Czytaj książkę: «Труд и досуг»

Предисловие

Предлагаемый вниманию читателя выпуск «Альманаха» Центра исследований экономической культуры факультета свободных искусств и наук СПбГУ посвящен вопросам взаимоотношений и трансформации труда и досуга в современном мире. На наших глазах происходит изменение содержания рабочего и свободного времени, их количественного соотношения и границ. В сфере труда распространяются гибкие формы занятости, но одновременно растет прекаризация. В то же время досуг капитализируется, формируется как индустрия, рассматривается как перспективная сфера развития человеческого капитала. Одновременно трансформируются условия, возможности и предпочтения при осуществлении выбора между трудом и досугом. Все эти процессы отражаются на качестве жизни индивидов и ставят новые вопросы перед институтами управления и перед исследователями. Этим вопросам была посвящена и международная научная конференция «Труд и досуг в экономике и культуре будущего», которая прошла в СПбГУ 31 мая – 1 июня 2019 года и по итогам которой подготовлен настоящий сборник.

Первый раздел издания посвящен вопросам теоретического осмысления феноменов труда и досуга. Юрий Анатольевич Разинов рассматривает экзистенциально-онтологические аспекты труда и досуга, ставит проблему маргинального времени и диффузии границ между трудом и досугом. Данила Евгеньевич Расков показывает, каким образом прокрастинация, отказ от труда и бездействие (лень) могут быть активными практиками, которые делают труд осмысленным. Александр Анатольевич Погребняк выстраивает свой текст вокруг культуры потребления вина, досужую практику которой автор защищает от встраивания в пространство тотального менеджмента и делового предприятия. Вячеслав Вячеславович Корнев развивает тематику исследования «праздного класса». Павел Михайлович Лукичёв указывает на противоречивость взаимосвязи времени труда и времени досуга, выявляет количественные и качественные последствия роста «бессмысленных рабочих мест». Людмила Леонидовна Клещенко исследует концептуальные подходы теоретиков контркультуры к проблеме труда в современном обществе и приходит к выводу, что общность взглядов на труд теоретиков контркультуры проявляется в их убеждении в отсутствии его экономической необходимости. Григорий Львович Тульчинский поднимает вопрос о том, как конвергенция занятости и досуга в современном мире порождает новую ренту и новые формы эксплуатации.

Во втором разделе представлены исследования трудовых и досуговых практик. Александр Янисович Сарна рассматривает феномен геймификации, обращаясь, в частности, к примерам стимуляции креативного поведения населения Беларуси за последние пять лет, на материале организации массовых мероприятий, претендующих на статус мегасобытия. Виктория Андреевна Базжина и Елизавета Александровна Драгомирова оценивают существующие возможности и перспективы сферы развивающего досуга, а также возможные положительные и отрицательные последствия ее развития. Наталия Валерьевна Латова и Юрий Валерьевич Латов обращаются к проблематике досуговых практик российских работников и заключают, что досуговые практики в современном российском обществе способствуют закреплению (а не сглаживанию) социальной дифференциации. Алексей Юрьевич Пряхин ставит вопрос о проблемах наемных работников в условиях трансформации труда и досуга, описывая такие последствия этой трансформации, как аутстаффинг, нестандартная занятость, прекаризация труда, нулевой контракт и их значение для трудящихся. Наталья Владимировна Маковская анализирует стратегии академического поведения профессорско-преподавательского состава белорусских университетов. Дарья Юрьевна Вавилова и Лариса Ивановна Смирных изучают влияние работы на самоощущение пожилых людей в России и приходят к выводу о том, что у занятых пенсионеров уровень удовлетворенности жизнью выше, чем у незанятых. Владимир Леонтьевич Вайнгорт представляет эстонский кейс экономических и градостроительных метаморфоз, связанных с постиндустриальной атомизацией труда и карнавализацией досуга. Татьяна Алексеевна Лукичева, Керстин Пецольдт и Наталья Сергеевна Семенович обращаются к анализу онлайн-платформ занятости как фактора изменений на рынке труда и предлагают практические рекомендации по их использованию. Дарья Максимовна Манжура и Павел Антонович Терещенко показывают влияние технологии Big Data на восприятие досуга, а также процесс трансформации досуга в бизнес в неявной для потребителя форме на примере социальных сетей.

Третий раздел включает работы, посвященные проблематике труда и досуга в культуре и искусстве. Светлана Александровна Семенчук описывает становление мифа о Стаханове и репрезентацию стахановского движения в советском кинематографе 1930-х годов. Михаил Михайлович Захаров размышляет о ситуационистских корнях творчества французского режиссера Оливье Ассайаса, представляя краткий обзор его фильмографии с точки зрения теории нематериального труда. Жанна Викторовна Николаева обращается к анализу происхождения, современного состояния и экономической эффективности социально-культурного конструкта медленной жизни в Италии. Французский философ Эрик Аллиез интерпретирует произведение Cosmococa бразильского представителя искусства неоконкретизма и культурного движения «тропикалия» Элио Ойтисики, который в период своего изгнания на Манхэттен манифестирует творчество, противоположное досугу как стандартизированному развлечению в обществе потребления, – креализацию. Ерлан Абулхаир обращается к феномену музыки в контексте досуга.

Четвертый раздел посвящен работам исторической направленности. Елена Васильевна Дианова описывает роль кооперации европейского севера в организации досуга советских лесозаготовителей в конце 1920-х годов, различные направления культурно-бытовой и культурно-просветительной деятельности кооперации на лесозаготовках и ее участие в антирелигиозной пропаганде. Анна Владимировна Хорошева рассматривает значение физкультуры и спорта как видов досуга в Советском государстве в 1920–1930-е годы, а также политику по популяризации физкультуры среди населения для мобилизации его сил в интересах государства. Светлана Юрьевна Малышева анализирует изменение на протяжении 1920–1980-х годов образов будущего/идеального досуга советского человека, его сущностных черт, соотношения в нем приватности и публичности, массовости и элитарности. Любовь Владимировна Завьялова обращается к истории зарождения и развития клубной культуры Санкт-Петербурга в XVIII – начале XX века. Андрей Россомахин, используя визуальные артефакты, хронику и поэзию, рассуждает о символе эпохи революции 1917 года – семечках, которые из спутника досуга люмпена стали мемом хаоса и апатии.

* * *

Издаваемый сборник по труду и досугу не мог бы быть подготовлен без внешней поддержки. Особая благодарность декану факультета свободных искусств и наук СПбГУ А. Л. Кудрину за неизменную поддержку инициатив Центра исследований экономической культуры. Огромное значение имела идеальная работа Издательства Института Гайдара, за что признательны В. В. Анашвили. На разных этапах подготовки текстов и особенно переводов неоценимую помощь оказали МЦСЭИ «Леонтьевский Центр» и АО «РНГ».

Теоретическое осмысление труда и досуга

Маргинальное время труда и досуга: экзистенциально-онтологический аспект
Юрий Разинов

Разинов Юрий Анатольевич (razinov.u.a@gmail.com), доктор философских наук, профессор кафедры философии Самарского национального исследовательского университета имени акад. С. П. Королёва.

В статье обсуждается тема демаркации труда и досуга, которая рассматривается в темпоральном аспекте. В частности, ставится проблема маргинального времени и диффузии границ между трудом и досугом. С целью экспликации экзистенциально-онтологического горизонта маргинального времени анализируется понятие «оставшегося времени» Дж. Агамбена.

Ключевые слова: труд, досуг, лень, праздность, маргинальное пространство, маргинальное время, остаточное время, темпоральная диффузия, предел, крайность, Агамбен.

JEL: J17, J22, J26

Выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19-011-00910 «Маргинальные феномены человеческого бытия (Антропология ad Marginem)».

 
Когда в делах – я от веселья прячусь;
Когда дурачиться – дурачусь,
А смешивать два этих ремесла
Есть тьма искусников – я не из их числа!
 

А. Грибоедов

В отличие от маргинального пространства, проблема маргинального времени практически не тематизирована. И это неудивительно, поскольку слово «маргиналия» исходно является термином пространства, а не времени. Латинское marginalia первоначально означало затекстовые поля книги и лишь впоследствии стало характеристикой социального места и отношения. Маргиналией принято называть пространство, структурированное границей (margo), а иначе говоря, край. Но поскольку русское слово «край» в одном значении есть «граница», а в другом – «область» (например, Читинская область и Приморский край), то подчеркнем: маргиналия – это именно область, а не граница или предел. В пространственном смысле это промежуток между внешним и внутренним пределами. И если в узком, начальном, смысле маргиналия – это расстояние между краем страницы и границей текста, то в широком смысле – это пограничная область или периферия.

Но что такое маргинальное время? Для начала заметим, что представление времени в терминах пространства (точка, линия, круг, волна, спираль, область, отрезок) некорректно в принципе, так как искажает идею времени. Пространственные термины в отношении времени не могут употребляться в строгом смысле и допустимы лишь в качестве метафор с той оговоркой, что это способы наглядного представления времени, не имеющие ничего общего с сознанием времени. Поэтому, представляя маргинальное время в виде отрезка или интервала, мы действуем по принципу «объективной ошибки», в которую «должны и будем верить» (Мамардашвили, Пятигорский, 1982. С. 30). Такая ошибка необходима как прагматический принцип обращения с идеей времени и артикуляции сознания времени.

Итак, под маргинальным временем мы будем понимать темпоральный отрезок, промежуток или интервал, образующийся между социально-значимыми формами временения, каковыми в нашем случае являются труд и досуг.

Пространственно-временные диффузии

Актуальность исследования маргинальных аспектов труда и досуга обусловлена тем, что в обществе постмодерна эти две формы человеческого бытия не только тесно переплетены, но и находятся в состоянии смешения. Приведенные в качестве эпиграфа слова Чацкого из комедии «Горе от ума» весьма точно отражают данное положение дел. И если освободить их от морального пафоса, то в таком смешении легко нащупать проблему общественного распределения времени, в частности проблему демаркации труда и досуга.

Проблема заключается вовсе не в том, что человек разбрасывается временем, что ему не хватает пресловутой дисциплины и он не может сконцентрироваться на чем-то одном – на труде или досуге. Такая проблема существовала и будет существовать всегда, поскольку связана с субъективностью человека, его мотивацией и склонностями. Дело не столько в субъективном аспекте временения, сколько в его объективной настроенности – в том, что в современном трансграничном мире стираются институциональные и дисциплинарные границы между трудом и досугом. Таким образом, проблема не в том, что человек по личной прихоти разбрасывается временем, а в том, что он сам существует внутри временного разброса, дисперсии (лат. dispersio – «рассеяние»).

Тезис о том, что на постиндустриальной стадии капитализма граница между трудом и досугом стирается, сегодня является общим местом. Как сообщает М. Маяцкий, «основное различие между индустриальной эпохой и эпохой цифровых технологий состоит в характерном для них представлении о досуге: если в первом случае досуг был призван дополнять трудовую деятельность, то во втором он переплетается с ней. С появлением новых мультимедийных технологий границы размываются, и лишь выбор конкретного контекста позволяет нам определить ту или иную практику как ориентированную в большей мере на досуг или труд» (Маяцкий, 2015. С. 101). Автор называет такое соотношение «пористостью», но мы хотим предложить другой, хотя и близкий по смыслу, термин – «диффузия». Он более точен, поскольку речь идет о процессе на границе структур. Понятие диффузии имеет в виду рассеяние структуры объектов при их тесном взаимодействии. Как физическое явление диффузия – это процесс взаимопроникновения атомов или молекул в структуру веществ. При этом образуется так называемый диффузный слой с размытыми контурами и границами. Процессу диффузии подвержены не только материальные, но и символические структуры, а значит, общественное пространство и социальное время.

Так как временные диффузии изоморфны пространственным, то они могут быть наглядно представлены в организации рабочего и досугового пространств.

В наиболее продвинутых отраслях экономики, в экономике знаний, все больше прослеживается тенденция к насыщению офисного пространства элементами «дома». Наглядным примером «одомашнивания» может служить московский офис фирмы Avito, который в 2017 году стал победителем международного конкурса «Лучший офис» в номинации «Комфорт и эргономика». Помимо своей профильной деятельности – интернет-маркета, фирма Avito занимается разработкой и дизайном офисных проектов, поддерживая новый тренд на стирание границ между трудом и досугом. Продвигаемая фирмой концепция современного офиса представляет собой чередование рабочих мест и зон отдыха, границы между которыми весьма условны, а в ряде случаев просто отсутствуют. Мы не говорим о вполне традиционных зонах «релакса», таких как тренажерный зал, сауна, комната отдыха с бильярдом, телескопом и музыкальными инструментами, которые хотя бы отделены от рабочих мест стенками и перегородками. Мы говорим о таких элементах, которые непосредственно интегрированы в «рабочее» пространство, в силу чего оно утрачивает привычные очертания «рабочего». Так, в непосредственной близости от рабочего места могут находиться кухня, мягкие диваны, кофейные столики, искусственные ландшафтные лужайки, на которых работники офиса могут полежать с ноутбуками, книжные полки, кресла-качалки, гамаки и даже кровати.

Современный «продвинутый» офис существенно отличается от образца десятилетней давности, где работники трудятся, словно пчелы в сотах, разделенных перегородками из прозрачного оргстекла. Сотовая ячейка как образ обезличенной эксплуатации умственного труда сегодня уступает место «дому» как символу отсутствия этой эксплуатации. Организуя офисное пространство по модели дома, работодатель создает иллюзию свободного труда и делает все для того, чтобы работник по «собственному» желанию допоздна засиживался на «работе».

Все то же самое можно сказать и о пространстве досуга. Диффузия границы предполагает перенос труда в жилое помещение, которое с появлением в нем компьютерного стола становится уменьшенной копией офиса, а точнее, его продолжением. Мобильные устройства и приложения довершают этот процесс тем, что переносят труд в трансграничное пространство улиц, парков, кафе и сетей общественного транспорта. Квинтэссенцией трансграничного труда/досуга является фигура фрилансера – современного номада, кочующего по городским локусам и создаваемым «кочевьям» хакерспейсов и коворкингов.

Спрашивается, а какие изменения в связи с этим претерпевает темпоральная структура? Временна́я диффузия труда и досуга аналогична физическому процессу: она так же происходит в двух направлениях от границы соприкосновения, которая в результате становится условной, подвижной, пунктирной, текучей и относительной. Досуг вторгается в рабочее время как время относительного безделья, а рабочее время включается в структуру «свободного времени» в виде добавочного труда. Такое взаимопроникновение и инклюзия расщепляют темпоральную структуру деятельности: внутри нее образуются временны́е разрядки, лакуны, которые оказываются маргинальными по отношению к дисциплинарному разграничению работы и праздности, труда и безделья.

Маргинальное время труда складывается из вынужденных простоев, перекуров, обеденного часа, офисных «чаепитий», общения в социальных сетях и подобных вкраплений нетрудового времени. Маргинальное время досуга складывается из «работы на дому», а также лени, которые дробят единство внерабочего времени на фрагменты, перфорируют его. Иными словами, труд и досуг существуют не только за пределами, но и внутри друг друга, образуя пограничные области.

Если в рамках фордистской модели распределения времени такие вкрапления имеют регламентированный характер и регулируются логистически обоснованным ритмом производства, то в экономике знаний такая регламентация во многом ложится на плечи самого работника и зависит от его личной мотивации и ответственности. Примером может служить автоматический способ учета времени в труде программиста. Тайм-менеджер, интегрированный в программную оболочку, будет суммировать время введения программного кода с клавиатуры и компьютерной мыши, определяя время «простоя» и высчитывая «человеко-часы». Однако такой тайм-менеджмент не позволяет распознать содержательный аспект действий, равно как и производственных пауз, которые могут быть связаны как с бездельем, так и с напряжением творческого процесса. По этой причине работодатель заранее рассматривает паузы как право «тупить», а условные «перекуры» – как необходимую часть рабочего времени, предоставляя работнику в значительной мере самому осуществлять контроль рабочего времени.

Строгое дисциплинарное распределение времени в идеале могло быть осуществлено только в рамках фордистской модели с ее конвейером и пресловутым заводским гудком. Между тем эта модель в значительной мере была уже заложена и подготовлена в рамках классно-урочной системы образования с ее уроками, переменами и установкой на учебу «от звонка до звонка». Этому способствовала и традиционная мораль, которая нашла свое выражение в идиоматическом ряду: «Делу время, а потехе час», «Кончил дело – гуляй смело», «В субботу – на работу, а в воскресенье – на веселье», «Кто не работает, тот и отдыха не знает», «Без труда и отдыха нет» и т. п.

Однако многое меняется на стадии постиндустриального модерна, когда жесткая дисциплинарная машина распределения времени распадается. Это выражается не столько в переводе работника на индивидуальный график или же в переходе к удаленному труду, как и дистанционному образованию, сколько в утрате внешнего и внутреннего контроля над их содержанием. Проблемой современного фриланса является не столько сам труд, сколько усилия, затрачиваемые на его поиски, организацию и, соответственно, самоорганизацию. Помимо того что эти усилия лишают фрилансера досуга, они переполняют заботами его безделье. Диффузия линии разграничения идет на встречных курсах: труд перемежевывается с бездельем и досугом, а в темпоральную размерность праздности и лени постоянно вторгается рабочий процесс, создающий неспецифическое для досуга трудовое напряжение. Как пишет об этом А. Корсани, «прерывистый характер занятости представляет собой не чередование периодов интенсивного труда и отдыха, он воспринимается, скорее, как дробление времени, того постоянно ускоряющегося времени, над которым мы теряем контроль» (Корсани, 2015. С. 66).

