Czytaj książkę: «Прометей № 4»

Кредо «Прометея»
Слово редколлегии к читателям альманаха

Уважаемый читатель! В твоих руках новый выпуск историко-публицистического альманаха «Прометей» – принципиально нового издания, основанного участниками Клуба Левых Историков и Обществоведов (КЛИО).

Название альманаха не случайно. Прометея – легендарного древнегреческого титана, могучего защитника простых людей от произвола и деспотизма богов – Карл Маркс называл «самым благородным святым и мучеником в философском календаре». Ради счастья людей Прометей похитил божественный огонь у избранных, чтобы отдать его людям. Наш «Прометей» ставит именно такую задачу – сделать историческое знание уделом многих, осветить (и в прямом, и в переносном смысле) самые яркие эпизоды истории освободительного, антиабсолютистского движения нашего народа. Показать подлинные источники для его вдохновения, а также указать на влияние, которое оно оказало на современников и потомков. Свою задачу мы видим еще и в том, чтобы освободить от наветов и лжи имена замечательных людей, как в истории Родины, так и в истории мировой. Имена тех, которые подобно титану Прометею отдали пламень собственных душ во имя освобождения человека труда – самого благородного и жертвенного дела на Земле.

Данный альманах призван объединить усилия огромного числа ученых, которые в наше предельно трудное для отечественной науки время продолжают заниматься этой исключительно важной для нашей страны темой. Эту тему сегодня категорически не приемлют апологеты «официального» или «государственно-консервативного» взгляда на историю, представители которого безраздельно господствуют в общественно-политическом пространстве, независимо оттого к какой из групп этого, на самом деле единого, лагеря они принадлежат – к условному «либеральному» или условному «консервативному».

Авторы альманаха открыто заявляют, что их главная задача состоит в том, чтобы на основе объективного исторического анализа и объективных данных поставить заслон воинствующим фальсификаторам наиболее героических страниц отечественной истории, и в особенности ее советского этапа, как безусловной вершины в тысячелетнем движении народов России на пути к независимости, свободе и прогрессу. Истории, вместившей в себя ярчайшие страницы, которыми все народы нашей страны по праву могут и должны гордиться, и на примерах которой могут и должны строить свое настоящее и будущее.

Так же как и многие герои нашего первого и всех последующих выпусков «Прометея», наш альманах отстаивает идеи прогресса, идею поступательного развития человечества. Мы будем спорить, предлагать новые идеи и трактовки, открывать архивы. Отживших «консервативных» стереотипов и представлений об истории Родины (в особенности тех, которые в нашей науке обанкротились еще 200 лет назад) «Прометей» категорически не признает. То же самое относится и к мировой истории, к ее ангажированным интерпретациям, которые, к несчастью, завладели сегодня многими умами.

Свою наиглавнейшую задачу «Прометей» видит в том, чтобы на примерах русского и мирового исторического процессов приучить наш народ к той важной, но категорически неприемлемой для многих представителей сегодняшних «элит» мысли, что не они (эти самые «элиты») и не их нынешние венценосные и скрепоносные кумиры-охранители есть подлинные вершители судеб Отечества и истории в целом. Что именно народ, который должен знать всю правду о своей собственной истории – как раз и является самым первым и самым главным ее созидателем и творцом. Именно эту, казалось бы, банальную, но крайне непопулярную сегодня истину, словно легендарный огонь Прометея, как раз и будет доносить до читателя наш одноименный альманах.

Хотите знать правду о прошлом и настоящем, правду об обществе и государстве, о социализме и черносотенстве, о «святых» царях и полузабытых революционерах-героях? Правду о том, как меняется мир – иногда даже непосредственно на наших с вами глазах? О том, кому выгодны религии и войны, кто и почему стравливает народы и усыпляет в нас классовое сознание?

Читайте «Прометей»! Редакция издания будет признательна всем, кто готов сотрудничать и поддерживать альманах в нашей общей борьбе за объективную историю любыми доступными вам способами: подписывайтесь на него, присылайте свои материалы, обсуждайте его и распространяйте среди товарищей и друзей. Наш альманах сможет сделать важные открытия в области общественных наук только при условии, если мы будем взаимодействовать в режиме диалога и взаимопомощи, если будем вместе. Если мы будем действительно товарищами.

Вместе – победим!

Навечно в памяти народной

Мауль Виктор Яковлевич,
доктор исторических наук, профессор Тюменского индустриального университета (Нижневартовский филиал)
Емельян Иванович Пугачев: путь от донского казака до «царя-батюшки»¹

Аннотация. В статье раскрываются основные этапы и характеристики биографии Е. И. Пугачева – донского казака, предводителя Крестьянской войны 1773–1775 годов в России, одного из самых известных «самозванцев», прикрывавшего именем бывшего царя Петра III, легитимность войны народных «низов» с крепостниками.

Ключевые слова: Е. И. Пугачев, «пугачевское восстание», крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева, донские казаки, крепостное право, Пётр III, Екатерина II.

В сентябре 2023 года исполнится 250 лет с начала крупнейшего в дореволюционной России народного бунта под предводительством Емельяна Ивановича Пугачева. Осенью 1773 г. под именем императора Петра III он приобрел первых сторонников среди яицких казаков, а вскоре возглавил борьбу десятков тысяч подневольных людей разной социальной и национальной принадлежности против самодержавно-крепостнического гнета. И хотя бунт обернулся поражением и жестокой расправой над его вождями и рядовыми участниками, Пугачев навсегда вписал себя и свои дела в героические анналы истории.

Колоссальный размах движения и его потенциальная опасность для правящего режима сразу обратили на себя взоры не только потрясенных соотечественников, но и многих иностранных современников. Стремление власть предержащих понять причины и смысл грозных событий, чтобы, по возможности, исключить их повторения впредь, обусловило необходимость проведения тщательного официального следствия по делу Пугачева и пугачевцев, оставившего нам много бесценных документов. Неудивительно и то, что незаурядностью сюжетных коллизий пугачевский бунт с тех пор и поныне привлекает пристальное внимание отечественных и зарубежных ученых и мастеров изящной словесности, чьими стараниями история пугачевщины в разных форматах и с разной степенью подробности была донесена до заинтересованных читателей. Среди лучших примеров недавних изданий приведу книгу Е.Н. Трефилова «Пугачев», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» и отразившую новейшие тенденции в изучении пугачевской темы.

Портрет Е. И. Пугачева. Неизвестный автор. XVIII в.

Появление такой качественной работы было тем более своевременным, что в постсоветский период в адрес великого бунтовщика обрушился буквально шквал умопомрачительной критики, демонстрирующий своеобразный психоз определенной части пишущей братии. В едином порыве безудержной демонизации Пугачева реанимировались и существенно приумножились, казалось бы, давно отброшенные в «сорную корзину истории» и без того крайне негативные суждения дореволюционных предшественников.

Вспоминается десятилетней давности посещение широко разрекламированной СМИ выставки в Манеже, посвященной 400-летию царской династии Романовых. Технологически безупречно обставленная, она, тем не менее, произвела удручающее впечатление предвзятостью трактовок тех страниц прошлого, что не совпадают с догматами православно-монархического историцизма. Среди исторических персонажей, которым особенно не повезло на похвалы организаторов, числился и донской казак Емельян Пугачев. Для полноты впечатления без купюр процитирую взятый со слайдов экспозиции одиозный текст о нем: «Самозванец, предводитель бунта и широкомасштабных грабежей в Поволжье и Южном Урале. В 1771 году дезертировал из армии, стал бродяжничать и заниматься разбоем. Несколько раз попадал под арест, но совершал побеги. В 1772 году был приговорен к каторге. Но бежал, создал шайку, приняв имя императора Петра III. В манифесте „император Петр Федорович“ призывал казнить Екатерину II как „неверную жену“. В 1773 году многочисленные отряды пугачевцев занимались разбоем на огромной территории от Урала до Волги. Одно имя Пугачева вызывало неподдельный страх среди населения. Политика „императора“ была проста: „Семейства крестьянские, престарелых, малолетних и женский пол гнать за своей толпой, а заводские и крестьянские строения выжечь“. Большинство соратников Пугачева не интересовало, настоящий он царь или нет. Главное, что он разрешил им безнаказанно грабить и убивать. Главным финансовым обеспечением „армии“ самозванца были не только многочисленные грабежи, но и продажа русских людей на невольничьих рынках Востока. Турция, которая в это время воевала с Россией, охотно приобретала русских рабов. После безуспешной осады Оренбурга Пугачев двинулся на Волгу и взял Казань. Пугачевцы насиловали женщин и убивали мужчин, включая стариков и детей. В Казани они находились всего один день, но успели в пьяной вакханалии полностью разграбить и сжечь город. В знак солидарности с пострадавшим населением Казанской губернии императрица Екатерина II объявила себя казанской помещицей, что вызвало глумление в европейских газетах. В связи с размахом пугачевского восстания правительство вынуждено спешно заключить мир с турками и перебросить в Поволжье армию. Преследуемый правительственными войсками Пугачев двинулся вниз по Волге. Он бежал – „но бегство его казалось нашествием“ (Пушкин). Повстанцы потерпели крупное поражение под Царицыном. В сентябре 1774 года Пугачев был выдан своими соратниками властям и доставлен в Москву в клетке. Суд приговорил его к четвертованию».

Что ж, отбросив извинительную после такой характеристики брезгливость к пасквилянтам от истории, противопоставить натиску огульного очернительства можно лишь взвешенное, опирающееся на исторические источники научное исследование жизненного пути народного героя. При этом надо помнить о недопустимости подходить к реконструкции минувших событий с аксиологическими и морально-этическими мерками нашей новейшей эпохи. Адекватный взгляд в прошлое возможен только с учетом культурного контекста изучаемого периода. Цель статьи заключается не в пересказе хорошо изученного событийного ряда пугачевского бунта от его возникновения до подавления правительственными войсками, но в намерении выявить и проанализировать узловые вехи «карьерного роста» Пугачева, прошедшего удивительный путь от донского казака до народного «царя-батюшки».

Жизнь Пугачева разворачивалась на фоне болезненно переживавшегося страной кризиса традиционной идентичности. Еще с петровских времен намеченный властями вектор перемен обусловил переходное состояние русского общества от «преданья старины глубокой» к тотальному заимствованию западноевропейских технологий и незнакомых прежде инноваций. Затеянную верхами «революцию сверху» приходилось осуществлять насильно, через навязывание чужих для страны культурных ценностей, поскольку почва для них не была подготовлена органичным развитием российской истории. Остро ощущаемые симптомы кризиса обнаруживали себя в усилении экономической кабалы общественных низов, их полной политико-правовой недееспособности и невозможности легально выразить недовольство – «выпустить пар». Иными словами, в тогдашних условиях не сформировались компенсаторские механизмы мирного снятия социального напряжения, а потому отстоять право на достойное существование можно было только взявшись за оружие. В ситуации антагонистического конфликта, когда привычный мир человека рушился буквально на глазах, идеализация святой старины становилась единственным психологическим прибежищем от давления бездушной государственной машины. Игнорируя любые резоны простонародья, она под прикрытием законов, как в жерновах, методично перемалывала людские судьбы, играя ими, словно марионетками. Неизбежное в такой ситуации эмоциональное брожение грозило в любую минуту выплеснуться на поверхность жизни мутной пеной грозного русского бунта.

Избрав бунт главным средством защиты родных устоев, традиционная культура искала индивидуальные формы спасения от угрозы распада привычных структур повседневности. Нужен был человек, который не просто бы встал во главе общественного протеста, но, идейно слившись с массами, мог выразить их интересы и повести за собой. Таким человеком оказался донской казак Пугачев, и этот выбор истории едва ли можно считать случайным стечением обстоятельств. Переходная по своей культурной сути эпоха неизбежно должна была породить соответствующую времени личность, способную выразить назревшую историческую потребность, но сделать это по-своему, наложить на нее личностный отпечаток. «Бунтарская идеология Пугачева складывалась постепенно, – подчеркивал С.М. Троицкий. – К мысли назваться Петром III и от его имени поднять народное восстание он пришел не сразу». Необходимо понять, как мог простой казак решиться на заведомую опасную авантюру, и почему из всех многочисленных претендентов именно ему удалось наиболее достоверно сыграть роль «царя-батюшки», суметь «докричаться до народа».

Для этого имелись весомые предпосылки, заключавшиеся в наличии у Пугачева харизматического дара, менее выраженного или вовсе отсутствовавшего у прочих самозваных Петров III. В нем прочно укоренились базисные черты православного человека («греческого исповедания кафолической веры»), чуткая боль к народным страданиям («жаль де мне очень бедного простого народа») и интуитивное стремление затормозить перемены, вернуть страну в традиционное русло, например, «оставить казаков на таком основании, как деды и отцы войска Донского служили». К этому добавлялась готовность использовать новые средства достижения цели, завуалировав их под традиционной оболочкой. Не последнюю роль играло наличие высокой самооценки, как правило, не соответствовавшей его реальному статусу.

