Czytaj książkę: «Ренессанс»

Составитель Алексия Сандрин

© Издательство «Четыре», 2023

Анна Агиева

Родилась и проживает в г. Уфе. Окончила Башкирский государственный педагогический университет по специальности «преподаватель дошкольной педагогики и психологии». Писать начала в студенчестве. Анна впервые представила читательской публике свои произведения летом 2018 года в социальной сети «ВКонтакте». Тогда же появилась серия рассказов о Варьке и другие произведения. Ее рассказы размещены на издательских платформах «ЛитРес», «Литнет» и «Литмаркет», в электронной библиотеке современной литературы Author Today. Неожиданно для себя стала писать рассказы в жанре триллера, от сюжетов которых невозможно оторваться.

Байба¹

– Ну ма-а-а-ама-а-а! Не хочу горячую воду! – громко и пронзительно, как пожарная сирена, голосила на две ноты Варька.

Варьке четыре года. Одной рукой она намертво прижала к себе полностью покрытую грязью тряпичную куклу, а другой вот уже минут пять размазывает по лицу эту же грязь, только разбавляя ее время от времени то соплями, то слезами.

Короче. Играть с девочками в куклы – занятие не для слабонервных. Все хотят быть мамами. Это понятно. Все хотят. А кто будет? Есть способ как-то решить эту задачу? Конечно, есть. Но драка уже не помогает.

Что делать? Пра-а-авильно! Мамой будет самая добрая. В итоге предвыборной кампании с большим отрывом победила Варька. Она своим дочкам разрешила все! То есть абсолютно. Куда уж добрее-то?

Но вредная Маринка потребовала гарантий:

– А если дочка в грязь захочет зайти попрыгать?

– Пожалуйста! – великодушно повела левой рукой в сторону густой грязевой лужи добрая «мама».

Доброта победила.

– И мы немножечко попрыгали, – рассказывала потом Варька своей маме. – Немно-о-ожечко! – протянула она утешающим тоном, заглядывая маме в глаза и протягивая к этим же глазам совершенно коричневую руку с вытянутыми указательным и большим пальцами.

Между ними и правда было совсем немножечко места. С локтя отколупывались и тихо падали комочки высохшей грязи.

– Хорош-ш-ш-шо-о… – Мама все еще как-то удерживала себя в некоем дзене. – Вы попрыгали. А Байба твоя почему вся в грязи? Она тоже прыгала с девочками?

– Не-ик… Нет! Ик. – Варька даже заикала от удивления. – Это моя Байба! Она с разными там девочками не скакáет. Я прыгала, а она меня ждала.

– Где?!

– Рядышком.

– В луже?

– Ну что ж, я ее где попало, что ли, оставлю? Я же ее не могу далеко положить! Она же плакать будет. И соскучится. И забоится же далеко ждать. Лужа же большая же, ну мама!

И она для убедительности затрясла разведенными в стороны чумазыми руками с растопыренными грязнущими пальчиками.

Вся эта тирада могла обозначать только одно: рядышком – это в луже.

Пока девочка в праведном возмущении трясла «шоколадными» руками, Байба из-под ее локтя снова плюхнулась в грязь.

– Ой. – Варька опустила руки, молча и, как ей казалось, практически незаметно полуприсела, перекосилась телом в сторону лужи и кончиками пальцев подцепила комок жидкой грязи, в который превратилась ее любимица Байба. Потом быстро выпрямилась.

Все это не сводя с мамы самых понимающих и преданных глаз.

Ведь, в сущности, ничего не случилось. Она все та же идеальная, примерная девочка. А с Байбы что возьмешь? И в луже ее тоже не оставишь, так ведь? Ну и… вот.

Мама умоляюще посмотрела куда-то вверх. Дзен ускользал от нее. Поэтому в тихом мамином шипении его уже не было:

– А ну, марш-ш-ш домой!

Варька как-то одной ногой подпрыгнула, мигнула и пошла к дому, на автомате затолкав куклу под мышку. Из-за воротника белела полоска чистой Варькиной шейки. Сама Варька мелко семенила, косолапя серо-буро-малиновыми сандалиями. Из их дырочек выбулькивала склизкая жижа. С ног и рук Байбы шлепались вниз капельки грязи. Глядя на этот маленький апокалипсис, мама сделала брови домиком и, как ни странно, заулыбалась.

А «девочка чумазая» шла, опустив голову с теперь уже неизвестного цвета хвостиками и такими же неопознаваемыми бантиками. И знала, что ничего хорошего ее не ждет.

Мама ох как рассердилась! Ругать будет долго. Мыть горячей водой. Мыло будет лезть везде и щипать ей глаза. И Байбе тоже. Стоп!

– Мама, ты Байбу когда стирать будешь?

Мама молчала несколько секунд. Таких длинных и важных секунд. Было видно, что она просто мечтает провернуть нечто воспитательное. Например: «Когда выстираю, тогда и выстираю, у меня дел полно, подождешь – в следующий раз не будешь пачкаться».

Но педагогика педагогикой, а есть же и святые вещи. Мамин дзен был ей дороже педагогики. Да и Варькин тоже.

– Спать будете вместе.

– Ну, горячей так горячей, – примирительно вздохнула Варька.

P. S. Знайте и цените дзен своих детей!

Осень и папин сюрприз

Все-таки лужи – это здорово! Варька их любила. А на площадке в детском саду была только одна, за верандой. Зато какая! Большая, глубокая, и на дне асфальт. Поэтому – чистая.

Сидя на корточках посреди этого великолепия, Варька осторожно водила растопыренными пальцами по воде. Вода была холодная, но такая прозрачная. Лужа – ровная и блестящая от солнца. Варька не хотела ее взбаламутить.

На лужу тихо спланировал красный лист-звезда. От него пошли медленные круги. Еще один приземлился ей за шиворот. Варька его достала и легонько толкнула по луже к первому. Тот поплыл. Хорошо!

