегко. Я сообщу тебе, но лучше будет, если скажу тебе об этом не сразу. Созови, прошу, всех охотников, и я объясню это при них.

– Сказано – сделано, дорогая моя! – ответил царь, в восторге от того, что просьба ее оказалась так проста. Он тут же созвал всех охотников Каси.

Когда собрались охотники во дворе, царь встал к открытому окну и позвал царицу:

– Подойди, дорогая моя! Вот наши храбрые охотники – собрались по твоему желанию. Они умелы в выслеживании, яростны в схватке и все верны мне.

Царица посмотрела в окно и крикнула:

– Охотники! Во сне видела я громадного белого слона о шести сияющих бивнях. Так силен был сон мой, что теперь должна я обрести эти бивни. Если кто-то из вас сумеет принести мне эти прекрасные бивни, я буду жить! Если же нет, я умру. Ничто другое не сможет спасти мою жизнь!

Во дворе зароптали голоса. Никто из охотников никогда не видал слона о шести бивнях и даже не слыхал о таком. Они выбрали из всех одного и через него спросили царицу, не явилось ли ей также во сне, где такого слона можно найти.

Царица Субхадда оглядела всех охотников и, вспомнив свое предыдущее рождение, заметила одного, кто в прошлом тоже был врагом Чхадданты. То был сильный и жестокий человек, прямо-таки великан, по имени Сонуттара. Лицо его было обезображено шрамами, а зубы пожелтели. «Вот кто сумеет совершить то, чего я хочу», – подумала царица. Она показала Сонуттару царю и попросила соизволенья поговорить с ним наедине. Царь на это согласился и позвал того во дворец. Царица завела Сонуттару в покои на самом верхнем уровне дворца, распахнула северное окно и сказала:

– Прямо на севере, за теми вон семью горными хребтами, ты отыщешь золотой утес. В утесе том есть огромная золотая пещера. Под утесом, у красивого озера, растет громадный баньян. В том краю обитает стадо из восьми тысяч царских слонов. Они свирепы и внушительны. Если эти слоны увидят человека – нападут и уничтожат его.

Услышав это, Сонуттара испугался. Он предположил, что царицу могли б удовлетворить золото, жемчуга или бирюза, а не слоновая кость.

– При чем тут слоновая кость! – возразила царица. – Мотив мой совсем не в этом желании! Это касается злопамятства! Меня обидели, и я желаю возмездия! Принеси мне бивни вожака этого стада – и получишь в награду пять отборных деревень!.. Друг-охотник, – продолжала она, – в моей предыдущей жизни была я одной из старших цариц того царского слона. Совершая подношение неким паччекабуддам, я пожелала себе сил на то, чтобы убить этого слона о шести бивнях и заполучить его бивни себе. Дело вовсе не во сне, что был мне, – исполнить нужно саму действительность. Могу тебя заверить, что ты преуспеешь. Ступай и ничего не страшись!

– Да будет так, ваше высочество, – ответил Сонуттара, немало приободрившись от царицына объяснения. – Скажите мне в точности, как отыскать того зверя, которого вы так сильно ненавидите, и как его пленить, – и я это сделаю!

– Царь слонов купается каждый день, – начала она, припоминая подробности своей прежней жизни, – в одном месте – в озере у баньяна. Попасшись немного под баньяном, он со своей возлюбленной спутницей идет туда купаться. Когда б ни было это возможно, этот царский слон также ходит почтительно кланяться аскетам в желтых одеяньях и паччекабуддам.

– Ваше высочество, – ответил Сонуттара, – я все понял в совершенстве. Я убью того слона и принесу вам его бивни.

Восхитившись решимостью Сонуттары, царица дала ему тысячу монет и сказала:

– Ступай домой и подготовься к путешествию. Я снабжу тебя всеми орудиями, что тебе понадобятся. Будь готов выступить к золотому утесу через семь дней.

И царица тут же взялась за дело. Созвала кузнецов и повелела им выковать для Сонуттары особые железные орудия. Наказала им сделать топор, лопату, бурав, молоток, резак для бамбука, серп, посох с кончиком из алмазного шпата, колышек и крюк-кошку о трех концах. Им она сообщила точные размеры каждого орудия и велела управиться за шесть дней. Призвала кожевников и велела изготовить мешок размерами примерно с крупный водяной котел, купол, чтоб спускаться по воздуху с высоты, и сколько-то разнообразных веревок и ремешков. Им она тоже велела приготовить все за шесть дней.

Кузнецы и кожевники закончили свои труды во благовремении и доставили сработанное во дворец. Царица уложила орудия в кожаный мешок и собрала пропитание, какое понадобится Сонуттаре в его путешествии.

На седьмой день Сонуттара вернулся во дворец и почтительно встал в присутствии царицы. Та показала ему на мешок и произнесла:

– Друг, в этом мешке все орудия, что понадобятся тебе в путешествии.

Крепкой своей рукой Сонуттара поднял этот мешок, словно тот нисколько не тяготил его, и повесил себе на бедро. Нести всю пищу царица отдала прислужникам охотника.

Сонуттара поклонился царю и царице и пустился на колеснице в путь, сопровождаемый прислужниками. Добравшись до границы Каси, слуг он отправил обратно, а дальше двинулся сам, взяв себе в проводники несколько местных жителей. Достигши джунглей, он и этих людей услал и еще дальше пошел один. Серпом он прорубал себе путь сквозь заросли высоких трав и камышей. Дойдя до чащобы терна, тростника и бамбука, он пустил в ход бамбуковый резак. Если чаща оказывалась для него слишком густа, чтобы ее рубить, он мастерил из бамбука лестницу и взбирался наверх. С большой сноровкой укладывал он куски расколотого бамбука поверх нее и полз дальше, таща за собой старые куски и укладывая их впереди, покуда не перебирался на другую сторону. Порой джунгли оказывались настолько густыми, что даже змея не могла в них проползти. В таких случаях он валил деревья топором. К самым крупным приходилось сперва применять бурав. Чтобы не тонуть в трясинах грязи и зыбучих песках, он пускал в дело доски так же, как применял и бамбук, чтобы перебраться через заросли. Он сработал грубую лодку и греб на ней через затопленные водой трясины.

Достигши первой великой горы, Сонуттара приделал веревку к кошке и закинул ее как мог высоко. Когда та зацепилась надежно, он взобрался по веревке. Железным посохом с кончиком из алмазного шпата он пробуравил отверстие в горном склоне и вбил в это отверстие колышек. Затем встал на него и забросил кошку снова. Это проделывал он вновь и вновь, пока не перевалил за вершину.

Спускался с нее он примерно так же, сидя в мешке и сам себя опуская, разворачивая веревку так же, как паук выпускал бы свою нить. Наконец он позволил кожаному куполу поймать ветер и слетел вниз мягко, словно птица.

Пересекши множество разных местностей, включая шесть горных хребтов, он наконец взобрался на вершину золотого утеса. Вдали увидел он громадное баньяновое дерево. Под ним заметил чисто-белого слона о шести бивнях и его царицу в окружении огромного стада царских слонов, готовых сражаться. Перед ним лежало прекрасное озеро Чхадданта, а у баньяна он увидел приятную заводь для купания.

С этой вершины он некоторое время понаблюдал за слонами, чтобы хорошенько познакомиться с их обычаями и перемещениями.

Спускаясь в джунгли, он срубил четыре дерева, чтобы сработать из них крепкие столбы, и еще одно, чтобы сделать доски. Когда слоны отправились купаться, он вытащил лопату и принялся копать квадратную яму – достаточно большую, чтобы самому в ней спрятаться, в том самом месте у баньяна, где всегда стоял царь слонов. Выкопанную землю он тщательно разбросал по воде, чтобы куча ее не была заметна. В каждом углу ямы он положил по камню, чтобы служили основаниями для столбов. Веревками он привязал эти столбы, а сверху настелил доски, чтобы получилась крыша. С одной стороны он оставил проход для себя. Кроме того, он проделал небольшое отверстие для стрелы. Наконец, все доски присыпал слоем земли и листвы. Над этой ямой он трудился всю ночь. На рассвете, когда все было готово, он надел желтое одеянье аскета, взял лук и одну отравленную стрелу и спустился в яму.

Когда над головой у него прошествовал громадный белый слон, Сонуттара выстрелил этой отравленной стрелой, и Чхадданта вскричал от боли. Стадо переполошилось и побежало, круша деревья и топча траву в своем бегстве. Обезумев от боли, Чхадданта огляделся, готовый затоптать своего обидчика, но, заметив желтое одеянье, тут же сдержал свой гнев и опустился на колени в знак почтения. В то же время он осознал, что человек, которого он видит, и выпустил стрелу, а потому провозгласил:

– Тот, кто запятнан злом, чужд правде и праведности, не имеет права носить желтые одежды. Лишь тому, кто отрекся от зла и поддерживает правду и праведность, следует осмелиться и надеть такое одеянье. Зачем ты ранил меня? – спросил он у Сонуттары. – Действовал ли ты по своей воле или кто-то другой дал тебе это злое задание?

– Меня сюда прислала Субхадда, царица Каси, – раздобыть твои шесть сияющих бивней, дабы удовлетворить ее к ним тягу.

Чхадданта тут же распознал дело рук своей бывшей жены Чулла-Субхадды.

– На самом деле царицу не интересуют мои бивни, – сообщил он Сонуттаре. – Она прислала вас сюда потому, что хочет меня убить! У меня есть громадное сокровище слоновой кости, которое я мог бы отдать вам, но эта жалкая самка вместо этого желает моей смерти. Ну же! Отпилите мне бивни! Передайте этой гадине – пускай радуется, и дайте ей понять, что тот, кого ненавидит она, мертв.

Несмотря на мучительную боль, Чхадданта лег на бок, чтобы охотнику легче было срезать его бивни.

Сонуттара выкарабкался из ямы и взял пилу. Он подошел к слону, однако Чхадданта больше походил на гору, чем на животное, и охотник, хоть и был человеком крупным, не сумел дотянуться до бивней с земли. Он взобрался по серебряному хоботу и встал на лбу у Чхадданты. Но и оттуда не удалось достать до бивней, и Сонуттара спрыгнул слону в рот, пнул его в челюсть и врезался ему в плоть своей зазубренной пилой. Рот Чхадданты наполнился кровью. Сонуттара переходил с одного места на другое, пилил там и тут, старался отыскать нужный угол, под которым резать, но ему никак не удавалось. Боль, которую доставлял он Чхадданте, была непереносимой мукой, но великий слон претерпевал ее безропотно.

Наконец он вскричал охотнику:

– Господин, неужто не можете вы просто отрезать бивни?

– Нет! – просто ответил Сонуттара.

– Ладно, – слабым голосом сказал Чхадданта. – Я уже слишком ослаб, чтобы поднять хобот, но если вы мне его поднимете и дадите ухватиться за ручку пилы, я сделаю это сам.

При помощи человека Чхадданта взял хоботом пилу и стал водить ею взад и вперед, пока бивни не отделились.

Когда все шесть великолепных бивней легли наземь, Чхадданта сказал:

– Не поймите меня неверно, друг. Я отдаю вам эти бивни не потому, что не ценю их, и отдаю я их не потому, чтобы стать Саккой, Марой или Брахмой. Для меня бивни всезнанья в сто тысяч раз дороже этих – из слоновой кости. Пускай же это похвальное деяние позволит мне достичь всеведенья!

Хотя сила Чхадданты быстро убывала и голос его сделался почти неслышным, он тихонько спросил:

– Сколько времени ты добирался сюда?

– Семь лет, семь месяцев и семь дней, – ответил Сонуттара.

– Властью этих бивней, – сказал ему Чхадданта, – ты достигнешь Варанаси за семь дней. Ступай быстро, и тебе ничто не будет грозить. Прощай.

Сонуттара поспешил прочь, и, не успели Маха-Субхадда и все остальное стадо вернуться, как Чхадданта скончался. Найдя его тело, все восемь тысяч царских слонов горько зарыдали. Скорбно двинулись они торжественным шествием к обители паччекабудд и объявили:

– Достопочтенные господа, благородный слон, которому такую радость доставляло снабжать вас необходимыми принадлежностями, убит отравленной стрелой, а его прекрасные бивни отпилены. Придите, просим вас, и посмотрите на тело его, пока мы его не сожгли.

Пятьсот паччекабудд прибыли как раз вовремя, когда двое молодых слонов поднимали тело Чхадданты. Они так умело управлялись с ним, что казалось, будто их царь отдает паччекабуддам свою последнюю дань. Затем они возложили царское тело на погребальный костер, и паччекабудды пели всю ночь, пока тот горел. Когда же пламя наконец погасло, стадо выкупалось и торжественно вернулось с Маха-Субхаддой во главе к ним домой, в золотую пещеру.

Как и обещал ему Чхадданта, Сонуттара вернулся в Варанаси всего за семь дней. Когда его ввели к царице, он сказал:

– Вот бивни, ваше высочество. Зверь, на которого вы были обижены, мертв.

– Ты уверен, что он умер? – спросила царица.

– Да, ваше величество, – заверил ее Сонуттара. – Я сам убил его отравленной стрелой.

Она приняла у него эти несравненные бивни, по-прежнему испускавшие шестицветные лучи света, и возложила их себе на колени. Пристально глядя на них, припомнила она того, кто в прежнем существовании был ей мужем, и подумала: «По моему наущению этот жестокий охотник принес бивни, отпиленные у благоприятного слона, которого он истребил отравленной стрелой!» Вдруг ее переполнила скорбь – до того громадная, что она не смогла ее выдержать. Ум ее совершенно погрузился в горе. Сердце бедной дуры не выдержало, и она скончалась, не сходя с места.

* * *

Завершив эту историю, Будда учил Дхамме, множество обрело первый путь, а вскоре после та бхикхуни сделалась архатом. Затем Будда определил рождение:

– В то время эта бхикхуни была царицей Субхаддой, Девадатта – жестоким охотником, сам же я – благородным Чхаддантой.

205. Во всем виноват царь
Gandatindu Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о царе Косалы.

Однажды царь Пасенади навещал Джетавану, и Будда ему давал совет.

– Государь, – сказал он, – царю надлежит править своим царством с праведностью. Если царь безнравствен, безнравственны и придворные чиновники, и народ страдает. Человек нечестивый может принимать взятки, но никакая взятка не способна отложить смерть. Никто не может избежать смерти, а в том, что касается перерождения, человека могут поддерживать лишь его собственные праведные деянья. Даже когда в мире не было Будды Сасаны, царь, внявший этому мудрому совету, правил праведно и переродился на небесах.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Кампилле правил Паньчала, все царство Уттарапаньчала было в ужасном состоянии. Царь правителем был неправедным, с дурными привычками. Царские министры тоже были нечисты на руку, и народ невыносимо страдал под гнетом чрезмерных податей. Жители, опасаясь, что, если станут они содержать свою собственность хорошо, с них возьмут еще больше податей, дома свои довели до запустения. Там, где прежде были процветавшие деревни, теперь оставались только убогие хижины.

Каждый год на на празднестве царь Паньчала делал щедрые подношения дэве одного особенного дерева тиндука, росшего сразу за городом. Тот дэва, хорошо осведомленный о положении в стране, жалел народ и желал ему помочь. «Царь этот ужасен! – думал он. – Его царство стремительно разваливается, и лишь я могу его исправить. Поскольку он меня почитает щедрыми подаяниями, я должен дать ему добрый совет».

Тем вечером дэва воздвигся в воздухе у изголовья царского ложа и облекся красивой аурой. Царя поразил яркий свет, и он спросил, кто это.

– Государь, я – дэва дерева тиндука. Я пришел дать вам совет.

– Что же за совет есть у вас для меня? – спросил царь.

– Государь, из-за вашего пренебрежения царство стремительно движется к краху. Если продолжите и дальше действовать в том же духе, что и сейчас, вскоре у вас не будет ничего, чтобы оставить сыновьям. Потеряв владения, с ними утратите и доброе имя. Весь мир станет вас презирать. Мало того, беспечные цари не только теряют свои царства, но и перерождаются после смерти в аду. Прилежание ведет на небеса, а вот леность ведет в ад. Если примете эту истину, возможно, измените и свою удачу. Вы обязаны исправиться и сохранить свое царство.

Дэва исчез, но царь остался глубоко этим потрясен. Он определенно верил в то, что дэва говорил про небеса и ад, но толком не знал, действительно ли с его царством все обстоит так скверно. Он решил выяснить это самостоятельно. Наутро передал он власть над царством своим министрам, а сам, переодевшись обычным странником, ушел из столицы в сопровождении лишь одного советника-брамина.

Неподалеку от города они пришли в деревню, где почти все дома выглядели пустыми, вокруг них были нагромождены колючие кусты. Они увидели одного старика – тот тащил вязанки колючих сучьев. Как только жена и дети его вышли из дому и отступили подальше, он запер дверь и обложил дом теми сучьями. После этого вся его семья поспешила прочь, в лес. Царь и советник его сели посмотреть, что будет дальше. Немного погодя явились солдаты и принялись прочесывать улицы, а судебные чиновники – обходить дом за домом. Вечером, как только солдаты и чиновники удалились, жители возвратились из леса. У своей двери старик наступил на острую колючку и проткнул себе ногу. Он сел на ступеньку и, вынимая колючку, громко проклинал царя.

– Так же, как страдаю я от этой колючки, – кричал он, – пусть царя поразит стрела – и возопит он от боли!

Брамин подошел туда, где сидел старик, и сказал:

– Любезнейший, ты стар и глаза твои слабы. Какое отношение имеет колючка, поранившая тебя, к царю?

Старик сердито ему ответил:

– Из-за царя мучусь я от боли. Каждый день нас преследуют царские сборщики податей. Избежать их мы можем, лишь прячась весь день в лесу. Поскольку нам вдобавок очень досаждают воры, мы вынуждены защищать наши дома тем, что разбрасываем повсюду эти колючки.

– То, что старик говорит, – правда, – сказал брамину царь. – Это и впрямь моя вина. Я должен вернуться и править справедливо.

Дэва остался доволен, заслышав это, но ему хотелось, чтобы царь научился большему, а потому он вынудил брамина возразить.

– Государь, – произнес брамин, – не спешите. Давайте изучим положение еще.

Царь согласился на это, и они отправились к другой деревне. В одном доме увидели они старуху, которая говорила двоим своим взрослым дочерям, что им в лесу слишком опасно, а потому за дровами она сходит сама. Царь посмотрел, как старуха карабкается на дерево, чтобы наломать сухих веток, но та, к несчастью, не удержалась и упала с дерева. Лежа на земле и корчась от боли, она громко костерила царя:

– Ох, когда ж умрет этот царь? Пока он жив, моим дочерям не выйти замуж!

Брамин подошел к ней и сказал:

– Любезнейшая, ты несправедлива! Уж не станешь же ты рассчитывать на то, что царь примется искать мужа для каждой незамужней молодой женщины в его царстве?

Бедная женщина ответила с негодованием:

– Слова мои истинны и справедливы. Мы, простой народ, беззащитны, нам не дают покоя воры, и нас притесняют сборщики податей. В такие времена и речи быть не может о замужестве для бедных девушек. Нет мужей, которые бы их защитили, они несчастны, и мы все горе мыкаем!

Услышав это, царь подумал: «Она очень верно говорит».

Далее подошли они к земледельцу, пахавшему свое поле. Когда поворачивал он в конце поля, лемех плуга ударил волу по ноге. Осматривая окровавленную ногу вола, земледелец вскричал:

– Да свалит же царя вражеское копье так, как моего бедного вола ранил этот лемех!

Брамин подошел к нему и сказал:

– У тебя нет причины сердиться на царя. Ты же сам пахал, поэтому ты и виновен.

– Сержусь я на царя по веской причине, – пылко ответил земледелец. – Мы, простой народ, беззащитны. По ночам на нас нападают воры, а днем нас преследуют сборщики податей. Сегодня люди царя даже забрали у меня сверток с обедом, поэтому моя кухарка готовит мне второй обед. Уже поздно, а она мне еще ничего не принесла. Я так ослаб от голода, что оступился, и теперь вол мой ранен.

– Он прав! – сказал царь.

Рано следующим утром пришли они к другой деревне, где увидели, как скотовод доит корову. Вдруг норовистая корова лягнула скотовода, сшибла его наземь, опрокинула его скамеечку, перевернула ведро и разлила молоко.

– Да пусть же царь падет в сражении! – громко выругался этот человек. – Пускай сразит его меч точно так же, как меня повалил пинок этой клятой коровы!

Брамин подошел к скотоводу и сказал:

– Любезнейший, коровы часто лягаются, когда их доят. Какое отношение это имеет к царю? Зачем поносишь ты его?

– Царь тут явно виновен, – стоял на своем животновод, – ибо беззащитный народ в его царстве страдает от жестокого гнета. Часть молочных коров у нас отобрали. Других нам пришлось продать, чтоб заплатить подати. И вот теперь я пытаюсь доить корову, которая не привыкла к тому, чтобы ее доили! Наша повседневная жизнь пришла в расстройство, а во всем этом виноват царь!

– Он говорит правду, – сказал царь брамину, когда они сворачивали на тропу к большой дороге, ведшей назад в Кампиллу.

По пути обратно в столицу, проходя через еще одну деревушку, услышали они жалобный коровий рев. Пойдя на звук, наткнулись на безутешно мычавшее животное. У нее было много воды и травы, но она не паслась и не пила. Расстроившись от ее страданий, какие-то сельские мальчишки кричали:

– Пусть царь будет бездетен! Пусть рыдает и стонет он – совсем как эта несчастная корова, оплакивающая своего мертвого теленка!