Донские казаки. Художник А. Теленик

Надо заметить, что психологический склад донских казаков отражал специфику их повседневного существования. Важной особенностью их менталитета было стремление сравняться с дворянами, стать с ними на один уровень. Казаки гордились не только тем, что над ними нет господ, но и тем, что сами стоят выше тяглых людей. Судя по всему, они искренне отождествляли свою жизнь с «волей», обладали незаурядной воинской выучкой и достаточно широким кругозором. Поскольку детство и юность Пугачева прошли на Дону, он сызмальства усвоил типичные качества донских казаков: патриотизм, монархизм, православную религиозность при склонности к дохристианским суевериям, ненависть к врагу, но в тоже время – полную терпимость в своей среде к людям нерусской этнической и нехристианской религиозной принадлежности. Как и всем казакам, Пугачеву с детства прививалась преданность войсковому братству, любовь к свободе, беззаветная храбрость и стойкость в бою, умение стойко переносить тяготы и лишения, высокая социальная мобильность, легкость на подъем, привычка и способность к активным действиям. Эту выносливость и несгибаемость воли он пронес через всю жизнь.

Вероятно, Пугачев, подобно своим землякам, рос в убеждении, что историческая роль казачества состоит в защите православной христианской веры, Российского государства, государя и народа от «бусурман» и «изменников». Но выработанные вековым опытом каноны казачьего мышления и поведения не совпадали с императивами переходной эпохи, подвергавшей их эрозии. Родное и знакомое к середине XVIII в. по существу переставали быть тем же самым или похожим на прежнее. Наступление государства на права вольного казачества разрушало старинный идеал гармонии на Дону. Пугачеву неоднократно доводилось выслушивать жалобы о том, как казаков «хотят обучать ныне по-гусарски, и всяким регулярным военным подвигам <…> У нас де много уже и переменено, старшин де у нас уже нет, а названы вместо оных ротмистры». Он узнавал от собеседников о великих обидах казакам: «Наши командиры нас де бьют и гоняют, жалованье наше затаивают, – и, тому уже шесть лет, государыня де наше жалованье жалует, а они, незнамо куда, употребляют. И сколько тепереча уже перебито и померло наших козаков! А кто де только о жалованье станет говорить, то сажают под караул без государева указу и в ссылки разсылают, и государыня де о том не знает. И своих командиров выбирают: у нас де прежде сего не было пятидесятников, а теперь де и оные завелись; так мы де теперь и опасны, – прежде де в сотне-та был один сотник, а ныне де все новое». Надо понимать, что не только фольклорные утопии, но и суровая проза жизни становились его учителями. Неслучайно, биография Пугачева изобиловала многими метаморфозами, не характерными для традиционного общества. В то время как старый порядок предполагал прикрепление человека к определенному социальному статусу, Пугачеву неоднократно приходилось его менять. В течение своей «карьеры» он успел сыграть немало ролей: начав с рядового казака и побыв казачьим сотником, беглецом, «старообрядцем», «купцом», в конце концов, примерил «наряд» императора. Частая перемена социальной «одежды» отражала системный кризис общества, проявлявшийся на индивидуальном уровне как поиск личной идентичности.

Родился Емельян Пугачев около 1742 г. в казачьей семье в Зимовейской станице на Дону, и «до семнадцатилетнего возраста жил я все при отце своем так, как и другия казачьи малолетки в праздности». Но настолько уж прихотливы «капризы» госпожи Клио, что Пугачев и вождь мощного народного движения XVII в. С.Т. Разин оказались земляками²². «И трудно представить, – справедливо отмечал А.С. Мыльников, – чтобы Е.И. Пугачев сызмальства не слыхал о своем знаменитом предшественнике, чье имя прочно вошло в фольклор, часто сливаясь с именем Ермака». А, услышав, возможно, не раз завидовал его громкой славе, в мечтах возносился еще выше: уже не Разин, а он сам мысленно бросал своим «работничкам» знаменитый клич: «Сарынь на кичку». И хотя неизвестно, играли на Дону в «Стеньку Разина», или нет, такое предположение вполне допустимо. Как сообщают биографы Пугачева, с детства «он отличался смелым и решительным характером, выступал заводилой среди сверстников, верховодил ими», нередко «проявлял крутой нрав, строптивость, любил командовать». Точь-в-точь как его выдающийся земляк, «малейшему знаку» которого «повиновались <…> и были ему верны, как если бы он был самым великим монархом в мире». Однако в течение длительного времени у Пугачева, от рождения имевшего деятельную натуру и взрывной темперамент, не было иных, кроме детских игр, выходов для кипучей энергии. Тем не менее, уже в раннем возрасте он проявлял несомненное честолюбие, стремился обратить на себя внимание окружающих и стать лидером не в фантастических грезах, а в реальных отношениях с другими людьми. Вероятно, фольклорный образ Стеньки Разина на годы вперед стал для него тем идеалом, по которому Пугачев «измерял» каждый свой шаг.

После смерти отца, непоседливый, шаловливый мальчишка сразу повзрослел, превратился в самостоятельного домохозяина со своим участком земли. В семнадцать лет женился на казачьей дочери Софье Недюжевой, став главой семьи. Вскоре после свадьбы его призвали на службу «в пруской поход», а позже в 1769–1770 гг. он воевал с турками и за храбрость был произведен в хорунжие, командовал казачьей сотней. Начиналась типичная для казака карьера, и дальнейший путь Пугачева, казалось, был предопределен традицией. Участие в заграничных походах существенно расцвечивало «картину мира», несмотря на молодость, обогащало солидным жизненным опытом. Вернувшись домой со славой, он, наверняка, заслужил бы почет, став уважаемым на Дону казаком, к мнению которого станичники внимательно прислушиваются. Этим могли быть удовлетворены его лидерские амбиции, а личное счастье обретено в семейном благополучии (он уже имел трех детей). Со временем обзавелся бы имуществом и достатком.

Так могло быть прежде, но этого не произошло сейчас. Смятение эпохи сказалось на свойствах характера будущего народного героя: «В Пугачеве сильно представлен беспокойный, бродяжий, пылкий дух и, сверх того, артистический дар, склонность к игре, авантюре. Пугачев играл великую отчаянную трагическую игру, где ставка была простая: жизнь», – заметил Н.Я. Эйдельман. Поэтому царская служба ему быстро надоела, «захотелось воли», – домысливал историк тогдашние намерения Пугачева, – да тут еще «„весьма заболел“ – „гнили руки и ноги“, чуть не помер³³. Шел 1771 год. До начала великой крестьянской войны остается два года с небольшим; но будущие участники и завтрашний вождь, конечно, и во сне не могли ничего подобного вообразить <…> Если б одолела болезнь Пугачева – как знать, нашелся бы в ту же пору равный ему „зажигальщик“? А если б сразу не объявился, хотя бы несколькими годами позже, – неизвестно, что произошло бы за этот срок; возможно, многие пласты истории легли бы не так, в ином виде, и восстание тогда задержалось бы или совсем не началось. Вот сколь важной была для судеб империи хворость малозаметного казака».

Для понимания особенностей реализации пугачевской самооценки симптоматичен известный казус под Бендерами во время одного из военных походов. У Пугачева была, очевидно, хорошая сабля. Зная, что оружие даруется «от государей в награждение за заслуги», он попытался уверить сослуживцев, будто «сабля ему пожалована потому, что он – крестник государя Петра Первого», умершего в 1725 г., за семнадцать лет до появления на свет Пугачева. «Слух сей пронеся между казаков и дошел до полковника Ефима Кутейникова, но, однакож, не поставили ему сие слово в преступление, а только смеялись». Данный пример показывает, что и на войне, Пугачев стремился не быть в числе последних, «произвесть в себе отличность от других». Он, как и в детстве, пытался демонстрировать «особость», выделиться из общей массы, но пока был готов терпеть насмешливый хохот боевых товарищей.

Событие, которое могло усугубить кризис личной идентичности, произошло во время Семилетней войны. По распоряжению командира Пугачева подвергли телесному наказанию. Позднее он объяснял, что «состоят-де на спине у него знаки <…> от того, что он, Пугачев, жестоко бит был казацкими плетьми во время бывшей Пруской войны, под местечком Кривиллы, по приказанию казачьего полковника Ильи Денисова, за потеряние им, Пугачевым, его, Денисова, собственной лошади». Несомненно, эта жестокость, воспринятая как несправедливость, запали в душу горячего и вольнолюбивого казака. Произошло столкновение двух установок – представлений Пугачева о самом себе, его ожиданий, честолюбивых помыслов с суровой реальностью, мало совпадавшей с высокой самооценкой. Не будь ее, побои (кстати, не последние в жизни) едва ли произвели бы на него большое впечатление, как случилось, например, с яицким казаком Иваном Пономаревым. На допросе он признавался, что «однажды на Яике сечен же плетьми, но за какую вину – не упомню». «Амнезия» Пономарева вполне вписывается в отечественную традицию, в соответствии с которой «наказанье, как бы жестоко оно ни было», принято называть «царской милостью, и, отбыв его, они благодарят за него царя, судью и господина, кланяясь до земли». Потому-то простой казак не помнит, за что его секли, иное дело будущий «всероссийский император».

Наказание Пугачева на языке традиционной культуры означало символическое понижение «незаслуженно высокого», тем более что на спине остались следы, заметные еще накануне его объявления на Яике. Произошла семиотизация тела жертвы, оно само превратилось в знак, став носителем определенной информации. В семантическом контексте эпохи физическое насилие «можно рассматривать в терминах коммуникации – как разновидность использования телесного кода <…> это сигнал, причем безусловный и непререкаемый: его невозможно игнорировать. Следовательно, воздействие на тело может использоваться как средство навязанной коммуникации: способ передать сообщение даже тогда, когда другая сторона не готова или не желает его принять». Такой сигнал интериоризировался на бессознательном уровне, детерминируя последующую эмоциональную реакцию индивидов. Не столько физическая боль, сколько психологическая травма, не исключено, породила в Пугачеве страх перед властью, может быть даже панический, но вместе с тем и острую, болезненную жажду власти.

Осада Уфы пугачевцами. Художник А. П. Лежнев. 2005 г.

В 1771 г. самовольно оставив службу под предлогом болезни, Пугачев ввязался в авантюру своего родственника Симона Павлова. Перевез его с казаками на другой берег Дона, хотя знал, что «по установлению положена казнь таковым, кто дерзнет переправлять кого за Дон». Все же намерения беглецов пока еще вызывали у него неприкрытый испуг: «Что вы ето вздумали, беду и со мною делаете, ни равно будет погоня, так по поимке и меня свяжут, в тех мыслях якобы вас подговорил, а я в том безвинно отвечать принужден буду». «Для того он, Пугачов, и убежал», что страшился держать ответ перед властью, – сообщал он позднее на допросе. Верноподданный ее императорского величества в одночасье стал вне закона. Помогая зятю бежать за Дон, совершал сакральный разрыв с традицией, нарушал ее культурные запреты. С этого началась захватывающая история пугачевских приключений: многочисленных побегов, арестов, новых побегов, а в промежутках – интригующих странствий.

В конце того же года Пугачев добрался до Северного Кавказа, где записался в Терское казачье войско, ибо «тамошния-де жители странноприимчивы». Здесь он снова пытается занять лидирующее положение, на сходе казаков-новоселов был избран ходоком в Петербург, чтобы добиться от Военной коллегии выдачи денежного жалования и провианта. Однако в феврале 1772 г. последовал арест в Моздоке и вскоре – очередной побег. Весну и лето Пугачев скитался по старообрядческим селениям под Черниговом и Гомелем, после чего решил вернуться в Россию. Получение нового паспорта на Добрянском пограничном форпосте фактически открывало ему возможность начать жизнь с нуля «в Казанской губернии, на реке Иргизе». Но честолюбивой душе Пугачева спокойствие было противопоказано.

Тюремные застенки, побои, побеги, поиски пристанища закаляли тело с духом, но объективно работали на снижение самооценки, которая не дополнялась ожидаемым пиететом со стороны гипотетических почитателей. Пугачев по-прежнему оставался маргиналом, находящимся в бегах, скрывающимся от правосудия и рассказывающим про себя разного рода байки и небылицы. Маршруты его будто заранее писаны незримым роком, всякий раз направлявшим беглеца туда, где были сильны протестные настроения. На Дону, на Тереке, в Таганроге или раскольничьих скитах – везде бурлило море народного недовольства. Путь его «проходил через места, еще недавно бывшие свидетелями выступлений первых самозванцев» под именем Петра III. «Трудно предположить, чтобы все это не отозвалось в душе Пугачева и не отложилось в его памяти», роль «третьего императора» была подсказана ему самой жизнью.