Дробление темпоральной структуры труда и досуга (а для этого существует множество условий и соблазнов) порождает темпоральную дезориентацию, которая выражается в нарастающем ощущении хаоса и распада самого субъекта по отношению к тому, чем он в действительности занят. Поэтому и самозанятость становится едва ли не основным занятием фрилансера. Постоянное чередование темпоральных режимов – «то труд, то досуг» – сначала смещается в неопределенность «то ли труда, то ли досуга», а в итоге сваливается в состояние «ни труда, ни досуга». В силу специфики самого труда современный офисный работник «между делом» может заниматься всем, чем угодно: слушать музыку, «гонять чаи», решать кроссворды, просматривать популярные журналы и новостные ресурсы, вести переписку в социальных сетях и т. п. В состоянии «между делом» может быть проведена бо́льшая часть рабочего времени. Такое дробление темпоральной структуры можно назвать шизоидным, то есть расщепляющим, что сегодня является настоящей проблемой, которая выражается, например, в том, что перепутавший день с ночью офисный работник не может в моменте времени определить, работает он или бездельничает. А. Корсани весьма удачно называет этот феномен «хронологической дезориентацией» (2015).

Остаточное и оставшееся время

Классическая (фордистская) модель распределения рабочего и свободного времени, как известно, рассматривала досуг в довольно утилитарном смысле – в качестве источника и условия рекреации рабочей силы. Безусловный приоритет труда и подчиненный статус досуга соответствовали самой природе «дисциплинарного общества», формирование которого М. Фуко связывал с европейским модерном (Фуко, 1999). В Новое время встал во весь рост «фаустовский человек» – человек дела, гигантская тень которого накрыла не только время праздности и лени, но и время досужего созерцания и религиозной молитвы. Модернизация, охватившая все стороны жизни, захватила и время, которое в буквальном смысле стало новым.

Новое же заключалось в том, что индустриальный капитализм самим характером производства превратил время в экономический ресурс, подлежащий капитализации. А там, где время – товар, где «время – деньги», там безделье, лень и праздность объективно становятся «затекстовыми» маргиналиями по отношению к труду как «тексту».

В антиутопии Э. Никкола «Время» (In Time) идея капитализации и монетизации времени доведена до логического конца, до абсурда. Сюжет этого фантастического триллера рисует картину будущего, в котором заработная плата выплачивается не деньгами, а временем. Встроенные в тела биологические часы запускаются по достижении двадцати пяти лет, после чего начинается пожизненная гонка за временем, так как его запас на персональном счете равняется году, а обнуление счетчика вызывает мгновенную смерть. Расходуясь и накапливаясь, время-деньги то прибавляются, то отнимаются от жизни. Время обменивается на труд и продукты потребления, следовательно, экономится. Оно кладется на депозит или берется в кредит, по которому начисляются проценты. Время в буквальном смысле существует как кругооборот капитала: оно производится, потребляется, сберегается в банках, эмитируется, инвестируется, – словом, капитализируется. Оно, как и деньги, подвержено инфляции и поэтому регулируется мировыми финансовыми институтами. Время строжайшим образом учитывается, а его кража или экспроприация жестко пресекается властями. Незаконный оборот времени создает угрозу финансово-экономической системе, основанной на неравенстве доходов жителей различных «временны́х зон», и поэтому курируется «стражами времени» и подконтрольными им бандами. В наихудшем положении находятся обитатели индустриальных районов: чтобы выжить, они должны непрерывно работать, поскольку даже самые зажиточные из них имеют на персональном счете не больше месяца. Большинство же живет в буквальном смысле одним днем – от зарплаты до зарплаты. Существуя под гнетом смертельного дефицита времени, рабочие вынуждены экономить на развлечениях, а досуг воспринимают как непродуктивное расходование времени жизни, необходимое лишь в целях минимальной рекреации. Таким образом, пребывая на краю жизни и смерти, жители промзоны живут в режиме оставшегося времени.

Термин «оставшееся время» в нашем случае следует понимать не в том «мессианическом» смысле, который имеет в виду Дж. Агамбен (2018), а в том значении маргинальности, о котором говорим мы. Однако и корреляция здесь налицо. У Агамбена «оставшееся время» – это время христианской истории, расположенное между первым и вторым пришествием Христа. Первое пришествие объявляет о грядущем «конце времен» и тем самым задает маргинальную область, простирающуюся, как и в средневековых фолиантах, между концом «текстуры» хронического времени и концом времени как такового¹. Таким образом, «оставшееся время» – это время самой оконечности, наполненное ожиданием и приготовлением к страшному суду. Иными словами, это время, конституированное развязкой. Таково, например, время ожидания смертной казни, наступающее после вынесения приговора. Но примерно так же дело обстоит и с героями представленной антиутопии: для них «оставшееся время» – это время, расположенное между концом первого беззаботного двадцатипятилетия и отсроченным трудами смертным концом.

Прибегая к концепции «остаточного времени», следует обратить внимание на одну существенную деталь: «остаточность» у Агамбена следует понимать не в количественном смысле остатка, а в качественном смысле отсрочки. Это тонко почувствовал переводчик С. Ермаков, использовав в названии книги слово «оставшееся», а не «остаточное». В буквальном переводе Il tempo che resta означает «время, которое нам осталось». Переведя название отглагольным (отпричастным), а не «отсуществительным» прилагательным, переводчик уловил важный событийный смысл «оставшегося времени». Этот смысл улавливается не вопросом «Сколько осталось времени?» (количественный аспект), а вопросом «Как прожить остаток?» (качественный аспект). Иначе говоря, тема остатка здесь заявлена у Агамбена не в смысле срока, а в смысле бытия-в-отсроченности. А поскольку такое бытие ставит нас в отношение к краю и крайности, понимаемой в онтологическом смысле как феномен расположенности к пределу и бытия-на-краю, то мы имеем основание и право назвать «оставшееся время» маргинальным.

Но тут возникает вопрос о характере самой маргинальности: что это значит – «быть на краю»? Ведь и сама крайность может пониматься в разных смыслах: с одной стороны, как тривиальное нарушение и отклонение от нормы (девиация), а с другой – как трансценденция или трансгрессия.

Для ответа на этот вопрос разберем определение Агамбена. «Оставшееся время, – говорит он, – это время, которое требуется времени, чтобы прийти к концу, – или, точнее, время, которое мы задействуем, чтобы довести до конца, завершить наше представление времени. Оно не является ни линией (представимой, но немыслимой) хронологического времени, ни моментом (также немыслимым) его конца; но оно не является и простым отрезком хронологического времени, между воскресением и концом времен: скорее, оно есть оперативное время, подгоняющее время хронологии, прорабатывающее и трансформирующее его изнутри, время, требующееся нам, чтобы довести время до конца, – и в этом смысле: время, которое нам остается» (Агамбен, 2018. С. 92).

Что следует из данного определения? То, что под «оставшимся временем» понимается не простой хронологический остаток, а время-событие завершения самого остатка. Такое время отличается особой интенсивностью и выделенностью, что обусловлено опытом предела. Этот опыт имеет особую темпоральную размерность, свое пространство «между», которое мы имеем в виду, когда, к примеру, говорим о предсмертии, или бытии-при-смерти (Разинов, 2018). Речь идет о времени самой кончины, которое представляется как промежуток между двумя событиями – приближения смерти и ее наступления. Такой промежуток мы стихийно схватываем в терминах «смертного часа». Маргинальность этого времени задана границей и ее близостью – самой ситуацией «заступания в смерть» (М. Хайдеггер), то есть трансценденцией (перешагиванием-за), когда «я уже там, но еще здесь».

Но если отбросить столь «возвышенный» религиозно-метафизический смысл, то такой способ временения, как бытие-к-концу, можно обнаружить и на уровне повседневности, причем в обоих модусах – остаточности и оставленности. Например, когда работник переживает окончание отпуска, он, как правило, стремится наполнить оставшиеся дни яркими событиями и впечатлениями. Он стремится «достойно» завершить свой отпуск. Но столь же симметричным образом может быть испытано обратное – окончание трудового дня или недели, когда работник завершает свой труд «ударной концовкой».

Оконечность – это важнейшая характеристика маргинального времени, обусловленная интенсивностью его переживания. Нарастание интенсивности характеризует время как оставшееся, а ослабление интенсивности – как остаточное. Последнее феноменально являет себя в форме паузы по отношению к текущей деятельности – как незанятое, «пустое» время. Возникнув в окончании деятельности, например, трудового дня, такая пауза обозначает лишь формальный конец, не будучи завершением в обозначенном смысле «ударной концовки». Такое время является остатком, отличающимся от отсрочки. Хотя этот остаток и имеет свое собственное качество и характеризуется в онтологическом смысле как «пустое» время, в онтическом плане остаток выступает как количественное время. Остаточное время исчисляется и существует ровно в том смысле, в каком работник отсчитывает его до окончания рабочей смены, думая: «Поскорее бы рабочий день кончился!» Но так же и наоборот: переживая внутреннюю пустоту досуга, работник мечтает о том, чтобы поскорее выйти на работу. К примеру, так думает герой комедии «Старый Новый год», говоря: «Эх, скорее бы ночь прошла, да снова на работу!»

Итак, мы пришли к различению двух форм маргинального времени – оставшегося и остаточного, которое мы, не погружаясь в детальный анализ, определили как различие «насыщенного» и «пустого» времени. Такое различие, мы надеемся, позволит нам лучше понять тему темпоральной диффузии.

Пустое время

Проблема пустого – и в этом качестве маргинального – времени, очевидно, заключается в том, что не все содержание рабочего времени является трудом, так же как и не все содержание досуга является праздностью. Внутри обоих модусов времени возникают случайные и необходимые разрядки, дыры, лакуны. Эти разрядки, разумеется, представляются пустыми лишь в относительном смысле, то есть по отношению к некой выделенной и привилегированной деятельности, как у Чацкого. Иными словами, временная́ лакуна становится маргинальной лишь по отношению к нормативному содержанию деятельности и, таким образом, является эпифеноменом режима и распорядка. Это относится как к труду, так и к досугу, если последний понимать как смену деятельности. В этом отношении трудоголизм – такое же нарушение режима смены труда и отдыха, как и лень. При этом лень является оппозицией не только к труду, но и к досугу, поскольку досуг не есть чистая бездеятельность. Если сравнивать лень и праздность, то лень – это феномен пустого времени, в то время как праздность – это эпифеномен праздника как полноты бытия/времени, его преисполненности. По этой причине активная праздность должна быть противопоставлена ленивой, равной, пустой праздности. Лентяй во все времена был и будет маргинальной фигурой, поскольку лень – это наиболее радикальная форма забвения времени (за/бытия).

В этой связи вернемся к фильму «Время», где на лень элементарно нет времени, так как встроенные в тела счетчики времени вступают в очевидное противоречие с его непроизводственными остатками (отбросами). Интересным является то, как внутри промзоны распределяется время досуга и праздности. Хотя его крайне мало, но оно есть, поскольку люди, хотя и скромно, но все же отмечают праздники, а досужее время тратят даже на выпивку и шлюх. Однако такое время имеет отрицательную стоимость, так как предполагает трату заработанного времени. По этой причине главный герой, отказывая себе в развлечениях, все время повторяет: «У меня на это нет времени». В таком гиперболическом выражении все непроизводственное время, по сути, является маргинальным.

В современных реалиях столь жесткий режим распределения времени существует лишь в трудовых колониях, где так называемое свободное время, чем бы оно ни было заполнено, все равно есть время «отсидки». При этом чем строже дисциплинарный режим, тем жестче временные́ лимиты. Однако и в условиях строжайшего режима возникают временны́е диффузии. Парадокс антиутопии «Время» заключается в том, что как бы болезненно и остро ни переживался темпоральный остаток, на который скрупулезно (вплоть до секунд) указывают часы, люди все равно беспечны в его трате. Так, один из героев, получив по дружбе «десятку» лет, бежит в бар и напивается до смерти. Очевидный и неприятный парадокс тотального тайм-менеджмента заключается в том, что менеджер, у которого, по его словам, «каждый день расписан по минутам», вдруг режет себе вены и месяц валяется на больничной койке.

То же самое можно сказать о так называемом времени дожития. Столь циничное определение пенсионного возраста самой формулировкой отбрасывает пенсионера в маргинальный возраст. Однако и внутри него возникают маргиналии: с одной стороны, пожилой человек оказывается в ситуации сверхценного окончания времени, а с другой стороны, кто сказал, что именно так он проживает свой временной остаток? Удивительная черта человеческой натуры заключается в том, что человек способен впустую тратить время даже на пороге смерти. Таким образом, понятие «время дожития» лишь обостряет ту неустранимую двойственность, что характеризует темпоральный остаток жизни: времени всегда недостаточно, чтобы его тратить, и всегда достаточно, чтобы его завершить. В той же связи, подкрепляя свое рассуждение об окончании жизни как «способности быть целым», М. Хайдеггер приводит цитату из «Богемского пахаря»: «Едва человек приходит в жизнь, он сразу же достаточно стар, чтобы умереть» (Хайдеггер, 1997. С. 245).

Двусмысленность маргинального остатка, которую мы попытались предъявить путем различения оставшегося и остаточного времени, требует соответствующего онтологического словаря. Такой словарь дает М. Хайдеггер, различающий онтический и онтологический смыслы экзистенциальных феноменов. Если онтологический смысл оставшегося времени выражается в окончании как решительном заступании в конечность, то онтический смысл – в оттяжке конца – в заполнении времени всевозможными остатками. К примеру, если взять время дожития, то его онтологический смысл состоит в заступании в смерть и заботе о целостности Dasein, в то время как онтический смысл – в круге повседневных забот, предположенных самим понятием «пенсионный возраст» (приоритет здоровья, медицинская страховка, социальное обеспечение, органы опеки или попечительство родственников и т. п.). Когда А. С. Пушкин в начале «Евгения Онегина» рисует картину дожития, он всего лишь описывает один из онтических модусов остаточного времени.

 
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил,
И лучше выдумать не мог.
<…>
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!
 

С учетом этой онтико-онтологической двойственности маргинального времени как времени, конституированного относительно границы, следует рассматривать любую форму социального, включая труд и досуг. Отсылкой к онтологии мы хотели лишний раз подчеркнуть, что не все в труде есть труд, как и не все в досуге есть досуг, правда, теперь с акцентом на слове «есть». Труд и досуг прежде всего стоит рассматривать как способы экзистирования и лишь затем – как формы организации социального времени. И если способ экзистирования в труде не совпадает с социальной формой труда, то налицо проблема. Если мы сталкиваемся с такими явлениями, как диффузия границ и хронологическая дезориентация, то это значит, что что-то изменилось в самих феноменах труда и досуга.

Диффузия пространственно-временны́х границ рассеивает субъекта – его собранность на чем-то одном; следовательно, ставит под вопрос саму оппозицию труда и досуга, в силу чего ее запись требует новой грамматики: не с помощью союза «и», а с помощью знака «/». Проблема диффузии границ труда/ досуга заключается не только в том, что растворяются дисциплинарные рамки, но и в том, что рассеянию подвержена сама экзистенция. Иными словами, проблема в том, что «два этих ремесла» смешиваются в самом способе человеческого присутствия.

Список литературы

Агамбен Дж. (2018) Оставшееся время: Комментарий к Посланию к Римлянам / Пер. с итал. С. Ермакова. М.: Новое литературное обозрение.

Корсани А. (2015) Трансформации труда и его темпоральностей. Хронологическая дезориентация и колонизация нерабочего времени // Логос. Т. 25. № 3 (105).

Мамардашвили М. К., Пятигорский А. М. (1982) Символ и сознание: метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. Иерусалим: Малер.

Маяцкий М. (2015) Освобождение от труда, безусловное пособие и глупая воля // Логос. Т. 25. № 3 (105).

Разинов Ю. А. (2018) К герменевтике символа смерти // История. Семиотика. Культура: Сборник материалов Международной научной конференции, посвященной 250-летию Ф. Шлейермахера / Отв. ред. И. В. Демин. Самара: Самарская гуманитарная академия. С. 112–123.

Фуко М. (1999) Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad marginem.

Хайдеггер М. (1997) Бытие и время. М.: Ad Marginem.

MARGINAL TIME OF LABOR AND LEISURE:

Existential-ontological aspect

Yuriy Razinov

Author’s affiliation: Samara National Research University, raznov.u.a@gmail.com.

Teh article discusses the topic of the demarcation of labor and leisure, which examined in the temporal aspect. In particular, the problem of marginal time and the difuf sion of the boundaries between labor and leisure is posed. In order to explicate the existential-ontological horizon of marginal time, the concept of “the time that remains” by G. Agamben is analyzed.

Keywords: labor, leisure, laziness, idleness, marginal space, marginal time, the time that remains temporal difuf sion, limit, extreme, Agamben.

Лень и прокрастинация как практики активизма
Данила Расков

Расков Данила Евгеньевич (danila.raskov@gmail.com), кандидат экономических наук, доцент кафедры проблем междисциплинарного синтеза в области социальных и гуманитарных наук Санкт-Петербургского государственного университета, руководитель Центра ис – следований экономической культуры.

Прокрастинацию и бездействие в «культуре тотального труда» часто относят к маргинальным занятиям или даже к заболеваниям. Цель статьи состоит в том, чтобы на философском уровне показать, что, напротив, прокрастинация, отказ от труда и бездействие являются активными и творческими практиками, которые делают осмысленным труд. Прокрастинация, или оттягивание выполнения, позволяет выполнять много других, незапланированных дел. Отказ от труда заложен в творческом труде и является той практикой, потенциал которой в виде «ленивого действия» или «лени» хорошо осмыслен в рамках художественного авангарда (Малевич, Дюшан). Наконец, наиболее радикальная форма – бездействие – позволяет выйти за рамки оппозиции труда и досуга. Бездействие как бесцельное, беспредметное, непрактичное действие становится переключателем для нового, творческого акта. В статье тем самым показывается прагматика таких практик, как прокрастинация, отказ от труда и бездействие для свободы действия.