Варька встала, посмотрела на синюю лужу-море, запрокинула голову, а там тоже синее море и много-много листьев-звезд. Она уже знала, что это называется «клен». Красивый. И ей захотелось что-нибудь сделать с этой красотой. Варька сделала букет.

– Варя! – это Лариса Александровна зовет.

Варька пробралась за кусты, которые росли и за верандой, и сбоку от нее. Гусиным шагом проприседала как можно дальше от веранды и как ни в чем не бывало появилась рядом с песочницей. Про партизан и опасность провалить явку им уже читали.

За веранду ходить нельзя. Но Варька планировала. Поэтому с независимым видом шла к Ларисе Александровне. Для нее Варька за кустами веточки собирала. Вот они.

Но Лариса Александровна смотрела не на веточки в руках у Вари, а на ее мокрые резиновые сапожки. Варька покраснела. Лариса Александровна нахмурила брови. Девочка опустила голову. Воспитательница, скрывая улыбку, сказала с укоризной:

– Эх, Варвара, Варвара…

Та вздохнула, рыжее пальтишко в мелкую клеточку поднялось и опустилось. Помпон на шапке повис еще ниже. Было неприятно, что не послушалась, что раскусили, и еще почему-то. Но твердое намерение играть в луже и в следующий раз осталось. Потому что непонятно, что тут такого.

– Иди, за тобой папа пришел.

Варька вскинула голову, посмотрела по сторонам и увидела папу. Внутри как будто взорвался радостный салют. А в животе стало щекотно.

Папа стоял у входа в здание детского сада, а не около площадки. С ним говорила заведующая. И ничего особенного! С ним часто говорила заведующая.

Папа был постоянным гостем в саду: то шкафчик наладит, то канализацию починит, то выключатель сменит. Варька гордилась им. И так любила! Так любила!

Цапнув папу за руку, она прижалась к его локтю. Это было ни с чем не сравнимое чувство: это мой папа! Мой! Такой большой, сильный, такой спокойный.

Они шли домой через парк. Вот где была красота! Варька поняла, что она очень любит осень. Когда деревья разноцветные. И когда листопад. И когда идешь среди кленов и берез почти по колено в желто-красных лиственных сугробах и шуршишь, шуршишь.

Папа никогда ее не торопил. Просто стоял невдалеке, опершись на одну ногу и наклонив голову набок, слегка улыбался. Курил. И ждал. И в такие моменты она чувствовала, что он ее любит. Это было так естественно: чувствовать папину любовь – как дышать, как смотреть, как пинать ногами осенние листья.

– Ну пойдем, а то дома сюрприз прокиснет, – улыбаясь, сказал папа.

– Какой сюрприз? – Варька даже подпрыгнула от любопытства.

– Маленький, но приятный. – И он протянул ей свою огромную ладонь.

– Ну па-а-ап! – заканючила она. – Скажи-и…

Он тихо посмеялся, но промолчал. Дальше канючить не имело смысла. Это Варька уж знала. Поэтому она почти побежала рядом с папой. Почему побежала? Потому что ходил он всегда очень быстро и шаги у него большие, не то что у нее. Почему «почти»? А потому, что бегает она с ним давно и к своим пяти годам натренировалась.

Пришли быстро. По пути обсудили много важных вещей. Например, как пускать листики по луже, а сапожки не мочить. Или как выходить из-за веранды, не дожидаясь, когда позовет Лариса Александровна, и тут же поиграть в песочнице. Чтобы сапоги не выдали.

Самое интересное, что папа с ней так разговаривал, что Варька сначала сама ему про лужу и воспитательницу все рассказала, а потом сама же догадалась, что делать, чтобы не попадаться.

Рядом с папой она чувствовала себя такой умной.

Вот и их двор. Сразу за калиткой росла большая рябина. Весь август Варька ходила в оранжевых и красных бусах, поясах, браслетах и даже диадемах. Собственного производства. Производила все это она с большим удовольствием и старанием. И обилием. Бижутерией были обеспечены все соседи и, за неимением на их маленькой улице девчонок, все мальчишки тоже.

Варька заулыбалась. Хорошо было. Очень хорошо.

– Ты домой-то идешь? – спросил папа.

Оказывается, она застыла, глядя на роскошную рябину.

Ой, сюрприз же! А она и забыла.

Быстро разулась, повесила на крючок пальто и шапку. И встала вся готовая.

– Где сюрприз?

– А вон там, за печкой посмотри.

Варька жила очень радостно. Конечно, она не думала никогда, счастлива она или нет, не размышляла. Только слышала от взрослых такое слово, и все.

Но глядя на этот сюрприз, она так обрадовалась, так сильно обрадовалась! Никогда ей не было так… так… Надо спросить у папы, как это называется.

– Папа, это счастье, да? – прошептала Варька, зарывшись носом в серо-полосатый пушистый комок в ее руках.

– Тебе виднее, Варюшка, тебе виднее, – улыбался папа.

Принцесса

Погода была ужасная.

Принцесса была прекрасная.

В четверг, во втором часу…

Ну, дальше все помнят…

Погода и правда была мерзопакостная. А сказать, что Принцесса заблудилась, нельзя, потому что выгнали Ее Высочество. Вы-гна-ли.

– Да понятное дело, – скажете вы, – мачеха есть мачеха.

Ах, если бы… Юную Принцессу выгнала из дома родная мать. Так и сказала: «Уходи с глаз моих!»

Будто Вселенная перевернулась и земля ушла из-под ног красавицы. Вскинула она соболиные брови, взмахнула длиннющими черными как смоль ресницами и посмотрела на мать своими прекрасными, полными слез глазами.

А матушка стояла грозная и неприступная. Даже красная стала от злости.

Опустила Принцесса голову, свесились до самой земли ее длинные косы. И пошла она куда глаза глядят. Беда застилала дорогу. Горько плакало ее сердечко. Принцесса вытирала косами слезы.

Шла она, шла и пришла в лес густой и темный. Деревья роняли сучья, что-то шептали, а иногда наклоняли свои стволы к ее головке, украшенной золотым обручем с жемчужными подвесками.