Пугачев услышал о самозванцах, и в механизме личной идентификации как будто что-то сработало, высокая самооценка нашла для себя новый подходящий ориентир. Уже не образ «еретика и разбойника» Разина, а имя императора Петра III манило честолюбивые помыслы Пугачева. Узнав, что какой-то беглый солдат увидел в нем «подобие покойного государя Петра Третьего», Пугачев, «обрадуясь сему случаю, утвердился принять на себя высокое название». Попав осенью 1772 г. на Яик, где только что отгремели раскаты казачьего восстания, Пугачев смог понять: судьба дарит ему эксклюзивный шанс: «В сие то время я разсудил наимяновать себя бывшим государем Петром Третиим в чаянии том, что яицкие казаки по обольщению моему скорей чем в другом месте меня признают и помогут мне в моем намерении действительно».

Побывав среди заволжских староверов, на Иргизе и в Яицком городке, Пугачев узнал подробности недавно подавленного мятежа, и стал подговаривать яицких казаков к побегу на земли Закубанья: «Не лутче ль вам вытти с Яику в турецкую область, на Лобу реку, а на выход я вам дам денег <…> А, по приходе за-границу, встретит всех вас с радостию турецкой паша, и, естьли де придет еще нужда в деньгах войску на проход, то паша даст еще, хотя и до пяти миллионов рублей». Между тем, за Кубанью лежали крымско-турецкие земли, иноверные и, значит, неблагочестивые, на них не распространялась божественная благодать. Поэтому пугачевский призыв – не просто государственная измена, но и святотатственное «дьявольское искушение» на запредельный выход из сакрального локуса святой Руси. Но там, где обычный простолюдин прошлого должен был остановиться в благоговейном трепете, Пугачев, нарушая культурное табу, шел дальше, «маскируясь» в традиционные «одежки». То, что казалось кощунством для старины, становилось возможным сегодня, когда под натиском обмирщенных инноваций мистическое вето традиционной культуры ощущалось уже не так строго. Он неслучайно напомнил собеседникам, что подобным же образом в свое время поступили донские бунтовщики – казаки-некрасовцы, затем ставшие объектом народной идеализации.

В словах Пугачева о некрасовцах, по сути, акцентировалось сложное народное представление о том, что по мере освоения «чужого» пространства, оно способно стать «своим», сакрально насыщенным. В традиционной системе ментальных координат география, таким образом, оказывалась разновидностью этических принципов, а путешествие рассматривалось «как перемещение по „карте“ религиозно-моральных систем: те или иные страны мыслились как еретические, поганые или святые». Как отмечалось в литературе, мифологема пути выступала в таких случаях «не только в форме зримой реальной дороги, но и метафорически – как обозначение линии поведения», целью которого «является не завершение пути, а сам путь, вступление на него, приведение своего Я, своей жизни в соответствие с путем, с его внутренней структурой, логикой и ритмом». Данный мотив четко прослеживается в самозванческой интриге Пугачева, определяя его реальные и легендарные маршруты. Известно, что во время попытки заявить казакам о своем подлинно «высоком происхождении», он рассказывал, что «ходил в Польше, в Цареграде, во Египте, а оттоль пришол к вам на Яик». Сакральная география объявленных путешествий должна была символизировать идею избранничества, органически вытекавшую из деления земель на праведные и грешные. Однако с первого раза наметившееся было «воплощение» в императорской ипостаси не получило развития. По поступившему извету Пугачева арестовали, 4 января 1773 г. доставили в Казань и после допроса заключили в тюрьму. Вопрос о его судьбе рассматривался в Петербурге, где он был осужден на пожизненные каторжные работы в заполярном Пелыме. Но приговор прибыл с трехдневным опозданием. Находясь в тюремном остроге, Пугачев внушил к себе такое доверие окружающих («колодники, также и солдаты почитали меня добрым человеком»), что сумел подстроить успешный побег. Уйдя от преследователей, он уже целенаправленно двинулся к яицким казакам, укрывался на Таловом умете и в других глухих степных хуторах, встречался с участниками недавнего восстания 1772 г. на Яике. В разговорах с ними принимал самое заинтересованное участие, задавая сочувственные вопросы: «Какие вам, казакам, есть обиды и какие налоги?» Горько упрекал собеседников: «Как де вам, яицким казакам, не стыдно, что вы терпите такое притеснение в ваших привилегиях!». И, наконец, объявил себя «третьим императором». В ответ на неожиданное признание «Караваев говорил ему, Емельке: „Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки“, то Емелька встав з земли и разодрав у рубашки ворот, сказал: „На вот, кали вы не верите, щто я – государь, так смотрите – вот вам царской знак“. И показал сперва под грудями, как выше сего он говорил, от бывших после болезней ран знаки, а потом такое ж пятно и на левом виске. Оные казаки, Шигаев, Караваев, Зарубин, Мясников, посмотря на те знаки, сказали: „Ну, мы теперь верим и за государя тебя признаем“».

«Императорскую» роль Пугачева стоит считать закономерным итогом его предшествовавшей биографии и благоприятного стечения сложившихся обстоятельств. Причем на Таловом умете договаривающиеся стороны быстро нашли общий язык, словно давно искали именно друг друга. Впоследствии один из участников встречи, вспоминая о ней, будто бы даже сформулировал причины поддержки казаков: «Тогда де мы по многим советованиях и разговорах приметили в нем проворство и способность, вздумали взять ево под свое защищенье, и ево зделать над собою атаманом и возстановителем своих притесненных и почти упадших обрядов и обычаев». «Выбрав» себе «государя», казаки, по свидетельству Пугачева, стали оказывать ему «яко царю, приличное учтивство». В ответ на появление «истинного» царя в сентябре 1773 г. на Яике вспыхнул пугачевский бунт.

Заметим, что самозванческая интрига зародилась в среде яицких казаков, от которых Пугачев получил высокий кредит доверия. Для остального же люда достаточно было уверений казаков, издавна служивших объектом народной идеализации. Так, пугачевец Иван Творогов на допросе показал: «Злодея почитал я прямо за истинного государя Петра третьего, потому, во-первых, что яицкие казаки приняли и почитали его таким; во-вторых, старые салдаты, так, как и разночинцы, попадающие разными случаями в нашу толпу, уверяли о злодее, что он подлинной государь; а, в третьих, вся чернь, как-то: заводские и помещичьи крестьяне, приклонялись к нему с радостию и были усердны, снабжая толпу нашу людьми и всем тем, что бы от них ни потребовано было, безоговорочно». О том же слова другого Ивана – видного бунтовщика Белобородова, что хотя «он в лицо ево и не признал, однако, по уверению Голева и Тюмина, как они служили при бывшем императоре в гвардии, считал и в мыслях за истинного государя, да и другим во уверение объявлял». И подобным сообщениям несть числа.

В условиях признания венценосных запросов харизма Пугачева удвоилась сакральной ценностью царской власти, а высокая самооценка стала завышенной, что, несомненно, придало уверенности всем его поступкам. Об этом однозначно говорят красноречивые свидетельства источников: «Потом, вошел в церковь, приказал попам служить молебен и на ектениях упоминать себя государем, а всемилостивейшей государыни высочайшее имя исключить». Или, как это было в Алатыре, когда после взятия города, Пугачев первым делом «велел отрубить голову городничему, а на утро следующего дня согнать народ в собор приносить присягу. Собрался народ, собор переполнен, только посредине дорожка оставлена, царские двери в алтарь отворены. Вошел Пугачев и, не снимая шапки, прошел прямо в алтарь и сел на престол; весь народ как увидел это, так и пал на колени – ясное дело, что истинный царь, тут же все и присягу приняли».

Прочному вживанию Пугачева в образ Петра III также способствовал его внешний вид. Нарядная одежда становилась важным элементом обоснования его претензий на царское имя. По словам очевидцев, он отличался от других «богатым казачьим, донским манером, платьем и убором лошадиным». Позже Пугачев привез из Яицкого городка «красную ленту, такую, какие <…> на генералах видал, и ту ленту надевал он на себя под кафтан». Чтобы нарядить «царя-батюшку» казаки привезли ему «бешмет коноватной, зипун зеленой суконной, шапку красную, кушак, а сапоги были куплены Мясниковым». Неслучайно, в казачьем фольклоре повстанческий вождь и «по обличью» был царем: «Парчевый кафтан, кармазинный зипун, полосатые канаватные шаровары запущены за сапоги, – а сапоги были козловые с желтой оторочкой <…> шапка на нем была кунья с бархатным малиновым верхом и с золотой кистью, – а кафтан с зипуном обшиты широким в ладонь, прозументом».

«Портрет Пугачева, написанный поверх Портрета Екатерины II». Мистификация XIX века

Но однажды признанному государем, Пугачеву, как и любому другому успешному самозванцу, необходимо было постоянно поддерживать высокое реноме в глазах «подданных». О таких попытках свидетельствуют, например, его именные манифесты и указы. Вчитаемся и вдумаемся в них: «Точно верьте: в начале бог, а потом на земли я сам, властительный ваш государь», – убеждал он башкир Оренбургской губернии в указе от 1 октября 1773 г. Иногда в заявлениях самозванца доходило едва ли не до самообожествления: «Глава армии, светлый государь дву светов, я, великий и величайший повелитель всех Российских земель, сторон и жилищ, надо всеми тварьми и самодержец и сильнейшей своей руке, я есмь», – безапелляционно утверждалось в преамбуле именного указа атаману В.И. Торнову в декабре 1773 г. В увещании пугачевского полковника Ивана Грязнова жителям Челябинска можно найти любопытный параллелизм повстанческого Петра III и Мессии: «Господь наш Иисус Христос желает и произвести соизволяет своим святым промыслом Россию от ига работы, какой же, говорю я вам – всему свету известно».

Поскольку аутентичность «императора казаков» не вызывала сомнений повстанцев, он считал себя вправе быть верховным распорядителем жизней и судеб. Потому полагал возможным распоряжаться душами людей – печься об их спасении («И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни»), либо лишать их такой возможности. Обратим внимание на текст казачьей исторической песни «Поп Емеля», главный персонаж которой, обращаясь к казакам, просит: «Головы рубите, а душ не губите». Вероятно, сознанием права вершить «высший суд» следует объяснить неоднократные публичные угрозы «изменникам»: «А когда повелению господина скорым времянем отвратите и придете на мой гнев, то мои подданные от меня, не ожидав хорошее упование, милосердия б уже не просили, чтоб на мой гнев в противность не пришол; для чего точно я присягаю именем божиим, после чего прощать не буду, ей, ей»; «Кто не повинуется и противится: бояр, генерал, майор, капитан и иные – голову рубить, имение взять». Причем слова Пугачева не расходились с делами и становились весомым подспорьем народной веры в своего лидера. Тимофей Мясников вспоминал, как в первые же дни бунта «самозванец повесил двенатцать человек. Тогда все бывшие в его шайке пришли в великой страх и сочли его за подлинного государя, заключая так, что простой человек людей казнить так смело не отважился бы». Поэтому рядовые повстанцы часто не решались на самовольное пролитие крови пленников, дожидаясь появления «третьего императора». Казак Иван Ефремов в подробностях повествовал о таких типичных расправах в Яицком городке, которые начались лишь после того, как «приехал из Берды и злодей Пугачов».

Во всех соответствующих примерах решительность, твердость и безжалостность предводителя символизировали так называемую «царскую грозу», считавшуюся прямой обязанностью надежи-государя. Об этом, например, говорилось в указе от 17 октября 1773 г., адресованном администрации Авзяно-Петровского завода: «А ежели моему указу противиться будите, то вскорости восчувствуити на себя праведный мой гнев, и власти всевышняго создателя нашего избегнуть не можете. Никто вас истинным нашия руки защитить не может». «Праведный гнев» – это ведь и есть «царская гроза», подкрепленная претензией на сакральный статус. Отсюда и патетика пугачевских указов: «А ныне ж я для вас всех един ис потеренных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан. То, естли кто ныне понять и уразуметь сие может о моем воздаваемом вам милосердии, и всякой бы, яко сущей раб мой, меня видеть желает».

Выдавая себя за Петра III, Пугачев полностью входил в исполняемую роль, что отразилось на характере взаимоотношений с окружением. Дистанция от простонародья – он все же государь, вызывала психологическую тягу пугачевцев к вождю, стремление быть к нему поближе, заслужить его благосклонность либо ненавязчивым советом незаметно воздействовать на принимаемые решения. Но одновременно с этим – нарочитая доступность, которая часто шла ему во вред. Оказывается, хоть он и «помазанник Божий», ничто человеческое ему не было чуждо. Примером последнего рода можно считать женитьбу на казачке Устинье Кузнецовой, которая буквально ошеломила многих восставших: «Народ тут весь так как бы руки опустил, и роптали, для чего он не окончав своего дела, то есть не получа престола, женился». А потому, утверждал Творогов, «с того времени стали в нем сумневатся». В унисон звучат и слова его тезки Ивана Почиталина о том, как «в народе зделалось сумнение, что Пугачев не государь, и многие между собою говорили, как же етому статца, чтоб государь мог женитца на казачке, а потому многие начали из толпы его расходится, и усердие в толпе к ево особе истреблялось». Сомнения оказались столь сильными, что и десятилетия спустя казачий фольклор помнил, что именно «женитьбой своей он всю кашу испортил. Как только узнали, что он женится на Устинье Петровне, так все и запияли: „Какой он царь“, все заговорили, „коли от живой жены женился!“ Женитьбой, ничем другим, он и подгадил сам себе».