Ключевые слова: бездействие, лень, прокрастинация, праздность, досуг, лень, отказ от работы.

JEL: B40, Z0

Печатается по: Расков Д. Е. Лень и прокрастинация как практики активизма // Международный журнал исследований культуры. 2020. Т. 1 (38). С. 79–89.

Не будет преувеличением сказать, что мы живем в мире, в котором ценится трудолюбие, действие, эффективный результат. Такую культуру, в рамках которой за досугом (греч. schole, лат. otium) не признается самодостаточного, высшего смысла, вслед за Йозефом Пипером можно назвать «культурой тотального труда»². Даже положение о том, что мы работаем, чтобы отдыхать, воспринимается с бóльшим сомнением, чем пиетистское: «Трудятся не для того, чтобы жить, а живут для того, чтобы трудиться. Если же человеку больше не дано трудиться, то он обречен на страдание или смерть»³. В этой культуре за праздностью, ленью, склонностью к откладыванию дел закреплена негативная оценка. В определенном смысле практики ничегонеделанья, отказа от работы, ленивости и отвлеченного созерцания маргинализируются как не вполне нормальные для современного преуспевающего человека.

Цель статьи состоит в прямо противоположном, а именно в том, чтобы показать мощный потенциал и источник творческой активности в практиках бездействия, отказа от труда и прокрастинации (оттягивания выполнения). В полном соответствии с античными представлениями данные практики могут быть признаны не только смелыми и нонконформистскими, но и подлинно активистскими.

Вопреки ожиданиям, связанным с развитием науки и техники, все возрастающей роботизацией, люди в развитых странах не стали работать меньше, проблема отчуждения не была решена. «Век праздности и изобилия», который в 1920–1930-е годы пророчил Дж. М. Кейнс, не настал, искусство жить не стало самой необходимой потребностью⁴. Более того, высокооплачиваемые работники только повысили количество часов труда, то есть ценность дополнительного высокооплачиваемого труда по большей части превысила аналогичную ценность досуга⁵. Благодаря цифровизации и распространению интернета возросла возможность работать в удаленном доступе в любое время дня и ночи (7/24)⁶. Расширились возможности для досуга, но параллельно расширились и возможности по апроприации досуга, по тотальной эксплуатации. Неслучайно Жан Бодрийяр охарактеризовал новую ситуацию как «драму досуга»⁷, а современные социологи стали признавать, что все труднее отличить досуг от труда, а новые стандарты потребления принуждают к досугу и обязательным расходам⁸.

Польза бездействия давно известна. Например, не устарела армейская премудрость: «Не торопись выполнять приказ – с большой вероятностью его отменят». Прокрастинация также всегда имела своих заступников. Достаточно вспомнить серьезную шутку Марка Твена: «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра».

В последующем развитии похвалы этим всегда актуальным и незаслуженно угнетаемым практикам, если не сказать полезным компетенциям, можно было бы ограничиться тремя из них, выстроив их в иерархическом порядке. Самая простая и многим доступная форма воздержания от труда – это прокрастинация, то есть оттягивание выполнения; вторая, требующая большей убежденности и сил – это «отказ от труда»; и наконец, третья, наивысшая (как бы сказал Малевич, супрематическая) форма – это бездействие. Рассмотрим теперь подробнее эти три формы преодоления труда, или три формы возвращения человека к себе самому, то есть практики активного очеловечивания.

Прокрастинация

Прокрастинация, то есть откладывание и оттягивание выполнения работы, наказывается в системе, где инструментом являются приказы, директивы, разъяснения к приказам. В такой системе прокрастинация маргинализируется тем, что ее приравнивают к тяжелой и вредной форме заболевания, с которой надо бороться с помощью медицины, общественного порицания и совести. В такой системе борьба с тунеядством носит директивный характер. В системе же с формально свободным трудом (рыночной экономики), казалось бы, субъект имеет право отказаться от работы. Но и здесь такое поведение маргинализируется идеологией. Извечный спутник человека – прокрастинация – приравнивается чуть ли не к недугу или болезни, тогда как это форма жизни, а иногда и форма сопротивления бессмысленности приказов или неправильной организации труда.

Одним из удачных примеров философского примирения с этой проблемой и в то же время демонстрации как ее творческого потенциала, так и присущего ей характера активного сопротивления следует признать книгу Джона Перри «Искусство прокрастинации: как правильно тянуть время, лоботрясничать и откладывать на завтра»⁹. Уже в самом названии содержится позитивное послание о том, что прокрастинация может быть особого рода искусством, обращенным в пользу человека, что она парадоксальным образом может иметь положительные последствия, а правильное затягивание и откладывание выполнения вполне оправданны. Перри признается, что его научные работы не привлекали такого внимания и не пользовались таким успехом, как это случилось с его концепцией упорядоченной прокрастинации (structured procrastination).

Упорядоченный прокрастинатор – это «человек, который успевает сделать многое, не делая чего-то другого»¹⁰. Прокрастинация не означает полного бездействия. Напротив, оттягивание выполнения одного дела двигает сильно вперед другие, на первый взгляд менее важные, дела. Вместо того чтобы писать статью или отчет, можно затеять важную уборку рабочего стола, составлять подробный график работ, прочесть роман, прогуляться, посмотреть последний сериал и т. д. Иными словами, прокрастинатор делает многое, активничает, чтобы не делать того, что надо делать.

К примеру, чтобы оттянуть написание данного текста, я, к удивлению родственников, перебрал калину (имею в виду ягоду), которую привезли накануне с дачи, чем порадовал семью и стал примером для детей, поскольку это нудное занятие, требующее много времени и рутинных усилий. Я неистово перебирал калину, чтобы не делать того, что стоило бы делать. Это стало мощной практикой моего активизма в отлынивании от работы. Не интересуясь особенно большим теннисом, я все же досмотрел до конца финал Медведев – Надаль на US Open, который длился почти пять часов. Сделал бы я это, если бы мне не надо было заканчивать текст? Сомневаюсь. Нарастание внутреннего напряжения заставило стать преданным фанатом большого тенниса, поэтика спорта захлестнула и дала уникальные переживания и наблюдения.

Прокрастинатор склонен составлять списки важных дел, самое важное из которых редко выполняется, поскольку находится в самом начале списка. Но странно судить о результате именно по тому, что не все выполняется, ведь, кроме этого, есть значительная масса дел, которые по рейтингу – не всегда правильному – выполняются и перевыполняются. В них прокрастинатор даже может добиться впечатляющих результатов, которых вряд ли достиг бы, если бы не надо было оттягивать выполнение чего-то такого, что внешний мир считает более важным. Конечно, от прокрастинации страдают сами исполнители и те, кто зависит от прокрастинатора. Таковы издержки прокрастинации, но для справедливого суждения об этом явлении необходимо учитывать и те несомненные, часто неожиданные выгоды. Прокрастинация в этом смысле наделяет труд чертами хаоса, спонтанной организации, которые присущи языку и рыночной экономике. Именно поэтому активность прокрастинатора в других делах может приводить к непреднамеренным последствиям.

Прокрастинация часто связана с высокими критериями, предъявляемыми к себе, иными словами, с перфекционизмом или желанием идеально выполнить работу или поручение¹¹. Если приглядеться к тем, кто сразу выполняет поручение, едва его получив, молниеносно отвечает на критику, то можно увидеть, что за этим часто стоит низкое качество, формализм, неспособность глубоко разобраться в вопросе. Просто выполнить все в срок, если не ценить совершенство выполнения. Можно даже дойти до того, что сказать, что часто тот, кто не способен затянуть выполнение, не способен к совершенству, к идеально выполненной работе. Оттягивание выполнения помогает прокрастинатору сделать задание в последний момент и потратить все-таки не все свое время, а именно столько, сколько достаточно для выполнения. Из собственного опыта скажу, что часто приходится оттягивать подготовку рецензий на статьи, поскольку если делать по всем идеальным правилам, то надо внимательно прочитать текст, подумать над всеми аргументами, сверить сноски, проверить корректность интерпретации текстов, которые цитирует автор, и т. д. Затем в хорошем стиле одним духом написать цельный текст, соответствующий всем правилам рецензирования. Вызвать этот дух – отдельное повивальное искусство. Другое дело, если остался один день: тогда уже перфекционист способен сократить кое-какие этапы и все же создать достаточно профессиональную и адекватную ситуации рецензию, далекую от идеала. Стоит ли говорить, что многие работы оказываются напрасно выполненными, если человек сразу бросается за их выполнение.

Тем самым прокрастинация активна в том отношении, что заставляет выполнять, казалось бы, второстепенные дела с усердием и рвением, она помогает минимизировать время выполнения перфекционистам, она упорядочивает и делает человека более активным во многих других делах, которые лежат на условной периферии. Наконец, прокрастинация в условиях приказной системы может избавить от выполнения многих бессмысленных заданий, которые со временем оказываются отмененными или напрасно выполненными, поскольку перекрываются новыми распоряжениями и новыми изменившимися условиями. Прокрастинация отличает человека от робота и позволяет развить активность, которая приводит к непреднамеренным результатам.

Отказ от труда

Оттягивание выполнения работы – недостаточно радикальная практика по сравнению с полным несогласием. Отказ от труда и бездействие – это те практики, которые тонко прочувствовал художественный авангард, поэтому наиболее красноречивыми примерами и вербализацией этих практик борьбы за освобождение человека стали Марсель Дюшан и Казимир Малевич.

Книга известного философа и в прошлом активиста Маурицио Лаццарато «Марсель Дюшан и отказ трудиться»¹² открывается следующими соображениями:

«Джон Кейдж хвалился, что ввел в музыку тишину, а я горжусь, что восславил в искусстве лень¹³», – как-то сказал Марсель Дюшан. «Великая лень» Марселя Дюшана произвела в искусстве куда более радикальный и долговременный переворот, нежели кипучая активность Пикассо с его 50 000 произведений. Дюшан упорно отказывается работать – идет ли речь о наемном труде или о труде творческом. Он отказывается подчиняться обязанностям, ролям и нормам капиталистического общества¹⁴.

Лаццарато сопоставляет две очень разные реальности и находит точки неожиданного совпадения. Что общего между аристократическим жестом Дюшана, который вполне мог прожить на капитал, заботливо оставленный ему отцом, и стачкой рабочих, которые борются за свои права, не вполне осознавая, что значит право на лень? «Ленивое действие» Дюшана Лаццарато ставит выше именно по той причине, что в нем заключен не только отказ от труда, но и что-то еще: праздная активность, ленивое действие. В отказе трудиться – радикальный жест, переворот, создание пространства новых возможностей. В этом Лаццарато видит даже выход за рамки тотальности труда: «Право на лень побеждает обмен, собственность и труд, но при этом отступает от марксистской традиции»¹⁵. Индивидуальную практику Дюшана Лаццарато сопоставляет и ставит в один ряд с коллективными практиками забастовки и бунта.

Отказ от труда¹⁶ – это прежде всего отказ от навязанных и навязчивых предложений, нежелание встраиваться в чужую игру, играть не по своим правилам. Тишина в музыке – это предложение каждому услышать свою музыку, у этой музыки нет авторства, нечего охранять патентами и правами собственности. Тишина в музыке подобна поэзии в языке, когда значение слов может приостанавливаться. Обычная речь не звучит, от нее отказываются. Прославление лени у Дюшана – это прямая отсылка к трактату Поля Лафарга «Право на лень», который появился как ответ на право на труд Луи Блана.

Лафарг задолго до Дюшана призывал отойти от христианских предрассудков и вернуться к античным идеалам и провозгласить право на лень много более священным, чем «чахоточное» право на труд¹⁷. Памфлет Лафарга призван был показать эксплуатацию, заложенную в труде, и освобождающий потенциал отказа от труда, в котором заложена эксплуатация. Первобытный дикарь, который большую часть времени отдыхает и проводит в играх, гражданин античного полиса, который считает рабским унижением продажу труда за деньги, – вот те идеалы, которые, по мнению Лафарга, могут помочь новому обществу. Лень не означает отсутствия активности, но способна осуществить переключение на другой тип активизма. Ленивое действие содержит переключение на другой тип активизма. Своеобразным лозунгом этого парадокса являются слова Лессинга, которые Лафарг помещает в качестве эпиграфа: «Будем ленивы во всем, кроме любви, пиров и лени».

Ленивое действие позволяет выйти за рамки производительности и эффективности, культуры «тотального труда». Отказ от труда в привычном смысле дает новые силы, открывает пути для изобретений, означает новую антропологию и эстетику. Сама жизнь предпочитается работе. Человек освобождается, отказываясь подчиняться обязанностям, ролям, нормам, отказывается участвовать в том, смысл чего не понимает, отказывается плодить и умножать бессмысленность или чужие смыслы. Так человек работающий становится человеком создающим, человеком творящим. Именно в таком жесте может происходить освобождение и снятие отчуждения.

Неслучайно сравнение с первобытным человеком в эпоху догосударственных родоплеменных отношений. Работа уступает место игре. Для Дюшана такой игрой становятся шахматы – он совершенствуется, участвует в соревнованиях, но не как спортсмен, вся жизнь которого зависит от исхода состязаний, а как игрок в полном смысле слова – человек играющий в шахматы.

Тонко прочувствовал и описал этот аспект отказа от труда такой современный философ, как Джорджо Агамбен. Он не раз соглашается с важной мыслью Аристотеля, изложенной в «Метафизике», что человек – «это животное, которое способно на собственную неспособность»¹⁸. Человек может действовать и не действовать, делать и не делать, лениться и не лениться. Сама способность сделать что-либо предполагает способность не сделать. Агамбен видит, что власть часто использует отделение человека от способности не делать, которая на самом деле есть органичная часть способности сделать: «Ничто не превращает нас в нищих и не лишает свободы так, как это отчуждение неспособности»¹⁹. Содержание действия наполняется лишь тем, что мы не можем не делать. Напротив, само действие становится осмысленным, если в нем подразумевается возможность отказа. Тем самым труд человека содержит в себе отказ от труда. Интуитивно понятно, что даже армия или тюрьма содержит в себе возможность отказа от выполнения. Маргинальная форма этого отказа может принимать форму суицида.

Если хирург готовится сделать нам операцию, то нам лучше знать, что у него есть возможность отказаться от ее выполнения. Тот факт, что он все же решается на нее, свидетельствует о том, что это правильный, осознанный выбор. В случае с хирургом ситуация неспособности отказаться кажется абсурдной. Еще очевиднее дистанция между выбором трудиться или не трудиться, если мы говорим о потреблении и выборе человека. Наличие выбора имманентно предполагает отказ. Способность не выбрать и отказаться формирует вкус. Это тонко подмечает Агамбен, когда развивает мысль об акте творения: «Тот, кому не хватает вкуса, не способен удержаться от чего-либо, отсутствие вкуса – это всегда неспособность не сделать»²⁰.

Бездействие и «Лень»

Высшей формой отказа от работы является бездействие. Бездействие как ничегонеделанье сближает западную и восточную мысли. Великая «Лень» стала в России начала XX века важным достижением художественного авангарда.

Великую «Лень» – именно в такой редакции, с кавычками и с большой буквы, – воспел Казимир Малевич. В феврале 1921 года в Витебске он опубликовал памфлет «Лень как действительная истина человечества» с подзаголовком «Труд как средство достижения истины. Философия социалистической идеи»²¹. Малевич превозносит лень как конечную цель, к которой устремлены и капитализм, и социализм. Лишь по недоразумению считает он этот термин пежоративным. За термином «Лень» как раз скрывается бездействие. Это состояние созерцания, покоя, вечного отдыха, блаженства и творчества, в этом контексте деньги – это знак соблазна блаженством лени²². Лень – труд не «харчевой», но другого порядка, работа над совершенством, свобода действия и искания, без шаблона и фабричности, подражание Богу «в момент полного бездействия». Искусство, наука составляют труд другого порядка, где творчество, свобода действия, искания содержат сокрытое состояние «лени», которое ведет к совершенствованию полного физического бездействия, переводя все физическое в состояние действия одной мысли (182). Бездействие – это состояние мысли, работа ума особого рода.

Наиболее точным эквивалентом «Лени» Малевича является бездействие. Совершенством Бога «в момент полного бездействия» Бог почиет на троне лени и созерцает свою мудрость. Особенно важно то дополнительное разъяснение, что добавляет Малевич о бездействии, – это «действие как созерцание самомиропроизводства, наступает момент полной „лени“, ибо я уже не могу участвовать в совершенстве: оно достигнуто»²³. Это предельная точка лени/бездействия. Машинам Малевич тоже не отказывает в лени: «В будущем машина должна освободиться и возложить свой труд на другое существо, освободив себя из-под гнета социалистического общества, обеспечив себе тоже право на „Лень“»²⁴.

Бездействие как цель труда легче всего обнаружить в труде художника и ученого. Бездействие объединяет труд и отдых на более высоком уровне самопроизводства мира, то есть человечества, свободного от производства, где не доминируют труд и отдых, подчиненные логике производства и капитала. Тем самым именно бездействие является выходом за рамки обоих, знаменует их предельное совершенство. В бездействии труд и досуг перестают быть оппозицией, бездействие является выходом за пределы и труда, и досуга. Малевич недоумевает по поводу сумасшествия и нелепости мира, в котором оказался: почему социализм не возьмется сразу за строительство правильного мира, противопоставив себя системе капитала и наемного труда с отчуждением?