Начал моросить дождь. С неба, как бисер по шелковой ниточке, тихо скользили-опускались дождинки. Около самой земли они вдруг превращались в острые блестящие иголочки и пронзали землю. Дождь въедался в землю и в красивый плащ Принцессы.

Она вздохнула.

– Так и умру тут одна-одинешенька, – сказала, уже с трудом передвигая ножки в туфельках с серебряными пряжками и золотыми каблуками. – А потом (всхлип) деревья позовут гномов. А гномы положат меня на красивую (всхлип) лежанку и позовут ма-а-аму. Мама придет, увидит, что я мертвая, и заплачет сильно-сильно. Скажет…

Бедняжка снова споткнулась и всхлипнула.

– Скажет: «Доченька, и зачем я тебе выгнала? Зачем поругала?!» А я скажу…

– Как же ты скажешь, если мертвая лежишь? – раздался удивленный мамин голос. – Это ж надо придумать – все лицо вымазала! Кто тебе разрешил мою косметику трогать?! А ну-ка, марш умываться!

Варька поплелась к двери. Опять громко, с подвыванием всхлипнула.

– Да не реви, не реви. Подумаешь, в угол ее поставили! Как умоешься, убери свой бардак, развела дома черте что! Не маленькая уже – шесть лет лошадушке!

«Лошадушка», тихонько закрывая дверь, мазанула по щекам остатки слез. Последнее, что она услышала, было:

– И сними наконец с головы эти колготки. Всю «прическу» тушью извозякала!

Варька вздохнула, достала из кармана маленькое зеркальце и посмотрела на себя: Принцесса!

Детектив Варька

Варька нагулялась и шла домой. На родной улице среди деревянных домов было прохладно. Тихий августовский вечер не предвещал ничего плохого. Но на крыльцо вышла мама. И Варька поняла, что все хорошее на сегодня закончилось.

– Идешь? – Мама говорила тихо, почти спокойным голосом.

Вслед за ней появился и папа. Да, похоже, и завтра ничего хорошего не будет. Вот только почему?

А мама сложила руки на груди и уже не спрашивала – утверждала:

– Идешь. А Маришка где?

– Дома, наверное, где же еще?

Ноги сами понесли ее к двери, но там стояла мама и уходить с дороги не собиралась.

– Утром ты ушла из дома с сестренкой. Я тебе велела за ней смотреть. А ты возвращаешься одна. Где Маришка?

И тут Варька вспомнила: «Да, уходили же вместе. А… а где?.. А и правда, где она?» И девочка даже осмотрелась вокруг, как будто Маришка могла вот сию же секунду вдруг появиться рядом. Как будто она стоит где-то тут в своей вечной панамке с арбузиками, в увешанном значками платьице и, как всегда, что-то грызет. Пряник, наверное. Она без НЗ из дома ни ногой.

Но Маришки не было.

Варька шумно и длинно шепотом втянула ртом воздух: «А-а-а». А утром – была. И днем – была. А потом – она не помнит.

– Иди и ищи, раз потеряла!

И Варька пошла. А куда идти-то? Вздохнув, пошла, откуда пришла – к девятиэтажкам. По пути пыталась вспомнить по прядку весь длинный-предлинный летний день.

Сначала они с Маришкой пришли на ближнюю детскую площадку. Там везде полазили и на всем покатались. Потом громко кричали: «О-ля, Ка-тя, О-ля, Ка-тя!» – чтобы те вышли. Но сначала вышла злая бабушка из первой квартиры, а потом только Олька и Катька.

Маришке понравилось и кричать, и убегать от строгой бабушки, и бросать мелкие камушки в уже Светкины окошки. Пока вызванные девочки собирались, две сестренки сгоняли на лифте и позвали еще и Наташку.

Когда почти вся компания собралась во дворе, площадка была облажена, обкатана, все частушки пропеты и стихи продекламированы. Громко. Часто хором. А Маринка про «идет по крыше воробей» выучила. Она уже много стихов знала, два с половиной года как-никак.

Выучила. Значит, тогда она еще была.

На горке в этом дворе мама кататься не разрешала. «У вас трусы от нее ржавые», – говорила она. Поэтому с горки пошли кататься в другой двор. Где Маришка свои трусы все-таки «проржáвела». Варька еще сказала всем, что надо идти стирать, менять.

Но… но она вообще-то всего-то два раза только прокатилась! Два! Поэтому ноги ее уже бежали туда, на горку. Вот она взлетела по ступенькам на самый верх горы. Маринка внизу. Еще тут.

Варька вспомнила, что Людка, еще одна девочка, которая пришла позже, кричала ей снизу: «Варь-ка! Варь-ка! Можно я Маринку возьму поиграть?» – «Можно!» – на весь двор счастливо крикнула ответственная старшая сестрица и лихо съехала с горы. А потом еще. И еще. И еще. Вверх, вниз, одна, вдвоем с Катькой, вдвоем с Олькой, втроем паровозиком, вчетвером, по очереди.

Мелькают свежеиспачканные в гудроне и краске коленки, развеваются ситцевые платья, «ржáвеют» трусы.

А потом играли в магазин. Так хорошо играли! Никто не мешал. Стоп! И на горке никто не мешал. Значит, уже тогда Маришки не было. Так Людка же забрала. Вот! Вот где сестренка. И Варька помчалась к Людке. Солнце уже было у горизонта.

Она, запыхавшись, подбежала к пухлой черной двери Людкиной квартиры. Пахло дерматином. У Варьки кололо в боку. Она встала на цыпочки и нажала кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу же. Там стоял Людкин дедушка. Был слышен голос диктора в телевизоре.

– Здрасьте! А Люда дома? – задала Варька сакраментальный вопрос.

– Дома. Люська! – гаркнул дед.

Людка припрыгала на скакалке и, не переставая скакать, спросила:

– Чего тебе?

– Маринка где?

Людка остановилась, и у нее стало такое лицо, как у Варьки, когда она вспоминала: «А-а-а, там же еще когда-то сестренка была…»

– А я не знаю. Мы поиграли, и я ее Ольке отдала.