Брамин к ним подошел и сказал:

– Мальчики, когда животное отбивается от стада и мычит, выражая беспокойство свое, какое отношение имеет это ко дворцу? Почему поносите вы царя?

– Царское нарушение тут очень ясно, брамин, – резко ответили мальчишки. – Нас вечно угнетают царские сборщики подати, которые забирают все, что пожелают, с полнейшей безнаказанностью. Какие-то люди царя только что убили пегого теленка этой бедной коровы и содрали с него шкуру, чтобы сделать из нее ножны. К чему убивать здорового новорожденного теленка лишь для того, чтобы сделать ножны?

– Мы были неправы, – сказал царь. – Вы говорите правду.

Немного погодя подошли они к пересохшему пруду, где вороны убивали своими острыми клювами лягушек и пожирали их. Дэва сделал так, чтобы царь и его советник понимали речь лягушек.

– Да чтоб царя и всю его семью убили в бою и съели, – кричала одна большая лягушка, – совсем как нас, несчастных лягушек, пожирают злобные вороны!

– Лягушка! – выкрикнул брамин. – Нельзя ждать от царя, чтобы он оберегал каждое существо в своем царстве. Уж точно царь не виноват в том, что вороны едят живых, как вы, когда им выпадает случай.

– Вы слишком уж льстите царю, – ответила лягушка. – Если бы правитель был праведен, его владения были бы мирны, счастливы и процветали. Вороны б наслаждались подношениями, оставляемыми в местных храмах, и им не нужно было бы убивать нас, несчастных лягушек.

Брамин и царь грустно покачали головами и сказали друг другу:

– Все существа, вплоть до лягушек, проклинают нас!

Потрясенные этим откровением, царь и его советник быстро вернулись в Кампиллу. Царь вознамерился отказаться от своих вредных привычек и править отныне праведно. При своем дворе он призвал всех прекратить жульничество и жить добродетельно. С тех пор, последовав совету дэвы дерева тиндука, царь и все придворные посвятили себя щедрости и прочим достойным деяниям.

* * *

Завершив рассказ, Будда еще раз сказал царю Пасенади:

– Государь, царю надлежит отринуть зло и править своим царством с праведностью.

Затем Будда определил рождение:

– В то время я был дэвой дерева тиндука.

206. Укрощение красавицы
Kusa Jātaka

П ребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о неумиротворенном бхикху.

Однажды, пока бхикху этот ходил в Саваттхи, собирая подаяние, встретил он красивую женщину и сделался ею одержим. Обуянный страстью, он совершенно запустил себя. Стал носить грязное одеяние, отрастил ногти и волосы. Он чах и желтел, покуда не стали выпирать на нем вены. Похоже было, что у него желтуха, он ослаб и заболел. Точно так же, как дэва, близящийся к концу своего небесного существования, являет пять ясных знаков, с бхикху, которому грозит опасность отринуть свою практику, происходит то же самое. Небесная гирлянда дэвы вянет; у бхикху увядает вера. Одеяние дэвы марается; нравственность бхикху пятнается. Тело дэвы утрачивает красоту; неумиротворенность бхикху искажает его черты. Тело дэвы пропитывается по́том; бхикху погрязает в разврате. Дэве более не в радость его небесная обитель; бхикху более не восторгается одиночеством. Когда все эти несчастливые признаки стали очевидны у того бхикху, друзья отвели его к Будде.

Он признался Будде, что неудовлетворен, и Будда сказал ему:

– Бхикху, не будь рабом страсти. Это коварная женщина. Одолей свою страсть к ней и снова услаждайся Дхаммой и Послушанием. В прошлом, из-за того что один мужчина влюбился в женщину, отринул он свой духовный поиск и провел всю свою жизнь, погрязши в мире.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Кусавати², столице царства Малла, правил Оккака, его царственной супругой была Силавати. Правил царь праведно, но у него не было детей. Жителей тревожило, что без наследника царство в опасности. Когда собрались они и пожаловались царю, тот открыл дворцовое окно и сказал:

– Никто в царстве не бесчинствует. Правлю я хорошо. Почему упрекаете меня за злодеянье?

– Государь, – ответил выбранный представитель, – никто не бесчинствует, но нас беспокоит, что без наследника, которому престол достанется по праву, может явиться какой-нибудь чужак и захватить царство. Мы побуждаем вас приложить все усилия, какие в вашей власти, чтобы произвести на свет сына, который станет править вашим царством после вас.

– Что же мне сделать? – спросил царь.

– Государь, – ответил выбранный человек, – перво-наперво неделю напролет ежедневно отправляйте на улицу кого-нибудь из дворцовых танцовщиц. Объявите, что их представление – религиозное деяние, разрешенное благочестием. Если какая-то из них понесет и родит сына, его и можно будет назначить наследником престола.

Царь внял совету и выбрал нескольких самых красивых и соблазнительных танцовщиц, но ни одна из них не понесла.

Далее собрание горожан предложило отправлять на улицу каких-нибудь высокородных придворных женщин, и царь на это согласился, но опять ни одна не понесла.

Собрание горожан тогда предложило отправить на улицу самых сановных женщин из гарема, и царь согласился, но ни одна из них не понесла тоже.

– Увы! – отчаялся царь. – Похоже, у меня никогда не будет сына!

Жители опять взволновались перед дворцом, требуя, чтобы царь сделал что-нибудь, чтобы произвести на свет наследника престола.

– Прошу вас! – взмолился царь. – Я отправлял без счета женщин из дворца на улицы, но ни одна из них не понесла. Что еще могу я сделать?

– Государь, – ответил избранник, – наверняка ни одна из этих женщин не располагала достаточными заслугами, чтобы зачать сына. Есть, однако, во дворце одна добродетельная особа. Вы обязаны теперь послать на улицы царственную супругу, саму царицу Силавати. Уж она-то понесет сына точно!

Не видя иного решения, царь согласился на это требование. Семь дней провозглашал он под барабанный бой, что в определенный благоприятный день царица Силавати будет спускаться на улицу ради религиозной церемонии, чтобы произвести на свет наследника. Все мужчины, желающие поучаствовать, должны собраться перед дворцом.

В назначенный день в ожидании царицы собралась большая толпа мужчин, свежевыкупанных и красиво одетых. Каждому не терпелось заняться с царицей любовью ради исполнения своего долга перед царем.

Когда прекрасную царицу в роскошном одеянье из шелка сносили на изящной тахте по ступеням дворца, мраморный трон Сакки проявил признаки накаливания. Сакка тут же осознал, что это происходит из-за великой добродетели царицы, так крепко желавшей сына.

– Выполню ее пожелание! – объявил он. – Кто же достоин быть ее сыном? – задумался он. – Конечно, им должен стать Бодхисатта, приближающийся к концу своего существования в Таватимсе!

Хотя Бодхисатта рассчитывал на перерождение в высших небесах, Сакка его убедил ради благосостояния мира вместо этого отправиться в царство людей, чтобы царица Силавати понесла им, и он сделался наследником престола царя Оккаки.

А чтобы ни один мужчина не воспользовался добродетельной царицей, Сакка, приняв обличье пожилого брамина, возник посреди той толпы крепких мужчин. Увидев его, все остальные расхохотались. Они насмехались над его преклонным возрастом и дешевой одеждой и спрашивали, чего ради он вообще сюда явился.

– Что вы ко мне придираетесь? – отвечал им Сакка. – Может, я и смахиваю на старика, но страсть и мужская сила мои по-прежнему здоровы и сильны. Вот увидите, что я достойнее любого из вас!

Применив свою сверхъестественную силу, Сакка выбрался в передние ряды толпы и в тот же миг, когда царская тахта коснулась земли, взял царицу за руку и увел ее прочь.

– Посмотрите на этого старого брамина! – закричали некоторые мужчины. – Что он делает?! Куда он уводит царицу?! – кричали другие. – Позор ему! Почему не ведет он себя сообразно своему возрасту?! – кричало еще больше народу.

Все разъярились от того, что им отказали в усладах, но приходилось признать: царицу увлекли прочь. Глядя из дворцового окна, царь тоже увидел, как царицу уводит старый брамин, и ему это чрезвычайно не понравилось.

Стремительно сбежав с царицей за городские ворота, Сакка вызвал появление дома. Дверь этого дома стояла открытой, и царица заметила внутри груду сучьев.

– Это и есть твой дом? – презрительно спросила она, все еще веря, что перед ней старый и бедный брамин.

– Да, госпожа, – тихо ответил Сакка. – Раньше я пребывал в нем один, но теперь нас двое! Прошу вас, отдохните пока на этом ложе из сучьев, а я принесу немного риса, чтобы поесть.

Он легонько коснулся ее рукой, отчего все тело ее охватил божественный восторг, и она лишилась чувств. Сакка тут же перенес ее в Таватимсу и бережно уложил на божественную тахту у себя в великолепном дворце. На седьмой день пробудилась она и, узрев вокруг себя великолепие, осознала, что пленил ее вовсе никакой не старый брамин, а сам Сакка.

Когда открыла она глаза, Сакка сидел у подножия великолепного кораллового дерева в окружении небесных музыкантов. Поднявшись с тахты, царица Силавати подошла, приветствовала его и почтительно села сбоку.

– Силавати, – произнес Сакка, – я предлагаю вам милость. Выбирайте то, чего желаете больше всего!

– Государь, – ответила та, не колеблясь, – даруйте мне сына.

– Разумеется, госпожа, – сказал Сакка, – но не только одного; я дарую вам двоих сыновей. Один из них будет уродлив, но мудр, а другой будет пригож, но туп. Какого желаете вы родить первым?

– Прошу вас, первым дайте мне мудрого, ваше величество, – попросила она.

– Даровано, – сказал Сакка и дал ей веточку травы куса, небесное одеянье, сандалового дерева, цветок с кораллового дерева и лютню под названием Коканада.

– Ваше высочество, – сказал Сакка, – вам пора возвращаться во дворец.

Он перенес ее в царскую опочивальню, уложил рядом со спящим царем и бережно коснулся пальцем. От этого касания в утробе ее зачался Бодхисатта.

Царица Силавати немедленно поняла, что она в тягости. Проснувшись, царь удивился при виде нее и спросил, как она вернулась.

– Обратно меня принес Сакка, государь.

– Своими собственными глазами видел я, как тебя уводит старый брамин. Почему ты пытаешься обмануть меня этими разговорами о Сакке?

– Поверьте мне, государь, – стояла на своем она. – Брамин этот и был Саккой, и он взял меня в Таватимсу.

– Дорогая моя, – возразил царь, – как же мне поверить такой невероятной истории?

Царица Силавати показала ему траву куса и сказала:

– Это было подарком Сакки.

– Дорогая моя, – сказал царь, – трава куса растет в Джамбудипе повсюду.

– Ну так взгляните тогда вот на это! – произнесла она, откидывая покрывала. – Одеяние это было тоже подарком Сакки.

Царь был ослеплен.

– Дорогая моя! – воскликнул он. – Уж точно лишь Сакка мог подарить тебе такое изысканное одеянье. Прошу меня простить!

Помолчав, он сказал:

– Но вопрос остается. Ожидаешь ли ты ребенка?

– Да, ваше величество, – объявила она, – я в тягости наконец-то, и будет сын!

Услышав это, царь сделался так счастлив, что лишился дара речи. Поспешно занялся он тем, чтобы устроить царицу поудобнее. Призвал к себе слуг и велел предоставить все для заботы о беременной царице и ее еще не рожденном сыне.

После десяти лунных месяцев царица Силавати разродилась сыном. Царь и царица назвали его Кусой в честь травы, что получила она от Сакки. Как Сакка и предсказывал, мальчик оказался до крайности некрасив. Пока царевич Куса еще ползал, царица родила и второго сына. Этот мальчик был очень пригож, и его назвали Джаямпати.

Прождав наследника так долго, царь прилагал все усилия к тому, чтобы мальчиков хорошо растили и обучали как полагается. Конечно, царевич Куса, оставаясь некрасивым, был так умен, что ему вообще никакие учителя не требовались. У него имелось врожденное свойство овладевать любым знанием и любым навыком без усилий. Джаямпати же, напротив, хоть и становился, казалось, с каждым днем все пригожее, оказался неспособен ничего выучить или овладеть каким бы то ни было навыком даже с лучшими учителями.

Однажды, когда Кусе исполнилось шестнадцать, царь Оккака объявил царице:

– Дорогая моя, мы стареем. Мне хотелось бы уйти на покой и вручить царский зонтик твоему старшему сыну. Как только он женится, можем устроить крупное празднество, чтобы отметить его возведение на престол. Прошу, узнай у своего сына, есть ли такая царевна, которой он благоволит. Давай возьмемся за поиски подходящей невесты для него и привезем ее в Кусавати, чтобы она стала его царицей.

Царица Силавати с готовностью согласилась и отправила доверенную служанку обсудить это с царевичем. Узнав о царском намерении, царевич Куса подумал: «Я уродлив. Никакой красивой царевне не захочется становиться моей невестой. Кого бы ни привезли сюда мои родители, она бросит на меня один взгляд и сбежит! Это приведет в ужас мою семью и навлечет стыд на все царство. Поскольку я никогда не смогу жениться, мне и царем быть не следует! В конце концов, что значит для меня домашняя жизнь? Я стану исправно заботиться о своих родителях, пока они будут живы, а после их кончины отвергну мир и сделаюсь аскетом!» Вслух же он произнес служанке:

– Прошу, передай моим родителям, что я не желаю жениться. Нет нужды у меня ни в царстве, ни в каких празднествах. Когда родители мои скончаются, я оставлю Кусавати и поведу жизнь аскета.

Служанка повторила это сообщение царю и царице, но они чрезвычайно расстроились и отказались принимать его решение. Через несколько дней царь попросил сына передумать, но царевич остался непреклонен. Трижды умолял царь позволить им выбрать ему невесту и принять престол, и трижды отказывался царевич Куса. Когда царь попросил в четвертый раз, царевич подумал: «Едва ли прилично так твердо противиться пожеланиям родителей. Посмотрим, удастся ли мне найти способ все обставить так, будто я не столь упорно отказываюсь им повиноваться». Он призвал к себе царского златодела, дал ему много золота и заказал сделать золотой образ прекрасной женщины.

Как только златодел ушел, царевич Куса взял такое же количество золота и сработал подобную же статую сам. Была она не только совершенно как живая, но и молодая женщина, которую изображала она, была несравненной красоты. Изваяние одел он в тонкие ткани и поставил его в своих покоях.

Когда златодел с гордостью принес дело рук своих, царевич Куса его раскритиковал и велел человеку принести статую из царевичевой спальни. Златодел пошел к покоям и открыл дверь. Увидев статую, он тут же закрыл дверь от смущенья, решив, будто вторгся к дэви, ожидавшей предаться усладам с царевичем.

– Ваше высочество, – прошептал царевичу златодел, – у вас в покоях вас дожидается прекрасная дэви. Я не осмелился войти внутрь.

– Друг, – промолвил царевич со смехом, – это всего лишь статуя. Ступай обратно ко мне в покои и принеси ее мне.

Удостоверившись, что его собственная статуя совершенна, царевич велел изваяние похуже отнести в хранилище. Слугам велел он обрядить прекрасную статую в шелковое сари и поместить ее в повозку. Затем отправил ее к царице с таким посланьем: «Дорогая матушка, это изваяние той женщины, которая станет моей невестой. Когда ты ее найдешь, я на ней женюсь». Он был уверен, что его родителям нипочем не отыскать женщину такую прекрасную, как эта статуя, и был доволен, что ему больше не придется отвергать их предложение.

Царица созвала советников и сказала им:

– Мой старший сын, который станет царем, был даром Сакки и обладает великой заслугой. Он должен иметь царицу, достойную его!

Показав им золотую статую, она произнесла:

– Вот образ женщины, которая станет его невестой. Наверняка она царевна. Провезите эту золотую статую по всем царствам Джамбудипы. Когда обнаружите женщину, которую она изображает, вручите эту статую ее отцу и скажите: «Царь Оккака желает, чтобы ваша дочь вышла за его старшего сына и стала царицей Маллы». Как только вернетесь с известием, мы с царем сами отправимся улаживать этот брак.

Советники разместили золотое изваяние в закрытой повозке и выехали из Кусавати с большой свитой. В каждом царском городе, который навещали, они одевали статую в изысканное шелковое сари, окутывали гирляндами, ставили на золотой постамент рядом с тропою к водоему. Сами же советники незаметно располагались поблизости, чтобы слышать, о чем говорят люди, проходя мимо.

Статуя была настолько поразительной, что ее замечали все, но никто и помыслить не мог, что это не настоящая женщина. Некоторые дружелюбно обращались к ней, а другие шептались, чтоб она не услышала.

– Посмотрите на эту юную женщину. Она же похожа на дэви!.. Чего она тут ждет?.. Интересно, откуда она… Жаль, что в нашем городе с нею некого сравнить!

Слыша подобные замечания, советники понимали, что возможных соискательниц тут не найдется. Как только темнело, они возвращали изваяние обратно в закрытую повозку и переезжали в следующую столицу.

В скитаньях своих они достигли Сагалы, столицы Мадды. Золотую статую поставили, как и прежде, и отошли в сторону наблюдать и слушать.

У царя Мадды было восемь необычайно прелестных дочерей, из них старшей и несравненно прекрасной была царевна Пабхавати. Была она такой красивой, что тело ее лучилось пленительным сиянием. У царевны имелась горбатая нянька, которая была ее особой прислужницей. В тот вечер нянька и восемь служанок отправились с котелками за водой для купания царевны и мытья ее волос. По пути к водоему нянька заметила золотое изваяние и, решив, будто перед нею сама Пабхавати, воскликнула:

– Посмотрите на эту непослушную девушку – послала нас за водой, а сама поспешила к водоему впереди нас!

Подскочив к изваянию, она вскричала:

– Только взгляни на себя, ходишь тут без призора! Твой отец будет в ярости!

Она вытянула руку и шлепнула статую по щеке – и в мягком золоте образовалась вмятина. Потрясенно обнаружив, что это всего лишь статуя, она засмеялась.

– Посмотрите, что я натворила! – закричала она служанкам. – Думала, что это моя непослушная дочка, вот и шлепнула ее. А это просто статуя, и теперь я вижу, что она и близко не так прекрасна! Я ее поломала и притом руку ушибла!

Советники быстро окружили няньку, и один спросил:

– Госпожа, вы утверждаете, будто ваша дочь красивее этого изваяния?

– Да, утверждаю, молодой человек! Впервые увидев эту статую, я решила, что это моя дочь. Конечно, под «моей дочерью» я имею в виду самую старшую царскую дочь. Она самая прекрасная женщина во всей Джамбудипе, а эта статуя хоть и сделана из чистого золота, с нею никак не сравнится!

Советники с восторгом поняли, что их долгое странствие, похоже, завершается успешно. Статую они поместили обратно в закрытую повозку, отвезли ее во дворец и попросили царя принять их. Приветствовав его, они сказали:

– Ваше величество, царь Оккака желает, чтобы ваша дочь, царевна Пабхавати, вышла замуж за его старшего сына и стала царицей Маллы. Мы готовы предложить вам эту золотую статую в подарок от царя.

Царь понимал, что союз с царем Маллы окажется ему крайне выгоден, а потому был счастлив принять их предложение. Советники объявили, что им нужно вернуться в Кусавати, но пообещали, что сами царь и царица вскоре прибудут обо всем договариваться. Оказав им щедрое гостеприимство, царь их отпустил.

Царь Оккака и царица Силавати были вне себя от радости и тут же с огромной свитой отправились в Сагалу. Когда прибыли они, их встретили с большими почестями и пышно развлекали. Царица Силавати тревожилась за будущее своего сына и попросила увидеться с невесткой. Пабхавати, великолепно обряженная, явилась и приветствовала свою свекровь. Едва завидев царевну, царица подумала: «Что за поразительно прекрасная молодая женщина! Если она увидит моего некрасивого сына, то наверняка сбежит. Я должна отыскать способ удержать ее, несмотря на все его уродство». Вслух же она произнесла:

– Государь, моя невестка вполне достойна моего сына. Мы довольны, но у нас в царской семье есть традиция. Если ваша дочь не прочь соблюсти эту традицию, мы возьмем ее с собой в Кусавати.

– Что ж это может быть за традиция? – поинтересовался царь.

– У нас в семье, – ответила царица, – мужчине и женщине, а в этом случае – царю и царице – не дозволяется видеть лиц друг дружки, пока женщина не понесет. Традицию эту нужно неукоснительно соблюдать. Конечно, есть надежда, что надолго это не затянется.

– Дорогая моя Пабхавати, можешь ли ты принять это условие? – спросил у своей дочери царь.

– Да, отец, могу, – ответила она.

Оба семейства были до крайности довольны. Царь Оккака и царица Силавати раздали множество богатых даров родителям Пабхавати и сопроводили ее в Кусавати, который достославно украсили перед восшествием на престол и царской свадьбой. В ознаменование этого события всех узников по всему царству выпустили на волю. В конце празднования Кусу провозгласили царем, а Пабхавати стала его царственной супругой.

Кусе и Пабхавати, вынужденным следовать хитроумному замыслу, не дозволялось видеть друг дружку. Каждый вечер, когда царица Пабхавати забиралась на ложе, гасили свет, и в опочивальню входил царь Куса. Ночь они проводили вместе, но перед самой зарей ему приходилось ее покидать. Через несколько дней Куса сказал матери, что хочет увидеть Пабхавати, но та ему отказала, напомнив, что царица еще не понесла. Вновь и вновь умолял он, и наконец из материнской нежности она уступила.