В этой связи ясно, что текст Малевича о «Лени» не эпатаж, вернее, не только эпатаж, но серьезное размышление, серьезная критика. Это высказывание органично встраивается в его другие высказывания и является в какой-то степени их продолжением. Свой художественный стиль в этот период Малевич обозначает как супрематизм (от лат. supremus – наивысший), ищет универсальные формы – квадрат, круг, крест, универсальный цвет. Его супрематические крестьяне приобретают статичность, недвижность, в какой-то степени даже иконичность. Любой предмет подвергается ржавчине, поэтому то, что действительно достойно изображения, – это беспредметность, недвижность мироздания. В работе 1923 года «Мир как беспредметность. Труд и отдых» Малевич пишет: «Жизнь состоит из двух состояний: труда и отдыха, которые, в свою очередь, распадаются на множество различий форм труда и отдыха. Труд и отдых – это тело и лень, они неразделимы, поэтому отдых еще не есть достижение покоя – это затишье перед трудом… искусство в сути своей беспредметно, в нем отсутствует и труд, и отдых…» В искусстве предмет предохраняется от ржавчины жизни и становится беспредметным. Движности (гараж, фабрика, завод) противопоставлена недвижность мироздания. Предмет превращается в образ.

К похожим идеям подводит «взорванная художественная заповедь», «зародыш всех возможностей», как называл сам Малевич «Черный квадрат». Эта работа впервые демонстрируется в 1915 году в Петрограде, выставляется как икона в красном углу. Супрематическая беспредметность черного квадрата, по мысли Малевича, превосходит видимый мир. В 1919 году Малевич показал серию «Белое на белом» на выставке «Беспредметное творчество и супрематизм». Впоследствии Малевич включал в экспозицию уже и просто пустые холсты²⁵. Это нулевой отсчет, «нуль форм», взрыв действительности. Это бездействие, которое содержит колоссальный творческий потенциал по преображению мира и созданию нового.

На это диалектическое понимание бездействия у Малевича обращает внимание и Джорджо Агамбен. Во время визита в Петербург в октябре 2018 года Агам-бен не раз подчеркивал, что бездействие (inoperosità) не означает инерции. Подобно otium, бездействие – это особая форма действия, которая позволяет приостановить и дезактивировать действия человека и направить в новое русло, открыть для нового использования. В этом смысле бездействие содержится в любой деятельности человека – экономической, политической, религиозной, языковой. Только бездействие и созерцание делают человека по-настоящему счастливым. Именно в момент переключения, дезактивации человек является самим собой, и именно в этом, как разъясняют и Агамбен, и Малевич, проявляется действительная истина человечества. Бездействие как бесцельное, непрактичное, беспредметное действие становится Действием с большой буквы.

Заключение

Ирония ленивого действия Дюшана и Малевича в том, что сегодня именно их работы высоко оцениваются рынком. Правильно выполненный жест по отказу от труда получил свою валоризацию. Капитализм обволакивает этот жест, демонстрируя свою оболочковую всеядность, свою подобность вьюнку, который готов оплетать, или, иными словами, паразитировать, даже наиболее яркие практики отказа от труда и практики ленивого действия. Ready-made Дюшана символизировал собой отсутствие прибавочной стоимости, но именно этот жест придал арт-объектам Дюшана – «Фонтану», или перевернутому писсуару, «Сушилке для бутылок» – дополнительную ценность. «Черный квадрат» и тем более «Белое на белом» Малевича должны были служить тем же целям, чтобы показать вершину супрематического искусства, которое преодолевает само понятие искусства. Это нулевая отметка искусства, в которой творец дает самому мирозданию творить. Можно ли считать эти жесты, воспринимать этот отказ играть по правилам как отсутствие активности? Является ли парадоксом высокая рыночная оценка этих работ? И да и нет. Да, поскольку отказ от труда и бездействие или ленивое действие – это легко прочитываемый жест. Сложно ли, трудно ли купить фабрично изготовленный товар и выставить его в перевернутом виде? Много ли труда в том, чтобы закрасить черный квадрат с неровными краями, или в том, чтобы изобразить белое на белом? При этом высокая цена показывает, что рынок ценит эти проявления как высшие проявления активности, как практики, которые эквиваленты огромной массе рутинного труда.

Тема прокрастинации, отказа от труда и бездействия содержит в себе мощный потенциал для мысли и действия. Становится понятно, как возможен выход за рамки оппозиции труда и досуга, за рамки «культуры тотального труда». Осознание подлинного смысла таких действий позволяет человеку в большей степени стать свободным и счастливым. Отказ от труда и бездействие – не болезнь, но практики освобождения, практики создания нового, практики сопротивления и борьбы, наконец, практики создания новых ценностей и богатства.

Прогнозы Кейнса и Рассела начала XX века не сбылись: люди не стали меньше работать, искусство жить не стало достоянием большинства. Напротив, есть ощущение, что количество откровенно бессмысленной и бесполезной работы лишь увеличилось²⁶. Аппарат управления всюду растет, охранители безопасности всех типов несут свою службу, генерируются изменения ради их самих, растет вал бумаг, отчетов, проектов, который лишь увеличивается и быстрее устаревает благодаря цифровым технологиям. Поставить предел этому разрастанию бессмысленной работы, которая лучше бы не делалась, и должен подлинный активизм отказа и бездействия.

Список литературы

Агамбен Дж. (2015) Костер и рассказ. М.: Грюндиссе.

Агамбен Дж. (2014) Нагота. М.: Грюндиссе.

Андреева Е. (2019) Казимир Малевич. Черный квадрат. СПб.: Арка.

Афанасов Н. Б. (2019) Свободное время как новая форма труда: цифровые профессии и капитализм // Галлактика медиа: журнал медиаисследований. № 1. С. 44–61.

Бодрийяр Ж. (2006) Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Республика.

Вахштайн В., Маяцкий М. (2019) Случайный труд – принудительный досуг. Дискуссия // Логос. № 1. С. 1–26.

Вебер М. (1990) Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. М.: Прогресс.

Кейнс Дж. М. (2009) Экономические возможности наших внуков // Вопросы экономики. № 6. С. 60–69.

Лафарг П. (2017) Право на лень. Религия капитала / Пер. с фр. М.: Либроком.

Лаццарато М. (2017) Марсель Дюшан и отказ трудиться. М.: Грюндриссе.

Малевич К. (2004) Лень как действительная истина человечества // Собр. соч. в 5 т. Т. 5 / Сост. А. С. Шатских. М.: Гилея. С. 178–187.

Паласиос-Уэрта И. (ред.) (2017) Через 100 лет: ведущие экономисты предсказывают будущее. М.: Изд-во Института Гайдара.

Перри Дж. (2017) Искусство прокрастинации: как правильно тянуть время, лоботрясничать и откладывать на завтра. М.: Ад Маргинем Пресс.

Расков Д. Е. (2016) Бегство от мира и земной успех: экономическая культура зарубежных староверов // Идеи и Идеалы. № 4 (1). С. 37–53.

Расков Д. Е. (2019) Лень и труд: по мотивам Малевича // Логос. № 1. С. 259–272.

Graeber D. (2018) Bullshit Jobs: a Teh ory. N. Y. Simon & Schuster.

Pieper J. (1988 [1948]) Leisure, the basis of culture. South Bend. St. Augustine Press.

LAZINESS AND PROCRASTINATION AS PRACTICES OF ACTIVISM

Danila Raskov

Author’s affiliation: Associate Professor, PhD in Economics, Chair of the Problems of Interdisciplinary Synthesis in the Sphere of Social Sciences and Humanities, Saint Petersburg State University, Russia, danila.raskov@gmail.com.

Procrastination and inaction in the “culture of total labor” is often referred to as marginal activities or even diseases. Teh aim of the article is to show at the philosophical level that, on the contrary, procrastination, refusal of labor and inaction are active and creative practices that form meaningful work. Procrastination, or delaying the execution, allows you to perform many other, unplanned tasks. Refusal of work is embedded in creative work and is the practice whose potential in the form of “lazy action” or “Lazi-ness” is well understood in the framework of the artistic avant-garde (Malevich, Duchamp). Finally, the most radical form – inaction – allows us to go beyond the opposition of labor and leisure. Inaction as an aimless, pointless, impractical action becomes a switch for a new, creative act. Teh article, thereby, shows the pragmatics of such practices as procrastination, refusal of work and inaction for freedom of action.

Keywords: inaction, procrastination, leisure, idleness, laziness, refusal of work.

(Не-)невинность вина, или Культура свободного времени в эпоху тотального менеджмента
Александр Погребняк

Погребняк Александр Анатольевич (aapogrebnyak@ gmail.com), кандидат экономических наук, доцент кафедры проблем междисциплинарного синтеза в области социальных и гуманитарных наук Санкт-Петербургского государственного университета.

В статье критически исследуется состояние современной культуры, которое характеризуется подчинением всех сторон жизни «тотальному менеджменту», иначе говоря, превращением их в разновидности делового предприятия. Эта участь сегодня постигает не только любую производительную человеческую деятельность, но и свободное время, включая такие традиционно досужие практики, как, например, винопитие. Культура потребления вина в современном обществе рассматривается в этой статье как символ или симптом, чье истолкование должно привести к выработке такой социальной онтологии, которая позволила бы преодолеть границы «тотального менеджмента» и реабилитировать те формы опыта, которые сегодня рассматриваются в лучшем случае как маргинальные.

Ключевые слова: свободное время, менеджмент, капитал, ценность, событие, вино, революция, маргинальность.

JEL: B40, Z0

Печатается по: Погребняк А. А. (Не-)невинность вина, или Культура свободного времени в эпоху тотального менеджмента // Международный журнал исследований культуры. 2020. Т. 1 (38). С. 90–100.

В современном мире повсеместно наблюдается подъем качественного виноделия, растет спрос на вино, прогрессирует и пропагандируется культура винопития; кажется, что недалек тот день, когда передовые студенты и студентки окончательно перестанут спорить о политике, прикуривая одну сигарету от другой, и будут заниматься исключительно обсуждением нюансов букета рислинга и пино-нуара, уткнув носы в раструбы «профессиональных» бокалов и сравнивая свои впечатления с данными, опубликованными в блогах винных критиков (айфон всегда под рукой, возлежит рядом с кулером или декантером). Цены на вина топового сегмента идут вверх, как и доходы топ-менеджеров; те же, кого презрительно называют «офисным планктоном», в стилистике своего существования подражают элите – пусть они и не могут позволить себе великие крю Бордо и Бургундии, зато способны при случае щегольнуть осведомленностью о «недооцененных» апелласьонах и виноделах-экспериментаторах. Нарциссическое «я этого достоин» находится на дне едва ли не каждого бокала, вследствие чего потребление вина становится рабочим моментом процесса непрерывной оценки и самооценки, реализации жизни как делового предприятия, рассмотрения времени как капитала и, конечно, становится дополнением к тому чувству вины²⁷, которое возникает (или должно возникать), если этот капитал расходуется неэффективно. Винопитие оказывается не чем-то противоположным «трудовой аскезе», но ее «иезуитской» составляющей, существенным аспектом бытия как производительного потребления жизни: дионисийское действо – теперь лишь эпизод аполлонической грезы об успешной карьере. Очевидно, что так было не всегда; но, вместо того чтобы предаваться бесплодной ностальгии, имеет смысл подумать о том, как возможно спасти то, что еще остается от иной формы жизни.

1. Buveurs de sang

До нас дошли записки одного литературно одаренного немца, в середине XIX века совершившего пешее путешествие из Парижа в Берн. Вот он останавливается в бургундском городке Осер и отмечает, что если бы вместо него здесь оказался гражданин Данжуа – «народный представитель, который в Национальном собрании столь рьяно выражал свое негодование по поводу того, что на демократически-социальном банкете в Тулузе все помещение было разукрашено в красный цвет», – то с ним наверняка случился бы от ужаса нервный припадок. Ведь здесь не одно какое-нибудь помещение, а весь город был разукрашен в красный цвет – и какой! «Самый несомненный, самый неприкрытый кроваво-красный цвет окрашивал стены и лестницы домов, блузы и рубашки людей; темно-красные потоки наполняли даже сточные канавы и обагряли мостовую, а какие-то бородатые, зловещие люди носили по улицам в больших чанах наводящую ужас темноватую, красно-пенистую жидкость. Казалось, красная республика господствует со всеми ее ужасами, казалось, что гильотина, паровая гильотина действует непрерывно, и buveurs de sang, о которых “Journal des Débats” умеет рассказывать такие ужасные вещи, явно устраивали здесь свои каннибальские оргии». Но, продолжает путешественник, вопреки первому впечатлению красная республика в Осере была совершенно невинной, ведь «это была красная республика бургундского сбора винограда, и кровопийцы, поглощающие с таким наслаждением благороднейшее изделие этой красной республики, это – не кто иные, как сами господа добропорядочные республиканцы, крупные и мелкие буржуа Парижа», так что вряд ли можно сомневаться в том, что и «почтенный гражданин Данжуа, несмотря на всю свою благонамеренность, полон в этом отношении красных вожделений».

Далее немецкий путешественник сетует на то, что не всякому дано в этой красной республике иметь полные карманы денег – тем более что сбор 1848 года оказался совершенно изумительного качества; зато окрестные крестьяне смогли купить по баснословно низкой цене остатки вина 1847 года, поскольку виноторговцы спешили освободить бочки под новое вино (так что некоторые даже опорожняли их в канавы). В итоге автор сам выпивает несколько бутылок как старого, так и нового вина и в последующие дни продолжает свой путь, любуясь пейзажами, сценами сбора и давления винограда и, конечно же, француженками, которые, на его вкус, выгодно отличаются от немецкой дюжей скотницы с ее драгунской поступью, мощной талией и «той безупречной равниной, которая тянется у нее от шеи до пяток и придает ей сзади вид обтянутой пестрым ситцем доски».

Вы, конечно, догадались, что имя этого бонвивана, ценителя хороших вин и хорошеньких девушек, – Фридрих Энгельс²⁸ (капиталистический менеджер и революционер-коммунист в одном лице!). Образ «красного» Осера, сформированный им в приведенном описании, не лишен диалектики. Конечно, первое, что бросается в глаза, – это эффект комической разрядки, достигаемый тем, что нагнетание мрачной атмосферы (одно только слово «ужас» повторяется несколько раз!) вдруг одним махом разрешается в невинную идиллию всеобщего винопития в точном соответствии с кантовским объяснением смеха как реакции на то, что наше напряженное ожидание чего-то вдруг резко обратилось в ничто. Но здесь дело не только в том, что ужасное «нечто» обратилось в веселое и безобидное «ничто»: важна конкретная природа того «нечто», что внушало здесь ужас, – и дело, конечно, не столько в том, что нам мерещатся сцены революционного кровопролития, сколько в том, что последнее приобретает характер фабричного производства («казалось, что гильотина, паровая гильотина действует непрерывно»). Мы можем вынести за скобки, оставить в прошлом эксцессы революции, но вызванный ею к жизни процесс, процесс функционирования абстрактной машины капиталистического предприятия, вменяющего каждому долг непрерывного труда для производства прибавочной стоимости, имеет место не в прошлом, а в настоящем (или же это прошлое, которое непрерывно преследует настоящее и заранее подчиняет себе всякое мыслимое будущее). Поэтому то «ничто», которое, пусть на некоторое время, способно прорвать своим лучом тучи, затянувшие небосвод жизненного времени и превратившие его во время рабочее, время неизбывного долженствования, – это именно вино, вещь отнюдь не невинная, ведь оно символизирует акт искупления (вспомним средневековые образы «пресса Господня»), акт остановки непрерывно действующего и неизменно трансцендентного «перводвигателя» (в роли которого теперь выступает прибавочная стоимость); иначе говоря, символизирует прощение долгов, снятие вины.

Таким образом, мы видим здесь как бы революцию внутри революции или даже контрреволюцию как революцию окончательную – ставящую на повестку дня не производство, но потребление, понятое в смысле оригеновского consummatione saeculi, «свершения века».

Диалектика же данного образа заключается в том, что схватываемое им в настоящем времени событие выступает в качестве «отрицания отрицания». При этом первое отрицание, отрицание отрицаемое, тут же возвращается, наподобие судьбы и/или природы, которая грозит рассеять надежду на избавление, едва дав ей возникнуть («паровая гильотина»): атмосфера всеобщего праздника, заявляющая о себе в момент первого впечатления, тут же подвергается серии особенных «будничных» замечаний и ассоциаций – например, мы сразу же понимаем, что главные участники вакханалии – это все-таки городские буржуа; что крестьяне могут себе позволить лишь обесцененное прошлогоднее вино; что парижские пролетарии навряд ли смогут позволить себе хоть какое-то бургундское и будут вынуждены довольствоваться единственно доступным им вином самого худшего сорта; что перепроизводство продукта представляет собой скорее проблему для производителя, нежели удачу, и т. д. и т. п. Эта диалектика сконденсирована в том клише, которое использовал Энгельс, – buveurs de sang (кровопийцы). Каким-то чудом в настоящий момент им удалось предстать в качестве участников «невинной» вакханалии (и, опосредованно, причащения), но этот момент буквально зажат между «исключением» революционного кровопролития и «правилом» (возводящим свою политическую генеалогию к этому «исключению») вампирической природы капитала, который функционирует лишь благодаря тому, что непрерывно потребляет кровь живого труда²⁹.

Итак, если наше прочтение верно, то Энгельс делает примерно следующее: вместо того чтобы предъявлять образ праздника в качестве итоговой заслуженной награды за прошлые труды (в качестве действительной цели всего предшествующего процесса), он описывает его как необходимую, но хрупкую, стремящуюся к исчезновению видимость, за которой (и, можно сказать, под видом, в форме которой) трудовой процесс непрерывно продолжается, пересекая настоящее и устремляясь в будущее. Форму процесса, в соответствии с которой любой эксцесс необходимо превращается в лишь еще одно дополнительное ответвление этого процесса, в итоге делающее его более эффективным, мы предлагаем называть тотальным менеджментом³⁰. Интерес представляет как раз эта видимость – как было сказано, необходимая, но хрупкая: насколько преуспеет новейший капитализм в ее эксплуатации и насколько она может служить чем-то большим, нежели алиби капитализма, воплощением его идеологии?