– Как отдала? Кто разрешил? Это моя сестренка! – сердито сказала Варвара Людке.

– Ну и че даешь тогда? – безразлично пожала та плечами. – Маринка сама захотела поиграть с Олькой. Вот пусть она и спрашивает тогда.

Кто «она»? Почему «она»? Ай! Сейчас не до этого! Варька вихрем сорвалась с места и, на ходу крикнув Людке: «Дура!», умчалась в закат.

И вот она уже подпрыгивает у Олькиной и Катькиной двери. Эх, звонок высоко! А стучать их мама не разрешает. Это некультурно. За некультурное поведение гостей мама своих дочек наказывает, а гостей отлучает от дома.

А там, наверное, Маришка сидит в чужой квартире и домой хочет… Она же домашняя, одна нигде никогда не была. Даже у бабушки за Варькой все время как хвостик ходит и спит там только с Варей. Всегда!

Варька потопталась, решительно вздохнула и постучала. Костяшками пальцев по мягкой двери. Пф-ф! Даже ей не слышно. Ну ладно. И она забарабанила кулаком. Дверь открыла величественная Ангелина Андреевна. И та-ак посмотрела на Варьку!

Спустя десять лет, уже переехав в пятиэтажку, Варька с таким же выражением лица будет смотреть на внезапно появившихся у них тараканов. Противно, но неотвратимо. У Вари с Ангелиной Андреевной это было взаимно.

– Здравствуйте! А Олю можно?

– Нельзя. – И дверь закрылась.

Девочка поморщилась. Захотелось разреветься. Сердце бухало так, будто по нему саданули этой самой дверью. Нет, ну всему же есть границы! Даже взрослой Олькиной маме.

Варька поджала губы, решительно развернулась спиной к двери, уперлась руками в косяки, ногой в пол и застучала в дверь второй ногой. Прямо всей сандалией. Громко, размеренно, как в набат.

– Перестань хулиганить! – раздалось из-за двери.

Ага! Раз не выходит, значит, боится.

– Отдайте Маришку!

– Нет у нас никакой Маришки! Я запрещаю девочкам брать чужие игрушки!

Варька застыла, вспомнив Людкино «можно я возьму Маринку поиграть». Ей стало стыдно. Так стыдно! Отдала сестренку, как куклу, как игрушку, как жирафа Йосю. Ф-фу-у!..

Но не им же отдала! И что, сейчас ее им насовсем оставлять, что ли?! Пусть возвращают!

Только она замахнулась ногой, как дверь открылась. Из-за монументальной Ангелины Андреевны в длинном цветастом халате с обеих сторон выглядывали Олька и Катька. Они мотали своими одинаковыми белыми головами и в один голос говорили:

– А Маринки нет!

– Где она? Людка сказала, что тебе отдала. – И Варька ткнула пальцем в Ольку.

– А она домой захотела, но Наташка ее забрала.

– Наташка?! – выдохнула Варька, и у нее округлились глаза.

Ей казалось, что сестренка потерялась совсем, навсегда. И что, Варька так и будет всю жизнь ходить от двери к двери, звонить, стучать, спрашивать. И все время слышать один и тот же ответ: «А Маринки нет», «А ее нет».

Варька не бежала – летела. Как же долго едет лифт! И его двери никак не закрываются. Вот. Восьмой этаж. Запах дерматина. Пухлая дверь. Звонок. Наташка выглянула и говорит шепотом:

– Ну да, я ее еще днем домой отвела. Она пить хотела. Мы поиграли немного, и потом я ушла.

– Угу. – Варька слабо помахала ей и побрела домой.

Если бы она была взрослой, то наказала бы своих родителей: ну, там в угол бы поставила, ремнем перед носом пощелкала для устрашения. Но сначала она бы на-о-ра-ла! Громко и от души.

Она тут бегает вся в мыле, а Маришка, оказывается, дома. Давно! Варька вспомнила самое неприятное слово из всех, которые мама говорит, когда ее ругает, слово, которое пробивает, слово, которое не хочется слышать. Бессовестная!

Бессовестные! Вот кто они такие!

И она побежала. И ворвалась домой. И высказала им все-все. И услышала в ответ:

– А если бы Наташа не привела Маришку? Оставила бы на площадке и ушла. Ведь не она ее сестра. И утром не она увела ее из дома.

И Варькина голова сразу – бряк! – и повисла ниже плеч.

– Поняла?

Вздох.

– Поняла.

– Что поняла?

– Раз я не могу смотреть за Маришкой, то и нечего ее с собой брать на улицу.

Папа вдруг закашлял, отвернулся, плечи его затряслись. Подавился, наверное. Варька побежала к баку с водой – папу поить. Папа попил, вытер слезы и обозвал дочку детективом.

– Кто это?

– Человек такой. Если преступление какое произойдет, украдут что-то или просто пропало, то детектив спрашивает, ищет, думает и находит. А ты, – папа приобнял дочь и погладил по голове, – провела расследование, нашла пропажу и, – тут он посмотрел на маму внимательно-внимательно, – сделала правильный вывод. Так что ты – настоящий детектив и можешь после школы смело поступать на юридический.

Он снова внимательно посмотрел на маму. А у нее стало непонятное лицо, как у Варьки, когда она заупрямится, «упрется», как говорила мама. И папа тогда обзывал «Варягом» и пел: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”…»

В общем, за этот вечер Варька много чего поняла.

И то, что она – детектив, и что она может выступать на «ридический» (наверное, там надо с редиской танцевать, только ей зачем?), и что мама тоже иногда – «Варяг», а главное, что она, Варька, так любит Маришку, так любит, что теперь будет всегда-всегда хорошо за ней смотреть.

Потому что быть еще раз детективом в свои почти семь лет она больше не хотела.

Ирина Бабина

Родилась в городе Электростали Московской области. Начала писать стихи еще в начальной школе. В школе была сценаристом и постановщиком творческих музыкальных вечеров. Окончила музыкально-хоровую студию по классу фортепиано. Имеет высшее педагогическое образование. Более 10 лет проработала воспитателем ДОУ, где продолжала писать стихи на разные темы.