– Завтра переоденься махаутом и жди в слоновнике, – сказала она. – Я приведу туда Пабхавати, и ты сможешь исподтишка наглядеться на нее, сколько сердце пожелает. Однако ты должен быть очень осторожен, чтобы она не поняла, кто ты такой!

Очень воодушевленный, Куса с готовностью на это согласился.

Назавтра, как и было обещано, Силавати предложила Пабхавати сопроводить ее и осмотреть царских слонов. Ведя Пабхавати через слоновник, царица-мать показывала невестке каждого зверя и сообщала его имя. Когда они миновали то место, где в соломе сидел Куса, он швырнул кусок засохшего слоновьего навоза, и тот попал Пабхавати в спину. Она тут же повернулась, явив свое лицо полностью, совершенно сияющая, несмотря на свой гнев. Осознав, кто кинул в нее грязью, она сердито нахмурилась.

– Я заставлю царя отрезать тебе руку! – закричала она.

Силавати постаралась утешить невестку, поглаживая ее по спине, и обе женщины быстро ушли из слоновника.

Кусе, плененному красотой Пабхавати, захотелось увидеть ее снова, поэтому он сказал матери, что будет ждать в конюшне. Когда его мать завела туда царицу, Куса опять применил ту же уловку с куском сухого навоза, и отозвалась на это Пабхавати точно так же, как и в прошлый раз. Силавати вновь попробовала ее утешить, и они обе поспешили прочь.

Назавтра Пабхавати сказала своей свекрови, что ей не терпится увидеть Кусу, но Силавати отказала ей, напомнив, что она еще не понесла. Пабхавати умоляла ее вновь и вновь, и Силавати наконец уступила:

– Ладно, завтра по городу пройдет царское шествие. Можешь остаться у своего открытого окна. Увидишь, как царь сидит на своем царском слоне.

Силавати призвала обоих своих сыновей и устроила так, чтобы пригожий царевич Джаямпати, обряженный в изящные одежды, разместился на царском сиденье на слоне, а царь Куса, переодетый махаутом, расположился у него за спиной. Когда шествие миновало дворец, она сказала Пабхавати:

– Узри всю славу своего повелителя!

Вперившись в Джаямпати, Пабхавати пробормотала:

– Ах, и впрямь! У меня такой муж, который меня достоин!

В то же время царь Куса, не отрываясь, взирал на свою изящную царицу. Воодушевленный ее сияющим лицом, он принялся бурно подавать ей знаки. Когда шествие миновало, царица-мать спросила Пабхавати, действительно ли та разглядела своего супруга.

– Да, госпожа, разглядела, но тот уродливый и неотесанный махаут, которого мы видели в слоновнике и конюшнях, сидел у него за спиной. Казалось, что он мне машет. Почему такому невзрачному существу позволяют сидеть так близко от царя?

– Желательно, дорогая моя, за спиной царя иметь стражника, – объяснила царица-мать.

«Этот махаут слишком дерзок! – подумала Пабхавати. – Он вообще ведет себя не как слуга! Интересно, не царь ли он Куса на самом деле? Он определенно отвратителен с виду, а если он и впрямь царь, мне потому-то и не дают на него взглянуть!»

Чтобы проверить свое подозрение, она отправила свою няньку вслед за шествием, чтобы выяснить, где сидит настоящий царь, спереди или сзади.

– Дорогая моя, – спросила нянька, – но как же мне это определить?

– Тот, кто спустится со слона первым, наверняка будет царем, – сказала ей Пабхавати.

Нянька поспешила прочь и увидела, как Куса сходит со слона первым, Джаямпати – следом.

Спускаясь, царь Куса заметил, что за ним внимательно наблюдает горбатая женщина, и догадался, зачем она здесь. Он ее подозвал и строго велел не выдавать его тайну. Вернувшись в покои своей госпожи, нянька сообщила:

– Дорогая моя, пригожий мужчина, сидевший впереди, спустился первым.

Пабхавати ей поверила и успокоилась.

Шли дни, а царская пара в дневные часы по-прежнему была в разлуке. Куса еще раз умолил свою мать разрешить ему повидать Пабхавати. Не в силах отказать ему, Силавати согласилась на такую встречу в царском саду. На следующий день Куса спрятался за особенно крупным цветком лотоса и стал ждать. Вечером Силавати повела Пабхавати осматривать сад и показывать ей разные деревья и цветы. Когда дошли они до пруда с лотосами, где цвели цветы пяти оттенков, вода показалась Пабхавати такой манящей, что царице взбрело на ум искупаться, и она со своими прислужницами вступила в воду. Там она заметила великолепный цветок лотоса и протянула руку, чтобы его сорвать. В тот же миг Куса оттолкнул цветок в сторону и схватил Пабхавати за руку. Увидев его лицо, она завопила:

– На помощь! Меня поймало чудище!

Царь закричал в ответ:

– Я царь Куса! – и она лишилась чувств.

Когда упала она, Куса выпустил ее руку и убежал. Придя в себя, Пабхавати задумалась: «За руку меня схватил царь Куса. Я слышала его крик. Это был то же самый человек, кто швырял в меня навоз в слоновнике и конюшне. Он сидел за спиной того пригожего человека на шествии и насмехался надо мной! Должно быть, он встретился с моей нянькой и велел ей не сообщать мне правду. Он уродлив и отвратителен! Я не стану связываться с таким отвратительным и несносным мужем! Больше ни мгновенья тут не останусь. Постараюсь отыскать способ выйти замуж вообще за кого-нибудь другого!»

Она повелела советникам, приехавшим с нею из Сагалы, приготовить ее колесницу.

– Уезжаю сегодня же! – сказала им она. – Я должна отсюда сбежать!

Когда царю Кусе об этом сообщили, он подумал: «Пускай едет! Если постараюсь ее здесь удержать, у нее разорвется сердце. Я отыщу способ вернуть ее!»

Пабхавати вернулась в отчий дворец в Сагале, а Куса остался коротать одинокие ночи в Кусавати³.

Кусу так обуяло горе, оттого что Пабхавати оставила его, что прислужники его не могли смотреть ему в глаза. Без ее лучистой красоты дворец казался ему заброшенной тюрьмой. Весь день он томился в своих покоях и стонал:

– Вот она уже достигла границы; вот она уже вернулась в Сагалу.

Не в силах выдержать эту разлуку, он отправился к матери и объявил ей:

– Дорогая матушка, я намерен вернуть себе Пабхавати. Пока не возвращусь я, тебе надлежит править вместо меня.

Наутро его мать приготовила вкусной еды на дорогу и сложила ее в золотую миску. Отдавая ее сыну, она предупредила его, что женщины могут быть коварны, поэтому надлежит быть осторожным. Куса поклонился матери и торжественно произнес:

– Если еще останусь жив, мы с тобой увидимся снова!

Вооружившись пятью видами оружия, он положил лютню Кокабанду, полученную от Сакки, в суму вместе с тысячей монет и отправился в путь.

Будучи сильным и крепким, Куса к полудню прошел пятьдесят йоджан, остановился пообедать, прошел еще пятьдесят йоджан и к ночи достиг ворот Сагалы. Устав после трудного путешествия, он искупался и освежился, прежде чем войти в город. Как только миновал он городские ворота, силой его добродетели Пабхавати обеспокоилась. Не в силах усидеть на диване, она встала и легла на пол.

Пока бродил он по улицам, его заметила одна местная женщина и пригласила отдохнуть у себя в доме. Она вымыла ему ноги и предложила постель, чтобы отдохнул он, пока она приготовит ему поесть. Довольный ее любезным гостеприимством, он дал ей тысячу монет. Оставив оружие и суму у нее в доме, он отправился со своей лютней к слоновнику.

– Если вы мне разрешите здесь остаться, – предложил Куса махаутам, – я стану играть вам музыку.

Те с готовностью согласились и предоставили ему уголок, где можно будет ночевать. Хорошенько отдохнув, он сел, заиграл на лютне и запел. Музыка божественной лютни наполнила город, и все услышали ее. Как только донеслась она до Пабхавати, та подумала: «Эта музыка не может звучать ни от какой лютни, кроме его! В Сагалу искать меня пришел царь Куса!»

Царя зачаровала эта музыка, и он подумал: «Я должен взять этого музыканта своим придворным певцом! Завтра же пошлю за ним!»

Куса, однако, почувствовал, что выбрал не то место. «Если останусь здесь, – подумал он, – мне никогда не удастся даже мельком увидеть Пабхавати!»

На рассвете он позавтракал в едальне, отыскал мастерскую царского горшечника и нанялся к нему в подмастерья. Однажды он принес в мастерскую большую корзину глины, и ему позволили лепить собственные горшки. Куса был до того одарен от природы, что, сев за гончарный круг, быстро налепил всевозможных горшков – как больших, так и маленьких. Один изысканный горшок он сработал специально для Пабхавати – украсил его причудливыми фигурами, которые могла узнать лишь она одна. К тому времени, как закончил он работу, в мастерской скопилось множество горшков. Когда все их глазуровали и обожгли, горшечник взял некоторые, включая тот особенный, и отнес их во дворец.

Царь бросил на горшки один взгляд и спросил, кто их слепил.

– Я, государь, – ответил горшечник.

– Не пытайся меня одурачить! – воскликнул царь. – Я видел твою работу и вполне уверен, что не ты делал эти горшки. Кто?

– Вообще-то, государь, их сделал мой подмастерье, – признался горшечник.

– Твой подмастерье? – рявкнул царь. – Да тебе следует звать его своим учителем! Научись у него своему ремеслу, и отныне пусть все горшки для моих дочерей делает он.

Царь вручил горшечнику мешок денег и сказал:

– Отдай эти горшки моим дочерям, а твоему умельцу – тысячу монет.

В покоях царевен горшечник передал горшки и промолвил:

– Ваши высочества, все они были сделаны для вашего удовольствия.

Когда он отдавал Пабхавати особый горшок, она узнала на нем собственное изображение и портрет своей горбатой няньки, и тут же поняла, кто его изготовил. Она сердито вернула посуду горшечнику и вскричала:

– Я этого не желаю! Унеси его и отдай кому-нибудь другому!

Сестры засмеялись и принялись ее подначивать.

– Должно быть, ты думаешь, будто его сделал царь Куса! – сказали они. – Его сделал горшечник, глупая! Он красивый! Ты должна его сохранить!

Пабхавати не сообщила им, что ей известно о том, что Куса сейчас здесь, и горшок изготовил именно он.

Пока Куса ждал возвращения горшечника, он понял, что снова оказался не в том месте, чтобы увидеть оттуда Пабхавати. Горшечник отдал Кусе деньги и сказал ему, что царь остался премного доволен его работой и повелел ему делать все горшки для царевен, но Куса извинился и сказал, чтобы горшечник оставил все деньги себе.

Он ушел и нанялся подмастерьем к царскому корзинщику. Быстро овладев этим новым ремеслом, Куса сплел несколько корзин для царевен. Затем он изготовил роскошный веер из пальмовых листьев для Пабхавати, на котором изобразил ее саму в виде царицы, стоящей под белым зонтиком в пиршественном зале во дворце у Кусы.

Корзинщик взял корзины и веер Кусы во дворец, и царь откликнулся на них точно так же, как это произошло с горшечником. Корзинщику он дал мешок денег и сказал:

– Отдай корзины моим дочерям, а этому умельцу – тысячу монет. Отныне пусть делает все корзины для моих дочерей.

Едва увидев веер, Пабхавати швырнула его наземь и воскликнула:

– Я этого не желаю! Унеси его и отдай кому-нибудь другому!

Сестры ее, разумеется, не узнали изображенную на нем фигуру и принялись подначивать Пабхавати точно так же, как и прежде. И вновь она скрыла от них то, что знала сама.

И вновь Куса почувствовал, что он оказался не там, где нужно. Корзинщику он велел оставить деньги себе и ушел.

Потом сделался он подмастерьем царского садовника. Быстро выучившись искусству плетения гирлянд, Куса наделал для царевен всевозможных цветочных украшений. А затем изготовил великолепную гирлянду для Пабхавати, в которой изощренно изобразил и себя, и ее.

Садовник отнес их все во дворец, и царь отозвался на них так же, как это было с горшечником и корзинщиком. Садовнику он вручил мешок денег и сказал:

– Отдай гирлянды моим дочерям, а этому умельцу – тысячу монет. Отныне все гирлянды моим дочерям пускай изготовляет он.

Пабхавати, едва увидев красивую гирлянду, швырнула ее наземь и воскликнула:

– Я этого не желаю! Унеси ее и отдай кому-нибудь другому!

Конечно же, сестры ее не узнали фигуры и стали подначивать ее точно так же, как и прежде. И вновь Пабхавати сохранила в тайне то, что она знала.

А Куса опять почувствовал, что он не в том месте. Садовнику он велел оставить себе деньги, а сам ушел.

Далее он стал подмастерьем царского повара. Однажды, когда тот уходил из кухни, чтобы отнести царю приготовленную пищу, Кусе он дал кость лишь с одним ошметком мяса на ней и велел ее приготовить. Не мешкая Куса принялся варить эту кость в особой смеси трав и пряностей, и восхитительный аромат стряпни разнесся по всему городу. У самого царя потекли слюнки, и он спросил у повара, не готовит ли тот в кухне еще мясо.

– Нет, государь, я дал своему подмастерью кость, чтобы он ее приготовил. Должно быть, запах именно этого вы и чувствуете.

Царь повелел принести это блюдо ему на стол. Лишь малая ложка отвара, попавшая на кончик царского языка, пробудила все вкусовые сосочки! Тонкий вкус привел царя в такой восторг, что он дал повару тысячу монет и сказал:

– Отныне я хочу, чтобы твой подмастерье готовил всю пищу для меня и моих дочерей! Блюда можешь доставлять мне на стол, но пусть твой подмастерье сам носит пищу царевнам.

Услышав это, Куса возрадовался. «Наконец-то, – подумал он, – я смогу увидеть Пабхавати».

Повару он сказал, чтобы тот оставил все царские деньги себе.

Отдав царскую еду повару, Куса нагрузил блюда для царевен на подносы, подвешенные на коромысла, и направился к покоям царевен. Пабхавати увидела, как он взбирается туда со своей ношей, и подумала: «Ну и ну! Слугой работает! Такой труд совершенно не подобает царю! Глаза б мои на него не глядели! Как же его отогнать? Ненавистна одна мысль о том, чтобы с ним заговорить, но если я промолчу, он здесь останется и будет на меня глазеть».

Она оставила дверь приотворенной и громко произнесла:

– Куса, не подобает тебе заниматься этим черным трудом! Возвращайся в Кусавати и веди себя по-царски! Терпеть не могу твою уродливую рожу! Ступай прочь!

Куса не обратил внимания на ее слова. Подумал он только об одном: «А! Я преуспел в том, что она со мной заговорила! Я услышал прекрасный ее голос!» Стоя у двери, он опустил коромысло и сказал:

– Прекрасная Пабхавати! Должно быть, я лишился рассудка! Вот скитаюсь я один-одинешенек лишь затем, чтобы завоевать твою любовь! Околдован я чарами твоей красоты, и моя родная земля меня больше не радует! Покинул я Маллу ради Мадды, чтобы бросать на тебя взгляды!

«Сколько б я ни оскорбляла и ни поносила его, – подумала Пабхавати, – он старается завоевать меня! Как бы ни старалась я его уязвить, он пытается заслужить мою любовь! А если он провозгласит: „Я – царь Куса!“ – и возьмет меня за руку? Кто сумеет остановить его? Надеюсь, что никто больше его пока не услышал!» Она поспешно захлопнула дверь и заперла ее. Куса поднял коромысло и отнес всю еду в покои других царевен. Пабхавати отправила за своей долей няньку, но, поняв, что пищу готовил сам Куса, сказала:

– Сама ешь ее. Я не стану есть то, что он приготовил. Мне можешь отдать свою еду. А теперь, ради небес, никому не проболтайся, что Куса здесь!

Немного погодя Куса вновь вскинул коромысло на плечи и отправился в покои царевен за пустой посудой. Его очень огорчило, что дверь Пабхавати плотно закрыта и увидеть ее ему не удастся. Ему хотелось выяснить, осталась ли у нее хоть малейшая искра приязни к нему, поэтому, проходя мимо двери Пабхавати, он намеренно споткнулся, и вся посуда попадала с оглушительным грохотом. Он громко застонал и рухнул прямо под дверью.

Услышав такой шум и его стоны, Пабхавати открыла дверь. Увидев, как лежит он под тяжестью коромысла посреди разбитой посуды и объедков, она подумала: «Вот величайший правитель во всей Джамбудипе каждый день страдает от боли ради моей любви! Он не привык к такой черной работе. Должно быть, он упал под этим тяжким бременем. Бедняга! Дышит ли он? Жив ли он еще?» Вдруг озаботившись, Пабхавати нагнулась над ним проверить. Приоткрыв один глаз, он набрал в рот слюны и плюнул ей в лицо.

– Ничтожество! – вскричала она, выпрямляясь и удаляясь к себе в покои. – Ты мерзейшее создание на всей земле! Давай, обольщай меня и дальше, царь, но твоя любовь не будет взаимной!

Поскольку Куса был до беспамятства влюблен в Пабхавати, ее оскорбленья скатывались с него, как капли воды с листа лотоса. Вообще без всякой обиды он провозгласил:

– Если мужчина не может владеть той, кем дорожит, не имеет значения, любят его или не любят.

– С таким же успехом можешь пытаться долбить камень хрупкой деревяшкой или ловить ветер сетью, – отвечала ему она, – как и ухаживать за неуступчивой женщиной!

– Дорогая госпожа, – вкрадчиво ответил царь, – по вашему прекрасному лицу можно решить, что вы добры и кротки. Действительно ли вы жестокосердны как камень? Вдумайтесь, насколько далеко зашел я, чтобы завоевать вашу любовь. Отчего ж не получил я от вас ни слова привета? Когда вы хмуритесь мне с угрюмым своим видом, я всего лишь низменный подмастерье повара, но если вы улыбнетесь мне снова, я опять стану царем Кусавати, а вы сами – моей царицей!

«Человек этот невыносимо упрям и цепок! – подумала Пабхавати. – Как же мне от него избавиться? Нужно сочинить что-нибудь такое, что отгонит его прочь». Вслух же она сказала:

– Куса, выслушай меня, пожалуйста. Всем известно, что предсказания гадальщиков верны. Когда ты делал мне предложение, я справилась у знаменитых предсказателей в Мадде, и они мне ответили: „Если выйдешь замуж на царя Кусу, тебя разрежут на семь кусочков!“ А потому я умоляю тебя оставить меня в покое.

– Дорогая госпожа, – отвечал ей Куса, – я тоже спрашивал у гадателей в моем собственном царстве, и все они предсказали, что у прекрасной Пабхавати не будет другого мужа, кроме львоголосого Кусы! Я и сам умел в чтении знамений, а потому совершенно с ними согласен! Следовательно, ваше сопротивление тщетно!

Захлопнув дверь и запершись в своих покоях, Пабхавати простонала:

– Ни стыда ни совести! Пускай остается или сбега́ет! Мне все равно! Не желаю больше иметь с ним никаких дел!

И с тех пор она тщательно старалась, чтобы ему не досталось ни единого мимолетного взгляда на нее.

Он же и дальше трудился на кухне, но работа его сделалась утомительной. Каждый день после раннего завтрака он рубил дрова, мыл посуду и на коромысле таскал ведрами воду. Он по-прежнему готовил разнообразные кушанья и доставлял их царевнам, но они относились к нему как к поваренку, кем для них он и был. Надеясь хоть мельком увидеть Пабхавати, когда проходил мимо ее двери каждый день, он подвергался нескончаемой хуле.

Однажды мимо двери кухни проходила горбатая нянька, и он ее окликнул, но та, опасаясь вызвать гнев своей хозяйки, сделала вид, будто его не услышала, и поспешила прочь. Куса побежал за нею, пылко ее зовя. Наконец она повернулась и рявкнула:

– Хватит мне досаждать! Я вас не знаю и не стану слушать ничего, что б вы ни сказали мне!

– И вы, и госпожа ваша очень упрямы, – ответил ей Куса. – Я здесь так близко к ней, однако мне не сообщают даже о ее здоровье.

– Что ж, – лукаво сказала она, – сколько это для вас будет стоить?

– Госпожа! – с улыбкой воскликнул Куса. – Если я сделаю вам подарок, сумеете ли вы смягчить Пабхавати и позволите ли мне ее увидеть?

– Такое б я сумела, государь.

– Если вы и впрямь способны ее смягчить, я выправлю вам спину, а еще подарю прелестное золотое ожерелье. То есть если удастся вам убедить тонкочленную Пабхавати возложить на меня любящую руку, рассмеяться от радости при виде меня, просто мне улыбнуться, молвить мне хоть слово или просто хотя бы взглянуть на меня, я с радостью отдам вам это золотое ожерелье!

Старая нянька улыбнулась Кусе и промолвила:

– Ступайте своей дорогой, государь. Через несколько дней я доставлю вам Пабхавати. Сами увидите, что́ мне под силу!