Несмотря на отдельные промахи, у названного «императора» продолжали появляться тысячи почитателей и верных соратников. Ради своей святой веры они готовы были идти до конца, как например, крепостной крестьянин Василий Чернов, который «под жестоким мучением во все продолжительное время упорствовал назвать Пугачева злодеем, почитая ево именем государя Петра третияго». Безусловными факторами народного доверия были неустрашимость, неуязвимость и успешность вождя. Его, словно бы, мистические способности подтверждались неоднократными побегами из тюрем в период «злополучных» странствий: «Несколько раз арестованный, он умел так говорить с часовыми, что они бежали вместе с ним. Как здесь не вспомнить о заветном слове, против которого не могли устоять замки и запоры?!». В 1773–1774 гг. убежденность пугачевцев в том, что движение возглавляет император Петр III, крепла по мере успехов в борьбе с правительственными силами. Повстанцы рассуждали, что «если б это был Пугач, то он не мог бы так долго противится войскам царским». «Притом же все были поощряемы ево смелостию и проворством, ибо когда случалось на приступах к городу Оренбургу или на сражениях каких против воинских команд, то всегда был сам напереди, нимало не опасаясь стрельбы ни из пушек, ни из ружей. А как некоторыя из ево доброжелателей уговаривали ево иногда, чтоб он поберег свой живот, то он на то говаривал: „Пушка де царя не убьет! Где де ето видано, чтоб пушка царя убила?“». Приписной заводской крестьянин Семен Котельников на допросе «вразумлял» следователя: «Да и потому каждому разуметь можно, что, естли бы де подлинно не государь был, то бы давно полки были присланы; а хотя де две роты с майором присланы, и те безъизвестно пропали <…> его высокопревосходительство, господин генерал-аншеф и разных ординов кавалер, Александр Ильич Бибиков съехался з государем и, увидя точную ево персону, устрашился и принял ис пуговицы крепкого зелья, и умер». Так и казачьи предания еще в середине XIX века хранили будто бы неопровержимые доказательства «истинности» Пугачева/Петра III: «его многие из наших казаков признавали, и он многих признавал. К примеру, спросит, бывало, он: „а жив ли у вас сотник, иль-бо старшина такой-то?“ Скажут: „жив!“ „А где он?“ спросит. „Позовите-ка его ко мне!“ И приведут, бывало, к нему, кого спросит. „Здравствуй, говорит, Иван иль-бо Сидор!“ Тот скажет: „Здравствуйте, батюшка!“ „А что, спросит, цел ли у тебя жалованный ковш (иль-бо сабля жалованная), что я тебе пожаловал, когда ты, тогда-то вот, приезжал в Питер с царским кусом?“ „Цел, батюшка!“ скажет тот, и тут-же вынет из-за пазухи, иль-бо домой сбегает и принесет жалованный ковш, иль-бо другое что, чем жалован был в Питере <…> Как же он не царь-то был, есть когда знал, кто, когда и чем жалован был?».

Если военные победы работали на повышение «рейтинга» повстанческого вождя и способствовали росту всего повстанческого движения, то поражения незамедлительно приводили, выражаясь по-современному, к снижению «котировок» пугачевских «акций». Из множества типовых примеров сошлюсь на рассуждения заводского крестьянина Харитона Евсевьева: «а как Волгу переехали, то он стал помышлять, что то есть не государь, да и что везде он войсками разбиваем». Получается, что пока «Пугачев бежал; но бегство его казалось нашествием», все было в порядке. Бунтовщики убеждались, что предводитель сохраняет сакральную силу. Когда же магическое могущество, как казалось, покинуло «царя», когда его армия и отряды многочисленных «пугачей» стали терпеть одну неудачу за другой, настроения полярно переменились.

Немалую роль в разоблачении самозванства Пугачева/Петра III играла официальная пропаганда, цель которой заключалась в том, чтобы «в каждом селении высочайшими ее и. в. печатными манифестами о том воре и злодее Пугачеве з доволным истолкованием простому народу сверх прежнего еще публиковать». Активная PR-компания в целом имела успех, отваживая часть простолюдинов от поддержки «сатанинского изверга». В руках дворянской России развенчивание с использованием символического языка традиционной культуры оказалось действенной мерой. Из показаний яицкого казака Козьмы Кочурова известно: «Во все время его бытия в злодейской толпе, самозванца щитал он, по словам других, за истинного царя, но то только некоторое сумнение ему наводило, что он ходил в бороде и в казачьем платье, ибо он слыхал, что государи бороду бреют и носят платье немецкое <…> Теперь же, видя, что войско против его вооружается и не признает за царя, щитает его так, как в указах об нем публиковано, – за вора и обманщика, донского казака Пугачева».

Вооруженные казаки. Художник Йозеф Брандт (1841–1915)

Трагедия Пугачева заключалась в том, что явленный претендент должен был ежедневно, ежеминутно доказывать «царское» величие. Эмоциональное напряжение и невозможность постоянной убедительной аргументации порождали сомнения в том, во имя кого еще вчера народные низы готовы были идти на смерть. Помимо военно-технического превосходства царских войск, психологическое опустошение пугачевцев, пожалуй, стало главным фактором поражения. Самозванческая интрига исчерпала мобилизующий потенциал и больше не могла питать боевой дух бунтовщиков. На попытки Пугачева по-прежнему играть роль «третьего императора» казаки теперь ответили решительным отказом: «Нет, нет! полно! Уже не хотим больше проливать крови! <…> Полно уж тебе разорять Россию и проливать безвинную кровь!». Однако прежде, чем стать жертвой предательства, «царю-батюшке» представилась удобная возможность бежать, доказать, что удача все еще на его стороне, как не раз бывало в его беспокойной биографии. Он «огленулся, между тем, и видя, што казаки немного поотстали <…> чухнув лошадь и съворотя с дороги, поскакал в степь мелким камышом».

Дальнейшая судьба недавнего кумира оказалась в зависимости только от его собственной ловкости. Я, вскричав ехавшим позади меня казакам: «Ушол! Ушол! – вспоминал участник поимки Творогов, – чухнув и свою лошадь за ним». Но прежде неизменно благосклонная фортуна, ныне, как видно, решила отвернуться от Пугачева, догнав его, «связали злодею руки назад». И все-таки это был еще не конец развязки. Незаметно сумев вооружиться, он попытался прорваться на свободу и решительно кинулся на одного из заговорщиков – Василия Федулева, «уставя в грудь пистолет, у которого и курок спустил, но кремень осекся». После такого недвусмысленного «знака свыше» заговорщикам, да и самому «императору казаков», вряд ли требовались еще более весомые доказательства тому, что сакральные силы самозваного Петра III раз и навсегда иссякли. В донельзя наэлектризованной атмосфере ему оставалось лишь безропотно принять неизбежность последствий.

8 сентября 1774 г. арестованный группой бывших соратников, он вскоре был передан в руки властей. После изнурительных допросов в Яицком городке и Симбирске, в ноябре месяце его доставили в Москву и поместили в тюремной камере в здании Монетного двора. 10 января 1775 г. Емельян Иванович Пугачев, проделавший непростой путь от донского казака до народного «царя-батюшки», на Болотной площади древней столицы был казнен по приговору суда. И только в благодарной памяти устных преданий уральского казачества сохранилась неизбывная вера в очередное чудесное спасение «истинного государя» Петра Федоровича.

Захаров Виталий Юрьевич,
доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории МГТУ им. Н. Э. Баумана; профессор кафедры истории России МПГУ; профессор кафедры истории МАИ
Движение декабристов: дискуссионные аспекты

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы, связанные со становлением и развитием Декабристского движения в России: появление и структура тайных организаций, воззрения их участников, программные установки, результаты и значение Движения для социально-политической истории страны. Отдельно освещается тема актуальности программы декабристов – как с точки зрения разрешения современных общественных проблем, так и с точки зрения перспективы обновления российского общества.

Ключевые слова: Декабристы, декабризм, восстание декабристов, восстание на Сенатской площади, тайные общества в России, Северное общество, Южное общество, Конституция, Русская Правда.

Восстание декабристов в историографии и публицистике традиционно рассматривается как первое революционное выступление в истории России. Но так было не всегда. Первоначально после следствия и судебного процесса по делу декабристов суть и значение их движения всячески замалчивались по вполне понятным причинам. Пришедшему к власти при драматических событиях Николаю I было выгодно представить декабристов в глазах общественного мнения некоей кучкой отщепенцев, нахватавшихся западных либеральных идей, оторванных и от дворянства, и от народа, «исторической случайностью», не имевшей никаких шансов на успех. Себя самого Николай I позиционировал как выразителя вековых государственных устоев, на которые покусились декабристы. Поэтому его победа в событиях 14 декабря 1825 г. объявлялась закономерной и предопределённой всем ходом российской истории. Именно эта позиция была выражена в первом серьёзном труде о движении декабристов, претендовавшем на научность, вышедшим в 1857 году из-под пера чиновника II Отделения собственной его императорского величества Канцелярии Модеста Корфа, одноклассника А. С. Пушкина по Царскосельскому лицею. В нём выражалась официальная позиция властей по отношению к декабристам, отличавшаяся ярко выраженной консервативно-охранительной направленностью. Примечательно, что до этого момента о декабристах вообще было запрещено упоминать на страницах печати.

Так будет же республика. Выступление Павла Пестеля на собрании Северного общества в Петербурге

Правительственная концепция вызвала возмущение остававшихся в живых на тот момент декабристов. М. А. Фонвизин, А. Е. Розен, А. Ф. Бригген и другие занялись написанием мемуаров, в которых доказывалась закономерность появления оппозиционного движения после Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. в ответ на отказ правительства Александра I от проведения реформ и переход к консервативной политике, олицетворением которой стал реакционный режим «аракчеевщины». При этом тот же М.А. Фонвизин доказывал, что одно из главных программных требований декабристов – установление конституционной формы правления – не является слепым заимствованием западных либеральных идей в чистом виде, а восходит к традициям «народоправства», начиная с республиканского Новгорода и Пскова и заканчивая проектами ограничения самодержавия в XVIII века (проекты «верховников» 1730 г., графа Н. И. Панина 1760-70-х гг. и др.). В их трудах декабристы предстают прежде всего реформаторами, которые пытались всячески поддерживать реформаторские замыслы Александра I, и вынужденно перешли к деятельности революционного характера из-за перехода правительства к ярко выраженной реакционной политике. Такую трактовку появления и развития декабристского движения поддержали либерально настроенные историки, например А. Н. Пыпин и В. И. Семевский, разработавшие либеральную концепцию декабризма (декабристы были мирными реформаторами, пытавшимися помочь правительству в проведении реформ, вынужденно перешедшие к революционным способам политической борьбы). Одновременно появилась и третья трактовка сущности декабристского движения, восходящая к трудам А. С. Герцена, согласно которой оно объявлялось первым революционным движением в истории России. Затем она нашла продолжение в трудах В. И. Ленина, который рассматривал движение декабристов как первый этап революционного движения в России, продолжением которого стал разночинский этап (деятельность народников), а затем пролетарский (деятельность РСДРП на основе марксистской идеологии). По вполне понятным причинам именно «революционная концепция» полностью преобладала в советской историографии. Декабристы как предшественники народников и большевиков оказались в центре внимания советских историков. Декабристское движение было изучено максимально подробно со всех возможных сторон, выявлены причины его появления, этапы развития, подробно проанализированы программные документы, биографии наиболее ярких представителей этого движения, планы захвата власти и причины поражения. В этой связи стоит отметить исследования М. В. Нечкиной, Н. М. Дружинина, Н. Я. Эйдельмана, В. А. Фёдорова, Я. А. Гордина, Л. М. Ляшенко, действительно внёсших огромный вклад в изучение декабристского движения. Само оно рассматривалось как исключительно прогрессивный этап в развитии русской общественно-политической мысли.

Однако после распада СССР в связи с крушением господствующей идеологии марксизма-ленинизма в 1990-е и 2000-е гг. появилось значительное количество работ, критически оценивавших значение декабристского движения. В этой связи стоит отметить работы О. И. Киянской, которая фактически возродила консервативно-охранительную концепцию движения декабристов, акцентируя внимание на их изолированности от общества, утопичности программных документов, экстремизме П. И. Пестеля и К. Ф. Рылеева и т. д. Подобный подход совпал по времени с общим креном политической конъюнктуры в направлении консерватизма, поэтому не удивительно, что именно О. И. Киянская была приглашена консультантом скандально известного фильма «Союз Спасения», в котором декабристы, по сути, показаны кучкой «золотой молодёжи», которой захотелось острых ощущений и ещё большей власти, ради чего они и подняли восстание на Сенатской площади.