Писала сценарии свадеб, юбилеев, которые сама и проводила с большим успехом. Мама троих сыновей, в данный момент занимается воспитанием младшего сына-инвалида. Свободное время посвящает написанию стихов, песен. Принимает участие в различных поэтических и музыкальных конкурсах и проектах.

Неразделенная любовь

 
Глаза закрою и увижу вновь
Лукавую улыбку на губах —
Ты вежливо отверг мою любовь,
Сказав, что мы на разных берегах.
Как жить теперь? Ведь я тебя люблю!
И в свете солнца, и во тьме ночной
На дне души я боль свою топлю,
Отчаянье, что нет тебя со мной.
Прошу тебя, ты только не злословь!
Для одиноких чувств в душе нет мест —
Умрет неразделенная любовь,
Еще один поставлю в сердце крест.
Ты радуешься жизни в этот час,
Я плачу по несбывшимся мечтам…
Утихнет вскоре боль – не в первый раз,
Спокойно буду спать я по ночам.
Тюль теребя, стучится ветерок —
Сейчас окно открою и впущу!
И, зайчик солнечный, входи скорей, дружок,
Не обращай вниманье, что грущу.
Я знаю, все не вечно, все пройдет.
День завтрашний с улыбкой встречу я,
И засверкает радуга! Но вот
Захочет ли любить душа моя?..
 

Легенда о лотосе

 
Жила в Древней Греции юная нимфа,
Красивой, веселой и нежной была,
Плескалась днем в озере дивном и тихом,
Ночами на дне его сладко спала.
И с солнышком вместе она просыпалась,
Смеясь, умывалась лучистой зарей
И грезам любви вся во власть отдавалась:
Красавец Геракл – ее сердца герой!
Мечтала с любимым быть вместе всечасно,
Хотела увлечь за собою на дно.
Увы, но над сердцем чужим мы не властны,
Насильно нам милыми быть не дано.
Однажды ждала его в час предрассветный.
Пришел. Она тихо к нему подплыла.
Взглянула в глаза ему, но безответной
Любовь оказалась – такие дела.
Геракл не заметил несчастную нимфу,
Ушел, разукрасив следами песок.
Застыла красавица в горе безликом
И вдруг превратилась в прекрасный цветок.
Вот вам и любви феерический фокус!
Случилось то тысячелетья назад.
С тех пор дарит всем красоту свою лотос
И сердце волнует его аромат.
 

«Хотела рядом сильное плечо…»

 
Хотела рядом сильное плечо
И чтоб постель стелили облака,
В груди стучало сердце горячо,
В беде и в счастье об руку рука.
И чтоб «люблю» не только на словах,
А в каждом вздохе, в действии любом,
И чтоб горел семейный наш очаг
И на мужских плечах держался дом.
Все было, и мне не о чем жалеть,
Лишь об одном: что рано ты ушел.
Дуэтом больше нам с тобой не спеть,
И куст сирени наш давно отцвел.
Плывут в лучистом небе облака,
А сердце каждый миг чего-то ждет.
И на меня оттуда, свысока,
Ты смотришь и ведешь опять вперед.
Одна здесь, но не одинока я,
И пусть с тобой давно не вместе мы,
Со мной моя любимая семья.
И не боюсь холодной я зимы.
Сама в костер подброшу дров сухих,
Свой дом усталым взглядом обведу.
Искала долго я тебя в других,
Да зря – такого больше не найду.
Я вовсе не хочу рубить с плеча,
Молчит душа, я вместе с ней молчу.
Любовь не разменять по мелочам,
И копии любви я не хочу.
 

«Ах, море! Вчера только было спокойно…»

 
Ах, море! Вчера только было спокойно,
И с небом сливалась лазурная гладь —
Сегодня вздымаются пенные волны,
Взбегают на берег и катятся вспять.
Как бабочки, стайкою брызги взметнутся,
Приятной прохладой лицо освежат,
А волны играючи переплетутся,
До ног доползут и уходят назад.
Рыбешки, медузы попрятались в страхе:
Боятся о берег разбитыми быть.
И только неведом страх старой коряге,
Что лайнером в море мечтает уплыть.
Я вмиг поднимусь на высокую гору,
И где-то внизу пусть останется пляж.
Во всей красоте открывается взору
Бескрайнего моря чудесный пейзаж.
Что ж, море, прощай, мне пора возвращаться.
Не надо, не хмурь свою пенную бровь.
Пришла я сегодня к тебе попрощаться
И кинуть монетку, чтоб встретиться вновь.
И снова на поезд, и снова заботы,
И шум городской, беготня, суета…
Останется в памяти, в сердце, на фото,
В стихах моих, море, твоя красота!
 

Наталия Белостоцкая

Инженер-авиастроитель, поэт, философ Наталия Фёдоровна Белостоцкая родилась на Севере – в Мурманске, на берегах студеного Баренцева моря, где с отличием оканчивает школу, после чего учится в Ленинградском институте авиационного приборостроения. Защитив на отлично диплом авиационного инженера-механика в ЛИАПе, она трудится на Ленинградском авиационном заводе. Писать стихи начала с 1999 года и за это время сумела подняться от уровня обычного бытового стиха до создания произведений философского содержания. Значительное место в творчестве Наталии Белостоцкой занимают мифы, легенды, притчи, сказки, басни. Является победителем многочисленных поэтических конкурсов. Более подробно с творчеством автора можно познакомиться в интернете: https://stihi.ru/avtor/belost и др.