Старая нянька подумала немного и измыслила уловку, которую, как она считала, ей удастся осуществить. Однажды, тщательно прибравшись в покоях у Пабхавати, она поставила себе стул за дверью. Возле стула разместила табурет, покрытый накидкой, для царевны. Усевшись на нем, она позвала:

– Выйди, дорогая моя, позволь мне расчесать тебе волосы и проверить, не завелись ли там гниды. Сядь сюда и положи голову мне на колени!

Нянька расчесала царевне волосы, немного царапнула кожу и тихонько воскликнула:

– Ох, поглядите-ка на вшей!

Вшей с собственной головы она пересадила в волосы царевны и выбрала их оттуда. Держась и дальше своей уловки и бережно расчесывая волосы, медленно и плавно пела она:

– Есть очень мудрый. И богатство его велико. Любовь его верна и вечно бессмертна. Когда просит он всего лишь об улыбке, отчего Моя Госпожа сомневается? Лишь за взгляд одним глазком трудится он низменным поваром на кухне!

При этих словах Пабхавати вскочила и принялась разъяренно орать на свою няньку. Готовая к такому повороту, нянька схватила царевну за шею, впихнула ее в покои, захлопнула дверь и оставила царевну взаперти.

За дверью Пабхавати продолжала ругаться.

– Ты мерзостная горбатая рабыня! – кричала она. – Да тебе нужно вырезать язык за то, что осмелилась так со мною разговаривать!

Не отпирая дверь, старуха ответила:

– Пабхавати, ты никчемное испорченное дитя! Да, ты прекрасна, но что хорошего твоя смазливая мордашка кому-то принесет? Ты намерена всю оставшуюся жизнь провести в отцовом дворце? Ты никогда не сможешь выйти ни за кого другого замуж, глупая ты женщина! Подумай о царе Кусе! Не смотри на его лицо или фигуру! Восхитись его славой, его богатством, его властью и его царством! Восхитись его голосом, одновременно сладким и глубоким, как у льва! Восхитись множеством его умений и его мужеством! Восхитись мудростью его и его добродетелью! Не важно, как он выглядит. Ты должна уважать и ублажать его за то, что он хороший человек, который очень тебя любит!

Пабхавати отказывалась ее слушать.

– Кривобокая ты ведьма! – кричала она. – А ну давай потише! Я не желаю, чтобы все об этом слышали! Вот поймаю тебя и тогда проучу как следует!

– Я обращалась с тобою очень хорошо, госпожа, – ответила нянька. – Я еще не сообщала твоему отцу, что царь Куса здесь, но, возможно, именно это мне и надлежит сегодня сделать!

– Нет, прошу тебя! – прошептала Пабхавати, внезапно оробев. – Не говори царю, что Куса здесь, – взмолилась она.

И пустила в ход множество сладких слов, чтобы постараться умилостивить няньку. Та же, успешно умиротворив царевну, медленно приоткрыла дверь.

Между тем Куса терял надежду вообще когда-либо увидеть Пабхавати. Он сообразил, что в Сагале провел уже семь месяцев, трудился, как раб, в до крайности неудобных условиях жизни, а не добился при этом ничего. Он был разочарован и раздосадован.

– Что б ни делал я, – печаловался он, – мне никак не удается ее увидеть даже одним глазком, да и голос ее до меня не доносится. Зачем же она мне вообще нужна? Она жестокая и себялюбивая женщина, и она никогда не изменится. Должно быть, дэвы надо мною потешаются! С таким же успехом я могу отправиться домой к родителям!

Услышал эти жалобы Сакка и преисполнился решимости помочь Кусе отыскать способ увидеть надменную царевну и даже вновь завоевать ее благорасположение.

Припомнив заявление Пабхавати о том, что прорицатели сулили, будто ее разрежут на семь частей, Сакка кое-что придумал. Каждому из семи могущественных царей Джамбудипы он написал личное послание, якобы – от царя Мадды: «Дочь моя Пабхавати разошлась с царем Кусой и вернулась в Сагалу. Я был бы почтен, если б вы приехали в Сагалу и приняли эту прекраснейшую молодую женщину себе в царицы».

Все семеро царей вместе с их громадными свитами прибыли в Сагалу в один и тот же день. Узнав, что каждому было отправлено одно и то же письмо, они разгневались на царя Мадду.

– Это безобразие! – кричали они. – Он над нами издевается! Неужто считает он, будто одна и та же женщина способна выйти замуж за семь разных царей? Хорошо же, давайте его проучим! Потребуем, чтобы он отдал Пабхавати всем нам – или мы пойдем на него войной и уничтожим Сагалу!

Их угрозы крайне встревожили царя Мадду, который, разумеется, ничего не знал о письмах, к этим угрозам приведших. Посовещался он со своими советниками, и те сказал ему:

– Если откажетесь отдать Пабхавати этим семи могущественным царям, они точно нападут на город и уничтожат нас. Тогда они захватят ваше царство и разделят его между собой. Пока укрепления наши еще целы, будет лучше отправить Пабхавати к ним и удовлетворить их требование.

– Господа, – возразил им царь. – Я не могу отдать свою дочь всем семи царям! До крайности не подобает это такой царевне, как она! Да и кому-то одному из них я не могу ее отдать. Если бы я так поступил, остальные шестеро объединились бы и все равно на меня напали. Что за глупая она легкомысленная девчонка! Отвергла одного из величайших царей всей Джамбудипы. Ей следовало удовольствоваться царем Кусой! Ладно, пусть же получит она ту награду, какую заслужила тем, что вернулась домой. Я разрежу ее на семь частей и отправлю по куску каждому из семи царей. Это единственное решение, какое избавит нас от войны. Я не могу позволить этой стране оказаться разрушенной из-за тщеславной и себялюбивой девчонки! Вот мой ответ царям. Да будет о нем объявлено!

Весть эта распространилась, как лесной пожар, и нянька поспешила сообщить ее Пабхавати.

– Госпожа! – вскричала она. – За воротами разбили стан семь царей, и требуют они, чтоб тебя им отдали. Твой отец повелел разрубить тебя на семь частей и отдать каждому из них по куску. Ты обречена!

Пабхавати ужаснулась и затряслась от страха. Побелев, как призрак, она вместе со своими сестрами отправилась повидать свою мать. Когда царица подтвердила, что до нее дошло то же самое известие, о каком сообщила и нянька, Пабхавати зарыдала. Поймав в зеркале свое пепельно-серое отражение, она взвыла:

– Дорогая матушка, может ли быть правдой, что это тщательно припудренное мое лицо вскоре будет небрежно брошено в грязь погребальную? Будут ли длинные мои волосы, душистые от сандалового дерева, растащены стервятниками, когда те станут драться за мою плоть? Отрежут ли руки мои алебастровые и вышвырнут прочь, чтоб их глодали дикие волки? Может ли быть правдой, что изящное тело мое разрежут на семь кусков и его растащат псы и шакалы? Дай мне слово, матушка, что, когда трупоеды закончат свое дело, ты соберешь сколько-то моих косточек и тихо сожжешь. В прахе моем посади дерево каникара, которое расцветет в конце зимы. В это время покажи на его желтые цветки и скажи: «Таково же было и мое прекрасное дитя – Пабхавати!»

Не в силах успокоить безутешную Пабхавати, царица оставила ее с сестрами, а сама поспешила к царю в его покои.

– Супруг мой! Государь! – вскричала она. – Правдива ли эта чудовищная весть? Может ли статься так, что ты и впрямь намерен казнить собственную прекрасную дочь? Что за дело с ухажерами-соперниками и семью кусками? Это же наверняка все какая-то чепуха!

– Дорогая моя, – ответил царь, – твоя дочь отвергла величайшего царя во всей Джамбудипе. В том, что касается ее, мужа у нее нет. А теперь семь царей со своими войсками явились просить ее руки. Они требуют, чтобы я отдал ее им. Если же не отдам, они нападут и уничтожат Сагалу и всех нас. Чем жить ей в бесчестье наложницей семи царей, я решил каждому дать по куску ее тела. Такова судьба, коей заслуживает она за то, что вернулась домой, не успела еще улечься пыль от ее отъезда. Я уже призвал к себе палача, и тот готовится разрубить тело ее на семь равных частей. Пускай же готовится и она! Пока жива, она опасность для всех нас!

Царица поспешила обратно к дочери и посетовала:

– Пабхавати! Моя прекрасная Пабхавати! Гордыня твоя подвела тебя! Следовало тебе остаться с царем Кусой! Тот великий царь дал бы тебе все – удобства, роскошь, доброе имя и надежность. Жизнь в его золотом царстве была б так же хороша, как и на небесах, но ты отвергла все это ради чертогов Ямы! Отвернувшись от Кусы и его царского двора, ты навлекла на себя собственное проклятье. Дорогая, ну зачем же ты оставила Кусу? Если б только царь Куса оказался сейчас здесь! – вскричала она, обращаясь скорее к дэвам, нежели к Пабхавати. – Он бы вызвал этих семерых буйных царей на бой и освободил мою дорогую девочку от ее неописуемой судьбы. Куса, мудрый, благородный и сильный! Он один мог бы спасти наше царство и избавить всех нас от горя!

Потрясенная Пабхавати ясно осознала, каково положение, в котором оказалась она, и что́ можно сделать, чтобы самой себе помочь. «Мать моя права! – подумала она. – Куса таков и есть! Он способен мне помочь! Мать моя, вообще-то, и не догадывается, до чего действительно велик Куса! Мало того, ей неведомо, что он сейчас здесь и пробыл здесь семь месяцев, верно и смиренно трудясь, как раб, на кухне ради моей любви!» Вслух же она сказала:

– Ты права, матушка! Этот всемогущий завоеватель, мудрый и благородный Куса, и впрямь разгромит наших врагов, и сделает он это из-за своей любви ко мне!

– Ты обезумела, дочь моя? – спросила царица. – Страх смерти окончательно лишил тебя рассудка? К чему лепечешь ты, как дитя? Как может Куса спасти нас? Его же здесь нет! А если бы и был, мы б уже о том узнали.

– Матушка, позволь мне показать тебе! – воскликнула Пабхавати, подводя мать к окну.

Во дворе внизу Куса сидел на корточках у колодца и отдраивал горшки и сковородки. Этого никто не слышал, но он говорил при этом сам себе:

– Скоро мои кухонные труды завершатся! Сегодня осуществится моя заветнейшая мечта! Пабхавати в ужасе от того, что ей грозит насильственная смерть, а спасти ее могу лишь я один!

Пабхавати показала на него и спросила у матери:

– Видишь вон того поваренка, что драит тяжелые горшки?

– Что? – вскричала царица. – Моя ли ты дочь? Как смеешь ты брать раба себе в возлюбленные после того, как отвергла самого царя? Ты позор для всех нас!

– Матушка! – взмолилась Пабхавати. – Я б ни за что не опозорила своего царского рожденья! Этот поваренок отнюдь не раб! Это царь Куса, наследник царя Оккаки, и он здесь уже семь месяцев! Хотя ему полагается кормить двадцать тысяч аскетов в своих царских залах для подаяний, он каждый день счастливо готовит кушанья для той одной, кого любит. В своем царстве он владеет двадцатью тысячами слонов, двадцатью тысячами чистокровных коней и двадцатью тысячами колесниц. Он выпасает двадцать тысяч пригожих быков и доит двадцать тысяч голов рогатого скота. Тот, кого видишь ты у колодца, вовсе не раб! Поистине он величайший царь во всей Джамбудипе, Куса, царь Маллы, и он мой муж!

– Дорогое мое дитя, – отвечала ей царица, – я никогда не думала, что ты способна лгать, а потому и впрямь должна тебе поверить. Теперь я обязана поставить в известность самого царя. Если это действительно царь Куса, это все меняет!

Но даже услышав известие и от жены своей, и от дочери, царь не поверил, что царь Куса семь месяцев работал у него во дворце. От послал за горбатой нянькой и спросил у нее. Когда та рассказала ему в точности то же самое, ему пришлось признать, что это должно быть правдой.

Он повернулся к Пабхавати и прорычал:

– Мне стыдно за тебя, Пабхавати! Когда этот могущественный царь последовал за тобой сюда, как могла ты позволить ему так тяжело трудиться? Как могла ты держать это в тайне от нас все эти семь месяцев? У тебя совсем нет стыда? Он царь, и он твой муж!

Царь поспешил во двор – извиниться перед Кусой.

– Ваше величество, – окликнул он Кусу, – нам не удалось признать вас в этом облике. Если мы вас как-то обидели, прошу вас о прощении. Мы молим вас извинить нашу грубость и наши промахи.

– Ваше величество, – ответил Куса, не желая возлагать никакой вины на царя или ранить его чувства, – неправ тут исключительно я. Понимаю, что неправильно было мне притворяться и играть слугу. Однако пришел я сюда не как царь, мне хотелось завоевать вашу дочь одними лишь собственными заслугами. Я сам предпочел оставаться под личиной. Прощать здесь нечего.

Воодушевившись от щедрых и любезных слов Кусы, царь привел Пабхавати.

– Ступай, глупая девчонка, и моли царя Кусу о прощении. Ты обошлась с ним отвратительно! Если сумеешь его умилостивить, возможно, он пожелает спасти твою жизнь!

Стоя у колодца в поварском своем фартуке, измаранном кровью и жиром, Куса думал: «Сегодня я укрощу эту своенравную женщину, сломаю ее гордыню и увижу, как она прострется у ног моих!» Он быстро вылил всю начерпанную воду на землю вокруг колодца. Утоптал ее босыми ногами, сотворив тем самым участок грязи размерами с гумно. Без колебаний прошла по той грязи Пабхавати туда, где стоял он, пала пред ним на колени и схватила его за лодыжки. Без заботы о том, что замараны одеянье ее, руки и лицо, вскричала:

– Государь, я склоняюсь целовать ваши ноги! Прошу, простите меня за мои промахи! Не сердитесь на свою глупую жену! Обещаю вам, что, если вы мне позволите, я никогда и никак не оскорблю вас. Прошу вас, спасите меня от судьбы оказаться разрезанной на семь кусков и розданной семи могучим царям, разбившим стан за городскими воротами.

«Наконец-то она моя! – безмолвно возрадовался Куса. – Теперь обязан я утешить ее и успокоить ее ум». Он бережно поднял ее с земли и произнес:

– Дорогая Пабхавати, я не питаю к тебе гнева. Я тоже обещаю тебе никогда и никак тебя не обижать. Ради тебя я снесу любое бремя. Я спасу тебя от семи царей и верну тебя как свою царицу! А теперь ступай. После освежающей ванны обрядись в торжественные свои одеянья и жди во дворце.

Всему же двору, голосом глубоким, как у льва, он прокричал:

– Покуда жив я, никому, кроме меня, не обладать прекрасной Пабхавати! Пусть слышат все о моем приходе! Я готов сражаться! Оснастите мою колесницу и выведите моих чистокровных коней!

Царь Мадды повелел своим министрам служить Кусе почетным караулом. Ему устроили ванну, а цирюльники постригли ему бороду и намаслили волосы. И вот обрядили его во все его великолепие, и окружили его прислужники, и взошел он во дворец. Оглядевшись, хлопнул он в ладоши, и задрожала земля.

– Такова власть моя! – провозгласил он.

Сочтя колесницу неподобающей, царь Мадда настоял на том, чтобы царь Куса оседлал царского слона под богатым чепраком: зверь тот во многих предыдущих битвах оказывался неуязвим. На это Куса согласился и призвал к себе Пабхавати. Уселся на спину слону, когда над ним водрузили белый зонтик, и обустроил место для своей царицы. Пабхавати расположилась у него за спиной, и они выехали из города через восточные ворота во главе целого воинства слонов, кавалерии, колесничих и пехоты.

При виде объединенных сил семи царей взревел он снова трижды львиным своим голосом:

– Я царь Куса!⁴ Пускай те из вас, кто ценит свою жизнь, сдадутся! Как смеете вы являться и свататься к моей жене, покуда я еще среди живых! Вот она едет у меня за спиной! Если хотите жить, сдавайтесь сейчас же!

Этого боевого клича хватило для того, чтобы разгромить осаду семи царей.

Многие воины, считавшие себя храбрыми, в страхе бежали. Царей, более ни в малейшей мере не заинтересованных в том, чтобы сражаться за Пабхавати, и боявшихся за свои жизни, легко захватили в плен и связали.

Куса подвел пленников к царю и сказал:

– Узрите, государь! Вот ваши неприятели. Они у вас на милости. Истребите их или освободите, как пожелаете.

– Сын мой, – ответил царь, – это твои пленники, не мои! Судьба их зависит от тебя, наш верховный повелитель!

– Жаль будет истреблять таких превосходных людей, – заметил Куса. – Хоть они и осадили этот город, война не была их намереньем. Пришли они сюда из лучших побуждений. Все они цари в своем праве. Какой прок будет от их смерти? Не станемте ж понапрасну проливать их кровь. Лучше будет привести дело, с которым пришли они сюда, к выгодному завершению.

Поворотившись к царю Мадде, он произнес:

– Мой дорогой тесть, помимо моей царицы, у вас семь прекрасных дочерей. Почему б не отдать их этим семи царям, и пускай они тоже станут вашими зятьями?

Предложение это приняли без колебаний; царь повелел, чтобы семь его дочерей торжественно обрядили и выдали замуж, по одной за каждого царя. Семь царей-воинов вознесли хвалы Кусе за его мудрое разрешение распри, выразили свою безмерную благодарность за те милости, какими их осыпали, и дали обет верности ему, пока будут живы. Одним быстрым мановением руки царю Кусе удалось соединить узами брака девять великих царств Джамбудипы под своим водительством.

В восторге от могущественной и бескровной победы Кусы Сакка спустился на поле битвы и поднес мудрому победителю прославленную Верочанамани – замечательную восьмигранную драгоценность с необычайным сиянием.

Царь Куса и царица Пабхавати, наконец-то объединившись в совершенном ладу, отвезли драгоценный дар Сакки обратно в Кусавати. Их приветствовали его родители и все жители царства. Царь Куса и царица Пабхавати жили вместе в мире и благоденствии весь остаток своих жизней.

* * *

Досказав историю, Будда учил Дхамме, и неудовлетворенный бхикху достиг первого пути.

Затем Будда определил рождение:

– В то время мои родители были матерью и отцом Кусы, мои последователи – царскими придворными, Ананда – царевичем Джаямпати, Кхуджуттара – нянькой, мать Рахулы – царицей Пабхавати, сам же я – царем Кусой.

207. Джамбудипский людоед
Mahā-Sutasoma Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о почтенном Ангулимале.

У одного советника царя Пасенади был сын по имени Ахимсака. Юношей он был разумным, и, когда повзрослел достаточно, его отправили в Таккасилу получать образование. Он оказался исключительным учеником – настолько хорошим, что его соученики ему завидовали и распространяли слухи, будто он крутит шашни с женой учителя. Сам учитель поверил этим слухам и пришел в ярость. Пожелав убить своего лучшего ученика, он разработал хитроумный замысел. Отказавшись брать за учебу деньги, учитель сказал Ахимсаке, что плата за нее составит тысячу пальцев – по одному от каждой жертвы, которую он убьет. Связанный с учителем обетом чести, несчастный молодой человек не увидел другого выхода, как только подчиниться.

Ахимсака вернулся в Саваттхи и пустился в свой кровавый поход. Он сделался жестоким и безжалостным убийцей, нападал на всех, кого мог встретить на больших дорогах вокруг столицы. Совершенно бесстрашный, он был известен тем, что нападал на отряды из десяти, двадцати, тридцати человек и никого не щадил. Деревни опустели, а люди опасались путешествовать. Поначалу Ахимсака вешал пальцы на дереве, но их съедали вороны. Чтобы вести подсчет своих жертв, он стал носить на шее ожерелье (мала) из пальцев (ангули), а потому сделался известен как Ангулимала.

В ужасе люди наконец восстали и обратились к царю за помощью. Они потребовали, чтобы царь поймал Ангулималу и прекратил его кровавый разбой. Подчиняясь народному требованию, царь собрал отряд из пятисот воинов, чтобы поймать этого разбойника.

Услышав о том, что сам царь намерен поймать убийцу, мать Ангулималы, подозревая, что ее собственный сын и есть убийца, отправилась предупредить его. Так вышло, что к этому времени Ангулимала собрал 999 пальцев. Ему требовался всего один, чтобы достичь своей цели. Увидев мать, он решил убить ее, чтобы стала она его последней жертвой.

В то утро, когда Будда обозревал мир, увидел он этого головореза и понял, что тот попытается убить собственную мать. Зная, что Ангулимала готов к прозрению, но падет в ад, если совершит матереубийство, Будда вознамерился его спасти.

Увидев, что Будда идет один, Ангулимала подумал, что убить его будет очень легко, поэтому он отказался от мысли убить собственную мать и побежал за Буддой. Своей сверхъестественной силой Будда не дал Ангулимале себя поймать, сколь быстро б ни бежал за ним этот лиходей. Досадуя, Ангулимала крикнул:

– Стой, бхикху! Стой!

– Я-то стою, Ангулимала, – спокойно ответил Будда. – Теперь должен остановиться и ты.

Озадаченный этим, но зная, что бхикху говорит правду, Ангулимала спросил:

– Ты о чем это?

– Я совершенно отставил любое насилие по отношению к живым существам, – ответил Будда. – Ты же продолжаешь убивать. Я остановился, Ангулимала. А вот ты нет.

– Наконец-то ради меня в великий лес явился мудрец! – провозгласил Ангулимала. – Услышав твое увещевание, отныне я отрину зло!