2. Нам бы выходные взять и отменить

Образы ужасов революционного насилия, которые использует Энгельс в своем описании бургундских дионисий, нужно сопоставить с теми тревогой и разочарованием, которые в той или иной степени характерны для современного опыта свободного времени. Вспомним знакомый едва ли не каждому синдром выходных дней: счастливые надежды, которые возникают вечером пятницы, в воскресенье оборачиваются своей полной противоположностью, так что не от труда, но от отдыха готов современный человек бежать как от чумы. Исчерпывающую аналитику этого синдрома дал Жан Бодрийяр, показавший, что в поле современной идеологии мы оказываемся лишенными какой-либо возможности убить свое время (ведь только это и означало бы его действительное освобождение, а точнее говоря, освобождение нас от времени как такового!) постольку, поскольку, освобождая время от тех или иных заполняющих его «работ», мы достигаем лишь абстрагирования его нынешней исторически сложившейся формы как «хронометрического капитала лет, часов, дней, недель, „инвестированного“ каждым „согласно его воле“. Значит, оно уже не является более фактически „свободным“, так как управляется в своей хронометрии тотальной абстракцией, являющейся абстракцией системы производства» (2006. С. 195).

Напомним, что, по Бодрийяру (и здесь он ничуть не отступает от Маркса), для того, чтобы эта абстракция функционировала, необходимо непрерывное производство и воспроизводство симулякров, которые можно определить как нечто, по видимости, имманентное, но на деле сохраняющее трансцендентную отсылку: симулякр есть результат гипостазирования чистой видимости, ее навязчивого и зачастую насильственного подключения к принципу реальности. Так, например, досуг – это симулякр в том смысле, что своим досуговым практикам мы предъявляем требование быть реальным досугом; а поскольку «реальное» по определению трансцендентно, в имманентном плане мы переживаем его, как правило, в модусе нехватки – отсюда разочарование, тревога, чувство вины и т. п. Но то же самое верно, к примеру, и для императива экологичности: наша «пятничная» очарованность, патетическая инвестированность образами бережного отношения к окружающей среде (или, что то же, образами пагубных последствий ее загрязнения) автоматически отсылает к «воскресному» требованию «что-то, наконец, сделать» – как минимум преобразовать свою потребительскую корзину в сторону большей экологичности. Так же, как и досуг, экологичность превращается здесь в нечто прямо противоположное тому, что мы интуитивно от нее ожидаем:

«Вы думаете о „будущем“ как о том, что „радикально отличается от настоящего“. Вы думаете: „Мне надо изменить образ мысли прямо сейчас, и только тогда мои действия обретут смысл“. То есть вы мыслите в рамках агрокультурной религии, которая в основном создана для того, чтобы сохранять агрокультурные иерархии.

Вы пытаетесь занять правильную позицию по отношению к некоему трансцендентному принципу, то есть совершаете действия, опираясь на словарь добра и зла, вины и искупления. <…> Когда вы оформляете экологическое действие подобным образом, вас засасывает гравитационный колодец, но в нем не может быть собственно экологического пространства» (Мортон, 2019. С. 112–113).

Таким образом, анализируя структуру симулякра, мы обнаруживаем в нем как бы саму по себе «невинную» материю, которая, однако, подчинена особого рода форме, превращающей эту невинность в знак подлинной, глубинной виновности. Вот почему историю материалистической философии можно прочесть как то и дело возобновляемую попытку тематизировать собственную, имманентную форму этой материи и высвободить ее из-под юрисдикции внешней, трансцендентной формы непрерывного обвинения (посредством критического пересмотра логики, оперирующей такими категориями, как «вина», «долг», «ценность» и т. п.). Что, разумеется, оказывается непростым делом в условиях гегемонии онтологии воли, а не онтологии бытия³¹.

3. От «транс-» к «с-»

Тем не менее это следует сделать. Шагом в этом направлении является попытка Жана-Люка Нанси выстроить онтологию «бытия единичного множественного», базирующуюся на использовании смыслового потенциала приставки «с-», который во многом контрастирует с теми модальностями бытия, чьим оператором выступает приставка «транс-». Событие сущих означает прежде всего их экспонированность друг другу, при которой не происходит ни включение единичного как всего лишь частного в некую целокупность, ни его погружение в «бездну непереходности» (Нанси, 2004. С. 143–144). Тем самым ставится под вопрос претензия ценностного (стоимостного) отношения определять изначальную структуру нашего опыта, ведь такое отношение связано как раз с определенным количеством переходов (промежуточных шагов), необходимых для того, чтобы достичь некоторого итогового, уже более не переходного состояния. Именно так определял ценностное отношение Жан Поль Сартр – как форму любого акта присвоения, пытающегося воплотить тождество в-себе и для-себя, где субъект мог бы однажды овладеть собственным основанием; проблема в том, что попытка эта с необходимостью оказывается тщетной: «В конечном счете, как можно было предвидеть, достаточно отдать деньги, чтобы велосипед принадлежал мне, но нужна вся моя жизнь, чтобы реализовать это владение; <…> владение является предприятием, которое смерть оставляет всегда незавершенным» (2000. С. 595). Прибавочная стоимость – фантазм, который экранирует смерть³².

Именно на этой основе строится логика капитала, которую Нанси рассматривает в качестве логики «отчуждения единичного множественного бытия как такового», в результате чего единичное и множественное противопоставляются друг другу как «индифферентная и чередующаяся партикулярность производственной единицы» и «сеть товарооборота» (2004. С. 119). Это взаимное предположение отчужденного «частичного работника» и фетишизированной множественности товарного мира лежит в основе капитала как диспозитива, который тем не менее все еще сохраняет отсылку к бытию как экспозиции сущих: «Несметная „прибавочная стоимость“, „стоимость“ как бесконечное, круговое и самоцельное возрастание выставляет напоказ недостижимость первоначальной или окончательной „стоимости“ и в результате прямо, парадоксальным и жестоким образом, ставит вопрос о чем-то, „не имеющем стоимости“ (hors-valeur), или об „абсолютной стоимости“, которую невозможно измерить, а значит, о чем-то, не имеющем цены (о том, что Кант называл „достоинством“)» (Там же. С. 120).

Капитал воплощает в себе метафизическое усилие преодолеть любую остаточную «физичность» человеческого бытия, и именно это усилие обрело сегодня форму практики тотального менеджмента, превращающего все занятия (искусство, образование, любовь и т. д.) в конкурирующие друг с другом разновидности делового предприятия. Как раз в этой связи Нанси и говорит о том, что модальность «с-» (cum-) сталкивается здесь с модальностью «транс-» (гегемония которой, в частности, доказывается обилием в нашем повседневном языке терминов типа «транспорт», «трансакция», «трансфер», «трансформация» и множества других вариаций на тему «трансценденции»). Конечно, «транс-» и «с-» переплетены друг с другом, и все же их следует различать³³. Модальность «транс-» превращает опыт существования в непрерывное изгнание, когда отношение к себе оказывается «изначально одетым в траур» (Нанси, 2004. С. 125), а любовь предстает «„заботой“ о том, что изначально ускользает или чего недостает» (Там же. С. 127); таким образом, онтология нашего совместного бытия оказывается онтологией дефицита. В противоположность этому, «не будучи ни „любовью“, ни даже вообще „связью“ и уж тем более ни рядом-положенностью без-различий, „с-“ является собственным режимом множественности истоков, как они происходят, не одни из других, не одни для других, но одни ввиду других или по-отношению-к-другим» (Там же. С. 131).

Это принципиальное различие между «бытием-ввиду» и «бытием-для» выступает интуитивной основой некоторых художественных опытов, которые имеет смысл привести здесь в качестве примеров того, каким мог бы быть образ существования, не являющийся лишь симулякром бездеятельности, но способный стать действительной реализацией отказа следовать императиву «Трансцендируй это!».

4. Три миллиона поцелуев, два плевка

У Юрия Казакова есть рассказ «Проклятый север», повествующий о неудачной попытке двух моряков Северного флота, оказавшихся в отпуске в Ялте, хорошо провести время. Или все-таки об удачной? После серии «провалов» герои закономерно оказываются в ресторане, где за бутылкой коньяка прислушиваются к разговору за соседним столиком. Там сидят такие же моряки (нет, не такие же: это южные каботажники, априори вызывающие у северян презрение) и, не зная, чем еще развлечь своих девочек (у наших героев никаких девочек нет, одни только воспоминания, да и то в основном о разочарованиях), озвучивают «статистику любви», согласно которой в одну минуту на земном шаре происходит три миллиона поцелуев. Цифра эта вгоняет главного героя в тоску:

Это была такая страшная цифра, что как-то даже и не воображалось ничего, нельзя было осознать, почувствовать эти поцелуи, которыми в эту минуту занимались где-то у нас на громадном пространстве, и в Африке, и в Австралии, и в Польше… А вспоминались мне почему-то дикие фактории – все, какие я видел на севере, острова, черные базальтовые скалы и ледяные купола, уходящие в фиолетовое арктическое небо, и изумрудные изломы ледников, синие тени в трещинах, вечные молчаливые чайки за кормой, вздохи машин, жар в котельных преисподнях, тесные кубрики, каюты, паровое тепло в рубках, сиплые низкие ревы пароходных гудков в тумане и безымянные по всему северу могилы, в которых коченеют ребята, и эти ребята никогда никого не поцелуют… Все это проходило, смешивалось, и было радостно, и холодно, и тоскливо одновременно (Казаков, 1966. С. 132–133).

Внимая этой внутренней речи, мы чувствуем, что тоска сосуществует с радостью в той же мере, в какой холод – с тройным теплом Ялты, ресторана, коньяка; что живые чайки вечны и молчаливы, мертвые машины вздыхают; что происходящее не выстраивается в последовательность, а, скорее, смешивается, выказывает себя одно другому; и почему-то о радости говорится сразу же вслед за тем, как обширный список северных воспоминаний доходит до могил, где коченеют ребята, которые никогда никого не поцелуют…

Все дело в том, что четко отмеренной бесконечности поцелуев, одним из которых в эту минуту должен «заниматься где-то у нас на громадном пространстве» и ты, иначе говоря, нормативности отдыха, счастья, удачи, успеха и т. п., здесь очевидным образом противопоставляется «конечность, которая сама безмерна», а также ответственность, которая состоит в том, чтобы «не соотносить себя с какой-либо нормативной инстанцией» (Нанси, 2004. С. 270).

Подобную же форму жизни, освобожденную от задолженности в отношении некой трансцендентной инстанции, но при этом не лишенную специфической ответственности, показывает в своих фильмах Отар Иоселиани. В последнем на сегодняшний день, в «Зимней песне» (2015), мы неожиданно сталкиваемся ровно с тем же набором символов, что и в заметках Энгельса о пребывании в Осере: революция с непременной гильотиной, сцены насилия и потоки крови, упоминание трехсот тысяч голов, потребованных Маратом, – но в то же время и сцены мирной жизни современной Франции, где, однако, не прекращается классовая война; и, разумеется, сцены винопития, без которых едва ли обошелся хоть один фильм мастера, начиная с дебютного «Листопада» (1966). Но самым примечательным является то, что у Иоселиани гильотина, точь-в-точь как у Энгельса, продолжает свое функционирование в послереволюционное время – здесь, правда, в сильно уменьшенном виде и в качестве кухонного приспособления (ее используют для обезглавливания рыбы, которую готовят на обед большому полицейскому чину). Но важно то, что по мере просмотра фильма мы все меньше ощущаем зависимость нашего интереса от рода занятий тех или иных персонажей (а также от их отношения к своим занятиям); наше внимание – возможно, в силу усталости от изобилия конкретных работ, выполняемых каждым из многочисленных действующих лиц (они могут торговать оружием или писать картины, целоваться или «казнить» рыбу или делать и то и другое сразу, неважно), – переключается на то, что происходит между ними: сами по себе фоновые, обычно невидимые и лишенные значения связи и ассоциации становятся главной темой фильма, в то время как капитал, полиция, труд и все то, что в своем навязчивом качестве «жизненно необходимых» вещей главенствует в нашей фактической жизни, превращается в гротескный эпизод (та же гильотина на кухонном столе или полицейский начальник, провалившийся в канализацию).

Случайно ли, что в последней сцене «Зимней песни» мы видим двух ее центральных персонажей в баре за бутылкой вина, где они пародируют повадки профессиональных дегустаторов? Подобно последним, они тоже выплевывают вино после того, как оценили букет и вкус. Но похоже, что они под видом не пришедшегося им по вкусу вина выплевывают ту самую форму жизни, частным случаем которой является жизнь профессионального дегустатора и которая в целом подчинена ведению тотального менеджмента. Выплевывают, чтобы наконец покинуть экран и как следует выпить.

Конечно, центральными эти персонажи могут быть названы условно, потому что Иоселиани, как правило, отдает предпочтение децентрированной композиции. Тем не менее некоторые герои являются как бы сообщниками автора, поскольку не только участвуют в конституировании интерперсональной реальности, но и, так сказать, симпатизируют ее в целом бездеятельному характеру. Впрочем, такой однозначно центральный персонаж, функцией которого было как раз-таки децентрировать реальность (преодолевать ее навязчивую хронометрию), или, в терминах Нанси, менять модальность «транс-» на модальность «с-», имел место во втором фильме Иоселиани – «Жил певчий дрозд» (1970). В конце фильма он погибает, но разве не для того, чтобы затем непрерывно возрождаться в форме тех странных общностей, которые будут предметом детального изображения и исследования во всех последующих картинах? Вот и герой «Зимней песни» в самом начале фильма лишается головы на эшафоте времен якобинского террора, а затем как ни в чем не бывало работает консьержем в Париже наших дней.

Список литературы

Агамбен Дж. (2013) Что такое повелевать? М.: Издательство Грюндриссе.

Бодрийяр Ж. (2006) Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Республика; Культурная революция.

Джеймисон Ф. (2019) Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара.

Казаков Ю. П. (1966) Двое в декабре. Рассказы. М.: Молодая гвардия.

Лукач Д. (1991) К онтологии общественного бытия. Пролегомены. М.: Прогресс.

Маркс К. (1988) Капитал. Том первый. М.: Издательство политической литературы.

Мортон Т. (2019) Стать экологичным. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж».

Нанси Ж.-Л. (2004) Бытие единичное множественное. Минск: Логвинов.

Сартр Ж. П. (2000) Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика.

Энгельс Ф. (1956) Из Парижа в Берн // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 5. М.: Государственное издательство политической литературы.

(NON-)INNOCENCE OF WINE, or Free Time Culture in the era of total management

Alexander Pogrebnyak

Author’s affiliation: Associate Professor, PhD in Economics, Chair of the Problems of Interdisciplinary Synthesis in the Sphere of Social Sciences and Humanities, Saint Petersburg State University, Russia, aapogrebnyak@gmail.com.

Teh article critically examines the state of modern culture, which is characterized by the subordination of all aspects of life to “total management”, in other words, their transformation into a variety of business enterprise. Today this fate has befallen not only any productive human activity, but also free time, including such traditionally idle practices as, for example, drinking wine. Teh culture of wine consumption in modern society is considered in this article as a symbol or symptom whose interpretation should lead to the development of such a social ontology that would allow to overcome the boundaries of “total management” and rehabilitate those forms of experience that are today considered to be marginal at best.

Keywords: free time, management, capital, value, co-existence, wine, revolution, marginality.

Теория и практика праздного класса
Вячеслав Корнев

Корнев Вячеслав Вячеславович (vvkornev@gmail. com), доктор философских наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций имени проф. М. А. Бонч-Бруевича.

Сегодняшний праздный класс мог бы почивать на вершине завоеванного покоя и блаженства в состоянии чистой праздности, реализуя вековые мечты социальных элит…

Однако, судя по аккаунтам «икон стиля» в социальных сетях, счастье никак не наступает. Праздный класс ведет изнурительную борьбу с собственным телом, с мнениями других «лидеров мнений» – и не только в «трудовые» будни, но и в расслабляющие периоды календарных праздников.

Ключевые слова: праздный класс, праздность, труд, работа, социальные сети, социальная антропология.

JEL: Z13

Праздность, которая всегда с собой – в мобильном телефоне, в сетевом аккаунте, – это новый дух нашего времени. Как это сформулировал на «рунглише» сотовый оператор «Мегафон»: «Шэрь, стримь, сторь!» («Делись, транслируй, создавай истории!»). Наслаждайся напоказ, наслаждайся круглосуточно, наслаждайся через не могу! Сегодня блюдо в ресторане или теракт подаются в прямом эфире – к удовольствию или раздражению подписчиков. Если событие не транслируется в реальном времени, оно малоинтересно. Если у события есть массовая аудитория и стимулирующие «донаты», оно, несомненно, существует. Правда, только до следующего виртуального события.

Как бы это ни было ужасно, но поставьте себя на место условной Ольги Бузовой. Шестнадцать миллионов подписчиков в Instagram требуют, как некогда «хлеба и зрелищ»: «Show and Tell» («Расскажи и покажи»). Уникальная в плане демонстративной бездарности сетевая знаменитость должна каждый день публиковать в своем аккаунте отчеты о новых покупках, походах и «концертах». Но где взять контент для круглосуточной электронной газеты? Чем накормить страждущих новых развлечений? Усиливающееся с каждым фолловером давление снизу, от пробитого дна – это фактор, который нельзя недооценивать. Экстаз коммуникаций в социальных сетях меняет роли потребителей и производителей зрелищ.

Деборовское описание общества спектакля через систему разделений, одностороннюю коммуникацию и прогрессию отчуждения сегодня уже не кажется точным. Экстатическая многоугольная коммуникация устраняет родовые привилегии господствующего класса, разграничительные символические линии и традиционные иерархии. Один только мощный инструмент дизлайка повергает элиты в страх и вынуждает в панике бросать ранее завоеванные позиции. Так было с последним новогодним обращением Путина, эффективно заминусованным пользователями соцсетей и в итоге удаленным даже с официальных сайтов телеканалов. Так вышло недавно с еще одним бывшим кумиром, Тимати, позорно бежавшим с полей виртуальных сражений. Дорогостоящий (явно заказной) клип на песню «Москва» собрал за три дня более миллиона дизлайков и был поспешно удален из сети YouTube.