Катти Сарк²

Часть 1. Нэн – короткая рубашка

 
Как мало женщин необычных…
Сожгли в Руане Жанну д’Арк³,
Но лондонцы патриотичны
И почитают «Катти Сарк» —
Торговый клипер тот, что ждали
Часами, глядя на Big Ben.
Но раньше Катти Сарк прозвали
Все ведьмы озорную Нэн.
Нэн – ведьма, но не чужестранка,
И помнит каждый джентльмен
Картину: юная шотландка,
Изгиб широких бедер Нэн,
Лукавый взгляд… Она – желанна
В рубашке той, что вышел срок, —
Нэн подросла, и видеть странно
Заманчивость девичьих ног.
В них красота и жизни прочность,
Ступня поместится в ладонь…
А детскость Нэн, как и порочность,
В мужчинах разожжет огонь.
Быть вольной Нэн в любви и неге,
Где страсть пришпоривает плоть…
Ну а пока в полете-беге
Летит над кочками болот
Младая ведьма, чувств не пряча,
Как будто бы схватив рукой
За хвост незримую удачу,
Подняв вверх руку над собой…
Рубашки ворот с окантовкой
Поддался страстности: плечо
Он обнажил и грудь чертовки,
Что взгляд упругостью влечет…
Ликует в небе рыжевласка —
Летит на «бал», забыв о зле,
И свой азарт покажет в пляске
В час полнолунья на скале…
Как Нэн крепка, и белогруда,
И, словно парусник, легка!
Летит с надеждою на чудо,
Не дожидаясь ветерка…
И привораживала взоры
Юнцов, не знающих побед,
Картина эта… Очень скоро
О ведьме Нэн узнал весь свет:
В честь ведьмы быстрый клипер флота
Назвали, мнений не страшась,
Чтоб страсть картинного полета
В регатах парусных сбылась.
 

Часть 2. Джон Виллис

 
Свои мечты юнцы забыли,
Избрав обыденность взамен.
И лишь один богач Джон Виллис
Оставил в сердце образ Нэн.
Задумав строить клипер новый,
Чтоб удивить английский флот,
Джон, вспомнив Нэн, взял за основу
Ее свободный бег-полет.
И, ничего не замечая,
Джон думал: «Как все воплотить?!
Чтоб к five o’clock с поставкой чая
Мой клипер первым смог прибыть,
Чтоб в чертежах учесть на деле
И страстность Нэн, и пышность форм?!»
О, как хотел судовладелец,
Чтоб клипер плавал даже в шторм,
Ведомый ведьмой и фортуной:
«Ветра для Нэн земли милей…
Мой клипер в беге ведьмы юной
Пройдет по волнам всех морей!
И, такелажа слыша пенье,
Учтет все мили звонкий лаг,
Идя навстречу приключеньям,
Над “Катти Сарк” взовьется флаг!
Фигура Нэн из древесины
Украсит клипера бушприт…»
На месте греческой богини?!
Но страстный Джон почти пиит.
Упрямство свойственно шотландцам,
Не исключеньем был и Джон.
И ведьму-клипер в страстном танце
Признал Туманный Альбион.
 

Часть 3. Бегущая по волнам

 
Глазел на море люд портовый,
Вкусив всю зыбкость виски «Лэнд»:
«Вон белогрудый клипер новый,
Корма как бедра ведьмы Нэн!»
И начинались разговоры
О гонках лучших клиперов,
Но речи превращались в споры
О гротах, шуме парусов
И о штормах в ночи безлунной,
Когда корабль взят морем в плен.
Но соглашались: «Для Фортуны
Милее нет, чем ведьма Нэн.
Пусть чайный клипер “Фермопилы”
Подобен “Катти”, только он
Морского буйства злые силы
Не мог постичь – не посвящен.
Лишь “Катти Сарк” шторма подвластны,
А может, ведьмы всех морей
Не оставались безучастны
К судьбе любимице своей,
Нэн бескорыстно помогая?!
Кто знает?!» И народ гадал…
И, гонку века вспоминая,
Любой о ней бы рассказал:
«Барометр падал неуклонно
От удушающей жары,
А ветер, чуя напряженность,
Взъерошил парусов вихры,
И лаг звенел, узлы считая,
И в бейдевинд дышал тайфун,
Нэн, “Фермопилы” обгоняя,
Считали: их ведет Нептун.
Но, курс держа, бежала “Катти”
По гребням волн не впопыхах
И сквозь тайфун команды ради,
Преодолев стихии страх,
Живою вышла из сраженья,
Как будто рыцарь на коне,
Имея тяжкое раненье —
Руль оторвало, он на дне.
Тайфун не знает снисхожденья:
Удар нанес огромный вал,
Он, клипер подчинив движенью
Гремящих волн, в воде пропал.
И наступило испытанье,
Людским возможностям предел,
Где мастерство, смекалка, знанья
Сплелись, чтоб клипер уцелел.
А он нырял (без управленья)
В громады вод и выходил,
Страшась не Смерти, а забвенья, —
Он столько дел не совершил!
А жажду Жизни чем измерить?!
Что в дрейфе клипер сделать мог?!
А волны дрались, словно звери,
За этот лакомый кусок.
Не по зубам! Не тут-то было!
Не положили даже в крен…
Давно пришли в порт “Фермопилы”,
А слава вся досталась Нэн.
Команда справилась с тайфуном —
Руль смастерили моряки,
И Нэн, ведомая Фортуной, —
В порту, стихии вопреки».
Все разговоры достоверны:
Нэн курс держала в дождь и в зной,
И через все морские тернии
Она летела в порт родной…
На море много раз рискуя,
Но неподвластная штормам,
Нэн-ведьма, по волнам танцуя,
Неслась к заветным берегам
Свободно… Только ветер вольный
Свой гнев обрушивал как вал
На клипер, ведьмой недовольный,
И паруса срывал и рвал,
Как скверный стих поэта – в клочья,
И выл, не могущий кусать.
А моряки сшивали прочно
И подымали паруса.
В шторм капитан, команда, «Катти» —
Живой единый организм,
Где все трудились цели ради,
Забыв про собственную жизнь.
И над командой Дух работы
Летал, как птица альбатрос…
Все брасы, топенанты, шкоты —
Не в тягость, и любой матрос
Стремился к делу приобщиться,
Надеясь отдохнуть в порту.
А ведьма, словно ученица,
Хватала знанья на лету,
Легко командам подчиняясь,
Не только ради озорства.
Нэн-ведьма, гребней волн касаясь,
Прошла всю школу мастерства.
И в полный штиль (на загляденье
Другим судам), держа свой галс
По колдовскому дуновенью,
Нэн будто танцевала вальс…
Она – легенда, без сомненья!
На флоте – век почти! Вот стаж!
В морских неистовых лишеньях
Она хранила экипаж:
Ни разу не отдав пучине
Ни одного из моряков.
И берегли ее мужчины —
Вот чары колдовства без слов!
Прошла Нэн воду и фанфары…
Азарт движенья солью стерт.
И, став скрипучей ведьмой старой,
Поставлена на отдых в порт…
 