Он швырнул меч и другое оружие с обрыва, склонился к ногам Будды и попросил о посвящении.

– Пойдем, бхикху! – объявил Будда, и Ангулимала тотчас же получил все необходимое.

С новопосвященным почтенным Ангулималой, прислуживавшим ему, Будда вернулся в Джетавану.

По пути в лес за головорезом царь Пасенади с отрядом солдат остановился в Джетаване, чтобы поклонится Будде. Когда поклонился он и сел обок Будды, тот спросил у него:

– В чем дело, государь? Зачем выступили вы с такой крупной силой? На вас напало какое-то соседнее царство?

– Нет, почтенный господин, на Косалу никакой вражеский царь не нападал. Есть такой разбойник по имени Ангулимала, он держит в ужасе весь Саваттхи. Он убил сотни путешественников, не являя милости ни к кому. С этим войском иду я захватить его и остановить кровавую баню, им учиненную.

– Государь, предположим, вам доведется увидеть Ангулималу обритым и без бороды, в желтом одеянье, перешедшего от оседлой жизни к бездомной, воздерживающегося от убийства живых существ, усмирившего чувства и добродетельного. Что б вы тогда с ним сделали?

– Мы б склонились пред ним, повелитель. Мы бы предложили ему необходимое. Сомневаемся, однако, что подобная добродетель и сдержанность могут найтись в таком неукротимом и злом существе.

Правой рукою Будда показал на бхикху, сидевшего подле него, и сказал:

– Вот, государь, Ангулимала.

Царь Пасенади пришел в ужас, и волосы у него встали дыбом.

Почувствовав страх царя, Будда сказал:

– Не пугайтесь, государь. Он не представляет для вас опасности.

Царь подошел к почтенному Ангулимале и спросил:

– Почтенный господин, вы и впрямь Ангулимала?

– Да, ваше величество.

– Почтенный господин, – сказал царь Пасенади, – позвольте мне предложить вам необходимое для вашего существования.

Поскольку почтенный Ангулимала принял обеты дхутанги, включая облачение в одежды, сделанные из обносков, он ответил:

– Довольно, государь. Мое тройное одеянье полно.

Царь Пасенади вновь поклонился Будде и сказал:

– Это чудесно, почтенный господин, это изумительно, что Благословенный укрощает неукротимых, умиротворяет немирных и приводит к ниббане тех, кто еще не достиг ниббаны. Почтенный господин, сами мы не могли укротить его, однако Благословенный его укротил без применения силы или оружия. А теперь, почтенный господин, мы пойдем своей дорогой. Нам некогда, и дел у нас много.

Некоторое время, пусть даже почтенный Ангулимала был полностью посвященным бхикху, многие по-прежнему считали его жестоким убийцей и отказывались ему подавать. Однако впоследствии, принесши клятву в истине, почтенный Ангулимала спас жизнь женщины и ее младенца при трудных и опасных родах. Когда это стало хорошо известно, преданные стали выказывать ему много уважения, и он начал легко получать подаяние. Почтенный Ангулимала воспитывал одиночество для глубокой медитации и – долго ли, коротко ли – достиг арахатства.

Однажды в Зале истины бхикху беседовали о почтенном Ангулимале.

– Это чудо, друзья, – сказал один, – что Будда мирно исправил и покорил жестокого и кровавого убийцу, каким Ангулимала был прежде. Будды поистине совершают могучие труды!

Услышав, что они обсуждают, Будда сказал:

– Нет никакого чуда, бхикху, в том, что я его обратил, раз я теперь просветлен. Так же я укрощал его, когда знания мои были ограниченны.

Затем он рассказал им эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился сыном царя Коравьи в Индапатте, столице царства Куру. Поскольку любил он сок сомы⁵, звали его царевичем Сутасомой. Когда он достаточно повзрослел, отец отправил его в Таккасилу получать образование. В то же время царь Брахмадатта отправил туда же и затем же своего сына – царевича Брахмадатту, и два царевича отправились в путь одной и той же дорогой. По пути им случилось остановиться отдохнуть на одной и той же скамье в зале у ворот одного города. Дружески поздоровавшись, они познакомились друг с другом. Узнав, что оба они сыновья великих царей и направляются в Таккасилу учиться у одного и того же учителя, они завязали дружбу и продолжили путь вместе. Достигши Таккасилы, они направились в дом к своему учителю и оба попросились под его наставничество. В то время у того учителя уже обучалась сотня других царевичей из Джамбудипы.

Сутасома, будучи самым сообразительным учеником, вскорости стал преуспевать по всем наукам. Поскольку царевич Брахмадатта был его близким другом, Сутасома обучал и его, поэтому Брахмадатта также добился исключительных успехов, в то время как все остальные удовлетворительно учились сами. Со временем все они завершили свое образование и покинули Таккасилу, чтобы возвратиться в собственные свои царства.

На прощание Сутасома побуждал их всех блюсти заповеди, в особенности – воздерживаться от отъема какой бы то ни было жизни и соблюдать дни Упосатхи. Особенно Брахмадатту просил он поддерживать в себе добродетель, поскольку, умея хорошо видеть будущее из чтения знаков, он знал, что другу его грозит великая опасность после того, как станет он царем Каси. Все они поблагодарили Сутасому за его заботу в наставлении их. Вернувшись по домам, все царевичи письмами уведомили Сутасому, что следуют его совету. Сутасома продолжал с ними переписываться и поощрял их к прилежанию.

Всю свою жизнь царевич Брахмадатта за каждой трапезой ел мясо и продолжил обычай этот после того, как взошел на престол. Во дни полнолуния, когда не забивали никаких животных, царский повар всегда раздобывал мясо царю заблаговременно и откладывал для него. Однажды он проявил беспечность, и дворцовые собаки проникли на кухню, обнаружили там мясо и все его сожрали. Испуганный повар обыскал весь город, но не сумел найти никакого мяса. «Если я не подам царю мясо сегодня на ужин, он меня убьет! – сетовал повар. – Что же мне делать?»

В отчаянии посреди ночи повар украдкой отправился на земли погребения за городскими стенами. Там обнаружил он неприкрытый труп человека, умершего только что, и тесаком отсек у него с бедра кусок плоти. После чего поспешил во дворец, постаравшись, чтоб его никто не заметил. На следующий день он нарубил человечину на мелкие куски, чтобы ее невозможно было распознать, тщательно ее запек и подал царю как обычное мясо.

А в предшествовавшей своей жизни царь Брахмадатта был яккхой, который пожирал несметные количества человечины. Едва крохотный кусочек этого мяса коснулся его языка, царь во всем своем теле ощутил восторг. Хоть он и не понял того, что́ это, тот первый вкус человечины тут же пробудил в нем его былое пристрастие.

«Как же мне выведать у повара, что это за мясо?» – подумал царь. Не проглотив того кусочка, он выплюнул мясо на пол.

Увидевши это, повар сказал:

– Государь, с этим мясом все в порядке. Вы можете спокойно его есть.

Не ответив повару, Брахмадатта велел всем остальным слугам выйти из покоя. Когда они остались одни, царь сказал повару:

– Конечно, оно не испорчено, но скажи мне, пожалуйста, что это за мясо.

– Это то, чем ваше величество наслаждалось каждый день, – уклончиво ответил повар.

– Ты никогда прежде не подавал мне мяса с таким вкусом! – возразил Брахмадатта.

– Ну, возможно, сегодня оно особенно хорошо замариновалось, государь, – ответил повар.

– Ты уверен, что это просто рецепт другой? Скажи мне, что это за мясо, или заплатишь своей жизнью! – потребовал царь.

Повар понял, что правду скрывать больше не выйдет. Умоляя о милосердии, он признался в том, что́ совершил.

– Ни слова об этом никому и никогда, – прошептал царь. – Отныне можешь готовить всем как обычно, а мне подавай человечину каждый день!

– Государь, – возразил повар, – но это же будет очень сложно!

– Вовсе нет, – заверил его царь. – Беспокоиться тебе не о чем. Это будет очень легко!

– Где же мне добывать человечину каждый день? – дрожа, спросил повар.

– Разве в тюрьме мало узников? – хмыкнув, спросил царь.

И вот каждый день повар забивал одного узника и подавал его мясо порочному царю, но о том, что́ происходит, не знал больше никто. Когда же тюрьма наконец опустела, повар спросил у царя, что ему делать дальше. Царь предложил каждый день ронять на улице кошель денег и хватать тех, кто его поднимет. Поначалу уловка удавалась, но со временем горожане осознали, что даже мелкие воришки куда-то деваются, и все стали такими честными, что ни один не притрагивался ни к чему такому, что ему не принадлежало. Люди переходили на другую сторону улицы из страха, что их заметят подле выроненной драгоценности или кошеля с золотом.

Царь затем повелел повару прятаться в темных переулках и каждую ночь убивать какого-нибудь одинокого прохожего на мясо.

Каждое утро где-нибудь в городе, когда там обнаруживалось изуродованное тело, раздавался скорбный плач. В один день то было:

– Я потерял своего отца!

В другой:

– Кто-то убил мою мать!

В третий день:

– Зарезали нашего старшего брата!

– Каждую ночь на кого-нибудь одного нападает какой-то лев или яккха! – в тревоге кричал какой-нибудь горожанин.

– Смотрите! – кричал другой. – Эту рану нанесли ножом, это не животное!

– Должно быть, это кто-то, жаждущий человечины! – в ужасе кричал третий.

– В нашем городе на свободе бродит людоед! – кричали другие.

Громадная рассерженная толпа бросилась ко дворцу и потребовала, чтобы царь сделал что-нибудь с этим чудовищным извращением.

– Друзья мои, в чем беда? – спросил тот.

– Государь, – возопили все, – в этом городе на свободе бегает одичавший убийца-людоед. По ночам он бродит по улицам. Вы должны его остановить!

– Что же могу я поделать? – спросил царь. – Я не знаю, кто это или где нанесет он свой следующий удар. Вы желаете, чтобы я, ваш царь, еженощно сам обходил дозором город?

Людям стало противно царское безразличие, и они воззвали к главнокомандующему Калахаттхи, чтобы он изловил этого убийцу.

Тот к их жалобе отнесся очень серьезно.

– Дайте мне семь дней, – сказал он горожанам. – Я схвачу этого убийцу и отдам его под суд.

И он тут же приказал своим солдатам ходить ночами дозором по всем городским улицам и непременно изловить убийцу-людоеда.

Той же ночью повар напал на женщину, в сумерках спешившую домой. Он быстро разделал ее тело на куски и принялся складывать их в свою корзину. Он был так занят, что не заметил подошедших солдат. Они схватили его и сильно избили. Связали ему руки за спиной и закричали:

– Мы поймали людоеда!

Люди поспешили на улицу из своих домов и забили бы испуганного повара до смерти, если б солдаты не защитили его. Повесив корзину с человечиной ему на шею, солдаты притащили его к своему командующему.

Командующий Калахаттхи оглядел избитого и окровавленного человека, которого привели его солдаты, и не смог поверить, что он сам пожирал своих жертв.

– Тебя поймали на месте преступления, – сказал он повару, – поэтому мы знаем наверняка, что ты убил эту женщину. Твоя корзина полна мяса, вроде бы приготовленного для стряпни. Скажи мне, ты убивал этих мужчин и женщин и ел их сам или же тебе кто-то за это платит?

– Не себе убил я эту женщину, – заявил повар. – И убивал я их не за деньги. Я совершал каждую ночь по убийству по повелению нашего властелина. Это он ест человечину! Я же просто его повар!

– Что такое ты говоришь? – вскричал ошеломленный командующий Калахаттхи. – Ты рассчитываешь, что мы поверим, будто его величество обладает противоестественными аппетитами и заставлял тебя совершать эти отвратительные деяния? Мы поговорим с царем и выясним правду, но до завтрашнего утра сделать ничего не можем.

– Разумеется, командующий! – согласился повар. – Приведите меня к царю завтра утром как можно раньше. Я брошу обвинение царю Брахмадатте прямо в лицо. Сами увидите, что я говорю правду!

Главнокомандующий посадил повара в камеру и поставил на всю ночь крепкую стражу. К рассвету бушевал уже весь город; все услышали о поимке повара. Ходили даже слухи, что он во всем признался и что в это все вовлечен сам царь. Люди осаждали дворец, чтобы узнать правду. Командующий расставил по всему городу своих солдат, чтобы толпа не отбилась от рук. Затем он опять повесил корзину смердевшей человечины повару на шею и под плотной охраной повел во дворец.

Царь Брахмадатта накануне позавтракал, но остался без ужина. Всю ночь просидел он, ожидая, что повар того и гляди вернется.

– И сегодня нет повара! – бормотал он. – Интересно, что там за шум.

В тот миг командующий Калахаттхи ворвался во дворец и втащил повара в царские покои.

– Государь! – холодно произнес он. – Этот человек, ваш повар, утверждает, что его послали на улицу убивать невинных мужчин и женщин, ваших верных подданных, чтобы снабдить вас человечиной. Прошу, ваше величество, заверьте нас, что это не так!

– Это так, – ответил царь, даже не пытаясь оправдаться. – Это и впрямь делалось по моему повелению. Повар невиновен.

Главнокомандующий совершенно лишился дара речи. Мысли заметались у него в уме. «Наш царь – дикий зверь! Он ничего не отрицает! Так вот почему тюрьма у нас опустела. Должно быть, он уже давно питается человечиной! Я должен остановить его в этом варварстве!»

– Государь, – вслух произнес он, – раз это теперь вышло на свет, вы должны немедленно прекратить. Вы больше никогда не должны есть человечину!

– Калахаттхи, – весьма обыденным тоном ответил ему царь, – но я не могу прекратить! Что б ни сказал ты, я не могу отказаться от этого! Я не могу переломить себя!

– Государь! – взмолился главнокомандующий. – Если вы не прекратите, то уничтожите и себя, и свое царство.

– Командующий, – ответил ему царь, – я ничего не могу с этим поделать. Даже если я потеряю царство, у меня нет никакой возможности обуздать свою тягу!

– Государь, позвольте мне рассказать вам одну историю, – произнес командующий Калахаттхи. – Однажды в океане жили-были шесть великих рыб. Ананда, Тиминанда и Аджхороха были каждая пятисот йоджан в длину, а Тимигало, Тимирапингало и Махатимирапингало – по тысяче йоджан в длину каждая. Все они изобильно питались морскою травой… Ананда жил с одной стороны океана, и повидать его приплывали многие рыбы. Однажды обыкновенная рыба подумала: «В животном царстве у двуногих и четвероногих есть свои цари, а у нас, у рыб, царя нет. Почему б нам тоже не завести себе властителя?» Все рыбы обсудили это дело и согласились провозгласить Ананду своим царем. После чего вся рыба в океане по утрам и вечерам приплывала кланяться Ананде… Однажды, жуя клок морской травы, Ананда случайно укусил мелкую рыбешку. Вкус ее привел его в восторг. «За всю свою жизнь, – подумал он, – я ни разу не едал ничего вкуснее!» Ему стало интересно, что это такое. Он выплюнул кусок и обнаружил, что это другая рыба. «Надо обязательно съесть больше! – решил он про себя. – Когда рыба приплывет мне кланяться, я сожру одну-другую, как только они начнут расплываться прочь. Если буду осторожен, никто об этом никогда не узнает. А если меня уличат, они перестанут приплывать, и ничего больше мне не перепадет!» …Рыба продолжала приплывать на поклон к Ананде, и всякий раз, когда все начинали расплываться, громадная рыба хватала последних одну-двух в череде и сжирала их… Со временем другие рыбы стали замечать, что их становится меньше, и задались вопросом, что́ происходит. Была среди них одна мудрая рыба постарше, которая задумалась над этим и заподозрила Ананду, рассудив, что царю это определенно удобнее всего. Вечером рыбы навещали царя, и мудрая рыба спряталась в мочке уха Ананды. Подозрения ее подтвердились: увидела она, как Ананда схватил двух последних рыбок, когда те разворачивались уплывать. Она ахнула, видя, как царь жадно и с большим наслаждением сожрал двух ее товарищей. Однако мудрая рыба успокоилась, дождалась, пока Ананда заснет, и ускользнула прочь, чтобы сообщить другим, что́ видела… Услышав эту весть, другие рыбы преисполнились отвращения и пришли в ужас от царя. Не только прекратили они приплывать к нему на поклон, но и полностью забросили эту часть океана, расплывшись по местам безопаснее… Ананда удивился, что его подданные больше не приплывали к нему. Он отправился искать их, но, конечно, никого не нашел. Интересно, подумал он, куда же все они подевались? Пристрастившись ко вкусу рыбы, он более не удовлетворялся морской травой. Презирая все, кроме плоти самих рыб, он все больше слабел от голода. Однажды, снова ища другую рыбу, он обнаружил гору, высившуюся со дна океана. «Возможно, какая-то рыба прячется в пещере в этой горе, – с надеждой подумал он. – Окружу-ка я собою гору и постерегу их. Рано или поздно им придется оттуда выплыть». Обернул он свое длинное и гибкое тело вокруг горы. И вдруг увидел прямо перед собой хвост какой-то громадной рыбы. «Эта крупная рыба, должно быть, живет близ этой горы, а теперь насмехается надо мной!» Он кинулся вперед и громадной пастью своей и зубами острыми, как бритвы, откусил этот хвост, вознамерившись его сожрать. Разумеется, то был его собственный хвост, и боль, которую он себе причинил, была мучительна… На запах крови Ананды приплыли миллионы рыб со всего океана. Начиная с обрубка хвоста, они пожрали всю эту громадную рыбу вплоть до кончика его носа. От огромной туши Ананды не осталось ничего, кроме очень большого скелета… Ваше величество, – завершил Калахаттхи, – кончина царя Ананды стала естественным и неизбежным концом того, что он попал в рабство к своему хищническому аппетиту. Он утратил все, чем дорожил, а также уничтожил сам себя. Прошу вас, внемлите тому, что я вам говорю, государь! Прекратите есть человечину, а не то вы разделите чудовищную судьбу этой рыбы!

– Калахаттхи, – возразил ему царь Брахмадатта, – не ты один знаешь такие истории. Позволь мне привести тебе другой пример!.. Однажды жил-был здесь, в Варанаси, один господин по имени Суджата. Он поддерживал пятьсот аскетов, спустившихся из Химавата, которые поселились в близлежащем парке. Пусть и готовил он им подаяние каждый день, иногда они ходили за подаянием по окрестностям и приносили с собой куски джамбу… Однажды Суджата заметил: «Уже третий или четвертый день, когда мудрецы не приходят за моим подаянием. Интересно, почему это». Взявши за руку своего маленького сына, он отправился в парк и обнаружил, что там доедают обед. Суджата поклонился им и спросил: «Святые господа, что это вы едите?» – «Джамбу, господин», – ответили они… Сын Суджаты попросил себе немного этого плода, и предводитель аскетов дал ему кусочек. Мальчик его съел, и его так очаровал нежный вкус плода, что он принялся просить себе еще и не унимался… Суджате же хотелось послушать учение аскетов, поэтому он выбранил сына. «Хватит плакать! – сказал он. – Получишь еще джамбу, когда вернемся домой»… После того как аскеты закончили учить, Суджата с сыном вернулись домой. Мальчик немедленно попросил себе еще джамбу, но у Суджаты, конечно, ничего для него не было. Бедного мальчика обманула маленькая ложь его отца, поэтому он не переставал плакать: «Дай мне джамбу!» …Когда аскеты ушли, чтобы вернуться в Химават, мальчика они больше не увидели, но прислали ему в дар засахаренные плоды джамбу. Как только эти сочные фрукты коснулись кончика его языка, мальчик тотчас же необратимо пристрастился к их нежному вкусу. Отныне он был неспособен есть никакую другую пищу. Когда плоды кончились, он потребовал себе еще, но поскольку достать их было неоткуда, он ничего не ел и через семь дней умер… Как сын Суджаты, я насладился самым восхитительным из всех вкусов. Ничто другое не утолит моего аппетита. Если меня лишить человечины, у меня не будет никакого желания жить дальше.

«Ахти! – подумал Калахаттхи. – Адский аппетит царя, похоже, поистине неутолим, но сдаваться нельзя!»

– Государь, – вслух произнес он. – Даже если вы утверждаете, будто у вас нет желания жить дальше, подумайте о своей семье, которая вас любит и будет горевать, когда вас не станет. Подумайте о своих верных подданных, восхищавшихся вами с тех пор, как вы были ребенком! Вы обязаны отказаться от этого извращения!

– Калахаттхи, – ответил ему царь. – Это невозможно! Я люблю свою семью и своих подданных, но вкус человечины люблю я гораздо сильней!