Подобный примитивизм в показе серьёзнейшего этапа исторического развития страны отнюдь не случаен. Современный политический режим при отсутствии внятной идеологии ориентирован на сохранении политической стабильности внутри страны. Отсюда отрицательное отношение к революционному движению и радикальному реформаторству в прошлом на разных этапах исторического развития России, подрывавших эту самую стабильность. Поэтому востребованными оказались те историки, типа О. И. Киянской или О. И. Елисеевой, которые в угоду конъюнктуре, уловив общую волну запросов, идущих «сверху», занялись откровенным «развенчиванием марксистко-ленинских догм» в данном случае в отношении декабристов.

Например, в публицистических выступлениях О. И. Елисеевой упор делается на обвинение декабристов в обмане солдат, которых они вывели на Сенатскую площадь под лозунгами поддержки «хорошего царя» Константина, чьи права на престол попраны «плохим царём» Николаем; в откровенном лицемерии, выразившемся в том, что, выступая в программных документах за отмену крепостного права, ни один декабрист не воспользовался указом о вольных хлебопашцах и не отпустил своих крестьян на свободу; в их общей безответственности и опасности из-за их действий развязывания гражданской войны; политическом экстремизме (на примере П. И. Пестеля с его наполеоновскими замашками); малодушии и трусости, проявленной на допросах, когда большинство арестованных декабристов соревновались в правдивости показаний и буквально «топили» друг друга и т. д.

На первый взгляд, звучит довольно убедительно. Обвинения, действительно, серьёзные. И нужно признать, что это как раз те «неудобные» вопросы и эпизоды, которые зачастую обходили стороной представители советской историографии. Выходит, и в самом деле декабристы были совсем не теми «рыцарями без страха и упрёка», какими их рисовало ни одно поколение советских историков? Не будем торопиться с выводами и попробуем разобраться с вышеобозначенными проблемами, сделав это по возможности максимально объективно, без политической и идеологической ангажированности, взвешивая и анализируя все аргументы «за» и «против».

Начнём с анализа причин возникновения движения декабристов. Суммируя мнения историков, изучавших этот вопрос, можно выделить следующие причины.

– Распространение идей философии Просвещения в России со 2-ой пол. XVIII в., деятельность российских представителей этой идеологии (прежде всего, Д.И. Фонвизина и А.Н. Радищева) и их влияние на формирование мировоззрения представителей молодого поколения дворян (идеи разумности политического устройства, равенства всех людей перед законом, верховенства права и закона и др.).

– Патриотический подъём во время Отечественной войны 1812 г., осознание огромной роли простого народа в победе в этой войне, несправедливости положения крестьян при крепостном праве, когда они были лишены элементарных человеческих прав и были беззащитны перед произволом помещиков.

– Знакомство молодых офицеров русской армии с политической и правовой системой стран Западной Европы во время Заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. и осознание отсталости и несправедливости существующего социально-политического устройства в России (самодержавие и крепостное право);

– Популярность и распространение масонства среди российского дворянства, идеология которого перекликалась с идейными установками философии Просвещения (идеи равенства и братства, взаимопомощи, нравственного самосовершенствования и др.); структура масонских лож была использована в качестве образца при создании тайных декабристских обществ.

Первые декабристские организации возникли вскоре после окончания Заграничных походов на основе офицерских артелей взаимопомощи, популярных в гвардейских и армейских полках («Союз русских рыцарей», «Общество истинных и верных сынов Отечества» и др.). В 1816 г. возник так называемый «Союз Спасения», который считается предтечей всех последующих декабристских организаций. Первоначально главной целью этих объединений было «способствование правительству в проведении реформ» с помощью объединения усилий активных сторонников реформирования страны среди дворянства, повышения собственного образовательного и нравственного уровня и т. д. Организации эти были малочисленными, насчитывали по 20–30 человек, а по структуре напоминали масонские ложи с разной степенью посвящения участников в цели общества.

В «Союзе Спасения» появилась и своеобразная программа-максимум: ликвидация в будущем самодержавия и крепостного права, переход к конституционной форме правления, ликвидация сословного строя, введение прав и свобод личности. Конкретные методы достижения целей находились в стадии разработки, но в основном сводились к мирной пропаганде своих идей, формированию прогрессивно настроенного общественного мнения и оказанию помощи правительству в проведении реформ, опять же через формирование соответствующего общественного мнения. Впрочем, в 1817 г. произошёл так называемый инцидент с «Московским заговором», когда в ответ на распространявшиеся слухи о намерении Александра I включить в состав Царства Польского ряд украинских и белорусских земель, ряд членов «Союза Спасения» (например, И. Д. Якушкин, М. С. Лунин и князь Ф. П. Шаховской) добровольно вызвались уничтожить монарха – предателя национальных интересов России, слишком заигравшегося с поляками и чрезмерно потворствовавшего польским националистам в ущерб интересам России. И хотя всё ограничилось только бурным обсуждением этой проблемы в Хамовнических казармах, тем не менее, данный инцидент показал возможность применения частью будущих декабристов насильственных методов достижения целей. Кроме того, в ходе этих дебатов члены «Союза Спасения» осознали, что в силу элитарности и малочисленности организации, любые попытки захвата власти будут тщетными и заранее обречёнными на провал.

Поэтому в 1818 г. было принято решение о трансформации «Союза Спасения» в новое полусекретное общество с более массовым составом и более обширным кругом деятельности. Новое общество получило название «Союз благоденствия» и просуществовало до конца 1820 г. Официальной целью, как и в предыдущем случае, провозглашалась помощь правительству в реформаторской деятельности и просветительская деятельность. Однако в уставе общества, получившем название «Зелёная книга» по цвету обложки и переплёта, была секретная часть, известная только особо избранным членам общества – ликвидация крепостного права и самодержавия, переход к конституционной форме правления, отмена военных поселений и рекрутской повинности. В руководящее ядро общества входили в основном бывшие участники «Союза Спасения» П. И. Пестель, А. Н. и Н. М. Муравьёвы, С. П. Трубецкой и другие. Отличия от «Союза Спасения» заключались в ориентации на привлечение возможно большего количества участников для более эффективного воздействия на общественное мнение. Для этого каждый член общества должен был посвятить себя активному участию в выбранной сфере деятельности: культурно-просветительской, научной, литературной, служебной и т. д. Для этого планировалось создать соответствующие дочерние общества, ярким примером которых являлось литературное общество «Арзамас» (в него входили кн. П. А. Вяземский, А. С. Пушкин и другие, либерально настроенные на тот момент, писатели и поэты). Создавались также ланкастерские школы обучения солдат грамоте, а фактически их идейной обработки в оппозиционном духе. Кроме того, одним из методов достижения поставленной цели была так называемая политика гувернаментализма, суть которой заключалась в том, что, если представится возможность, не отказываться от занятия должностей в военной или гражданской службе и максимально продвигаться по служебной лестнице, увеличивая влияние членов «Союза Благоденствия» в государственном аппарате управления и в армии. Например, П. И. Пестель занял должность полковника Вятского полка, М. С. Лунин стал флигель-адъютантом великого князя Константина Павловича, И.И. Пущин, друг А. С. Пушкина по Царскосельскому лицею, стал чиновником по судебному ведомству, Г. С. Батеньков стал секретарём М. М. Сперанского по департаменту законов Госсовета и Особому комитету по управлению Сибирью. Цель вполне понятна – постепенно подчинить аппарат управления изнутри и тем самым реализовать цели общества. Планировалось перетянуть общественное мнение (разумеется, дворянское) на свою сторону в течение 15–20 лет. Тем самым предполагалось достичь целей общества постепенно, с помощью давления на правительство и привлечения на свою сторону общественного мнения, а главное, ненасильственными методами.

Однако, с 1821 г. Александр I на фоне новой революционной волны в Европе (революции в итальянских государствах, Испании, Португалии, национально-освободительное восстание в Греции) резко меняет внутриполитический курс и отказывается от проведения каких бы то ни было реформ. В результате надежды на возможность проведения серьёзных реформ «сверху» таяли на глазах. К тому же полиция с подачи императора и его главного доверенного лица А. А. Аракчеева начло с большим подозрением смотреть на деятельность тайных и полусекретных обществ любой направленности, будь то масонские ложи или «Союз Благоденствия». На этом фоне внутри общества произошёл раскол на радикально настроенную часть участников во главе с П. И. Пестелем и более умеренных, склонных вообще отказаться от дальнейшего существования «Союза благоденствия».

Декабристы на Сенатской площади. Неизвестный художник

В результате в 1821 г. Коренная управа «Союза благоденствия» приняла решение о самороспуске. Вскоре радикально настроенная часть членов «Союза благоденствия» объединилась в «Северное общество» в Петербурге и «Южное общество» во главе с П. И. Пестелем на Украине с центром в Тульчине. Причём изначально оба общества действовали на нелегальной основе, никаких надежд на реформы «сверху» уже не питали и ориентировались на насильственные способы захвата власти и реализации программных целей. На протяжении 1822–1823 гг. были разработаны два программных документа – «Конституция» Никиты Муравьёва в Северном обществе и «Русская Правда» Павла Пестеля в Южном обществе. Общим для них было провозглашение ликвидации самодержавия и крепостного права, сословного строя, военных поселений, рекрутской повинности и её замена на всеобщую воинскую повинность, как в ведущих странах Европы. Предполагалось ввести широкий круг прав и свобод личности и перейти к конституционной форме правления с выборным народным представительством. Но были и существенные различия, касавшиеся будущей формы правления, формы государственного устройства и решения крестьянского вопроса.

По форме правления: по проекту Северного общества («Конституция» Н. М. Муравьёва) предполагалось установить конституционную монархию английского типа с ограниченными полномочиями монарха с двухпалатным парламентом, по проекту Южного общества («Русская правда» П. И. Пестеля) планировалось установить республику во главе с Президентом и с однопалатным парламентом, избираемым на основе всеобщего избирательного права для мужчин с 20 лет. Императорскую семью предполагалось либо выслать из страны, либо физически уничтожить, чтобы избежать возможности реставрации монархии, как это произошло, например, во Франции после наполеоновских войн. Кстати, именно за планы возможного цареубийства П. И. Пестель впоследствии был приговорён к смертной казни.

По форме государственного устройства: по «Конституции» Никиты Муравьёва Россия должна была превратиться в федерацию по примеру США с широкой автономией составных частей государства. Отсюда и двухпалатный парламент, верхняя палата которого должна была выражать интересы субъектов федерации. В качестве главного источника Н.М. Муравьёв использовал конституцию США 1787 г. и конституции американских штатов. Это нашло отражение и в названии нижней палаты народного представительства – Палата народных представителей, почти такое же как название нижней палаты Конгресса США. Открытым остаётся вопрос, мог ли Н. М. Муравьёв использовать в качестве источника проект Уставной грамоты Российской империи 1818–1820 гг. и знать о её существовании, которая готовилась комиссией под руководством Н. Н. Новосильцева в Варшаве в обстановке строжайшей секретности. По ней также предполагалось перейти к федеративному устройству России.

По решению крестьянского вопроса: по проекту Н. М. Муравьёва вначале предполагалось безземельное освобождение крестьян, по последнему варианту – всё-таки освобождение с землёй, но с минимальным наделом по 2 десятины на семью (по данным статистики на тот момент для элементарного выживания крестьянской семьи надел должен был быть не менее 5–6 десятин). По проекту П. И. Пестеля предполагалось создать два земельных фонда – частновладельческий и общественный. Освобождённые крестьяне должны были получить землю в достаточном количестве «для прокормления» из общественного фонда. Его предполагалось комплектовать за счёт конфискованных земель царской семьи и земель помещиков сверх установленного законом максимума владений в одних руках (его размер планировалось установить позднее). Данные наделы нельзя было продать, подарить и т. д. Все остальные земли оставались в частном фонде, для производства «изобилия». Ими можно было распоряжаться без ограничений.

Если сравнивать эти проекты, то по форме правления и решению крестьянского вопроса более радикальным является проект П. И. Пестеля, а по форме государственного устройства – проект Н. М. Муравьёва.

Обе программы были разработаны примерно к 1823 г. Далее встал вопрос о согласовании программных целей и разработке единого плана действий Южного и Северного обществ. К этому времени будущие декабристы обоих обществ взяли курс на организацию военного переворота по образцу событий в Испании 1820 г., где революция началась с восстания армейского полка под руководством подполковника Рафаэла Риего 1 января 1820 г. в Кадисе и дальнейшего рейда по Андалузии, в результате которого армия постепенно перешла на сторону восставших и испанский король был вынужден восстановить конституцию 1812 г. Революция в Испании получилась почти бескровной, что и привлекло декабристов. Следует отметить, что с самого начала в планы будущих декабристов не входило привлечение народных масс. Они старались всеми возможными способами избежать кровопролития, организовать революцию для народа, но без его участия. А тактика военного заговора по испанскому образцу как нельзя лучше подходила для этого. Проблемными моментами были разногласия по программным вопросам, тактике и синхронизации действий. Члены Южного общества ориентировались на «испанский вариант» в чистом виде, т. е. начать восстание на Украине с дальнейшим продвижением в сторону столиц – Москвы и Петербурга с расчётом на присоединение к восставшим частям всей армии.