Растерянность так называемых элит проявляется на разных фронтах и направлениях. Например, банальное и анонимное зло бюрократии теперь невольно оказывается на свету общественной критики. Громкие коррупционные разоблачения, скандалы с избалованными отпрысками чиновников, расходящиеся широкими волнами глупые оговорки (как в знаменитом высказывании алтайской чиновницы о том, что государство «не просило ваших родителей вас рожать») – все это фрустрирует и озлобляет публику. Акт политического самоубийства на муниципальных выборах в Москве и Санкт-Петербурге 2019 года, где выдвиженцы партии власти отчаянно открещивались от принадлежности к «Единой России», – свидетельство такой изоляции и растерянности правящего класса.

При этом номинальная элита оказывается в ситуации, когда власть и авторитет нужно завоевывать дважды: в коридорах «реальной политики» и на территории социальных сетей, где бюрократические титулы и статусы ничего не стоят. Вынужденные «общаться с народом», как новоиспеченный губернатор Санкт-Петербурга в аккаунте «ВКонтакте», назначенцы власти представляют собой откровенно жалкое зрелище. Но с 2010 года, когда президент-гаджет Медведев фактически обязал чиновников вести электронные дневники и приемные, это некомфортное для номенклатуры положение только усугубляется.

В обществе «Спектакля 2.0» танцуют, то есть играют, все. Рекартографирование социальных пространств в интернете меняет логику отношений верхов и низов, центра и периферии. Поскольку любой разговор с начальством можно записать и выложить в сеть, исчезает тайна и магия административных процедур. Темная сторона власти засвечена не отдельными вспышками объективов папарацци, а нескончаемой серией скандальных публикаций в соцсетях. Истеблишмент лишается и приватных территорий (теперь только самый ленивый дрон не облетит поместья новых аристократов), и самой ауры священной неприкосновенности власти. Безымянные строители дворцов с удовольствием делятся снимками роскошных интерьеров в стиле Людовика XIV. Наследники феодальных угодий и хлебных должностей с царственной глупостью сами выкладывают материалы для антикоррупционных расследований.

Никогда ранее стратегия показного потребления не носила настолько вызывающий характер. Бесконечный праздник праздности, как в Instagram жены футболиста, – вот стиль нашего времени, триумфальный экстаз обсценности.

Но можно ли проживать целую жизнь в состоянии постоянной экзальтации, в наслаждении через не могу? Каких трудов в действительности стоит ежедневное поддержание праздничного тонуса в сетевом акканунте? Не становится ли эта экстатическая праздность суровой обязанностью селебрити?

В конце 30-х годов ХХ века в Великобритании группа энтузиастов создала научный орден Mass Observation для исследования повседневной жизни обывателей. До того момента белые люди где-нибудь в экваториальной Африке изучали быт «нецивилизованных» народов, но подвергнуть антропологическому анализу привычки и вещи обычной домохозяйки из Болтона – это было довольно смело. Что и в каком порядке располагается на каминной полке в неприступном английском доме-крепости? Каков маршрут, какова последовательность движений в операциях стирки, готовки, приготовления ко сну? Чем на самом деле наполнена жизнь карикатурной монтипайтоновской тетки? Или неприличный вопрос: что обычно пишут на стенах общественных уборных?

Сегодня для антропологов, идущих по жирному следу племени «новых русских», новоявленных помещиков, аристократов и прочей самозваной знати, проблема сбора материала затрудняется только огромным массивом данных. Нет необходимости в трудоемких социологических опросах – профиль «ВКонтакте» достаточно информативен. Нет нужды в анкетах или тестах – SmallData зафиксирует всю полноту картины. Для структурного анализа модных тенденций достаточно выбрать меню «в тренде» или «топ» в любой социальной сети. Используйте поисковые хештеги, например #спорт, #худею, #калории или просто #кал, чтобы получить достоверный материал о жизни «фитоняшки». А для полного погружения в мир ежедневной радости и боли праздного класса не нужна антропологическая экспедиция на Бали – достаточно данных из www.instagram.com.

Вспоминая о хрестоматийном труде Торстейна Веблена «Теория праздного класса», нужно заметить, что классика вновь способна подсказать ответы. Футуристический дизайн нового дивного мира может скрывать самые консервативные политэкономические структуры. Вебленовский анализ праздного класса как продукта хищнической экономики, разделения общественных занятий на виды «почетного» и «непочетного» труда, обострения духа соперничества и т. д. – все это по-прежнему в точку. Просто процедуры «завистнического сравнения» перекодированы в «профессиональные экспертизы», «демонстративное потребление» распространилось еще и на дигитальный уровень, «потребление по доверенности» трансформировалось в «капитализм доверия»…

Есть сомнения, правда, в отношении самого понятия праздности, которое трактуется классиком как прямая противоположность труда. Если физическая «непочетная» работа – маркер низкого социального положения (Веблен, 1984. С. 84), то праздность – завидный и счастливый результат освобождения от производительного труда, синоним доблести, достопочтенности, благородства и благопристойности: «В течение собственно хищнической стадии и особенно следующих за ней ранних стадий квазимиролюбивого развития производства праздная жизнь являлась самым наглядным и убедительным доказательством денежной силы, а следовательно, и превосходства в силе вообще. Причем всегда при условии, что праздный господин может продемонстрировать свой покой и блаженство… <…> Демонстративное воздержание от труда становится, таким образом, традиционным признаком превосходства в денежных успехах и общепризнанным показателем степени заслуженного почета» (Веблен, 1984. С. 85).

Но именно против такой заслуженной и завидной праздности выступают целым фронтом сетевые «иконы стиля» и «лидеры мнений». Возьму для примера аккаунт небезызвестной Тины Канделаки – типичного представителя самозваной аристократии («Я из семьи, где женщины не садились за стол, не украсив себя бриллиантами»), выступающей в амплуа self made woman. Два миллиона фолловеров Instagram Канделаки каждый день подпитываются мотивирующими фотографиями из цехов капиталистического производства и потребления. Традиционные для бимбо-аудитории темы карго-культа «я и мои покупки», «я и мои наряды», «я и машина» и т. п. соседствуют с образцами «высокой культуры». Рецепты «эффективных и простых упражнений для приведения ягодиц в форму» перемежаются упоминаниями Сартра и Бодрийяра. А в паузах между рекламными сессиями с product placement Канделаки отыгрывает роль лайфкоучера, научая свою публику азам карьерной стратегии и вообще отношению к жизни:

Разговариваю с молодежью и, как пожилая брюзга, ловлю себя на мысли, что инфантильность (когда не учатся, не работают, бросают вузы и пинают балду) меня очень расстраивает. Я была на каникулах в Европе, там работать стали за троих, денег меньше, бьются за работу, хотя еще два года назад никто бы и пальцем не пошевелил даже за extra money. Я считаю, что если в современном мире у человека в 22 года нет четкой цели в жизни, работы или нормального образования, то в будущее ему дороги нет. Жестко, но если сейчас про это не начнем говорить, то перспективы многих на горизонте 10 лет мне кажутся печальными. Производительность – вечный бич России, но ехать и дальше всем на общих условиях, по советской памяти, мне кажется, не получится.

18–24-летние, вы меня читаете?

Аккаунт Канделаки – превосходный образец эклектичной праздности господствующего класса, где эксгибиция соседствует с морализацией, а потлач – с апологией труда. Принудительное единство гламуродискурса (все-таки в глянцевом журнале должны быть какие-то тексты, слова и буквы) сшивает вместе отфотошопленные фотографии и «критические» комментарии к ним. Иллюстративный ряд предлагает подписчикам набор предметов общепотребительской зависти и серию откровенно рекламных публикаций.

Но афоризмы житейской мудрости Канделаки строго предупреждают:

Зависть – это бич, который благодаря социальным сетям в наши дни достиг своего апогея.

Люди завидуют отфильтрованной картинке чужой жизни, которая не имеет ничего общего с реальностью. Зависть сапогам, сумочкам и прочим атрибутам красивой жизни зарождается теперь не на улице или вечеринке, а прямо в ладонях миллионов пользователей Instagram, на которых лежат гаджеты, открывающие мир гламура и глянца.

Теория заслуженной праздности господствующего класса сегодня строится на нескольких ключевых парадоксах. Во-первых, трудиться совсем не зазорно, если речь идет о непрерывной работе над физической формой под лозунгами «Избавляемся от складок!», «Готовимся к пляжному сезону!» и т. п. Труд отождествляется с практикой ежедневного самоистязания на фитнес-тренажерах. Всегда нужно наказывать себя за кулинарные излишества и другие грехи чистой праздности (психология новых зож-пуритан, реинкарнация протестантской этики капитализма). Поскольку накал тотальной конкуренции в замаскированном под гендерный экономическом обмене лишь возрастает, то объектом работы и витриной капитализации выступает собственное тело.

Господин нашего времени – это не пресыщенный римский патриций или ленивый барчук XIX века. Это завсегдатай тренажерных залов, спортивных мероприятий, в идеале – генпродюсер спортивного телеканала. Тело – это основное средство производства, поэтому его товарно-технические характеристики должны быть безупречны. Прячущиеся от фотокамер рыхлые неулыбчивые бюрократы теперь не в моде. Даже дружные с Instagram и пиар-технологиями их любимые чада пока проигрывают битву за паблицитный капитал. Чтобы выйти на массовую платежеспособную аудиторию, нужно быть не дочкой всесильного царедворца Пескова, а именно self made woman. Сведенное к чистой функциональности фитнес-рельефа или идеальной сексапильности тело – вот средство быстрого увеличения социального капитала и пропуск в интернет-элиту.

Новая праздность теряет всякое измерение безмятежности и расслабленности, характеризовавших прошлые эпохи. Сегодня социальные сети переполнены порицаниями состояния эмансипированной праздности. Например, накануне отпускной новогодней недели начинается массовый психоз: паническое ожидание наступления лишних калорий и экспансии салата оливье, прогноз потерь на фронте «зачетной» внешности и т. п. Современный праздный класс как налоговой инспекции боится таких приступов «ничегонеделанья», периодов покоя и блаженства, которые были мечтой господствующих элит еще век-два назад.

Другим аспектом беспокойства праздного класса выступает обратная реакция аудитории, трафик комментариев. Поскольку способом «объективного» измерения успеха в социальной сети является количество фолловеров, любой участник гонки виртуальных амбиций предельно зависим от интерактива. Голосования с предложениями «выбрать фотку» или «оценить обнову» – часть общей стратегии. Модерация нелестных комментариев, обмен ударами в полемике с другими претендентами на интернет-господство – тоже суровая необходимость сетевой bellа omnium contra omnes. Тот «лидер мнений», что позволит себе расслабиться и отвлечься от ежедневного обновления сетевых аккаунтов, автоматически уходит в подвалы рейтингов или индексов упоминаемости.

Интерактивная коммуникация, в которой волны дизлайков или негативных комментариев в любой момент способны потопить репутацию селебрити, превращает успех в изнурительную имитацию успеха. Сегодня престижное потребление – не менее тяжелый труд, чем материальное производство. В прогрессии потребительских сил и потребительских отношений на каждом новом витке научно-экономического прогресса ужесточаются требования к активным игрокам. Стратегии выделения из общей массы (а в условиях перепроизводства комфорта в массы превращаются и элитарные группы) становятся все более изощренными – и нет такого «стрима», такой прибавочной откровенности, экстимности, на которые не пошел бы азартный конкурсант в финишном створе.

И здесь встает вопрос о критериях измерения этого престижного потребительского труда. Чем оценить психофизические тягости и материально-дигитальные затраты представителей праздного класса? Является ли эта сублимированная в тренажерном зале или вытесненная в мессенджер работа менее обременительной, чем производительная занятость в индустриальном обществе? Можно ли упрекнуть господствующий класс в эмансипированной праздности, наблюдая на структурном уровне фантастического объема организационную, дизайнерскую, менеджерскую и т. п. работу?

Например, на одной чаше весов – регламентированный труд наемного пиарщика; на другой – непрерывная самореклама сетевой знаменитости, вынужденной постоянно подпитывать неустойчивый паблицитный капитал. Разве не очевидно, что во втором случае мы имеем дело с более сложной формой зависимости? Ежедневные фотосессии для публичной странички – это невидимая, но многотрудная производительная деятельность, превращающая человека в раба электронной лампы.

Современные формы хорошо отфошопленной праздности – это модернизированные модусы социального отчуждения, включая отчуждение от свободы, которую старательно имитируют дежурные курортные фотографии. Не случайно, что типовой мечтой изнуренного бесконечной конкуренцией правящего класса является один день, в пределе – неделя без мобильного телефона. Но в шизофреническом серийном производстве «картинки – смайлы – картинки», где машинерия желаний неотделима от самой «желающей машины», о такой свободе и мечтать бесполезно. Так посочувствуем же праздному классу – их нелегкий труд вращает мировую блогосферу и оставляет время и место для нашей маргинальной свободы, для праздника непроизводительной праздности.

Список литературы

Веблен Т. (1984) Теория праздного класса. М.: Прогресс.

THEORY AND PRACTICE OF A LEISURE CLASS

Vyacheslav Kornev

Author’s affiliation: Teh Bonch-Bruevich Saint-Petersburg State University of Telecommunications, Russia, vvkornev@gmail.com.

Today’s leisure class could have enjoyed peace and blissfulness it was fighting for; living the life full of pure idleness and fulfilling the age-old dream of social elite… However judging by the style icons’ social media accounts, they can’t find their happiness. Teh leisure class representatives deal with their own bodies, the other inful encers’ opinions. And they struggle not only during the normal working days but during the holidays too.

Keywords: leisure class, idleness, labor, work, social networks, social anthropology.

Время труда и время отдыха: противоречивая взаимосвязь
Павел Лукичёв

Лукичёв Павел Михайлович (loukitchev20@mail.ru), доктор экономических наук, профессор Балтийского государственного технического университета «ВОЕНМЕХ» имени Д. Ф. Устинова; профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург.

Автор рассматривает исторический аспект проблемы соотношения времени труда и времени отдыха, выделяя абсолютный и относительный показатели времени. Для обычного работника до середины XIX века время отдыха было более ценно, чем время труда. Формирование новой трудовой этики к началу ХХ века превратило тяжелый труд в новый единый критерий статуса человека. В статье анализируются два противоположных пути, сложившихся в мире к продолжительности рабочего времени, – «японский путь» и «датский путь». Цифровизация приводит к противоречивым последствиям на современном рынке труда. Среди них: фактическое размывание понятий «работа», «рабочее место» в сегодняшней экономике, «мнимая лояльность» сотрудников, изменение качества рабочих мест. Автор выявляет количественные и качественные последствия роста «бессмысленных рабочих мест».

Ключевые слова: время труда, абсолютный показатель времени, относительный показатель времени, новая трудовая этика, fel xicurity, цифровизация, «бессмысленные рабочие места».

JEL: D15, J14, J24, J63

В проблеме «труд и досуг в экономике и культуре будущего» необходимо определить, что конкретно является предметом анализа и как можно произвести корректное сопоставление досуга и труда. На наш взгляд, анализу подлежит жизнедеятельность современного работника, а единицей сопоставления труда и отдыха является время.

Категория «время» в контексте тенденций развития рынка труда может рассматриваться с разных подходов. Для экономической характеристики этой категории следует выделить два индикатора: абсолютный показатель времени и относительный показатель времени. Первый характеризует удлинение периода жизни и особенно этапа активной трудовой деятельности современных людей. Второй характеризует увеличение объемов и доступности информации, получаемой и обрабатываемой каждым работником, рост интенсивности покупок товаров и услуг в среднем нашими современниками по сравнению с тем, что было раньше. Следствием изменения значения времени для сегодняшнего работника является трансформация им ощущения времени.

Абсолютный показатель времени свидетельствует, что в XX–XXI веках в развитых странах произошло революционное сокращение рабочего времени (в 1,5–2 раза), сопровождавшееся как соответствующим расширением свободного времени, так и качественным повышением доходов среднего работника. Относительный же показатель характеризует интенсификацию «проживания» рабочего и свободного времени средним индивидуумом.

«Время = Деньги» или «Деньги = Время, которое мы потеряли безвозвратно»?

Вначале рассмотрим исторический аспект проблемы. Аристотель (Философы Греции, 1999) в своих работах «Никомахова этика», «Политика» писал, что тяжелая работа, хотя и необходима для существования общества, в корне унизительна и что человек, владеющий каким-либо ремеслом, находится в состоянии некоего ограниченного рабства. Он утверждал, что рабочие, торговцы и порабощенные должны быть лишены гражданства, потому что долгие часы работы оставляли их без свободного времени, необходимого для развития добродетели. Рыцарям, верхушке общества в средневековой Европе (Rock, 2006), часто запрещалось обрабатывать землю или производить товары, чтобы они могли сосредоточиться на престижной работе по боевым действиям и паломничеству.

Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» (Вебер, 2013) писал, что типичный промышленный рабочий XVIII века – первой половины XIX века при повышении оплаты труда будет работать меньше, поскольку дополнительные деньги привлекают его меньше, чем сокращение работы. Поэтому, отмечал Вебер, для убеждения работников и общества в целом в присущей им ценности наемного труда требуется «длительный медленный процесс обучения». Все это свидетельствует о том, что ценность труда в тогдашней культуре общества была значительно ниже, чем ценность отдыха.