– Вот вам тогда еще одна история, – начал главнокомандующий. – Жила-была некогда в этом самом городе Варанаси одна браминская семья, хранившая пять нравственных заповедей. Имелся у них один дорогой сын, отрада родителей, дитя мудрое, хорошо образованное и доброе. Мальчик этот проводил время в обществе своих сверстников. Другие мальчики в его кругу ели рыбу и мясо и пили хмельное, а сын брамина держался растительной пищи и воздерживался от крепких напитков… Со временем друзья его стали жаловаться: «Поскольку парень этот не пьет, он не вносит свою долю, когда мы куда-нибудь ходим. Нужно как-то заставить его выпить!» …Собрались они вместе в следующий раз, и один сказал: «Друзья, давайте устроим гулянку!» – и все остальные его поддержали. «Вы ступайте без меня, – сказал мальчик. – Все вы пьете, а я нет». – «Это не беда! – вскричали все они. – Мы раздобудем тебе молока для питья. Не пропускай такого веселья!» – «Хорошо, – согласился он, – в таком случае я пойду с вами»… Перед началом веселья гуляки отправились в сад и смастерили себе из листьев чашки. Каждую наполнили крепким напитком и плотно запечатали. Затем чашки эти они спрятали среди листьев лотоса. В тот вечер все они веселились на гулянке. Друзья крепко пили, а мальчик прихлебывал свое молоко. Вдруг вожак компании закричал: «Принесите же нам лотосового нектара!» Один гуляка принес чашки из листвы и передал их по кругу. Другой проделал в листе дырочку и принялся пить. Другие последовали его примеру. Держа свою чашку, которую еще не открыл, мальчик спросил, что это. «Это лотосовый нектар, – ответил вожак. – Он очень сладкий и совершенно безвредный!» Поверив ему, мальчик прорезал в своей чашке дырку и попил. От нового вкуса все его тело охватила дрожь. Он опустошил чашку одним глотком и попросил еще. Когда же выпил он довольно много, его бывшие друзья предложили ему жаренного на открытом огне мяса, которое он съел, не задумавшись. Вот он совершенно напился, и тогда они ему сказали: «Друг, то был не лотосовый нектар. Это огненная вода!» – «Правда? Так ли это? – ответил он, и слова мешались у него во рту до полной неразборчивости. – Я никогда не ведал такого сладкого вкуса! Несите еще! Хочу еще!» Они принесли и дали ему еще и еще, уже не пряча напиток в лиственные чашки. Он пил все, что ему наливали, не останавливаясь даже перевести дух. И просил больше и больше, пока наконец они ему не сказали, что вся выпивка закончилась. «Не смейте от меня утаивать! – вскричал он. – Тащите еще! Берите у меня, чтобы за нее расплатиться!» Он отдал им свой перстень с печаткой, в который вправлены были драгоценные камни, и велел принести столько, на сколько хватит его цены. Пил он с ними всю ночь, и глаза у него налились кровью, все тело тряслось и дрожало, и он что-то невнятно лопотал. Его товарищи помогли ему доковылять до дому и уложили его в постель, где он и проспал весь следующий день… Отец его выяснил, что́ он пил, и пришел в ярость. «Сын! – кричал отец. – Как мог ты совершить такую глупость? Никто в нашей семье прежде не пил! Никогда больше так не делай!» – «Дорогой отец, в чем же мой проступок?» – спросил мальчик. «Ты пил хмельное!» – ответил его отец. «Я никогда прежде не пробовал ничего столь сладкого, столь вкусного!» – невинно ответил мальчик. Услышав такое, отец его подумал: «Если он сопьется, наша семья будет уничтожена, и утратим мы все наше благосостояние». Вслух же он сказал: «Дорогой мальчик, воздержись от хмельного. Если не перестанешь пить, я вышвырну тебя из этого дома и распоряжусь, чтобы тебя изгнали из царства!» – «Угрожай сколько влезет, отец, – ответил мальчик, – но пить я не брошу. Ты просишь меня отказаться от того, что я люблю крепче всего. Чтобы раздобыть это себе, я отправлюсь куда придется, и сделаю то, что нужно будет сделать. Если желаешь, чтобы я ушел, я уйду и никогда больше с тобой жить не стану. Наверное, ты меня больше не любишь. Если б любил, ты б нипочем не просил меня отказаться от того единственного, что приносит мне счастье!» – «Что ж, мальчик мой, – печально произнес отец, – если ты не прочь отказаться от нас, мы отказываемся от тебя! Найдем себе какого-нибудь другого сына, который унаследует наше богатство. Если ты предпочитаешь выпивку своей семье и своему дому, изыди! Ступай туда, откуда мы больше не услышим твое проклятое имя!» …Несчастный отец обратился в суд, лишил своего сына наследства и выгнал его из дому. Вскоре молодой человек впал в нужду. Одетый в тряпье и побиравшийся на еду, ночевал он на улице. Низведенный до столь жалкого положения, все деньги, что мог найти, он тратил на выпивку. Однажды его нашли под стеной мертвым… Государь, – взмолился Калахаттхи, – если вы откажетесь прислушаться к моему увещеванию, как тот юный пьяница, вас изгонят из вашего царства!

– Калахаттхи, – стоял на своем царь, – я не могу удержать своей тяги к человечине. Позволь мне наглядно представить тебе этот довод. Тот же Суджата, о ком я рассказал тебе несколько мгновений назад, некогда заметил небесных апсар, сопровождавших Сакку, когда тот приходил поклониться пятистам аскетам. Суджату так околдовала несравненная красота этих апсар, что он отказался от земных женщин как от упырей в женском обличье. Крича в бреду: «Приведите мне апсару! Мне потребно заполучить апсару!», – он не мог ни есть, ни пить, и умер от голода. Одержимость его была сродни моему пристрастию, – завершил Брахмадатта. – Отведав редчайшего и вкуснейшего мяса, я умру от голода, если меня лишат человечины.

«Царь этот считает себя великим сластолюбцем, – подумал командующий Калахаттхи, – но я должен заставить его увидеть действительность!»

Вслух же он сказал:

– В Золотой пещере на горе Читтакута жили-были некогда девяносто тысяч золотых гусей. В пору дождей не могли они покидать своего укрытия в пещере, поскольку, если у них слишком намокали крылья, летать им удавалось плоховато. А если и пытались, то падали в море и гибли. Когда подступала пора дождей, они собирали дикий рис с ближайшего озера и запасали его в пещере – достаточно, чтобы прокормиться им четыре дождливых месяца. Каждый год, как только все девяносто тысяч гусей набивались в пещеру, паук Уннанабхи, громадный, как колесо от колесницы, принимался прясть у входа в пещеру свою паутину. Каждая ее нить была толщиной со шлейку коровьей упряжи. Что ни месяц – паук прял новую паутину… Гуси узнали, что, хоть паутины эти и были крепки, сильному гусю не составит труда одну такую прорвать. Однако требовалась особая сила для того, чтобы прорвать множество этих паутин. Чтобы наверняка выбраться наружу в конце поры дождей, гусям всегда приходилось давать одной молодой птице двойную меру пищи, чтобы она сделалась достаточно сильной и могла пробиться сквозь множество паутин. Когда небо расчищалось, этот молодой гусь летел во главе всей стаи, продирался сквозь четыре паутины и тем самым давал всем остальным гусям сбежать из пещеры за собою следом… Однажды дождливая пора затянулась на пять месяцев, и пропитание, которое гуси запасли, истощилось совсем. Гуси обсудили, что́ им следует предпринять, и решили, что для того чтобы кто-нибудь из них выжил, им придется есть собственные яйца. Когда яиц больше не осталось, съели гусят. Когда не осталось и гусят, они съели самых старых в стае… К концу пяти месяцев, когда дожди наконец стихли, паук закончил пять паутин. Поскольку питались золотые гуси мясом своих собратьев, они сделались немощными и выродились. Даже молодые птицы, получавшие лишнюю меру пищи каждый день, были не так сильны, как в былые годы. Когда настала пора улетать, молодому гусю удалось прорваться сквозь четыре паутины, а сквозь пятую он не смог – и запутался в ней. Паук немедленно отсек ему голову и выпил кровь. Другие же гуси были так слабы, что не сумели прорваться даже сквозь одну, последнюю, паутину, и тоже в ней запутались. Уннанабхи выпил кровь у каждого, и порода золотых гусей на том исчезла с лица земли… Государь, – завершил главнокомандующий, – великолепные золотые гуси совершенно вымерли, после того как отведали мяса себе подобных. Вам тоже грозит та же опасность! Вы должны остановиться!

Царь Брахмадатта принялся было приводить еще один пример в опровержение, но горожане во дворе, слышавшие все, подняли крик. Несколько голосов воззвали:

– Командующий Калахаттхи, что вы намерены делать? Царь ли он или коварный яккха-людоед? Если не пообещает он прекратить, изгоните его из царства! Хватит уже этих его оправданий! Он что, всегда будет убийцей? Если царь и дальше намерен убивать, давайте убьем его!

Командующий Калахаттхи созвал всю царскую семью и всех придворных, которые вскоре собрались, облаченные в самые торжественные свои одежды. Главнокомандующий показал на царицу, на пригожих царевичей, прелестных царевен, на всю царскую челядь и промолвил:

– Ваше величество, вот вся ваша возлюбленная семья. Вот ваши советники и все ваши прислужники. Вот все, располагать чем вы когда-либо мечтали. Вы великий царь Каси. Чтобы сохранить за собой это великолепное положение, вы обязаны отказаться от своей тяги к человечине. Это для вас последняя возможность.

Царь обвел рукой всех собравшихся и произнес:

– Ничего из всего этого мне не дороже человечины!

– В таком случае вам предстоит уйти! – провозгласил командующий Калахаттхи. – Покиньте город и покиньте царство! Вы больше не царь нам! Мы даже не признаем вас гражданином Каси! Ступайте прочь!

– Калахаттхи, – сказал Брахмадатта, – я с готовностью отрекусь от своего царства. Я готов уйти, но окажи мне, пожалуйста, одну последнюю услугу. Позволь мне забрать свой меч и своего повара.

– Так тому и быть, – согласился главнокомандующий. – Можете забрать свой меч, своего повара, котел для стряпни и корзину. Солдаты доведут вас до границы Каси и удостоверятся, что вы действительно покинули царство.

С того дня Брахмадатта стал известен как Порисада, Людоед. Поселился он в джунглях у подножия баньянового дерева. Каждый день прятался он у обочины дороги, подкарауливая путников. Убив свою жертву, он относил тело повару, который разделывал его, готовил и подавал ему, как будто он по-прежнему оставался царем.

Через некоторое время он стал настолько пресловутым, что нужно было лишь закричать: «Я Порисада!» – и даже самые крепкие мужчины лишались чувств и падали наземь. Он мог выбрать любого, кто ему нравился, схватить его за ноги или за голову и притащить повару.

Однажды произошло неизбежное. Порисада не нашел никого на дороге и вернулся к своему баньяну с пустыми руками.

– В чем дело, государь? – спросил повар.

– Ни в чем, – ответил Порисада. – Ставь котел на огонь!

– Но где же мясо, государь?

– Ты ставь, а мясо будет, – ответил тот.

Повар задрожал от страха. «Мне конец!» – подумал он. Развел костер и поставил на камни котел с водой, но все это время руки у него дрожали. Порисада подступил к нему сзади и убил одним ударом меча. Разрезал тело на куски и швырнул их в котел. С тех пор Порисада остался совершенно один и вынужден был сам готовить себе еду.

По всей Джамбудипе люди говорили о людоеде, что таится в этих джунглях, убивает странников и пожирает их мясо.

В ту пору через Джамбудипу по той дороге с востока на запад путешествовал зажиточный браминский купец с караваном из пятисот возов, груженых товаром. Он слыхал о Порисаде, а потому, прежде чем вступить в джунгли, остановился в деревне и нанял отряд крепких мужчин для охраны. Каждому заплатил по тысяче монет, чтобы они в целости и сохранности перевели его на другую сторону джунглей. Возы он отправил вперед, а сам, обряженный в изящные шелка и в окружении своих телохранителей, сидел в изысканной повозке, которую влекли белые волы в самом конце каравана.

Возы приближались, а Порисада наблюдал с высокого дерева. Его совершенно не заинтересовали тщедушные погонщики, но как только увидел он пухлого брамина, у него потекли слюнки. Когда брамин оказался под деревом, Порисада спрыгнул наземь и закричал:

– Я Порисада!

Меч его сверкал так свирепо, что стража попадала наземь – из страха, что им сейчас снесут головы. Порисада быстро схватил брамина за ноги и закинул себе на плечо головою вниз. Ошеломленного брамина унесли, и голова его стукалась о пятки Порисады.

Стража поднялась с земли и закричала:

– В погоню! Нам каждому заплатили по тысяче монет, чтобы защищать этого брамина. Мы не можем отдать его просто так! Вперед!

Они бросились в погоню за Порисадой, которого замедляла его тяжкая ноша. В какой-то миг он бросил взгляд назад и увидел, что самый проворный телохранитель уже у него за спиной. Порисада быстро перепрыгнул через низкий куст. Когда приземлился он, шип акации пронзил ему ногу, и он закричал от боли. Едва ли в силах бежать дальше, он похромал как мог быстро, оставляя за собой кровавый след.

Как только один телохранитель увидел кровь, он закричал:

– Вперед, за мной! Он ранен! Не сдавайтесь! Теперь-то мы его сцапаем!

Остальная стража уже видела, до чего изможден Порисада, а потому они удвоили усилия. Осознав, что они очень близко, Порисада выронил брамина и забеспокоился о собственной безопасности. Добежав до брамина, стража помогла ему подняться на ноги и утешила его. Хозяин их оказался спасен, а потому им больше не было дела до того, что станется с чудовищем, и они возвратились к каравану.

Порисада с облегчением увидел, что люди повернули назад, но ему по-прежнему было очень больно. Дальше он ковылял с великим трудом, покуда не добрался до баньянового дерева. Лег среди громадных воздушных его корней и воззвал к дэви этого дерева:

– Моя госпожа, дэви этого дерева, – стонал он, – если можешь вылечить мою рану за семь дней, клянусь, я омою ствол твой кровью из перерезанных горл ста одного царя Джамбудипы. Их кишки я развешу по всему этому дереву, как гирлянды, и поднесу тебе жертву сладкого мяса пяти видов!

Несколько дней Порисада лежал у подножия баньяна и спал. Увечье его, хоть и болезненное, не загноилось и вылечилось само. Когда проснулся он без боли, его переполнила радость, и он стал очень благодарен дэви дерева. Поскольку он ничего не ел после встречи с брамином, есть ему хотелось зверски. Он легко убил нескольких путников, съел их и вернул себе всю полную силу.

– А теперь, – провозгласил он, – я должен выполнить свой обет, данный этой дэви, чтоб она излечила мою рану.

Порисада взял меч и отправился в странствие – захватить сто одного царя Джамбудипы, которые все учились с ним некогда в Таккасиле. Когда Порисада выходил из джунглей, его увидел яккха и признал в нем товарища по предыдущему существованию.

– Здравствуй, друг, помнишь ли ты меня? – окликнул его яккха.

– Нет, что-то не припоминаю, – ответил Порисада. – А должен?

– В предыдущей жизни, – объяснил яккха, – ты был таким же яккхой, как и я. О, все те люди, каких убили мы и съели вместе! Ты был таким неистовым!

– Конечно же! – вскричал Порисада. – Теперь помню! Как радостно видеть тебя опять!

И он тепло обнял яккху. Они сели и обсудили свои приключения с тех пор, как в последний раз виделись. Рассказав о своем нынешнем поиске, Порисада добавил:

– С твоей помощью выполнить мой обет будет гораздо легче! Ты можешь пойти со мной?

– Хорошо бы, – ответил яккха, – да только мне нужно заняться кое-какими своими делами. Однако вот что я могу для тебя сделать. Дай-ка я обучу тебя заклинанию, которое придаст тебе сверхчеловеческую силу и несравненную скорость!

Порисада рьяно принял это предложение своего старого друга и выучил заклинание. Вновь пустился он в путь и быстр сделался, как ветер. Вдруг очутился он во дворце соседнего царства, выкрикнул свое имя, схватил царя за ноги и был таков, не успел никто даже сообразить, что́ произошло. С плененным царем, закинутым на плечо, припустил Порисада к своему баньяну, да так, что у царя голова о пятки его билась на бегу. Не успел царь прийти в себя от потрясения, как Порисада проделал у него ладонях отверстия и пропустил через них кожаный шнурок. Шнурок этот он привязал к дереву и подвесил на нем царя так, что кончики его пальцев на ногах едва касались земли. Всего за семь дней Порисаде удалось пересечь всю Джамбудипу вдоль и поперек, захватить в плен сотню царей и вздернуть их точно таким же манером. Теперь сто царей свисали с дерева, медленно покачиваясь на ветру, словно увядшие цветки.

Порисада понял, что для выполнения обета ему не хватает всего одного царя, но в нем еще осталась какая-то искра человечности.

– Сутасома был моим лучшим другом и моим наставником, – вздохнул он. – Если я его поймаю, Джамбудипа окажется совершенно опустошенной!

Надеясь, что дэви не заметит того, что подношение неполно, он развел костер и заточил кол.

Дэви наблюдала за ним в смятении. «Он готовится принести мне кровавую жертву, но я не имела никакого отношения к излечению его раны! Тут готовится великая бойня! Как же мне поступить? Сама я не в силах его остановить! Необходимо отыскать подмогу!»

Сперва отправилась она к Четырем Великим Царям, но те сказали, что ничего-то им тут не поделать. Она поспешила к Сакке, рассказала ему всю эту историю и воззвала, дабы тот вмешался.

– Сам я не могу остановить Порисаду, – ответил Сакка, – но могу научить тебя, кто на это способен!

– Кто же, великий повелитель? – взмолилась дэви. – Кому по силам предотвратить эту бойню?

– В царствах дэв и людей, – сказал ей Сакка, – один лишь царь Сутасома способен укротить Порисаду и излечить его от тяги к человечине. Если желаешь спасти сотню царей, ты должна потребовать, чтобы перед тем, как предлагать тебе жертву, Порисада притащил Сутасому.

– Благодарю вас, государь! Я так и поступлю! – сказала дэви.

Она мгновенно преобразилась в аскета и принялась расхаживать у баньяна. Заслышав шаги, Порисада прикинул, не удрал ли кто-то из царей. Увидев, что это аскет, он кое-что придумал. «Этот аскет, вероятно, кхаттия! – рассудил он. – Если я его поймаю, смогу сказать, что приношу в жертву сто одного воина и выполняю свое обещание!»

Он схватил меч, вскочил на ноги и побежал за аскетом. Порисада гнался за ним три йоджаны, но никак не мог его нагнать. С его тела стекали реки пота. «Что происходит? – спрашивал себя он. – Семь дней я применял заклинание моего друга и легко мог бы поймать нападающего слона или лошадь на всем скаку, но теперь, хоть и бегу я изо всех сил, этого аскета догнать не могу – а ведь он идет обычным шагом. Погодите-ка! Эти аскеты обычно выполняют то, о чем их попросят. Если я сумею заставить его замереть, он будет мой!» Вслух он крикнул:

– Стой, святой мудрец!

– Я стою! – ответил аскет. – Да и тебе следует остановиться!

– Ты о чем толкуешь? – возмутился Порисада. – Аскету никогда не следует лгать, даже ради спасения собственной жизни. Как смеешь ты говорить: «Я стою!» – когда я бегу что есть сил и все равно не могу тебя поймать? Еще скажи, что и меч у меня – безвредная палка, к которой привязано перо цапли!

– Я прочно стою в праведности, – ответил аскет. – А есть ли праведность в том, чтобы подсунуть сотню, когда обещаны сто один? Есть ли праведность в обмане, когда царя заменяешь аскетом? Обречет ли себя на страданье в аду за свой обман тот грабитель, что остановился тут ненадолго?

Дэви сбросила свою личину и встала во всей своей славе, пылая, как солнце в небе. Порисаду это ошеломило, и он спросил, кто она такая. Ответила она правду, и Порисада с восторгом узрел свою покровительницу.

– Будь силен! – увещевала его она. – Принеси мне великого царя Сутасому. Выполни обет и своею жертвой завоюй себе место на небесах!

– Насчет Сутасомы не беспокойся. Я его принесу! – заверил ее Порисада. – Вернись, пожалуйста, в собственное обиталище и пребудь в мире!

Когда дэви вновь вступила в свое дерево, село солнце и взошла луна. Порисада, хорошо знавший звездочтение, уверился, что на следующий день произойдет парад планет Пхусса, а оно повсеместно связано с мытьем царской головы. Это означало, что Сутасома отправится к пруду в царском парке на омовение, и потому представится прекрасная возможность для его поимки. Обдумывая этот замысел, однако, Порисада понял, что Сутасома наверняка слышал о прочих похищениях и потому выставит вокруг крепкую стражу. «Если я хочу его поймать, мне следует отправиться в Мигачиру сегодня же ночью, пока туда не пришли солдаты».

Порисада поспешил в Индапатту, пробрался в парк, вошел в пруд и спрятался под лотосовым листом. В предыдущей жизни, во времена Кассапы Будды, людоед учредил упорядоченную выдачу молока, а когда обустроили «огненную комнату», предоставил бхикху топор, дрова и сам огонь. Щедрость его была в ту пору широко известна, и заслуга былого подношения по-прежнему оставалась при нем. Благодаря этой заслуге рыбы и черепахи из почтения к нему отплыли к краям пруда.

Рано поутру вокруг парка на три йоджаны во все стороны расставили стражу. Царь Сутасома сел на слона под богатым чепраком и в сопровождении воинов выехал из города в парк. Когда царь проезжал в восточные ворота, один брамин, стоя на небольшом возвышении чуть поодаль от ворот, воздел в приветствии руки и воскликнул:

– Победы вашему величеству!

У царя Сутасомы было превосходное зрение, он ясно увидел брамина и направил к тому месту своего слона.

– Откуда вы, брамин? – спросил он. – Кто вы такой и зачем пожаловали сюда? Чем бы ни было ваше пожелание, я в этот благоприятный день его исполню!