Часть 4. Костер

 
Французский порт. Костер и Жанна…
Ее прощальный тихий вздох…
Она в мужском костюме – странно
Для тех времен, и для эпох
Грядущих эта Дева – тайна:
Триумф в сраженьях, и какой!
А все победы – неслучайны —
Ей голос слышался благой…
Осуждена… Несовместимы
Доспехи, девушка и меч…
И был вердикт неоспоримый:
«Ее в огне как ведьму сжечь!»
Неординарность – вот причина
Злословий, что всегда вредны…
Она сражалась, как мужчина,
За независимость страны…
Через столетия забвенья
Она причислена к святым —
Ушли века на осмысленье
Всей связи высшего с земным.
Через огонь прошла и стала
Легендой – рыцарь Жанна д’Арк…
 
 
«Вот рыцарь», – Англия сказала,
Построив клипер «Катти Сарк».
А слово «клипер» изначально
Мужского рода. Только он,
Как ни звучит парадоксально,
В честь юной ведьмы наречен.
Пусть Жанне Катти Сарк не пара!
О них мир помнит до сих пор…
В порту английском ад пожара
(Как инквизиции костер)
Схватил легенду в час дремотный,
Борта и трюмы не щадя…
И старый клипер, гордость флота,
Сожгли, как спящее дитя…
Сжечь ведьму… Так не раз бывало…
У Нэн удачу не отнять!
И ведьма Катти Сарк воспряла⁴,
Как птица феникс из огня.
 

Альфред Бодров

Родился в 1942 году. Получив высшее педагогическое образование, проработал по специальности почти двадцать лет и перешел в СМИ. Литературные пробы начал публиковать в 2018 году. Член Интернационального Союза писателей, драматургов и журналистов России (ИСП), награжден почетной грамотой Союза журналистов Московской области, имеет литературные награды. Выпустил авторские сборники поэзии и прозы, публикуется в Красноярске, Барнауле, Новокузнецке, Волгограде, Костроме, Армавире, Санкт-Петербурге, Москве. Участник коллективных проектов издательства «Четыре», в том числе «Самому себе не лгите», «Человек слова», «Призвание – писатель», «День Победы», «Пушкин жив» и других.

Фаворитка в опале, или Вторая роль Адели

– Сомерсет Моэм утверждает, будто настоящая жизнь на сцене, вернее, за ее кулисами, не за стенами театра. Я берусь утверждать, что сочинитель продемонстрировал полную неосведомленность и невежество в отношении театральной жизни. Я считаю, что за кулисами ведется такое лицедейство, что настоящей жизни за углом театра и не снилось. Однако все же театр остается театром, и он всего лишь отражает настоящую жизнь, имитирует ее, приспосабливая к своим внутренним законам.

Я отдала театру тридцать, нет, сорок лучших лет моей жизни, из которых провела на сцене в общей сложности не более десяти лет. Остальное время я была свободна от репертуара. Разумеется, я с полным основанием могу подозревать в этом инициативу главного режиссера. Несмотря на это, я высоко ценю профессионализм и душевные качества его. Подумайте только, труппа в полном составе поставила перед художественным руководителем ультиматум: или я, или коллектив. Главный режиссер выбрал коллектив, выбросив меня на обочину. Но я не в обиде. Конечно, кошки скребли на душе, хотелось удавиться, упиться, но я вовремя одумалась и сказала себе: «Я на обочине, но жизнь продолжается». Я уверена, меня облагодетельствовала стриженая овца, приглашенная к нам в театр.

Сначала эта девица Сусанна Компанеец прикинулась наивной и невинной лупоглазой девочкой с косичками. Ей надо бы поиграть в куклы, а ее, восемнадцатилетнюю выскочку со второго курса театрального училища, поставили в примадонны, все главные женские роли ей открылись. Курица, она еще нос воротила: это играть буду, а это не буду, это мне подходит, а это не подходит. Молодая, а уже нос задирает. Я на нее потратила столько сил и энергии, чтобы вылепить из нее что-то достойное, а она за моей спиной завела интрижку с главным режиссером. Я ей показала, кто здесь настоящая примадонна. Показать я показала, но за это поплатилась. Эта скромница оказалась в роли постельничей у главного режиссера. У великих князей в Древней Руси была такая холопская должность «постельничий». Княжеские традиции никуда не ушли. Каждый бугорок на ровном месте превращается в некоего князька, он окружает себя виночерпиями, тиунами и постельничими.

Однажды на традиционном рауте после премьеры с моим участием – как оказалось, последней для меня – за спиной «затылком услышала» примечательный разговор гримера Полины с костюмершей Клементиной. До этого момента Полина была моей приятельницей, но в тот вечер я приобрела в ее лице самого злейшего врага. Всю их приятную беседу я не слышала, но услышала концовку. Полина нашептала подруге, чтобы я не узнала о чем-то.

Раут был испорчен. Только в конце вечера мне удалось остановить Полину и, насколько была в силах, спокойно и почти равнодушно поинтересовалась, о чем я не должна узнать. Она пыталась сыграть роль приятельницы, но я видела в ее глазах радостное торжество. После объяснений я поняла причину ее радости. Она поведала, что стриженая овца с косичками, выскочка Сусанна, стала у главного режиссера новой фавориткой.