Большая часть Северного общества поддерживала идею организации восстания и захвата власти, прежде всего в Петербурге, резонно полагая, что кто владеет столицей со всем правительственным аппаратом, тот владеет и всей Россией. Тем более, что практика осуществления дворцовых переворотов в 1725–1801 гг. действительно подтверждала, что всё решается именно в столице империи. На протяжении 1824–1825 гг. шли переговоры между руководителями Северного и Южного обществ. В конце концов было принято компромиссное решение – осуществление захвата власти было приурочено к летнему смотру войск 1826 г. (ориентировочно в июле), в ходе которого планировалось силами Южного общества арестовать Александра I и его ближайшее окружение и принудить принять требования декабристов, и одновременно силами Северного общества захватить все ключевые объекты Петербурга (Зимний дворец, Петропавловскую крепость, Сенат и Синод и т. д.). После захвата власти планировалось созвать Учредительное собрание, которое и должно было решить все вопросы о будущем устройстве страны. До его созыва должно было действовать Временное революционное правительство с чрезвычайными полномочиями, в состав которого предполагалось включить либерально настроенных государственных деятелей – М. М. Сперанского, Н. С. Мордвинова, П. Д. Киселёва. Однако внезапная смерть Александра I в Таганроге (правда, существует версия об инсценировке и тайном отречении от престола, т. н. «легенда о Фёдоре Кузьмиче», требующая отдельного исследования) спутала членам тайных обществ все планы. Пришлось их срочно менять. К тому же, активно вербуя сторонников, декабристы стали пренебрегать мерами по конспирации. В результате посыпались доносы, и 13 декабря 1825 г. был арестован руководитель Южного общества П.И. Пестель. В этой обстановке было принято следующее решение.

В случае прихода к власти Константина Павловича (по указу о престолонаследии 1797 г. из-за бездетности Александра I именно он считался наследником, но ходили слухи о его нежелании занять престол), пользовавшегося большим авторитетом в армии и гвардии, деятельность тайных обществ временно «заморозить» и далее действовать по обстановке. В случае же возможного отречения Константина от прав наследника и объявления императором следующего брата Николая попробовать выступить и не допустить его восшествия на престол, т. к. из-за своего характера и отношения к подчинённым, Николай был крайне непопулярен в военных кругах, что действительно давало декабристам хороший шанс для захвата власти. Тем более декабристы прекрасно знали, как повёл себя военный генерал-губернатор граф М. А. Милорадович. Он считался личным другом великого князя Константина, терпеть не мог его младшего брата Николая и буквально заставил того принести присягу на верность Константину, по сути, шантажируя возможным бунтом гвардии. Чем, собственно говоря, и спровоцировал знаменитое междуцарствие, продолжавшееся с 27 ноября по 14 декабря 1825 г. Видимо, М. А. Милорадович надеялся уговорить Константина не отказываться от престола и, естественно, занять потом первенствующее положение в государстве. Однако Константин подтвердил своё нежелание становиться императором, но и в Петербург приехать отказался, чтобы лично подтвердить факт отказа от престола.

Авторы программных документов тайных декабристских обществ Павел Иванович Пестель (слева) и Никита Михайлович Муравьев.

В это время Николаю поступило несколько доносов и писем с предупреждением о готовящемся выступлении гвардии против него. Одно из них было от будущего руководителя Редакционных комиссий по подготовке крестьянской реформы 1861 г. Я. И. Ростовцева, принятого в ряды Северного общества его другом Е. П. Оболенским в ноябре 1825 г. Я. И. Ростовцев был несогласен с планами готовящегося выступления, считал его обречённым на провал и советовал Николаю Павловичу не в коем случае не принимать присягу, назначенную на 14 декабря, до приезда Константина в целях избежания возможного кровопролития. При этом в письме Николаю Я. И. Ростовцев никаких фамилий заговорщиков не называл, а своего друга Е. П. Оболенского и К. Ф. Рылеева проинформировал о своём поступке, исходя из своего понимания кодекса дворянской чести. Случай с Ростовцевым показывает, насколько пренебрегали руководители Северного общества правилами конспирации, вербуя в последние недели перед выступлением фактически всех подряд без должной проверки. То же самое касается приглашения в состав Северного общества капитана А. И. Якубовича и полковника А. М. Булатова, пользовавшихся огромным авторитетом в армии и гвардии, но далёких от программных целей Северного общества. В любом случае руководители Северного общества решили воспользоваться междуцарствием, неразберихой с престолонаследием и поднять восстание 14 декабря 1825 года, чтобы не допустить переприсяги Николаю Павловичу. Пути назад уже не было, так как Николай знал о планах заговорщиков и их ожидал неминуемый арест после прихода Николая к власти.

По плану С. П. Трубецкого, разработанному 12 декабря на квартире К.Ф. Рылеева, ставшего с 1824 г. одним из наиболее влиятельных руководителей Северного общества, предполагалось выступить силами 3–4 полков гвардии, действуя по трём направлениям. Московский гвардейский полк должен был окружить здание Сената, не допустить переприсяги в пользу Николая и заставить сенаторов принять Манифест к русскому народу, в котором объявлялось о введении Временного революционного правления, созыве Учредительного собрания, предоставлению всему населению гражданских прав и свобод, отмене сословного строя, военных поселений, рекрутской повинности, отмене в ближайшем будущем крепостного права. Второй отряд на основе Измайловского полка во главе с А. И. Якубовичем должен был занять Зимний дворец и арестовать царскую семью, включая Николая. Третий отряд на основе Лейб-гренадёрского полка во главе с А. М. Булатовым должен был захватить Петропавловскую крепость и склады с оружием. Кроме того, друг К. Ф. Рылеева П.Г. Каховский вызвался проникнуть в Зимний дворец и попытаться убить Николая Павловича, что должно было значительно облегчить захват власти.

Руководителем («диктатором») восстания был избран князь С. П. Трубецкой (как старший по званию и занимаемой должности – полковник Главного штаба), его заместителями – А. И. Якубович и А. М. Булатов, начальником штаба – князь Е. П. Оболенский. Современные историки признают, что осуществление плана Трубецкого было вполне реальным. Но при условии скоординированности и согласованности действий, а также наступательной тактики с использованием фактора внезапности. Однако этот план начал рушиться с самого начала. Предупреждённый о готовящемся восстании, Николай перенёс присягу сенаторов на более ранний срок, в результате чего пришедшие на площадь мятежные части Московского полка и Гвардейского Морского экипажа оказались перед пустым зданием. Якубович и Булатов в последний момент отказались вести свои части на Зимний дворец и Петропавловскую крепость. То же самое сделал и Каховский. Видя всё это, «диктатор» восстания С. П. Трубецкой окончательно растерялся, проявил малодушие и не присоединился к восставшим войскам.

Тем не менее даже в этой ситуации у декабристов был шанс на успех. Как-никак, им всё-таки удалось вывести на Сенатскую площадь до 3000 солдат (пусть и под лозунгами за возвращение власти к Константину, не соответствовавших истинным целям Северного общества). Следовало избрать нового руководителя, перегруппировать силы, изменить план, разделиться на несколько отрядов и двигаться к Зимнему дворцу, Петропавловской крепости и другим ключевым пунктам города, используя фактор внезапности. Однако декабристы ничего этого не сделали, фактически ограничившись своеобразной военной демонстрацией перед зданием Сената. Они явно не хотели кровопролития и, видимо, надеялись, что колеблющиеся гвардейские полки в конце концов к ним присоединятся. В результате они превратились в обороняющуюся сторону, к тому же численно намного уступая войскам, сохранившим верность Николаю Павловичу. Далее подавление восстания на Сенатской площади при пассивности декабристов было вопросом времени.

Нужно отдать должное противоположной стороне конфликта. Николай I, несмотря на относительную молодость, проявил твёрдость и решительность, чего так не хватало лидерам декабристов, и не остановился перед кровопролитием, приказав применить против восставших артиллерию. Итог – подавление восстания и более 1200 погибших, большей частью которых оказались представители мирного населения, собравшиеся вокруг Сенатской площади посмотреть на диковинное зрелище. 29 декабря 1825 г. членами Южного общества подполковником С. И. Муравьёвым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым была предпринята попытка поднять восстание на юге по испанскому варианту. Однако Черниговский полк другие военные соединения не поддержали и спустя три дня 3 января 1826 г. восстание было подавлено. Само восстание Черниговского полка скорее напоминало жест отчаяния, чем чётко спланированное действие.

Далее начались аресты, следствие и судебный процесс над декабристами. К следствию было привлечено 579 человек, но к уголовной ответственности – 121 человек. Формулирование пунктов обвинения было поручено Николаем I М. М. Сперанскому, которого декабристы планировали пригласить в состав Временного революционного правительства. Стремясь обелить себя и доказать лояльность новому императору, М. М. Сперанский всячески выслуживался и предложил разделить обвиняемых сообразно степени вины на 11 разрядов, а 36 приговорить к смертной казни. Даже предельно жёсткому Николаю I это показалось слишком и к смертной казни через повешение были приговорены только пять человек (по обвинению в попытке осуществления цареубийства – Пестеля, Рылеева и Каховского, и по обвинению в организации мятежа Черниговского полка с оружием в руках – Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина). Приговор был приведён в исполнение 13 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости, а тела казнённых были тайно захоронены предположительно на острове Голодай. Остальные обвиняемые были приговорены к различным срокам каторжных работ, ссылке на поселение в Сибирь или отправке на Кавказ в действующую армию. Кстати, подобное поведение М. М. Сперанского, на наш взгляд, серьёзно портит его репутацию честного человека и прогрессивного государственного деятеля. Для сравнения тот же адмирал Н. С. Мордвинов также был включён в состав Верховного уголовного суда и был единственным, кто воздержался от голосования за смертную казнь, проявив тем самым, в отличие от Сперанского, гражданское мужество и человеческую порядочность.

Художник В. Г. Перов «Восстание декабристов». 1870-80-е гг.

Что касается причин поражения декабристов, то они давным-давно изучены и здесь вряд ли можно добавить что-то новое. Прежде всего, это плохая организация восстания, отсутствие решительных действий и наступательной тактики, отсутствие волевого, умного и решительного лидера, нежелание привлечь к восстанию широкие народные массы из-за опасений кровопролития и «новой пугачёвщины». В результате декабристы ограничились военной демонстрацией, чем на наш взгляд, напоминают членов ГКЧП, которые в августе 1991 г. вывели войска на улицы Москвы, но этим и ограничились и вполне закономерно потерпели поражение.

В заключении коснёмся так называемых «скользких» моментов, связанных с историей движения декабристов, которые мы отметили в начале статьи. Во-первых, это поведение декабристов во время следствия. Действительно, большинство из них за редким исключением типа М. С. Лунина и И. Д. Якушкина давали предельно правдивые показания. Те же П.И. Пестель и С. П. Трубецкой буквально сыпали именами и фактами, давая следствию возможность привлекать к ответственности даже тех людей, которые давно отошли от оппозиционной деятельности и о существовании которых следствие даже не знало (как например, князь Ф.П. Шаховской). Это что – проявление малодушия и трусости или нечто иное? Советские историки кроме Н.Я. Эйдельмана, как правило, обходили эту тему стороной. На наш взгляд, причины такого поведения были самые разные. Имело место и малодушие, и отчаяние от поражения восстания, и влияние кодекса дворянской чести, который не позволял врать и обязывал честно и прямо отвечать за содеянное. Вполне возможно, было и стремление за счёт относительно правдивых показаний расположить к себе Николая I, раскрыв планы общества, убедить его в необходимости провести соответствующие реформы, т. е. как говорится, добиться своего не мытьём, так катаньем.

Во-вторых, это обман солдат гвардейских полков, которым объявили, что они идут на Сенатскую площадь защищать попранные права на престол Константина. Приходится признать, что обман и в самом деле был, но из благих побуждений. В обстановке временного цейтнота, когда нужно было быстро принимать решения, у декабристов не было другого выхода, кроме как использовать устоявшиеся идеологические установки: за «хорошего» царя против «плохого». Неграмотные или полуграмотные солдаты, действительно, вряд ли бы пошли за декабристами под лозунгами перехода к конституционной монархии или республики, которые они не понимали (сразу вспоминается анекдот о Константине и «его жене Конституции»).

В-третьих, почему декабристы не подали пример и не освободили своих крестьян, тем более, что закон «о вольных хлебопашцах» 1803 г. предоставлял им такую возможность? Ответ на этот вопрос дали сами декабристы в своих воспоминаниях. С их точки зрения, освобождение крепостных крестьян в индивидуальном порядке не имело никакого смысла. Дело не сдвинулось бы с мёртвой точки. Нужно было захватывать власть и используя её, отменить крепостное право в масштабах всей страны. Логика в таких рассуждениях, конечно же есть, но, на наш взгляд, личный пример освобождения крестьян общему делу явно бы не помешал. Так что упрёки критиков в адрес декабристов вполне справедливы и также имеют под собой основание.