Сидней Поллард, британский экономист и историк труда, писал (Pollard, 1963), что по мере роста промышленного труда в США и Европе в XVIII и XIX веках работодатели вкладывали много сил в распространение идеала тяжелой работы и утверждение, что это и представляет добродетель. Для практического достижения этого идеала было нужно разрушить преобладавшую тогда деревенскую культуру с ее моделями работы и отдыха, организованными вокруг урожаев и церковных праздников.

Капиталисты активно демонтировали существовавшую тогда деревенскую культуру. С одной стороны, они запрещали частые праздники, а с другой – продвигали образование для формирования у работников иных ценностей и иной нравственности. Поллард отмечал (Pollard, 1963), что практически везде работодатели поддерживали церкви, часовни и воскресные школы как для поощрения нравственного воспитания в его более привычном смысле, так и для прививания послушания. В викторианскую эпоху книги самопомощи (Welsh, 2005) дополнили хор голосов, продвигающих идею, что тяжелый труд является ключом к статусу, полезности и духовному спасению. Книги самопомощи, получившие свое название от «Self-Help», бестселлера 1859 года Сэмюэла Смайлса (Smiles, 1859), учили, что совершенствование человека возможно только за счет его личного труда. В западной культуре (Whigham et al., 2007. P. 33) можно проследить линию нисхождения от «Самопомощи» Смайлса до того момента, когда «ренессансная забота о самостоятельности вызвала поток образовательных материалов о самопомощи».

Все эти процессы привели к формированию к началу XX века новой этики труда. По мере того как эта новая трудовая этика распространялась по обществу, тяжелая работа, добродетель и успех превратились в единый новый критерий статуса, в то время как другие его источники утратили свою силу.

Появилась и потребность в соответствующих пропагандистах. Сэмюэл Смайлс, пионер этого жанра, писал: «Труд – это одновременно и бремя, и наказание, и честь, и удовольствие» (Smiles, 1875). Что-то напоминает? В СССР в период коллективизации и индустриализации был создан советский лозунг «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства», – образованный из политического отчета Центрального комитета XVI съезду ВКП(б), представленного И. В. Сталиным 27 июня 1930 года.

На наш взгляд, аналогичный процесс был отмечен и в Китайской Народной Республике, когда руководство Коммунистической партии после событий на площади Тяньаньмэнь (1989 год) сместило фокус экономической политики на развитие городов; сельское хозяйство было обложено высокими налогами, тем самым партия лишила деревню всех возможностей роста и поколебала сельские ценности.

Почему работники стремятся больше отдыхать и рабочее время сокращается в большинстве развитых стран? Почему работники стараются сами регулировать время своего труда (гибкий график, проектный подход)? Ответы на эти два вопроса можно объединить. Современные технологии и ритм бизнес-процессов не позволяют полноценно трудиться восемь – десять часов в день. Исследования показали обратную реакцию на повышение интенсивности труда: офисные работники Англии заняты собственно работой менее трех часов из восьмичасового рабочего дня. По мере расширения данных процессов у большинства работников исчезает отмеченное Капланом (Caplan, 2007. P. 23–49) этическое предубеждение «делай работу», отождествляющее благосостояние не с производством, а с занятостью.

Тем не менее сейчас можно выделить в мире два абсолютно противоположных подхода к продолжительности рабочего времени. Первый условно может быть назван «японский путь», второй – «датский путь».

В японской бизнес-культуре формируется особая система лояльности к фирме, когда, например, при формально установленной сорокачасовой неделе сотрудники не могут уйти домой, если босс еще работает. Следствием такой лояльности является, как отмечается в исследовании, опубликованном в British Medical Journal, то, что японские работники с болями в пояснице в три раза чаще приходят на работу, чем работники в Британии (The Economist, 2019). В результате японские работники с большей вероятностью будут испытывать боль и страдать от депрессии. Многочисленные исследования показывают, что после пятидесяти часов в неделю производительность труда сотрудников резко падает (Carmichael, 2015. P. 3). В Японии это привело даже к тревожной тенденции – «кароси», или смерти от переутомления. Опрос, проведенный среди сотрудников четырех крупнейших японских фармацевтических компаний, показал, что потери работодателей от переработки в шесть раз на одного сотрудника больше, чем от невыхода работников (прогулов).

На рабочем месте экономическим бременем плохого состояния здоровья, с социальной точки зрения, являются не только медицинские и фармацевтические расходы, но также потеря производительности, связанная со здоровьем, из-за отпуска по болезни (невыход на работу) и снижение производительности на работе из-за неконтролируемых заболеваний или рисков для здоровья (презентеизм). Наиболее высоким бременем оборачиваются психические расстройства сотрудников и заболевания опорно-двигательного аппарата (Nagata et al., 2018. Р. 273–280).

С точки зрения работодателя, подход, ориентированный на удлинение рабочего дня и основанный на консервативных ценностях, является сегодня экономически неэффективным. Превращение рабочего места в тюрьму, откуда заключенным разрешено по вечерам возвращаться домой, входит во все большее противоречие с меняющимся характером труда, когда интернет, ноутбуки, смартфоны позволяют трудиться удаленно, а творческий стиль работы противостоит автоматизации большинства рутинных задач.

Отметим, что данное положение не является принципиально новым. Еще в XIX веке, когда организованный труд впервые заставил владельцев заводов ограничить продолжительность рабочего дня до десяти (а затем и восьми) часов, руководство с удивлением обнаружило, что объем производства действительно увеличился, а количество дорогостоящих ошибок и несчастных случаев уменьшилось. Этот эксперимент Лесли Перлоу и Джессика Портер из Гарвардской школы бизнеса повторили более века спустя с работниками умственного труда (Perlow, 2009). Результаты оказались такими же. Предсказуемое, требуемое время отдыха фактически сделало труд команды консультантов более продуктивным.

Вместе с тем исследование Фабиана с соавторами (Fabian et al., 2019) показывает тесную корреляцию между неудовлетворенностью сотрудника часами переработки и низким уровнем образования. Те переутомленные (перегруженные) работники, которые попадают в ловушку неудовлетворительной работы, как правило, имеют низкое образование и работают на работах, характеризующихся жесткими часовыми требованиями. Недостаток образования толкает их в ловушку занятости: трудясь долгие часы на работе, которая им не нравится, они имеют ограниченные возможности по смене рабочего места и мобильности труда.

Дания стала первой страной в мире, где время выступает в качестве главной ценности. Здесь и сокращение вдвое за прошедшее столетие количества рабочих часов на одного человека, и продолжительный отпуск, часто доходящий до шести недель, и система flexicurity, возникшая в начале 1990-х и позволяющая уволенному получать пособие по безработице в размере до 90 % от предыдущего заработка в течение двух лет (а ранее – одиннадцати лет). Система flexicurity – это новообразование от слов flexibility («гибкость») и security («защищенность»). Она дает работодателю (Бут, 2017) возможность увольнять людей быстро и с минимальным выходным пособием (в отличие от Швеции, где трудовой контракт может быть пожизненным), а уволенным работникам – возможность получать достаточную компенсацию.

Факторы будущего, влияющие на время труда и время досуга

Время труда будет изменяться не только под влиянием технологических факторов (цифровизации, интернета вещей, роботизации), но и за счет комплексного воздействия демографических и социокультурных влияний.

«Поседение» работников вызывает противоречивое влияние на время труда и отдыха. Работники старших возрастов все чаще не хотят находиться «на заслуженном отдыхе», а стремятся работать. Возможно, это связано с тем, что ценность времени для молодых выше, чем для пожилых. В наиболее продвинутых европейских странах возраст выхода на пенсию отодвигается по мере увеличения продолжительности жизни, что позволяет индивидуумам активнее использовать свое время. Чем быстрее мы реагируем на вопросы, ситуации, чем больше мы двигаемся, тем больше у нас будет времени (Лукичёв, 2013. С. 127). Новые технологии поэтому «раздвигают» продолжительность жизни индивидуума.

Характеризуя влияние цифровизации на время труда, следует выделить как позитивные, так и негативные ее последствия. Подчеркнем в связи с последним подход антрополога Дэвида Грэбера (Graeber, 2018), который в своей книге «Бессмысленные рабочие места: Теория» (Bullshit Jobs: A Theory) отметил, что автоматизация устранила большую часть действительно необходимой работы, которую люди выполняли двести лет назад. Но вместо того чтобы просто сократить рабочее время, постиндустриальная экономика произвела огромную массу бесполезных рабочих мест. Сам Грэбер приводит в пример бакалавра естественных наук, отмечая: «Огромное количество людей, в частности в Европе и Северной Америке, проводят всю свою трудовую жизнь, выполняя задачи, которые, по их тайному убеждению, на самом деле не нужно выполнять». На наш взгляд, в современной России таким примером служат развозчики еды и таксисты.

Количественным результатом данного положения является снижающийся уровень вовлеченности сотрудников. Многочисленные исследования показывают, что две трети сотрудников в Соединенных Штатах скучают, отстранены или измучены, готовы саботировать планы, проекты и других людей. Американская психологическая ассоциация в начале 2017 года обнаружила, что американцы сообщают о большем стрессе, чем когда-либо, из-за политики, скорости перемен и неопределенности в мире (McKee, 2017. Р. 67).

Качественным последствием такого положения являются изменения, происходящие в сознании работников. Сталкиваясь со стрессом и напряженностью на рабочих местах, они зачастую вынуждены скрывать, кем они на самом деле являются, и притворяются быть кем-то, кем не являются. Исследование более трех тысяч работников показало: 61 % людей считают, что им есть что «прикрыть», чтобы вписаться в работу (для этого они активно скрывают, преуменьшают и т. д.); это может касаться, например, пола, расы, сексуальной ориентации, религии и других аспектов жизни, особенностей личности (Kenji et al., 2014). В некоторых компаниях, например, женщины не говорят о своих детях, чтобы избежать «наказания за материнство». Афроамериканцы часто избегают друг друга, чтобы не быть рассматриваемыми как часть маргинальной группы.

Снизившаяся ценность труда отдельного работника приводит к тому, что сотрудники проявляют «мнимую лояльность» по отношению к работодателю. Эрин Рейд (Reid, 2015) обнаружила в процессе своих опросов, что некоторые люди лгут о том, сколько часов работают. Например, работник, утверждая, что проводит за работой восемьдесят с лишним часов в неделю, предположительно думает, что чрезмерные часы произведут впечатление на босса. В свою очередь, менеджеры не смогли определить разницу между работниками, которые фактически работали восемьдесят часов в неделю, и теми, кто только притворялся. В то время как менеджеры наказывали сотрудников, которые были прозрачны в отношении работы меньше, Рейд не смогла найти доказательств того, что эти сотрудники действительно достигли меньших результатов, а также признаков того, что из-за переработки часов работники достигли большего.

Частным последствием цифровизации является совершенствование форм досуга, что сказывается на желании работать и на фактическом времени трудовой деятельности. Так, создание с помощью компьютеров и интернета новых форм проведения досуга привело к снижению в США предложения труда для молодых необразованных мужчин (Aguiar et al., 2017).

Одним из последствий расширения применения новых технологий является размывание понятия «работа». Сейчас, по нашему мнению, нет четкого определения, что такое «работа», что такое «рабочее место». Два данных понятия существенно изменились за последнюю четверть века. Техническая оснащенность труда стала значительно выше. На этой основе возросли производительность труда и интенсивность работников сферы материального производства. Рост производительности труда связан с развитием пред-производственных и постпроизводственных отраслей. Это можно подтвердить статистическими данными.

Брукингский институт (Brookings Institute) опубликовал исследование, в котором было подсчитано, что на 11,5 млн американских рабочих мест, считающихся производственными работами в 2010 году, было почти в два раза меньше рабочих мест в сфере услуг, связанной с производством, в результате чего общая сумма занятых составила 32,9 млн человек. В аналогичном исследовании, проведенном в Великобритании группой экспертов (The Manufacturing Metrics Experts Group) в 2016 году, был сделан похожий вывод: 2,6 млн рабочих мест в производстве поддержали функционирование еще 1 млн рабочих мест в предпроизводственных мероприятиях и 1,3 млн на постпроизводственных работах (The Economist, 2017).

Как следствие, для работы (рабочих мест) в материальном производстве резкая интенсификация труда требует изменения времени труда работников, перерывов в работе, изменения форм участия в работе, вовлеченности.

Понятие «время работы» все больше размывается в современной экономике. Если работник «отсиживает» восемь часов на рабочем месте, то скольким часам интенсивного труда это соответствует?

На взгляд автора, нельзя автоматически ставить знак равенства между работой, рабочим местом, существовавшим 50–100 лет тому назад, и современным рабочим местом. Несмотря на то что в среднем современные работники стали здоровее, способны трудиться большее число лет по сравнению со своими предшественниками, интенсивность и сложность труда вызывают для них необходимость изменения соотношения времени между трудом и отдыхом.

В связи с этим требуется новый подход к анализу влияния цифровизации и других технологических инноваций на современный рынок труда. Следует согласиться с Р. И. Капелюшниковым (2017), что три предшествующих предсказания технологической безработицы (луддизм, автоматизация 1960-х, 1990-е годы) не осуществились. Однако сегодня речь идет не столько о количестве рабочих мест, сколько об их качестве.

То, что современная экономика оперирует терминами «занятость», «работа», отражает в лучшем случае количественные аспекты проблемы, вольно или невольно приравнивая современную работу, рабочее место к тем, которые были 50–100 лет назад. Качественные характеристики «занятости», «работы» практически не анализируются. Между тем большинство создаваемых сейчас рабочих мест, по выражению Дэвида Грэбера, это «бессмысленные рабочие места». Сопоставлять их с технически высокооснащенными рабочими местами по меньшей мере некорректно. «Бессмысленные рабочие места» составляют треть, а то и четверть от технически высокооснащенных рабочих мест. В связи с этим требует переосмысления подход к статистике рабочих мест и занятости. Это особенно актуально в связи с тем раздражением, которое вызывают «бессмысленные рабочие места» у занятых на них.

«Те, кто работает на бессмысленных рабочих местах, часто окружены честью и престижем; их уважают как профессионалов, им хорошо платят и к ним относятся как к отличникам, как к людям, которые могут по праву гордиться тем, что они делают, – отмечает Грэбер. – Тем не менее втайне они знают, что они ничего не достигли… чтобы заработать игрушки для потребителей, которыми они наполняют свою жизнь; они чувствуют, что все это основано на лжи – так, впрочем, и есть» (Graeber, 2018).

Цифровизация, и в целом использование новых технологий, будет иметь значительное влияние на желание людей работать и отдыхать. Характер труда будет меняться в сторону креативности, потому что повторяющиеся, рутинные операции будут роботизированы и автоматизированы. Поэтому работники будут: а) желать еще больше свободного времени, б) стремиться организовать время работы и отдыха самостоятельно (гибкий график, расширение применения проектного подхода). Ценность свободного времени будет также возрастать из-за необходимости повышения квалификации, прохождения переподготовки, то есть для сохранения полноценной, хорошо оплачиваемой работы для индивидуума на протяжении всей трудовой карьеры.

Список литературы

Бут М. (2017) Почти идеальные люди. Вся правда о жизни в «Скандинавском раю». М.: Эксмо.

Вебер М. (2013) Протестантская этика и дух капитализма. М.: Бизнеском.

Капелюшников Р. (2017) Технологический прогресс – пожиратель рабочих мест? // Вопросы экономики. № 11. С. 111–140.

Лукичёв П. (2013) Фактор времени и его роль в современном потребительском выборе // Известия Санкт-Петербургского государственного аграрного университета. № 31. С. 125–129.

Философы Греции. Основы основ: логика, физика, этика. М.: ЭКСМО-Пресс, 1999.

Aguiar M., Bils M., Charles K., Hurst E. (2017) Leisure Luxuries and the Labor Supply of Young Men. Working Paper No. 23552. Cambridge, Mass. National Bureau of Economic Research.

Binder A., Bound J. (2019) Teh Declining Labor Market Prospects of Less-Educated Men. Journal of Economic Perspectives. Vol. 33. No. 2. P. 163–190.

Caplan B. (2007) Teh Myth of the Rational Voter: Why Democracies Choose Bad Policies? Princeton. Princeton University Press. P. 23–49.

Carmichael S. G. (2015) Teh Research is Clear: Long Hours Backfire for People and for Companies. Harvard Business Review Digital Articles. August 19. P. 2–4.

Kenji Y., Smith C. (2014) Fear of Being Different Stifel s Talent. Harvard Business Review. Vol. 92. No. 3. P. 28–38.

Fabian M., Breunig R. (2019) Long Work Hours and Job Satisfaction: Do Overworkers Get Trapped in Bad Jobs? Social Science Quarterly. Vol. 100. Issue 5. P. 1932–1956.

Graeber D. (2018) Bullshit Jobs: A Teh ory. London. Penguin UK. Kodz J., Kersley B., Strebler M. (1998) Breaking the Long Hours Culture. Report 352. Brighton. Institute for Employment Studies.

McKee A. (2017) Happiness Traps: How We Sabotage Ourselves at Work. Harvard Business Review. September – October. P. 66–73.

Nagata T., Mori K., Ohtani M., Nagata M., Kajiki S., Fujino Y. (2018) Total Health-Related Costs Due to Absenteeism, Presenteeism, and Medical and Pharmaceutical Expenses in Japanese Employers. Journal of Occupational and Environmental Medicine. Vol. 60. No. 5.

Perlow L., Porter J. (2009) Making Time Off Predictable – and Required. Harvard Business Review. Vol. 87. No. 10. P. 102–109.

Politicians cannot bring back old-fashioned factory jobs. Teh Economist. 14.01.2017.

Pollard S. (1963) Factory Discipline in the Industrial Revolution. The Economic History Review. New Series. Vol. 16. No. 2. P. 254–271.

Reid E. (2015) Embracing, passing, revealing, and the ideal worker image: How people navigate expected and experienced professional identities. Organization Science. Vol. 26. No. 4. P. 997–1017.