– Зовут меня Нанда, – ответил брамин. – Я преодолел сто двадцать йоджан из Таккасилы, чтобы принести вашему величеству четыре глубокие истины. Меня им обучил Кассапа Будда, и каждая стоит сотни монет. Услышав о славе вашего величества, я решил прийти и обучить вас им. Давайте же отправимся к вам во дворец, где вы сможете внимательно их выслушать, пока я стану вам читать.

Сутасома пришел в восторг.

– Учитель, – сказал он, – вы правильно поступили, что пришли ко мне. К сожалению, я не могу сейчас повернуть обратно. Сегодня парад планет Пхусса, и я обязан выполнить церемониальное мытье своих волос. После купания я вернусь и выслушаю ваши истины с величайшим наслаждением. Прошу вас, не разочаровывайтесь во мне и не упрекайте меня за то, в чем не могу я помочь!

Своим прислужникам же царь сказал:

– Сопроводите этого брамина к дому одного из моих советников и предложите ему всяческое гостеприимство.

Царь продолжил свой путь в парк и миновал ворота в крепкой стене высотой в восемнадцать хаттх, охраняемые слонами, конями, колесницами, лучниками и пешими воинами.

Увидев царя, Порисада подумал: «Полностью одетый Сутасома должен быть до ужаса тяжел. Подожду, когда он снимет свои одеянья. А тогда и схвачу его!»

Царь подошел к пруду, и служители сняли с него монаршее облачение. Царь стоял на ступеньках водоема в одном лишь легком дхоти, а служители омывали его, брили ему бороду и мылили волосы. Когда ему на шею вешали гирлянду душистых цветов, Порисада подпрыгнул, крутя над головою свой острый, как бритва, меч, и крикнул:

– Я Порисада!

Схватил он Сутасому и поместил его себе на плечо – но не вниз головой, как обращался он с другими царями, а прямо, из уважения к своему наставнику. К воротам он не побежал, а перепрыгнул высокую стену и опустился на спину одному слону. Прыгнув с него, он сшиб наземь одного коня, разбил колесницу, растолкал нескольких лучников и потоптал довольно много пеших воинов. Походил он на могучий волчок, когда уносился прочь на три йоджаны, неся Сутасому, как будто был тот перышком.

Вот Порисада оглянулся и увидел, что никто за ним не гонится, а потому сбавил ход. Ощущая капли воды, падавшие с мокрых волос Сутасомы, Порисада спросил:

– Зачем вы плачете, ваше величество? Боитесь смерти? Плачете ли вы по своей семье, по себе, по своему золоту?

– Я вообще не плачу, – ответил Сутасома, – ни по себе, ни по моей жене, ни по ребенку, ни по царству, ни по золоту моему. Мне следовало б рыдать, однако, по невыполненному обещанию. Сегодня утром я пообещал одному брамину вернуться и выслушать его учение. Мне хочется сохранить свою честь, сдержав данное слово. Позволь мне выполнить это обещание, и я к тебе вернусь.

– Ты рассчитываешь, будто я тебе поверю, – фыркнул Порисада, – что, если я позволю тебе вернуться во дворец, где тебе удобно и ничего не грозит, ты вернешься сюда? Никто, спасшийся из челюстей смерти, никогда по своей воле, чтобы неминуемо сгинуть, не вернется!

– Друг мой, ты совершенно неправ! – провозгласил Сутасома. – Невинный человек предпочел бы смерть жизни, омраченной сомнением и подозреньем. Если солгать даже для того, чтобы спасти свою жизнь, это обречет человека на ад. Скорее ветер гору сможет развернуть или сбить солнце и луну с неба, или реки потекут против течения, нежели мне солгать.

Видя, что Порисада все-таки не верит ему, Сутасома попросил поставить его наземь, чтобы он мог поклясться своею честью. Порисада не усмотрел в этом никакого вреда и поставил пленника своего на землю. Сутасома протянул руку и произнес:

– Касаясь меча твоего, приношу я торжественную клятву. Я отправлюсь в Индапатту и сдержу свое слово. Как только исполню свой долг и честь моя восстановится, я вернусь к тебе, чтоб ты сделал со мной все, чего б ни пожелал.

– Хорошо! Ступай выполнять свое обещание брамину. Когда закончишь, возвращайся ко мне. Я стану ждать тебя у большого баньяна, но на самом деле не верится мне, что ты вернешься.

– Не беспокойся, друг мой, – сказал Сутасома. – Мне только нужно услышать четыре истины, каждая – стоимостью сотню монет. Когда услышу я их и отдам брамину то, что ему причитается, я определенно вернусь – не позднее завтрашнего рассвета.

– Моя честь в этом тоже на кону, – добавил Порисада. – Я обещал дэви сто одного царя. Если ты не вернешься, я не сумею выполнить свой обет. Дэви недвусмысленно заявила, что ты для этого сущностно важен. Не дай же мне потерять лицо!

– Мой друг-людоед, мы знакомы с тобой с тех пор, как оба были мальчишками. Ты же знаешь, что я никогда не лгал, даже в шутку. Теперь же, когда я помазанный правитель великого царства, с чего же мне лгать? Доверься мне, прошу! Я стану частью твоего приношения.

– Ладно! Я тебе верю! – сказал Порисада. – Ты поклялся честью кхаттии. Смотри же – действуй с честью!

Когда Сутасома ушел, Порисада подумал: «Этот Сутасома поклялся честью кхаттии, поэтому если нарушит свое слово, он не будет достоин этого звания. Если же случится худшее, я могу предложить дэви собственную кровь кхаттии, пущенную из правой руки. Поглядим же, насколько крепко его слово!

Когда Порисада пленил Сутасому, солдаты, весьма уверенные в своем царе, подумали: «Царь Сутасома – мудрый и красноречивейший учитель. Если ему выпадет возможность поговорить, он, несомненно, перевоспитает этого людоеда и в целости и сохранности вернется к нам. Тем не менее нельзя нам прийти и сообщить народу, что мы позволили людоеду поймать его. Люди придут в ярость. Подождем-ка лучше его возвращения». И они расположились за городскими стенами.

Увидев, что царь Сутасома возвращается, словно луна, освободившаяся из челюстей Раху, царевы люди обрадовались и вышли его встречать.

– Государь, вам опротивел людоед? – спросили они.

– Вовсе нет! – ответил царь. – Порисада совершил нечто очень трудное, труднее даже того, что сделали когда бы то ни было мои родители. Хотя существо он злобное и свирепое, выслушав меня, он позволил мне вернуться.

Прислужники обрядили его в царские одеянья, посадили на слона и сопроводили в город. Горожане возрадовались, увидев его, но из-за ревностного своего следования закону Сутасома отправился прямиком во дворец и призвал к себе Нанду. Когда брамин прибыл, царь повелел служителям своим омыть этого человека, постричь ему волосы и бороду и обрядить в лучшие одежды. Нанду накормили по-царски, пока омывался сам царь.

Сутасома посадил брамина на изящный престол, а сам он и весь остальной его двор расположились на низких сиденьях.

– Учитель, – промолвил Сутасома, – нам бы хотелось услышать четыре истины, что вы нам принесли.

Брамин омыл руки, залез в свою суму и вынул из нее красивую книгу.

– Государь, – начал он, – эти четыре истины, каждая стоимостью сто монет, были преподаны мне Кассапой Буддой. Приводят они к искоренению похоти и достижению ниббаны:

• «Водите дружбу, государь, лишь с теми, кто утишил свои умы; избегайте коварных и глупых, чтоб и сами вы обрели тот величайший мир.

• Да будут друзья ваши лишь из добрых и мудрых; от них учитесь истине, чтоб и сами вы росли в добродетели.

• Точно так же, как распадается изящная царская колесница, тела наши чахнут с возрастом, но истина, провозглашенная мудрым, не чахнет никогда.

• Небо высоко, а земля широка, но величия больше в размахе истины, которой дорожить нужно вечно».

Когда брамин договорил, Сутасома провозгласил:

– Мое путешествие сюда уж точно не осталось без награды!

Значимость истин, которые он только что услышал, действительно ошеломила его. «Истины эти – не слова ученика или поэта, – размышлял он. – Их произнес сам Всеведущий! Они бесценны! Даже весь мир, до небес Брахмы наполненный семью драгоценностями, не будет равным воздаянием за эти истины! За то, что научил меня им, мне следует вручить этому брамину по крайней мере бразды правления этим городом Индапаттой. Дар его стоит царства!»

Пока Сутасома размышлял, как следует ему вознаградить Нанду за его несравненный урок, он внимательно рассматривал лицо этого брамина. Будучи умудренным толкователем лиц, он не обнаружил в нем ни малейшего признака того, что Нанда достоин быть царем, главнокомандующим или даже деревенским старейшиной. Однако увидел он признаки благосостояния, а потом велел казначею своему наполнить четыре кошеля – каждый по тысяче монет.

– Верно ли я услышал вас, учитель, – спросил у брамина Сутасома, – что вы полагаете, будто эти истины стоят сотню монет каждая?

– Это верно, ваше величество, – ответил Нанда.

– Значит ли это, что другие цари платили вам по четыреста монет, когда вы читали им эти истины?

– Это верно, ваше величество, – подтвердил Нанда.

– Учитель, вы невежественны в том, что касается несравненной ценности того, чем вы обладаете, – сказал Сутасома. – Отныне, Нанда, оценивайте эти истины в тысячу монет каждую! Вот сколько они для меня стоят! Возьмите эти четыре тысячи монет, когда будете уходить.

Сутасома вручил ему четыре кошеля, а также небольшую повозку.

– Доставьте этого брамина в целости и сохранности домой! – повелел он своим прислужникам и отпустил его.

По всему дворцу разнеслись громкие крики:

– Слава! Царь почтил истины брамина как полагается! Слава нашему царю!

А вот родители царя, по природе своей скаредные, пришли в ярость. Когда Сутасома явился в их покои поклониться им, отец не поздравил царя, а принялся его бранить.

– Сын мой! – кричал он. – Как мог ты уплатить четыре тысячи монет, услышав несколько фраз стоимостью всего в сотню каждая? Ты б, наверное, мог заполучить их и подешевле, если б поторговался! Только глупцы переплачивают за что бы то ни было!

– Не кори меня, отец, только за деньги! – ответил Сутасома. – Не благосостояние мне дорого. А наука! Дружбою с мудрецами стремлюсь я увеличить свое знание. Как огонь жаждет больше топлива и как океан жаждет еще больше воды, так же и мудрый жаждет знания. Я всегда буду стремиться услышать глубокие слова мудрецов! Если даже моему нижайшему слуге выпадет изрекать такие истины, каких никогда прежде я не слышал, я оделю его высочайшими почестями и все еще буду просить большего… Дорогой отец, – продолжал Сутасома, – сегодня утром, перед тем, как меня поймал людоед, я пообещал этому брамину, что выслушаю его учение после своего купания. Поскольку я дал такой обет, Порисада позволил мне вернуться. Теперь я как его пленник обязан возвратиться в джунгли. Прошу, прими правление Куру в свои руки, отец. Снова стань царем вместо меня! Царство это опять твое, со всем его богатством и монаршей пышностью. Прошу тебя не укорять меня ни за что, отец. Не думай обо мне ничего дурного, ибо я должен вернуться и погибнуть от руки Порисады!

– Дорогой мой Сутасома, что такое говоришь ты? – не веря своим ушам спросил его отец. – Тебе нет никакой нужды возвращаться! Я поеду впереди воинства и захвачу людоеда! Зачем еще нужно войско, если не для того, чтобы защищать своего царя и истреблять его врага?

– Ты не понимаешь, – начал свое объяснение Сутасома.

Мать его со слезами на глазах принялась вторить супругу и умолять сына остаться.

– Не ходи, сын мой! – рыдала она. – Ты не обязан никуда ходить!

Весть разнеслась, как лесной пожар, и вскоре уже весь двор умолял его не возвращаться к людоеду.

– Не оставляйте нас беспомощными, государь! – кричали придворные. – Останьтесь и защитите свой народ!

Бурлил весь город.

– Порисада совершил неимоверный подвиг, – объяснил толпе Сутасома. – Хотя меня окружали все мои прислужники и все мои войска, он пленил меня, и я оказался беспомощен. Он позволил мне вернуться во дворец только после того, как я поклялся честью кхаттии, что, выслушав четыре истины, вернусь. Помня нашу дружбу в юности и признав его благородный поступок в том, что позволил мне вернуться, как могу я нарушить ту торжественную клятву, что дал сам? Чтоб быть достойным царского звания, я теперь должен исполнить свой обет и вернуться к нему пленником, пусть даже это и означает мою верную гибель.

А чтобы утешить своих родителей, он сказал:

– Дорогие отец и мать, поймите, молю, действовал я добродетельно, а держать в узде мои чувственные желанья мне вовсе не трудно. Вам нет нужды обо мне беспокоиться!

Он попрощался с родителями, велел народу своему быть прилежным и ушел.

В джунглях же Порисада сидел под своим баньяном. Вновь разведя костер, он затачивал еще один вертел. «Если мой друг Сутасома желает вернуться, – думал он, – пускай возвращается. Если ж нет, я все равно зажарю эту сотню царей как подношение дэви. Ей просто придется его принять». Людоед оторвался от своей работы, поднял взгляд и увидел, как к дереву приближается Сутасома.

– Друг мой! – крикнул он, широко улыбаясь. – Исполнил ли ты то, что хотел?

– Да, друг, – ответил Сутасома. – Я услышал истины, которым Кассапа Будда научил брамина Нанду, и оказал должную честь брамину за то, что тот произнес их при мне. Теперь же вернулся я, как и обещал. Можешь убить меня и принести в жертву дэви или же удовлетворить мною собственное пристрастие к человечине.

«Этот царь бесстрашен! – подумал Порисада. – Речь его выдает, что он преодолел всяческий страх смерти. Интересно, как получил он такую мощь? Конечно же! Она должна происходить от четырех истин Кассапы Будды, которые он только что услышал. Надо заставить его повторить мне эти истины, чтоб и я тоже освободился от страха смерти!» Вслух же он сказал:

– Огонь покамест не разгорелся. Дожидаясь, когда угли раскалятся по-настоящему, мы никак не портим грядущей жертвы. Почему б тебе не научить меня тем четырем истинам, какие ты только что услышал, которые стоят, по твоим словам, сотню монет каждая?

«Этот людоед до крайности коварен, – подумал Сутасома. – Вот моя возможность пристыдить его и заставить измениться». Вслух же он сказал:

– Порисада, ты существо злое. Из-за хищного своего аппетита ты совершил невыразимые преступления. Те истины, чью настоящую ценность я объявил в тысячу монет каждая, провозглашают то, что праведно. А какое отношение к праведности имеешь ты? Руки твои измараны кровью. Для такого свирепого существа, как ты, какая польза может оказаться в священных истинах?

Из-за ошеломляющей любящей доброты Сутасомы Порисада не рассердился, а попытался оправдаться.

– Друг Сутасома, один ли я неправеден? – спросил он. – Нет большой разницы между тем, кто убивает и съедает животное, и тем, кто убивает и съедает человека. Оба виновны, и после смерти к ним отнесутся одинаково. Почему это меня единственного обвиняют в зле?

– Порисада, тебе так же хорошо известно, как и мне, – ответил Сутасома, – что, согласно закону кхаттии, существует такое, что есть можно, и такое, что есть нельзя. Ты зло потому, что упрямо поедаешь запретное мясо!

– Сутасома, – возразил ему Порисада, – ты говоришь о законе кхаттии, но наверняка и сам нарушил свод воина⁶ уже тем, что вернулся на верную смерть после того, как тебя освободили и вернули в уют своего дворца.

– Друг, – ответил Сутасома, – царь должен быть хорошо осведомлен в законе кхаттии. Я могу знать его хорошо, но управляю собой я не в согласии с ним одним. Тот, кто следует традиции кхаттии, не обращая внимания на истину и добродетель, обрекает себя на ад. Принеся тебе торжественный обет, я возвратился, верный своему слову. А теперь принимайся же за дело и приноси свою жертву!

– Что за благословение видишь ты в истине? – спросил Порисада. – У тебя великолепный дворец, богатое царство, слоны, лошади, скот и громадное хозяйство. Почему ж ты держишь свое слово и теряешь это все?

– Из всего милого мне в этом мире нет ничего милее радости истины! – ответил Сутасома, сияя лицом, как полная луна. – Те мудрецы, что пребывают в истине, способны избежать рождения и смерти и обрести берег подале!

– Сутасома, ты очень умел со словами, а голос у тебя сладок как мед, – провозгласил Порисада с искренним восхищением к своему бывшему наставнику. – Как так вышло, что ты в силах стоять и смотреть, как я раздуваю огонь и острю вертел, который, как тебе известно, предназначен для тебя, и не бояться смерти? Как так вышло, что способен ты, не колеблясь, отвернуться от мирских наслаждений и встретиться со смертью без всякого трепета? Неужто бесстрашие это происходит из четырех истин Кассапы Будды?

– Я совершил без счета добродетельных деяний, – ответил Сутасома, – и щедрость моя хорошо известна. Есть у меня уверенность в том пути, что я проложил следующему миру. С чего бы мне тогда хоть как-то бояться смерти? Без сожалений я проделаю свой путь на небеса. Продолжай же свое жертвоприношение и пожри добычу свою!.. Я заботился о родителях, был верен друзьям и родне и правил справедливо и праведно. У меня есть уверенность в том пути, что проложил я к следующему миру. С чего мне хоть как-то бояться смерти? Без всяких сожалений проделаю я свой путь к небесам. Продолжай жертвоприношение и пожри добычу свою!

Услышав это зычное провозглашение, Порисада осознал весь размах зла в намерении своем. «Сутасома – поистине очень добродетельный и мудрый человек, – подумал он. – Во всей Джамбудипе нет другого такого мудреца! Превыше всего прочего он дорожит истиной и добродетелью и ни в малейшей мере не боится смерти! Те истины, которыми овладел он, должно быть, непревзойденного превосходства и ни с чем не сравнимой ценности! Если мне суждено убить его, я обреку себя на ад!»

Вслух же он сказал:

– Друг мой, ты не тот человек, кого мне следует есть! Лишь глупец сознательно станет пить чашу отравы или в неведении брать в руки ядовитую змею! Если б я осмелился съесть добродетельного человека, который не способен солгать, голова моя раскололась бы на семь кусков! Земля б тогда разверзлась и поглотила меня, и я провалился бы прямиком в ад!

Немного помолчав, Порисада смиренно продолжал:

– Государь, когда люди слышат истину, они могут научиться различать добро и зло. Если бы мне довелось услышать те истины, быть может, сердце мое тоже наполнилось бы радостью и стало ценить истину.

«Наконец-то Порисада готов услышать эти стихи, – подумал Сутасома. – Самое время их ему явить!»

Вслух же он сказал:

– Слушай внимательно, и я оглашу для тебя истины точно так же, как услышал их от брамина Нанды.

Сутасома прочел четыре истины так прекрасно, что дэвы в шести чувственных небесах⁷ все как один исторгли великий клич одобрения.

Истины эти, впервые провозглашенные Кассапой Буддой, были так красноречиво провозглашены мудрым Сутасомой, что Порисаду это ошеломило. Тело его наполнилось пятью видами радости, а ум начал раскрываться истине. Порисада задался вопросом: если нет у него золота, как же сумеет воздать он Сутасоме за обучение этим несравненным истинам? На мгновенье задумался Порисада и промолвил:

– От истин этих, таких богатых смыслом и столь ясно изложенных, сердце мое радуется! В обмен мне тебе нечего дать, но позволь предоставить тебе четыре милости – по одной за каждую истину!

– Какую же милость можешь ты мне предложить? – фыркнул Сутасома. – Ты не понимаешь собственной смертности! Ты не умеешь отличить добро от зла! Ты не различаешь небеса и ад! Раб своему хищному аппетиту, как может такое жалкое существо, как ты, предлагать мне милость? Мало того, как могу я доверять тому, что ты предоставишь то, о чем я попрошу? Если тебе не понравится моя просьба, ты просто откажешься от своего обещания, а какой мудрый рискнет с тобой спорить?

– Государь, – стоял на своем Порисада, – ты обязан мне поверить. Обещать милость и отказываться от своего предложения никак нельзя. Даю обет сдержать свое слово. У меня тоже есть честь! Смело выбирай, чего пожелаешь, государь. Если это в моей власти, я выполню все, что б ты ни попросил, даже если это будет стоить мне моей жизни!

«Говорит он храбро! – подумал Сутасома. – Теперь Порисада готов к тому, чтобы его научили. Я приму его щедрое предложение и положу конец его порочности, но действовать нужно осторожно, чтоб не растоптать его всего сразу».

Вслух же он сказал:

– Друг мой, я тебе верю и приму твое предложение. Первое мое пожелание – чтоб ты жил и здравствовал сотню лет!

Порисаду это глубоко тронуло – он едва поверил своим ушам. «Пусть и забрал я этого человека из его царства и угрожал его жизни, он теперь желает мне долго жить, пресловутому людоеду!» Вслух же он сказал, гулко хохотнув:

– Сутасома, я с радостью предоставлю тебе эту милость!

– Второе мое пожелание, – продолжал Сутасома, – таково: воздержись от поедания этой сотни царей, которых ты пленил.

Порисаду слегка ошарашило, что Сутасома просит его отказаться от столь многого, но, рассчитывая на то, что ему по-прежнему удастся принести жертву, и уверенный, что отыщет себе другую пищу, он сказал:

– Сутасома, я с радостью предоставлю тебе эту вторую милость!