В-четвёртых, современные критики декабристов обвиняют их в безответственном поведении, так как захват ими государственной власти при отсутствии чёткой программы действий на будущее неизбежно вёл к Гражданской войне и, вполне возможно, к распаду государства. На это можно возразить, что чёткая программа действий в случае прихода к власти у декабристов как раз была (программы Южного и Северного обществ). были разные представления о форме правления, государственного устройства, решения крестьянского вопроса, но их предполагалось разрешить путём избрания Учредительного собрания с участием представителей всех сословий. Могло ли произойти скатывание к Гражданской войне? Вполне могло. Но, с другой стороны, тот же П. И. Пестель планировал на переходный период ввести военную революционную диктатуру для подавления сопротивления противников декабристов и поддержания порядка в стране. Действительно, это был выход из положения, но возникала другая опасность – перерастания временной диктатуры в постоянную по типу наполеоновской. Недаром часть членов Северного общества подозревала П. И. Пестеля в наполеоновских замашках со всеми вытекающими последствиями.

Наконец, последний дискуссионный вопрос – об общем значении декабристского движения – прогрессивным оно было или нет? На наш взгляд, ответить на этот вопрос довольно просто – достаточно выяснить, были ли в будущем в России реализованы те цели, которые ставили перед собой декабристы. Крепостное право, как известно, было отменено в 1861 г., т. е. спустя 35 лет после подавления восстания на Сенатской площади. Конституционная монархия также появилась в России в ходе Первой русской революции (манифест 17 октября 1905 г. и Основные законы Российской империи 1906 г., согласно которым император потерял право единолично принимать законы, теперь только после обсуждения в двухпалатном парламенте), т. е. спустя 80 лет. Следовательно, мы с полным правом можем считать движение декабристов прогрессивным явлением в истории нашей страны, а те идеи, за которые боролись декабристы, и боролись бескорыстно, рискуя своим общественным положением, карьерой и даже жизнью, были в конце концов реализованы на практике, но, к сожалению, слишком поздно.

Тема движения декабристов настолько обширна, глобальна и интересна, что ещё долго будет вызывать споры и дискуссии среди историков и публицистов. В своей статье мы постарались кратко осветить историю этого движения, основные узловые моменты, вызывающую разные объяснения и интерпретации. Скромно надеемся, что нам удалось заинтересовать читателя историей декабристского движения. Ниже приводится список наиболее значимых источников и работ историков для более углублённого изучения этой темы.

Кононова Ольга Алексеевна,
историк, политолог, участник Клуба левых историков и обществоведов
Девочка русской революции: детские годы Софьи Перовской

Аннотация. В настоящем материале подробно раскрываются исторические аспекты биографии Софьи Львовны Перовской – русской революционерки, члена Исполнительного комитета революционной организации «Народная воля», принимавшей непосредственное участие с «исполнением смертного приговора», вынесенного императору Александру II революционерами. В статье подробно раскрывается характер атмосферы в семье С. Л. Перовской, ее взаимоотношения с отцом и мотивы, приведшие ее в революцию.

Ключевые слова: С. Л. Перовская, «Народная воля», народовольцы, убийство Александра II, первомартовцы, индивидуальный террор, революционный террор, Музей-усадьба семьи Перовских.

 
Когда в политике погоду
Определял еще герой,
Когда чудесная свобода
Что день меняла облик свой,
Являясь – то юнцом безусым,
Неверной дерзостью горя,
То девочкою русой-русой,
Розовокудрой как заря…
 

В. Эрлих. Софья Перовская⁴

В поселке Любимовка под Севастополем есть Музей-усадьба семьи Перовских. Когда-то поместье носило название Приморское и славилось своими виноградниками. Впоследствии владельцем хозяйства стал виноторговец Ф. О. Шталь. А после революции здесь был создан совхоз-завод, получивший в 1927 г. имя С. Л. Перовской. Благодаря местным энтузиастам в 1970-е гг. в усадьбе появился музей этой легендарной женщины, задуманный первоначально, как музей истории совхоза, но поиски артефактов, связанных с жизнью Перовской, оказались настолько успешны, что находки, со временем, составили полноценную экспозицию.

Софья Львовна Перовская. Фотография

Важна ли тема виноделия, когда речь идет об имени человека, столь ярко и драматично вписавшего себя в историю борьбы за свободу в России? Мне кажется, что нет. Но время берет свое и теперь сразу после посещения домика Перовских (к слову, очень скромного), современным туристам предлагают проследовать в дегустационный зал – акцент на винную тематику, является главным «манком» для экскурсантов. В прилегающем парке сохранился памятник Софье Львовне, выполненный с большим уважением и нежностью к героине скульптором Е. Слюсарь и архитектором В. Артюховым в 1964 г. Недавно отреставрированный, он, вселяет надежду в то, что не только изысканные вины способны заинтересовать нас сегодня. Урок, преподанный «Народной волей», безмерно важен как для власть придержащих (и прежде всего для них), так и для всех, кто хотя бы пытается задумываться над тем, почему история, все-таки, не знает сослагательного наклонения.

Софья Львовна Перовская родилась 1 (13) сентября 1853 г. в знатной дворянской семье. Перовские приходились прямыми потомками К. Г. Разумовскому, родному брату Алексея Разумовского, ближайшего фаворита императрицы Елизаветы. Эта фамилия была дана десяти узаконенным внебрачным детям Кириллы Григорьевича. Удивительным образом переплетаются судьбы в российской истории. Среди близких родственников Софьи Львовны – писатель Антоний Погорельский (А. А. Перовский), ее двоюродный дед⁵. А его племянник Алеша (для которого и была написана сказка «Черная курица, или подземные жители»), также ставший писателем – знаменитый Алексей Константинович Толстой.

Кроме младшей Сони в семье были старшие дети – Мария, Николай и Василий. Отношения родителей были далеки от идиллических. «Семейная жизнь была полна раздора и тяжелых сцен», – свидетельствует в биографическом очерке, посвященном Перовской, хорошо знавший ее Л.А. Тихомиров (член Исполнительного комитета «Народной воли», впоследствии ренегат и монархист)⁶. Причина «сцен» крылась в разнице интересов отца и матери. Лев Николаевич отдавал все свои физические и эмоциональные силы, продвижению по карьерной лестнице, стремлению занять «достойное» место в высшем свете. Мать, Варвара Степановна, происходила из семьи мелкопоместных провинциальных дворян, была человеком скромным, неамбициозным. Н. А. Троицкий, автор наиболее полной биографии Софьи Львовны отмечает, что Варвара Степановна была начитана (она получила образование в частном французском пансионе в Петербурге) и придерживалась передовых взглядов⁷. Так или иначе, но жизнь ее сложилась вполне традиционно, всю себя она отдавала детям. А младшая дочь была ее любимицей, которая отвечала матери взаимными нежными чувствами.

Соня была необычной девочкой. При всей внешней хрупкости, сила характера и какая-то врожденная смелость сразу обращали на себя внимание. Брат Василий вспоминал, что младшая сестра никогда ничего не боялась⁸. Она не любила игру в куклы, но всегда поддерживала забавы мальчиков, например, битву с «разбойником»-крапивой на деревянных мечах. Однажды мать застала такую сцену – Вася кидал целенаправленно и со всей силы в сестру мяч, девочка старалась отбивать его. Варвара Степановна возмутилась, но дети объяснили, что это тренировка – если на Соню нападут бандиты, она всегда сможет за себя постоять. Ни бешеная собака, ни пальба брата из пушки в имении деда не могли вывести Соню из равновесия, заставить паниковать. (Более того, в артиллерийских «учениях» она принимала непосредственное участие – прикладывала фитиль к затравке). А как-то раз они с Васей отправились поздно вечером в овсяное поле смотреть на медведицу с медвежатами.

Трудно подумать, глядя на миниатюрный образ Перовской, что она с детства отличалась отменным здоровьем и выносливостью. В 1872 г., будучи 19-летней девушкой, Софья занималась прививанием оспы у крестьян Ставрополья, «пешком исходила все окрестные села, останавливаясь на несколько дней в каждом для прививания оспы. Ночевала и столовалась она в первой попавшейся избе вместе с хозяевами и ничуть не тяготилась полным отсутствием удобств, к которым привыкла с детства»⁹. Среди «удобств» были только подушка с соломой и каша с молоком. При этом знавшие ее в этот период люди свидетельствуют о пышущем здоровьем румяном лице, бодрости (тогда еще не было замкнутости в характере – она появится позже с началом подпольной деятельности) и невероятной работоспособности. Отдыхая от трудов, она любила отправиться на другой берег на лодке и грести сама. (Соня невероятно преуспела в гребле, как-то ей с подругой удалось обогнать на лодке двух братьев, что произвело неизгладимое впечатление на друзей, наблюдавших за состязанием)¹⁰. Вода – была ее стихия, в которой она чувствовала себя уверено с детских лет, проведенных в Крыму. «Плавать и нырять мы все изрядно подучились, и Соня тоже, а в более зрелом возрасте она стала выдающимся пловцом», – вспоминал брат Василий¹¹. Даже сильный шторм заставший Варвару Степановну с детьми в Черном море испугал всех, кроме Сони и Васи, которые отважно наблюдали за ним с палубы корабля.

Пристрастие к водным приключениям, действительно, было у Софьи, как говорится, в крови. В 1956 г. Лев Николаевич был направлен на должность вице-губернатора в Псков. Сад вокруг дома Перовских вплотную прилегал к владениям непосредственного начальства – губернатора В.Н. Муравьева. Его сын Коля часто играл с детьми новых соседей. В губернаторском саду имелся большой пруд, по которому даже передвигался маленький паром. Однажды, во время игры в разбойников Коля упал с парома в воду и Перовские, не растерявшись, общими усилиями сумели его спасти. Снова трудно не обратить внимания на удивительные исторические пересечения. Впоследствии Коля, Николай Валерьянович Муравьев, исполняющий обязанности прокурора при Особом Присутствии Правительствующего Сената, будет обвинителем по делу 1 марта, требующим смертного приговора всем подсудимым (в т. ч. двум женщинам и несовершеннолетнему Николаю Рысакову)¹². С большим пафосом аргументировал он необходимость высшей меры наказания: «Безнадежно суровы и тяжки эти последствия, определяющие ту высшую кару, которая отнимает у преступника самое дорогое из человеческих благ – жизнь; но она законна, необходима, она должна поразить преступников цареубийства. …. Крамола могла тайным ударом пресечь преходящее течение хрупкой человеческой жизни, хотя бы по Божьей воле то была жизнь великого Государя России, но крамола была и всегда будет бессильна поколебать вековую русскую преданность Престолу и существующему государственному порядку»¹³. Так разглагольствовал Муравьев – один из крупнейших взяточников своего времени. Арестованной Вере Фигнер он лично рассказывал о детской дружбе с Софьей Перовской, находя, видимо, этот эпизод забавным в сложившихся обстоятельствах. И еще один небольшой штрих к портрету повзрослевшего Коли – в распрях с родным отцом, касавшихся вопросов наследства, он проявил невероятную жестокость, доведя родителя до могилы¹⁴.

«Заседание особого присутствия правительствующего Сената по делу о государственном преступлении 1-го марта». На скамье подсудимых, слева направо: Н. И. Рысаков (стоит), А. Д. Михайлов, Г. М. Гельфман, Н. И. Кибальчич, С. Л. Перовская и А. И. Желябов

Среди физических увлечений Софьи была, также, верховая езда. Время, проведенное в Крыму, дарило детям настоящую радость и здоровье – море, солнце, фрукты. После вступления в наследование крымскими имениями в 1859 г. Лев Николаевич выхлопотал себе место Таврического вице-губернатора. Поместье деда, Кильбурун, навсегда останется нежно любимым Соней, она проведет здесь с матерью и сестрой 1867—69 гг., сбежав из ненавистного Петербурга. Верховая езда будет одним из ее основных удовольствий: «В Кильбуруне были татарские лошади, хорошо ходившие под седлами, и было одно женское седло; сестры часто ездили верхом с большим увлечением; особенно Соня пристрастилась к верховой езде; она бесстрашно любила пускать лошадь вскачь и часто ездила на мужском седле»¹⁵. Кильбурун будет продан за долги, но останется Приморское, которое с 1872 г. станет любимым местом пребывания Варвары Степановны. Софья посетит его трижды: в 1874, 1878 и последний раз нелегально в 1879 гг.

Столичная жизнь, конечно, не могла не противоречить свободолюбивому нраву Перовской. Когда отец получил долгожданную должность вице-губернатора Петербурга в 1861 г. (а в 1865 – губернатора) Соне пришлось принимать участие в светских вечерах, которые устраивались дома. Как и полагается благовоспитанной барышне, она, конечно же, обучалась танцам, музыке, но не любила эти занятия. Да и музыкального слуха у нее не было. Манерность, принятая в великосветских кругах, вызывала у Сони и Васи лишь насмешки. Василий Львович вспоминает: «… на журфиксах мы с ней (Соней – мое прим.) прохаживались между публикой, или, большей частью, сидя в стороне, язвительно критиковали расфранченных и декольтированных барышень»¹⁶. Зато брат с сестрой очень любили коньки и каждое воскресенье отправлялись на каток.