Rock C. A. (2006) Forsworn and Fordone: Arcite as Oath-Breaker in the “Knight’s Tale”. Teh Chaucer Review. Vol. 40. No. 4. P. 416–432.

Smiles S. (1875) Trh ift. John Murray. London.

Smiles S. (1859) Self-Help. John Murray. London.

Teh Joy of Absence. Teh Economist. 18.05.2019. P. 55.

Welsh A. (2005) Business is Business, or the Work Ethic. Social Research. Vol. 72. No. 2. P. 471–500.

Whigham F., Rebhorn W. A. (eds) (2007) Teh Art of English Poesy. Cornell University Press. 1st ed.

WORK TIME AND REST TIME: A CONTRADICTORY RELATIONSHIP

Pavel Lukichev

Author’s affiliation: Baltic State Technical University “VOENMEH” named D. F. Ustinov; Saint Petersburg branch of the National Research University “Higher School of Economics”, loukitchev20@mail.ru.

Teh author examines the historical aspect of the problem of the relation of time of work and rest time, highlighting the absolute and relative values of time. For the average worker, until the middle of the 19th century, rest time was more valuable than labor time. Teh formation of a new work ethic by the beginning of the twentieth century turned hard work into a new single criterion for the status of a person. Teh article analyzes two opposite ways, existing in the world for the duration of working time, – “Japanese way” and “Danish way”. Digitalization leads to confil cting consequences in the modern labor market. Among them: the actual “erosion” of the concepts of “work”, “workplace” in today’s economy, the “imaginary loyalty” of employees, a change in the quality of jobs. Teh author reveals the quantitative and qualitative consequences of the growth of “meaningless jobs.”

Keywords: labor time, the absolute index of the time, a relative measure of time, a new work ethic, fel xicurity, digitalization, “meaningless jobs.”

Труд как репрессивный механизм: контркультурный анализ трудовых отношений
Людмила Клещенко

Клещенко Людмила Леонидовна (lucia.05.1968@gmail.com), кандидат политических наук, старший преподаватель кафедры политологии Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена, Санкт-Петербург.

В статье автор рассматривает концептуальные подходы теоретиков контркультуры к проблеме труда в современном обществе и приходит к выводу, что общность взглядов на труд теоретиков контркультуры проявляется в их убеждении в отсутствии его экономической необходимости. Труд в современном обществе выполняет функцию социального контроля, по этой причине научно-технический прогресс не привел к сокращению рабочего времени.

В качестве решения проблемы теоретики контркультуры предлагают индивидуальную стратегию – самовыражение в творчестве, игре. Идеи теоретиков контркультуры находят воплощение в современном мире в таких тенденциях, как геймификация труда, отказ от дресс-кода, гибкий график работы.

Ключевые слова: контркультура, труд, досуг, игра, отказ от труда, Теодор Роззак, Рауль Ванейгем, Чарльз Райх, Боб Блэк.

JEL: B310

Идея общества, в котором труд станет полностью добровольным, а также идея отказа от принудительного труда восходят к творчеству социалистов-утопистов. В XX веке эти идеи получили новое обоснование в работах теоретиков контркультуры. Термин «контркультура» ввел в оборот в 1969 году Теодор Роззак. Автор книги «Создание контркультуры: размышления о технократическом обществе и его молодежной оппозиции» определил контркультуру как «культурную совокупность всего, что радикально расходится с ценностями мейнстрима нашего общества» (Roszak, 1969. P. 12). Известны и другие определения контркультуры. Например, канадские исследователи Э. Поттер и Дж. Хиз в книге «Бунт на продажу: как контркультура создает новую культуру потребления» отмечают, что контркультура – это миф, которому свойственны идеи о том, что люди искусства должны быть в оппозиции мейнстриму, что необходимо пересмотреть все социальные нормы; отвержение «институциональных решений» в пользу необходимости «революции в сознании» (Поттер, Хиз, 2007. С. 30–119).

Теодор Роззак отмечает, что экономика кибернетического изобилия не нуждается в большом количестве работников, бедность существует не из-за дефицита и неправильного распределения; объективной потребности в производительном труде нет (Roszak, 1969. P. 104). Труд необходим только как средство дисциплинарного воздействия. Этим объясняется тот факт, что нежелающие работать хиппи вызывают столь сильное общественное порицание. Истинная причина порицания не в том, что они ничего не производят, ведь так же не производят ничего и безработные, экономика обходится без труда этих безработных, не нуждается в них, – порицание вызывает то, что хиппи нарушают существующие социальные нормы (протестантскую трудовую этику) тем, что не хотят ничего производить (Roszak, 1969. P. 36).

Т. Роззак описывает современное общество, называя его технократическим, как общество тотального контроля, в котором все общественные институты призваны обеспечить дисциплину, навязывая индивиду определенные потребности и образ жизни. Автор призывает к новой простоте жизни, замедлению ее темпа, увеличению количества жизненно необходимого свободного времени для исследований и творчества. Особенное внимание Роззак уделяет критике фиксированного рабочего времени, которое, с его точки зрения, является важнейшим институтом порабощения человека.

За два года до появления книги Т. Роззака, в 1967 году, участник «Ситуационистского интернационала» Рауль Ванейгем в книге «Революция повседневной жизни» призывал ко «всеобщей международной карнавальной забастовке за полный отказ от принудительного труда» (Ванейгем, 2005. С. 65). Он подчеркивал, что труд и отдых необходимо заменить такой деятельностью, которая отвечала бы интересам и потребностям человека (Ванейгем, 2005. С. 72). В качестве альтернативы эксплуататорского труда и традиционной забастовки трудящихся автор предложил использовать бесплатную работу.

Рауль Ванейгем обосновывает внеэкономическую сущность труда необходимостью обеспечения конформного поведения: «Власть создает с помощью привлечения работника к труду дозу усталости, необходимую для пассивного подчинения ее телевизионному диктату» (Ванейгем, 2005. С. 41). Эксплуатацией рабочего времени человека современное общество не ограничивается. Другой формой подавления является создание индустрии досуга. Потребительский досуг, как и труд наемного работника, не приносит удовлетворения, поскольку в нем невозможна самореализация.

Дальнейшее развитие идея отказа от труда получила в книге «Зеленая поросль Америки» профессора Йельского университета Чарльза Райха, опубликованной в 1970 году. Автор характеризует труд как один из механизмов по обеспечению контроля, существующих в современном государстве, которое называет корпоративным (Reich, 1970. P. 163). Ч. Райх пишет, что корпоративное государство управляется с помощью кнута и пряника. Кнут – это трудовая дисциплина вкупе с правовыми нормами. Пряник – это достигнутый статус, погоня за которым обеспечивает полный контроль над образом жизни работника (Reich, 1970. P. 164–165). Стремление к контролю простирается далеко за пределы рабочего места и времени: работодатель стремится подчинить себе и частную жизнь работника, предъявляя к ней определенные требования. Ситуацию усугубляет появление новых технологий, нарушающих права человека, например применение детектора лжи при приеме на работу.

Основной функцией труда Чарльз Райх считает подавление индивидуальности, которое происходит с помощью навязывания человеку определенной профессиональной роли. Большинство современных профессий не предполагают ни творчества, ни ответственности, ни принятия решений, поэтому «человек не может быть счастлив в офисе» (Reich, 1970. P. 166). Несмотря на то что в США идеи Райха не находили применения, он делает прогноз: в будущем, по мере смены поколений, человечество может прийти к осознанию необходимости отказа от погони за статусом.

В 1980-е годы идею отказа от принудительного труда развивает Роберт Чарльз Блэк – младший (псевдоним – Боб Блэк), автор эссе «Упразднение работы». С точки зрения Боба Блэка, существование трудовых отношений является механизмом осуществления эксплуатации, по этой причине труд необходимо заменить игровой деятельностью, основанной на принципах добровольности, творческого самовыражения, отсутствия материальной заинтересованности (Блэк, 2004. С. 13–16).

Главное отличие игры от работы – это отсутствие принуждения в игровой деятельности. Игра осуществляется ради удовольствия и получения опыта, а не ради результата. Поскольку свойством работы является ее принудительность, даже та работа, что изначально могла приносить удовольствие человеку, становится со временем в тягость, если ее выполнение сопряжено с ежедневной обязанностью в ущерб всем другим видам деятельности. Описывая дисциплинарные свойства работы, Б. Блэк ссылается на отмеченное М. Фуко сходство в организации работы фабрик и тюрем (Блэк, 2004. С. 15). Принудительный труд, занимающий большую часть времени населения, – показатель репрессивного характера общественного устройства; работодатель подчиняет себе работника, тратя его личное время. Выполнение скучной, монотонной работы приводит к тому, что человек теряет свою способность к инициативе, потому им легче управлять, что и составляет, по Б. Блэку, истинную сущность труда. По этой причине автор выдвигает лозунг: «Никто и никогда не должен работать. Пролетарии всех стран… расслабьтесь!» (Блэк, 2004. С. 15).

Боб Блэк также критикует не только труд, но и досуг, подчеркивая, что свободное время взрослого человека в основном посвящено подготовке к работе, поездке на работу, возвращению с работы и приведению себя в чувство после нее. «Досуг – это время, потраченное на восстановление от работы и отчаянные, но безнадежные попытки забыть о ней» (Блэк, 2004. С. 17). Но если труд оплачивают, то за досуг приходится платить самому.

Блэк считает, что труд стал эксплуататорским только в индустриальную эпоху, что связано с кальвинистской трудовой этикой. Автор ссылается на данные исследований антропологов о том, что в примитивных обществах, живущих собирательством и охотой, количество часов, затраченных на труд, несоизмеримо с ситуацией в современном мире (Блэк, 2004. С. 23). Замена работы игрой и ремеслами, которые будут приносить полезные результаты, возможна в случае отказа от удовлетворения потребностей, не являющихся необходимыми и навязанных рекламой (тех потребностей, которые другие авторы называли «репрессивными», «престижными», «статусными»).

Таким образом, можно выделить общность взглядов на труд и отдых рассмотренных авторов. В частности, они отмечают, что труд не является экономической необходимостью, его цель – социальный контроль, воспитание конформизма, на котором основано массовое общество. Это объясняет, почему научно-технический прогресс не привел ни к освобождению человека, ни к существенному уменьшению количества рабочего времени. В качестве решения проблемы они предлагают индивидуальную стратегию – создание нового уклада жизни, основанного на игре, творчестве, свободе.

Многое из того, что предлагали теоретики контркультуры, казалось революционным, но стало возможным в XXI веке. С одной стороны, сегодня в сфере офисного труда наблюдается стремление работодателя ко все большему контролю над работником (формы такого контроля: электронные пропуска, IT-запреты на работе, онлайн-наблюдение за сотрудниками), а круглосуточный доступ к сети интернет и электронной почте привел не только к размыванию грани между трудом и досугом, но и к большему контролю работодателя над частным временем работника. С другой стороны, все больше молодых людей выбирают творческие профессии, гибкий график труда – уходит в прошлое и строгий корпоративный дресс-код, и многие другие атрибуты «подавления», описанные теоретиками контркультуры в 1960–1970-е годы.

Распространение таких практик, как геймификация труда, отказ от корпоративных норм, дауншифтинг, показывает, что основные идеи теоретиков контркультуры о необходимости изменения трудовых отношений становятся актуальными в современном мире.

Список литературы

Блэк Б. (2004) Анархизм и другие препятствия для анархии. М.: Гилея.

Ванейгем Р. (2005) Революция повседневной жизни. Трактат об умении жить для молодых поколений. М.: Гилея.

Поттер Э., Хиз Дж. (2007) Бунт на продажу: как контркультура создает новую культуру потребления. М.: Добрая книга.

Reich Сh. (1970) Teh Greening of America: How the Youth Revolution is Trying to Make America Livable. NY. Random House.

Roszak T.h (1969) The Making of a Counter Culture: Reflections on the Technocratic Society and Its Youthful Opposition. NY. Anchor Books.

LABOR AS A REPRESSIVE MECHANISM: a countercultural analysis of labor relations

Liudmila Kleshchenko

Author’s affiliation: Teh Herzen State Pedagogical University of Russia, Saint Petersburg, lucia.05.1968@gmail.com.

Teh article examines the conceptual approaches of counterculture theorists to the problem of labor in modern society. Teh author concludes that the common feature of counterculture theorist́s approaches to labor is their belief in the absence of its economic necessity. Labor in modern society carries out the function of social control, for this reason, scientifci and technological progress has not led to a reduction in working time. As a solution to the problem, counterculture theorists ofef r an individual strategy, such as self-expression in creativity. Teh ideas of counterculture theorists are embodied in the modern world in such trends as the gamifci ation of labor, the rejection of the dress code, and flexible working hours.

Keywords: counterculture, labor, leisure, game, refusal of work, Teh odore Roszak, Raoul Vaneigem, Charles A. Reich, Bob Black.

«Революция 4.0» и альтернативы досуга/недосуга
Григорий Тульчинский

Тульчинский Григорий Львович (gtul@mail.ru), доктор философских наук, профессор; Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург; Санкт-Петербургский государственный университет.

В статье анализируются некоторые следствия нового этапа («новой волны») развития цивилизации, («Революция 4.0»), радикально меняющие бизнес, потребление, госуправление, науку, образование, искусство, личную жизнь. Одно из таких следствий – стирание границ между трудом и свободным временем в экономике и образе жизни современного общества. Конвергенция занятости и досуга порождает новую ренту, а также новые формы эксплуатации. Этот фактор в сочетании с тотальной цифровизацией порождает новые формы социального контроля и новые неравенства в широком спектре: от факторов собственности до перспектив пост- и трансгуманистических.

Ключевые слова: досуг, занятость, новые неравенства, рента, свободное время, социальный контроль, труд, цифровизация.

JEL: Z13

Работа выполнена в рамках исследования «Механизмы смыслообразования и текстуализации в социальных нарративных и перформативных дискурсах и практиках» в Балтийском федеральном университете имени И. Канта при поддержке гранта Российского научного фонда № 18-18-00442.

Тренд занятости «четвертой волны»

В первом полугодии 2019 года средний уровень занятости в странах ОЭСР превысил 70 %, что является историческим максимумом, особенно с учетом стабилизации числа рабочих часов в расчете на одного работника. Этот рост занятости обеспечил большую долю прироста ВВП этих стран после экономического кризиса 2008 года. Однако новые рабочие места создавались в секторах с малой производительностью труда, что привело к замедлению ее роста до 0,9 % в год – вдвое против докризисных темпов. В ряде стран, таких как Греция, Мексика, Российская Федерация, а также в странах Южной Африки он оказался отрицательным. Так, в России его годовые темпы в 2014–2018 годах составили минус 1 %. Торможение роста производительности происходило во всех секторах, но максимальным было в сфере производства: во Франции – с 3 до 2 % в год, в Англии – с 4 до 0,5 %, в США – с 4,3 до минус 0,3 %. А поскольку большинство новых рабочих мест оказалось низкооплачиваемым, то замедлился и рост (с поправкой на инфляцию) среднего заработка: он оставался ниже докризисного в двух третях стран ОЭСР, включая Францию (0,5 % в сравнении с 1,5 %), Англию (1 % против 3 %) и Италию (минус 0,2 % против 1 %). По оценкам аналитиков, падали, хотя и другими темпами, расходы на интеллектуальную составляющую бизнеса, например на промышленные исследования (Меняйлова, 2019). Другими словами, мы имеем дело с тенденцией роста занятости в сферах, мало связанных с главными факторами экономического роста. Что за этим стоит?

Такой тренд вполне укладывается в модель трех стадий («волн») О. Тоффлера развития человечества – аграрная, индустриальная и постиндустриальная стадии порождали три «волны» акцентирования занятости (Тоффлер, 2004). На первой стадии это была «первичная» форма занятости – собирательство в широком смысле, как взятие природной ренты с помощью охоты и сельского хозяйства. На второй – «вторичная» – обработка и переработка сырья от ткачества до машиностроения. На третьей – «третичная» сфера занятости – многообразные сервисы. В наши дни эти три стадии дополняет новая «волна» смены формата развития всей цивилизационной среды. Этот новый рывок обусловлен тотальной медиализацией в цифровом формате («Революция 4.0»), радикально меняющей бизнес, потребление, госуправление, науку, образование, искусство, личную жизнь.

Мобильная связь и интернет обеспечили постоянную, буквально – перманентную включенность человека в коммуникацию. Звонки, sms-сообщения, электронная почта, социальные сети держат человека повсеместно, денно и нощно, в ситуации keep touch (на связи). Причем эта включенность оборачивается еще и доступностью тебя как абонента. Разумеется, можно блокировать некоторые контакты, отключаться на какое-то время, но это не избавляет от последующего «разгребания» информационно-коммуникативных «завалов».

Речь идет не просто о межличностной коммуникации, а именно о тотальной цифровой медиализации абсолютно всего жизненного уклада. Многообразные платформы и приложения ускоряют и облегчают не только покупки, но и предоставление экспертных и госуслуг. Эстонский опыт создания электронного правительства весьма убедителен: ввод всех данных о личности (от паспортных и банковских до медицинских) на единый носитель типа банковской карточки существенно облегчает жизнь.

Цифровые технологии, искусственный интеллект, интернет вещей создали и создают новые, невиданные ранее возможности сбора и обработки информации, общения, решения задач, проектирования, преподавания, контроля, развлечений и много чего еще. У нас на глазах меняются финансовая система, системы правового регулирования, социального контроля. Чего стоит одна только история с криптовалютами, породившими аналог «золотой лихорадки» всемирного масштаба!

Как и в предыдущих «волнах», радикально трансформирующих систему занятости, «Революция 4.0» несет технологии, открывающие перспективу массового высвобождения занятости: либо полное «высвобождение» от занятости, либо перекачку ее в тоффлеровскую «четвертичную» сферу – свободного творческого самовыражения, любительства, волонтерства, благотворительности, развлечений.