Те висевшие на дереве цари, чьи руки были связаны над головами, прежде видели, как Сутасома разводит костер, и были уверены, что сейчас их убьют. Когда явился Сутасома, они начали на что-то надеяться. Не слыша, о чем говорится у костра, они подбадривали друг друга:

– Не беспокойся! Сутасома нас как-нибудь спасет!

– Мое третье пожелание, – продолжал Сутасома, – в том, чтоб ты отпустил эту сотню царей и вернул их всех в их царства.

Раньше Порисаду ошарашил бы размах такой милости, но он начал понимать, что его обет Сутасоме важнее кровавой жертвы дэви, поэтому он сумел вымолвить:

– Сутасома, я с радостью предоставлю тебе эту третью милость!

– Порисада… Нет, давай скажу я иначе: царь Брахмадатта! – продолжал Сутасома. – Царство твое расстроено, а твой народ в смятенье. Они боятся тебя и прячутся, завидя тебя. Но ты по-прежнему их царь по праву. То царство может снова стать твоим. Мое четвертое пожелание – воздержись от поедания человечины.

Порисада хлопнул в ладоши и рассмеялся.

– Друг, ты не ведаешь, чего просишь! – объявил он. – Как же могу я предоставить тебе эту милость? Я не могу преодолеть своей тяги к этой плоти. Потому-то я и здесь, в этих джунглях! Друг мой, своим четвертым пожеланием ты должен выбрать что-нибудь другое.

– Государь! Ты пообещал предоставить мне все, чего б я ни попросил, даже если б это стоило тебе жизни! – напомнил ему царь Сутасома. – Мудрые никогда не подпускают в речь свою двуличия. Добрые люди всегда верны своим обещаньям. Ты мне сам велел без страха выбирать милости, а теперь говоришь, чтобы я выбрал другое пожелание. То, что сказал ты тогда, противоречит тому, что говоришь сейчас!

– Ради пристрастия моего к человечине я совершал всевозможные злые деянья! – вскричал Порисада, жалко зарыдав. – Ради этого удовольствия я уже пострадал от невыразимого бесчестия и стыда. Совершив все это без малейшего сожаленья, с чего вдруг я теперь устыжусь, не предоставив тебе этой милости?

– Друг! – отвечал ему Сутасома. – Тот, кто готов отказаться от богатства, чтобы спасти конечность свою, пожертвует конечностью, чтобы спасти свою жизнь. Мудрый, однако, с радостью отказался бы и от богатства, и от всех конечностей, и от самой своей жизни ради того, чтобы сохранить то, что правильно. Ты смело объявил, что и у тебя есть честь. Значит, и ты должен держать свое слово и делать то, что правильно!

Порисада затрясся от страха.

– Государь! – вскричал он. – Что же мне делать? Я знаю, что не должен отказывать тебе в твоей просьбе, но знаю и то, что не могу отказаться от человечины! Мое пристрастие, тяга моя, моя страсть слишком сильна! Я люблю человечину! Я живу ради нее! Я не могу от нее отказаться! Прошу тебя, государь, выбери что-нибудь другое!

– Ты утверждаешь, будто не способен отказаться от поедания человечины, – продолжал Сутасома, – поскольку тебе нравится ее вкус. Царю никогда не следует совершать злых деяний ради наслаждения. Тот, кто жертвует своей жизнью ради наслажденья, – глупец! Кто б ни настаивал на собственной усладе, вплоть до совершения злых деяний и жертвования своей жизни, тот пьет из отравленной чаши и обрекает себя на горе и страдание в следующем мире. Кто б ни отказывался от услад, чтобы поддержать добродетель, пьет из питающей чаши и пробуждается к блаженству в следующем мире. Поддерживай праведность и по заслугам своим обретешь ты счастье в этой жизни, а также и в следующей.

– Сутасома, я отказался от всего ради этого наслажденья, – молил его Порисада. – Ради этого я и поселился в этих джунглях. Как же могу я предоставить тебе ту милость, о какой ты просишь?

– Тот, кто учит истине другого, не только удаляет сомненья и недоуменья слушающего, но становится и прибежищем своему другу, безопасным пристанищем и твердой скалой. Когда ты был молод, друг мой, я был твоим личным наставником и учил я тебя хорошо. Теперь же я дал тебе четыре глубокие истины Будды стоимостью в тысячу монет каждая. Ты обязан чтить меня и повиноваться моим словам. Неправильно тебе будет идти против слов столь превосходного учителя.

«Это правда, Сутасома был моим учителем, – задумался Порисада. – Также правда и то, что я по своей воле предоставил ему право выбора милости. Что еще мне поделать? Нельзя же ему отказать». В слезах, струившихся по лицу его, людоед пал к ногам царя Сутасомы и возопил:

– Эта пища так вкусна! Она сладчайший мед для моего языка! Она единственная причина, почему я так долго остаюсь один в этих джунглях! Но, поскольку ты мой учитель и мой друг, Сутасома, я дарую тебе эту четвертую милость!

– Превосходно! Поздравляю тебя, друг! – воскликнул Сутасома. – Решимостью этой ты поставил себя на тропу праведности. Я принимаю те милости, какие ты мне предложил. Теперь же позволь мне попросить у тебя еще кое-что. Блюди, пожалуйста, пять предписаний. Для того, кто прочно утвердился в этой нравственной практике, даже смерть может быть благословеньем.

– Очень хорошо, учитель, – ответил Порисада, – тогда дай мне, пожалуйста, эти пять нравственных предписаний.

Сутасома прочел пять предписаний, и Порисада искренне их повторил. В тот миг все дэвы, обитавшие на земле, собрались вокруг и провозгласили:

– Нет никого больше на всех планах бытия, кто совершил бы подобный подвиг! Сутасома сотворил чудо!

Они рукоплескали, пока все джунгли не отозвались их кличами. Когда сотня царей, все еще подвешенных к баньяновому дереву, услышали эти рукоплесканья и приветственные крики, они тоже возрадовались. Свои могучие голоса влили в хор и Четыре Великих Царя, и все это превратилось во вселенский рев одобрения, который достиг небес Брахмы.

– Теперь, друг, – сказал Сутасома, – освобождай царей!

Порисада сделал шаг к баньяну, но вдруг подумал: «Для этой сотни царей я теперь – ненавистный враг! Как только освободят их, они вскричат: „Хватай его! Он наш неприятель!“ – и бросятся на меня. Тем не менее нельзя нарушать предписания, которые принял я от Сутасомы. Он обязан мне помочь, чтобы мне ничего не грозило». Вслух же он произнес:

– Учитель, пойдем вместе и освободим царей. Я сделал то, о чем ты просил, теперь прошу тебя – сделай то, о чем прошу тебя я.

– Конечно, друг мой. Пойдем вместе. Я защищу тебя.

Сутасома встал вместе с Порисадой перед деревом и сказал:

– Друзья, из-за этого людоеда вы очень сильно страдали. Он вас и впрямь жестоко обидел. Однако дайте мне слово, что вы, после того как вас освободят, и пальцем его не тронете.

Цари ответили:

– Пока висели на этом баньяновом дереве, проливали мы обильные слезы. Не станем отрицать, мы ненавидим этого людоеда, который причинил нам зло превыше всякой меры. Несмотря на это, ради тебя, Сутасома, мы все даем торжественную клятву никогда ему не вредить, если только выживем сами!

Сутасома попросил их относиться к Порисаде как к их отцу, и они все согласились и на это.

– Тебе ничего не грозит, Порисада, – сказал ему Сутасома. – А теперь освобождай царей.

Порисада взял меч и разрезал шнур, державший одного царя. Тот бедняга целую неделю ничего не ел и так ослаб, что рухнул наземь.

– Друг! – вскричал Сутасома. – Будь осторожнее, пожалуйста! Не срезай их так! Это слишком жестоко!

Он подошел ко второму царю и крепко обхватил его за пояс.

– А теперь обрезай шнур! – сказал он.

Порисада так и поступил, и Сутасома мягко опустил царя и бережно положил наземь, как собственного сына.

После того как всю сотню царей освободили, Сутасома омыл их раны и бережно выпростал их руки из уз – так мать вытягивала бы нитку из проколотого уха своего ребенка. Он смыл с них запекшуюся кровь и смазал раны целебной мазью. Предложив такой уход всей сотне царей, он совершил торжественное утверждение истины, и все их раны тотчас же исцелились.

Порисада приготовил некий травяной отвар и дал им, когда садилось солнце. Назавтра царям на заре, в полдень и вечером дали рисовой воды. На третий день они способны были уже принимать кашу из вареного риса.

Царь Сутасома спросил у царей, достаточно ли окрепли они для путешествия, и все заверили его, что окрепли достаточно.

– Пойдем, – сказал он Порисаде, – отправимся ж в Варанаси!

Рыдая, Порисада пал к царским ногам.

– Ступай сам, друг мой! – вскричал он. – Сопроводи царей этих обратно в их царства. А я останусь тут и стану питаться кореньями и дикими ягодами.

– Нет. Дорогой друг! – ответил ему Сутасома. – Здесь жизнь твоя завершена. У тебя восхитительное царство! Возвращайся в него и правь в Варанаси!

– Дорогой Сутасома, немыслимо мне возвращаться! – возразил Порисада. – Я враг всем гражданам Каси. Они ненавидят меня! Увидев меня, все они возопят: „Это чудовище сожрало мою мать!.. Он убил моего отца!.. Казнить преступника!“ Меня забросают камнями и убьют – или уж точно прогонят меня прочь. Поскольку ты наставил меня в нравственных предписаниях, я, чтобы кого-нибудь не убить, не смогу отбиваться даже ради самозащиты. Нет, друг мой, я не могу вернуться! Тебе придется самому! Я останусь тут один! Воздерживаясь от человечины, не знаю, как долго протяну. Не имеет значения! Величайшая печаль моя – в том, что я больше не увижу тебя!

И Порисада продолжал рыдать.

Сутасома погладил друга по спине и мягко промолвил:

– Друг мой, я только что укротил того жестокого и коварного мерзавца, каким был ты. Я и восстановлю тебя в Варанаси! Если же мне это не удастся, я разделю собственное царство и половину его отдам тебе!

– Но, государь, – возразил Порисада, – у меня и в твоем государстве есть враги!

– Друг, в Варанаси стоит дворец, великолепнейший во всей Джамбудипе! Нет еды вкуснее, чем там! Когда в нем жил ты, тебя окружали благородные дамы, великолепно обряженные, и они предупреждали каждое твое желание! Ты, бывало, возлежал на изящной кушетке, высоко заваленной шелковыми подушками и покрытой мягким шерстяным покрывалом. Тебя частенько развлекали до поздней ночи боем барабанов, чарующей музыкой и обворожительными песнями. Твой сад наслаждений наполняли душистые цветы и редкие деревья. В Варанаси изобилие прекрасных видов, завораживающих звуков и соблазнительных запахов на каждом углу! Все это может вновь стать твоим! Зачем отказываться от такого ради одиночества в этих унылых джунглях? Я восстановлю тебя в Варанаси, а потом вернусь в собственное царство. Отправимся же вместе! Обещаю тебе, все будет хорошо!

Сутасома так красноречиво описывал Варанаси, что в Порисаде проснулись любовь к своему царству и желание вновь поселиться в нем. Он был уверен, что может полагаться на своего старого друга: тот не только защитит его, но и восстановит его на престоле так же умело, как и наставил его в добродетели.

– Друг Сутасома, – вскричал он, – когда тяжкий дождь падает на сухую землю, вода исчезает. Точно так же и дружба со злодеем может быстро исчезнуть. Когда сильный дождь падает на реку, вода остается, и течение от нее взбухает. Точно так же и дружба с добродеем, можно быть уверенным, выдержит. Теперь я понимаю, что нет ничего лучше дружбы с благодетельным человеком! Ничего не может быть хуже связи со злым! Дружба с дурным ведет к распаду и горю. То был тот неотесанный и коварный повар, что в самом начале обманом пристрастил меня к человечине. Из-за этого я совершал несказанно злые деянья, которые увлекли б меня в ад! Дружба с благим ведет к росту и счастью. Связавшись с тобой, Сутасома, я удержусь от злых и совершу множество благих поступков, которые, надеюсь я, однажды приведут меня на небеса.

Сутасома препроводил Порисаду и сотню царей из джунглей. Из приграничной деревеньки они отправили гонца в Индапатту, и отец Сутасомы отрядил войско для того, чтобы шло с ними в Варанаси. Пока двигались они по стране, люди несли Сутасоме угощенья и подарки и шли следом за его отрядом. Когда же достигли все они Варанаси, вокруг собралась громадная толпа.

Военачальник Калахаттхи по-прежнему был главнокомандующим, а царем стал сын Порисады. Горожане кинулись ко дворцу.

– Слыхали мы, что Сутасома укротил и преобразил Порисаду и привел его обратно в Варанаси. Мы не позволим ему вступить в город! – кричали они.

Царь поспешно запер городские ворота и выставил на них стражу, чтобы Порисаду в город не пускала.

Сутасома оставил Порисаду и сотню царей немного поодаль от города и подошел к воротам лишь с несколькими своими советниками.

– Я царь Сутасома из Индапатты! – крикнул он. – Откройте ворота!

Царь позволил Сутасоме войти в город, и солдаты проводили его во дворец. Царь и его главнокомандующий приветствовали Сутасому, ввели его внутрь и посадили на престол. Сутасома призвал бывшую царственную супругу и царских советников. Повернувшись к Калахаттхи, он спросил:

– Командующий, почему вы не позволяете царю Брахмадатте войти в город?

– Он чудовище! Пока царствовал он, коварно убивал и пожирал множество своих подданных. Он дерзко нарушил закон кхаттии, и мы не можем позволить ему вернуться.

– Могу всех вас заверить, – ответил Сутасома, – что Брахмадатта больше не станет так себя вести. Я укротил его, и вам больше незачем его бояться.

Вновь повернувшись к Калахаттхи, он произнес:

– Командующий Калахаттхи, своими положением и властью вы обязаны Брахмадатте. Вы были его близким другом. Вам теперь следует выступать в его интересах.

Обращаясь к молодому царю, он сказал:

– Государь, детям надлежит уважать своих родителей и заботиться о них. Тот, кто холит отца и мать своих, отправится на небеса. Тот же, кто отвергает и обижает их, отправится в ад. Вам тоже следует теперь выступать в его интересах.

Повернувшись к бывшей царице, он сказал:

– Ваше высочество, Брахмадатта возвысил вас и благословил сыновьями и дочерями. Вам тоже следует теперь выступать в его интересах.

А всему двору он сказал так:

– Я совершенно преобразил Брахмадатту и упрочил его в пяти предписаниях. Даже для того, чтобы спасти собственную жизнь, не станет он теперь никому вредить. Позвольте же мне растолковать ныне всем вам этот нравственный закон… Царь никогда не должен вредить невинным подданным своим нигде по всем своим владениям. Ни одному другу никогда не следует пользоваться преимуществом над другим другом посредством предательства. Женщина не должна стоять в страхе перед своим мужем. Дети должны оберегать своих престарелых родителей… Зал советов не заслуживает своего названия, если собирающиеся в нем не мудры. Мудры те, кто отбросил алчность, ненависть и заблуждение. Никогда не преминут они учить истине остальных и вдаль, и вширь. Того мудреца, кто, окруженный глупцами, хранит молчание, никогда не призна́ют мудрым, но если изречет он хоть одно слово истины, все постигнут его ценность. Уважайте мудрецов, которые учат добродетели и прославляют истину. Герб святого – благородная речь. Стяг, что развевается над ним, – непреходящая истина.

Всех привело в восторг это его толкование нравственного закона. Царь и главнокомандующий, посовещавшись с советниками, согласились разрешить Брахмадатте войти в город.

По всему городу сделали объявление под барабанный бой:

– Граждане, не бойтесь! Царь Сутасома из Куру заверяет нас, что Брахмадатта приручен и наставлен в праведности! Мы позволяем ему вновь вступить в город. Вам нечего опасаться!

Приветствовать Брахмадатту царь Сутасома привел великое множество людей. После того как ему остригли волосы и бороду, выкупали его и обрядили в тонкое одеянье, сын его, главнокомандующий и советники посадили его на груду драгоценных камней, окропили очистительной водой и ввели в город.

Снова признанный как царь Брахмадатта, бывший Порисада чествовал сотню царей. Ниже всех поклонился он царю Сутасоме, другу своему и учителю. Вся Джамбудипа возрадовалась тому, что Сутасома, повелитель людей, обратил людоеда и восстановил его на престоле.

В нетерпении принять своего царя к себе обратно жители Индапатты отправили послание, в котором понуждали его вернуться. Царь Сутасома, однако, задержался в Варанаси на месяц. Когда настала пора отправляться, он приязненно попрощался с царем Брахмадаттой.

– Будь ревностен в добродетели, друг, – поощрил он царя. – Вели воздвигнуть залы для подаяний у городских ворот и у дверей своего дворца. Будь щедр и праведен. Соблюдай десять обязанностей царя. Будь бдителен ко всем злым желаньям и злым деяньям.

Царь Сутасома покинул Варанаси с сотней царей. С ними вместе прошел он недалеко, а затем отправил каждого с сопровождением в его соответствующую столицу. Перед расставанием они обняли Сутасому и выразили громадную свою благодарность ему за то, что спас их жизни.

Индапатту украсили, как Таватимсу. Царь Сутасома вступил в город великим шествием. Поклонившись родителям и выразив свое удовольствие от того, что видит их вновь, он взошел на дворцовую башню и сел на престол.

Вскоре после возвращения своего царь Сутасома задумался: «Дэви баньянового дерева мне очень помогла. Нужно мне удостовериться, что она получает достойное подношение». Он отправил артель рабочих, чтобы они выровняли землю под этим баньяном докуда тянутся ветви его и окружили весь этот участок красивым ограждением. По четырем сторонам света люди возвели великолепные резные ворота с изящными арками. Близ самого дерева царь повелел устроить обширный водоем, а рядом возвести деревню. Поскольку деревню основали на том месте, где обратили людоеда, назвали ее Каммасадамма. Царь отправил множество семей там жить, и со временем Каммасадамма превратилась в процветающий город с восьмьюдесятью тысячами лавок. Все обитатели его с большим уважением поклонялись дэви того благородного дерева.

Всю оставшуюся жизнь царь Сутасома правил мудро и со справедливостью. Другие цари – все сто один – следовали его совету. Царствовали они праведно, совершали благие поступки, раздавали щедрые подаяния и блюли нравственный закон. Когда скончались они, все переродились на небесах.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ангулимала был Порисадой, Сарипутта – Калахаттхи, Ананда – Нандой, Маха-Кассапа – дэви баньянового дерева, Ануруддха был Саккой, мои последователи – другими царями, мои родители – отцом и матерью Сутасомы, сам же я был царем Сутасомой.

1.В обязанности яккхиням вменялось носить воду для Вессаваны из озера Анотатта. Каждая яккхини служила свой срок, иногда – месяцев четыре-пять. Порой она умирала от натуги, не успевал срок ее службы завершиться. – Здесь и далее примечания составителей.

2.Кусинара, город, в котором Будда вступил в париниббану.

3.Такая ситуация стала результатом тех действий, которые оба они предприняли в предыдущем существовании. Задолго до этих событий в одной семье из предместья Варанаси было двое сыновей, а в другом семействе имелась дочь. Девушка вышла замуж за старшего брата, а младший брат остался неженатым и, после того как их родители умерли, продолжал жить со своим старшим братом и невесткой. Однажды жена испекла вкусные лепешки. Младший брат был в это время в лесу, поэтому одну лепешку ему отложили. Когда к дверям за подаянием подошел паччекабудда, жена положила лепешку, оставленную для младшего брата ее мужа, в его миску для подаяний. Тут младший брат вернулся из леса и спросил, где его лепешка.
  – Брат, не сердись, – сказала она. – Твою лепешку я отдала паччекабудде. А тебе я испеку другую!
  Он вспыхнул гневом и закричал:
  – Съев свои лепешки, мою ты отдала!
  Поспешив за паччекабуддой, он выхватил свою лепешку у него из миски. В ужасе жена пригласила паччекабудду в дом своей матери и наполнила его миску свежим гхи. Пока гхи в миске сияло в солнечном свете, она высказала чаяние:
  – Где б ни родилась я, да будет тело мое таким же сияющим, да буду я несравненной красавицей и пусть мне никогда больше не жить под одной крышей с этим грубым типом!
  Молодой деверь осознал суровость того, что натворил, и он бросил лепешку обратно в миску паччекабудде. При этом он высказал чаяние:
  – В будущем, пусть даже женщина эта живет в тысяче йоджан от меня, да будет в моей власти увезти ее как свою невесту.
  Тем самым в этой жизни она не желала иметь с ними ничего общего. Из-за того, что в злости своей он забрал лепешку у паччекабудды, он и родился уродливым.

4.Четыре великие звука, слышимые по всей Джамбудипе, издавали Маха-Канха (Рассказ 181), Алавака (см. Словарь личных имен в Приложении), Куса и Пуннака (Рассказ 215).

5.Напиток, производимый из растения сома. В древней Индии считался священным, и его превозносили за бодрящие и, возможно, психоделические свойства.

6.Порисада толкует кодекс кхаттии в том смысле, что исполнение долга, которое для царя подразумевает среди прочего самосохранение, важнее честности. Далее можно истолковать его так, что в выполнении его долга кхаттии позволяется совершать даже злые деяния.

7.См. Планы 6–11 в «Тридцати одном плане бытия», в Приложении.

Darmowy fragment się skończył.