Странностью мне показалось суждение, что я этого не должна была знать. Действительно, почему я этого не должна была знать? Но оказалось, что дело в другом. Полина мне призналась, что параллельно со мной главный режиссер романился с ней, о чем я не должна была знать. Она торжествовала оттого, что не она одна, но и я за компанию была брошена. После этого я столкнулась с овцой стриженой и шепнула, чтобы не торопилась, потому что ее опередит другая, с набором грима.

Скандал между двумя постельничими фаворитками произошел громкий, пух и перья тогда летели во все стороны. Стекла на окнах банкетного зала звенели, уши заложило от их криков. Я веселилась от души и была отомщена в полной мере. Удивительно, но в центре скандала оказалась не эта овца постельничая, а моя персона. Мне объявили откровенный бойкот – негласный, но ощутимый. Больше всего мне было обидно, что вся труппа смотрела на меня косо и сторонилась меня, будто прокаженной. Какая чудовищная несправедливость! Главреж хорош, четырежды был женат, и ему все было мало, романился с тремя дамочками. Эта овца ему во внучки годилась, так она стала ему постельничей фавориткой номер один, а я – фавориткой в отставке. Ко всему прочему, он был горький выпивоха. Он позволял себе не появляться на репетиции, за него работали штатные и приглашенные режиссеры. Я пыталась проявить инициативу и взять на себя функции художественного руководителя, но труппа меня отвергла, что стало последней каплей терпения у труппы, но я упрямо остаюсь и продолжаю трудиться на благо нашей культуры. Спасибо за внимание и за то, что терпеливо выслушали мой монолог.

После того как Адель завершила рассказ, к свободному микрофону подошла кассирша соседнего театра Кира Моисеенко и обратилась к ней со словами:

– Адель, спасибо вам за встречу и искренность. Здесь собрались ваши поклонники, которые помнят и любят вас, высоко ценят ваше искусство. Порадуйте нас, пожалуйста, романсом, который вы сочинили.

– Забудьте Адель, эти афишки ушли в прошлое. Теперь я Аделина Клавдиевна Кумпанина. В минувшем году я побывала в Крыму и попала на джазовый фестиваль в Коктебеле. Там познакомилась с одним безвестным автором. Он мне предложил прочитать его стихотворные строки. Я бегло просмотрела листок, проба пера мне показалась достойной для слушателей. Без репетиций, экспромтом я вышла на подиум. Ансамбль оказался талантливым, он подхватил ритмику стиха. Мелодекламация под ноктюрн «Гарлем» произвела фурор. В завершение нашей встречи с удовольствием его спою под мой аккомпанемент за роялем. Я назвала его «Романсом покинутой фаворитки».

 
В безумстве страстном я грешила,
Прощенья Неба я просила.
В ответ мерцали звезды мне,
В ночной теряясь тишине.
 
 
В безумстве Небу я молилась,
И в страсти к Богу я стремилась.
Мне тихо Ангел гимны пел —
Он испытать меня хотел.
 
 
Хвалу я Богу возносила
И о спасении молила.
Но глухо Небо надо мной,
Хоть обливалась я слезой.
 
 
И я грешила пред Тобою,
О Небо, сжалься надо мною.
Как терпеливы Небеса —
Я буду Богом прощена.
 

Помощник режиссера в телестудии предупредил Аделину, что передача «Фаворит» выйдет в эфир через три дня. По окончании записи передачи Кира Моисеенко ожидала актрису в холле, у выхода на улицу, подошла к ней и спросила:

– Адель Клавдиевна, скажите пожалуйста, интриганка – это ваша вторая роль?

Побелевшая от возмущения Адель спросила дрожащими губами:

– Я никогда не была интриганкой и терпеть не могу интриганов. Вы сказали «вторая роль», но что вы называете моей первой ролью?

– Постельничая.

В ответ послышалась хлесткая пощечина.

Через три дня актриса получила извещение от руководства телеканала «Стрелец», что не представляется возможным выход в эфир передачи «Фаворит» с ее участием, так как в своем выступлении она дискредитировала отечественную культуру, допустив клевету на художественного руководителя театра «Колизеум» Генриха Ароновича Казимирова.

Пока директор театра «Колизеум» Диляра Шаломовна, она же четвертая жена художественного руководителя и главного режиссера того же театра, проводила отпуск на курортах Анталии в компании молодого любовника, ее супруг уходил из жизни на руках Киры Моисеенко. Медики констатировали сердечную недостаточность.

Николай Будаев

Родился 24 декабря 1964 года в поселке Стройкерамика Волжского района Самарской области. Окончил педагогический институт по специальности «учитель физкультуры». В настоящее время работает водителем погрузчика на заводе «Балтика».

Поэзия – скорее увлечение, хобби. Писать стихи начал со школы, для себя… Сейчас, по-видимому, созрел для выхода в свет. Мечтает о собственном сборнике. Пишет как дышит, обо всем, что волнует и тревожит… Особенно близки темы любви, природы и Родины. Постоянно совершенствуется. Печатался во многих коллективных сборниках и альманахах. Номинант премии «Поэт года» (2018, 2019). Принят в Союз писателей России.

«Татьяна! Милое созданье!..»

 
Татьяна! Милое созданье!
Поклон с письмом отдать спешу!
Ответа вовсе не прошу
На Богом данные страданья,
Души в которых трепетанье
Да зрелой поступи шаги…
Неужто Вы забыли крайность,
Когда мы были так близки,
В речах тонули без тоски,
Виня в оказии случайность
Да сердца вольного биенье?..
И я, отбросив все сомненья,
Хочу одной лишь Вам служить,
У Ваших ног смиренным быть
Во власти чувственных деяний…
Мне муки тяжкие в унынье,
Свели на хлад мой резвый взор,
Кабы Ваш томный разговор
Едва коснулся провиденья,
В котором отчасти повинен,
Судьбе шальной наперекор…
О, где же Ваше снисхожденье
В пылу невысказанных фраз?
Нет, нет, не жду я умиленья
От шарма бегающих глаз,
В которых скрытое смущенье
Дает надежде скромной шанс…
Молю, молю о том Творца,
Чтоб наделил умом глупца,
Связав порочные желанья
В одно горячее дыханье…