Достаточно соблазнительно объяснить радикализацию сознания Софьи тяжелыми отношениями с отцом и вынужденным, в связи с этим, ее уходом из дома в 17-летнем возрасте. Но отношения отца и дочери портились постепенно из-за разницы характеров и мировосприятия в целом. Тяжелыми изначально, как пишут в некоторых источниках, они не были¹⁷. Лев Николаевич целыми дням был занят на службе, с детьми общался мало. Но в свободные минуты мог даже поиграть с ними в мяч или почитать романы Гюго. Утверждения, что Соня «терпеть не могла отца», «презирала, и не могла ему простить его поведения с матерью, которую он всячески угнетал» – имеют под собой основание¹⁸. С той лишь оговоркой, что капризное и хамское поведение Льва Николаевича в отношении жены не было чем-то из ряда вон выходящим и вполне укладывалось в рамки морали того времени. Ее-то и презирала Софья Перовская. Любопытно, что при всей «традиционности», Лев Николаевич не был религиозным человеком: «Веяния времени отразились и на семье Перовских, и Соня проводила годы без всякого религиозного воспитания и влияния. Соня прожила без уроков по закону божьему, не ходила в церковь и вообще получила, в сущности, атеистическое воспитание, хотя отец и был религиозным человеком, но, конечно, по-чиновничьи религиозным»¹⁹.

Если говорить о событиях, которые могли повлиять на мировоззрение Софьи, то, прежде всего, надо вспомнить ее посещение Швейцарии в двенадцатилетнем возрасте, где она познакомилась с декабристом А.В. Поджио и его дочерью Варей. Любимый дядя Петр Николаевич (любимый детьми и Варварой Степановной) будучи генеральным консулом в Генуе, тяжело заболел, уехал на лечение в Швейцарию. Соня с матерью срочно выехали в Женеву для ухода за прикованным к постели родственником. Там-то и состоялось знакомство Сони с отцом и дочерью Поджио, которые соседствовали с Петром Николаевичем. Варя была на год моложе Сони, у девочек быстро завязалась дружба. Сохранилась их совместная фотография (1865 г.). Отношения Вари с ее отцом совсем не походили на отношения Сони с Львом Николаевичем. Это была настоящая дружба, общение на равных, взаимное уважение и доверие, круг вопросов, обсуждаемых отцом и дочерью Поджио, был безграничен и, конечно же, в него входила политика. В Женеве декабрист не однократно встречался с А. И. Герценом, он «общался с ним у себя дома и в отеле, вел с ним долгие разговоры на политические темы»²⁰. Трудно представить, чтобы Александр Викторович не рассказывал дочери об этих встречах, а та, в свою очередь, не делилась мыслями со своей новой интересной знакомой из России. В Женеве Соня увидела совершенно иной стиль взаимоотношений, иную систему ценностей, ее пытливый разум не мог не впитать все это.

Отдельно стоит сказать про книги в жизни Софьи Перовской. Дома было принято читать И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, но какой-то системы в чтении не было: «… четырнадцатилетняя Соня пополняла свое образование чтением книг: их библиотека, кроме массы романов, (которыми занимался отец), содержала много серьезных книг по истории, естествоведению и т. п.»²¹. Переломным моментом явился приезд Василия в Кильбурун по окончании гимназии с сочинениями Д. И. Писарева, которые произвели на него сильнейшее впечатление. (Также были захвачены модные то время у молодежи Дж. Г. Льюис, Я. Молешотт и Дж. У. Дрейпер²²). Конечно же, он не мог не поделиться этими книгами с любимой сестрой. Соне тогда уже было 16 лет, и она начинает, буквально, зачитываться Писаревым. Возможно, когда Лев Николаевич упрекал Василия в дурном влиянии на Соню, пристрастие к чтению «сомнительной» литературы он имел в виду, прежде всего²³.

Соня невероятно тянулась к знаниям. После продажи отцом Кильбуруна, она принимает решение о поступление на только что открывшиеся Аларчинские курсы в Петербурге – одни из первых курсов, доступных для женщин. Их основной целью была подготовка к обучению по программам университета. Важно отметить, что «мать пошла навстречу этому желанию Сони. Она выделила ей и сестре часть денег от продажи имения, чтобы девушки могли не зависеть от отца, который никогда не дал бы согласия…»²⁴. Учеба на курсах принесла Соне не только новые знания, но и новые знакомства.

Лето 1870 года выдалось для Софьи летом свободы. Родители и старшая сестра Маша уехали заграницу в Ахен, для лечения Льва Николаевича. Между тем, четыре курсистки (Перовская, А. Корнилова, С. Лешерн и А. Вильберг) сняли дачу в Лесном, под Петербургом, где они общались, гуляли, очень много читали и посещали находящуюся неподалеку химическую лабораторию профессора земельного института А. Н. Энгельгардта²⁵. Соня, в отличие от ее менее спортивных подруг, еще и активно занималась верховой ездой. Она попросила у брата рубашку в русском стиле и шаровары, в такой одежде семнадцатилетняя девушка «смахивала на мальчугана».

Осенью 1870 г. вернулись родители. Отношения с отцом начали серьезно обостряться. Роковую роль сыграл запрет на общение с близкой подругой Анной Вильберг. Лев Николаевич со свойственной ему бесцеремонностью и в оскорбительной форме выразил свое нежелание видеть Анну у себя дома: «Он грозил сделать Вильберг скандал, если еще хоть раз увидит ее в доме»²⁶. Наверное, именно в этот момент для Софьи Перовской закончилось детство. Она принимает первое очень серьезное и абсолютно самостоятельное решение – покинуть родительский дом и перебраться жить к подругам. Это решение не было легким – Соня понимала, что горячо любимая Варвара Степановна будет бесконечно переживать ее уход и окончательный разрыв с отцом.

Отец рассвирепел, даже обратился лично к градоначальнику Ф.Ф. Трепову с просьбой ускорить поиск дочери²⁷. Но к тому времени Софья уже успела укрыться у друзей в Киеве. Закончилась эта эпопея тем, что Василию с помощью семейного доктора Оккеля удалось убедить Льва Николаевича выдать Софье отдельный вид на жительство. В ход пошли психологические приемы – якобы, такая нервная девушка может наложить на себя руки, если пытаться влиять на нее силой. Но, отпустив Соню, отец так и не простил ее, навсегда закрыл для нее двери своего дома и на свидания к матери она приходила через черный ход.

Конечно, между Соней, сбежавшей из дома и народоволкой Софьей Перовской, руководителем покушения на императора – огромный «путь». В то время среди молодежи еще не было того радикализма, порожденного безысходностью, который придет позже: «В конце 60-х и начале 70-х гг. русская молодежь уже именовала себя „революционерами“. И это были действительно революционеры, в том смысле, что желали радикального социального и политического переворота на началах социализма. Но в то же время в своих средствах это были мирнейшие из мирных людей»²⁸. Власть сделала все, чтобы уничтожить этот романтизм.

Суть характера Софьи Перовской, вероятно, наиболее точно уловила Вера Фигнер: «Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость»²⁹. Поразительная «детская» внешность, кажущаяся хрупкость сочетались с серьезностью, ответственностью, величайшей работоспособностью и абсолютным бесстрашием. И это создавало обворожительный женский образ.

Казнь народовольцев, участников убийства императора Александра II. 3 апреля 1881 года. Рисунок из иностранного журнала

Очень нежно пишет о Перовской С.М. Степняк-Кравчинский: «Она была хороша собой, хотя наружность ее принадлежала к тем, которые не ослепляют с первого взгляда, но тем больше нравятся, чем больше в них всматриваешься. Белокурая головка с парой голубых глаз, серьезных и проницательных, под широким, выпуклым лбом; мелкие, тонкие черты лица: розовые, полные губы, обнаруживавшие, когда она улыбалась, два ряда прелестных белых зубов; необыкновенно чистая и нежная линия подбородка. … Было что-то резвое, бойкое и вместе с тем наивное в ее кругленьком личике. Это была олицетворенная юность. … Маленькая фигурка, стройная и грациозная, и свежий, звонкий, как колокольчик, голос увеличивали эту иллюзию, становившуюся почти непреодолимой, когда она начинала смеяться, что случалось очень часто. Она была очень смешлива и смеялась с таким увлечением, с такой беззаветной и неудержимой веселостью, что в эти минуты ее можно было принять за пятнадцатилетнюю девочку-хохотушку»³⁰.

Из аннотации к монтажной записи кинофильма «Софья Перовская», снятому на киностудии «Мосфильм» в 1967 г.: «Софья Перовская, которую верноподданные царя именовали „чудовищем“, „воплощением безнравственности и разврата“, а единомышленники позднее, как икону густо покрывали сусальной позолотой, оживет на экране обыкновенной женщиной, милой и отзывчивой. И совсем земной. Ничто человеческое ей не чуждо. Она любит и ненавидит, верит и колеблется, надеется и отчаивается. В ней сочетается сила и слабость. Ее сила – в глубоком сознании своего долга перед униженными и оскорбленными, перед бесправным народом. Слабость – в незнании, недопонимании истинных способов служения народу»³¹.

Конечно, Софья Перовская не была «обыкновенной женщиной» и эпизоды из ее детской биографии красноречиво свидетельствуют об этом. Не была она и какой-то случайной роковой ошибкой истории, своротившей Россию с конституционного курса. Наоборот – Софья являет собой и причину, и следствие всей логики развития Российской Империи на протяжении 19 века. Причина – родовитая дворянская семья и все подобные ей семьи, где отцы, поддерживаемые властной идеологией, продолжали жить верой в незыблемость их мироустройства, а дети, особенно, талантливые, умные, одаренные дети, не могли не видеть порочности, изжитости, внушаемых им ценностей. Следствие – крайняя степень радикализации борьбы с властью, категорически не желающей идти на компромиссы с объективными, обусловленными исторической логикой развития общественными запросами. Вера Фигнер дала очень точное объяснение событиям, непосредственной участницей которых она была плечо к плечу с Софьей: «Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму»³².

Наверное, не виноделие должно быть заглавной темой музейной работы в Любимовке. По крайней мере, создатели экспозиции при ее формировании думали о другом: «Достав из папки два листа, исписанных торопливой рукой Николай Николаевич положил передо мной предсмертное письмо Софьи Львовны к матери. Даже зная содержание письма ранее, с волнением читала я эти, дошедшие до нас через 100 лет, подлинные строки. Сразу подумалось о том, как велико было бы впечатление от него на посетителей музея, как оно может влиять на воспитание людей в духе преданности долгу, народу, Родине, в духе благородства, любви матери» ³³.

Полиновская Евгения Анатольевна,
кандидат исторических наук, доцент кафедры Отечественной и всеобщей истории Новосибирского государственного педагогического университета
Коминтерн против фашизма
(к вопросу о разработке антифашисткой борьбы)

Актуальная история

Аннотация. Статья посвящена возникновению и развитию антифашисткой концепции Коммунистического Интернационала и охватывает период с начала 20-х годов ХХ века, то есть зарождения фашизма и до середины 30-х, проведения VII конгресса Коминтерна и формирования Народных фронтов в Европе. Автор выделяет два аспекта в антифашистской политике Коминтерна. Первый – это анализ самого фашизма как общественно-политического движения и политического режима. Второй – формирование тактики борьбы с фашизмом, которая складывалась на основе анализа сущности фашизма как явления. На основе проделанного анализа выявлена эволюция антифашисткой концепции коммунистов и выделены основные периоды в ее развитии.

Ключевые слова: Коммунистический интернационал, антифашистская тактика, фашизм, нацизм, единый фронт, народный фронт.

В настоящее время, когда проблема национализма и фашизма активно встала в повестку дня, понимание сути этого явления, его верной трактовки становится весьма актуальным. Не будет преувеличением утверждать, что огромную роль в разработку понимания и анализа фашизма как политического течения и системы власти внес Коммунистический Интернационал, также сформировавший весьма эффективные формы сопротивления фашистским движениям и режимам.

Коминтерн – уникальная международная неправительственная организация, сыгравшая большую роль в новейшей истории, тесно связанная с историей нашей страны. О ее значении и влиянии говорит хотя бы такой факт, как заключение знаменитого Антикоминтерновского пакта между нацистской Германией и Японией в 1938 г. Редкая политическая организация могла удостоиться принятия против нее соглашения на государственном уровне.

«Под ленинским знаменем Коминтерна – вперед!». Советский плакат. Художник В. Н. Дени. 1929 г.

Как справедливо отметил историк А. Ватлин, «Коминтерн неотделим от истории 20-го века». В настоящее время наблюдается серьезная дискуссия по характеру Коминтерна, его влиянию на российскую историю. Очень часто можно столкнуться с утверждениями, что Коминтерн поглощал большие силы и средства советского государства, воплощая интернациональную идею, ущемлял национальные интересы России. Однако ряд специалистов, изучавших историю III Интернационала, опровергают эту позицию, заявляя, что Коминтерн был «проекцией советской внешней политики». По мнению А. И. Колпакиди «в лице Коминтерна Сталин нашёл мощного союзника СССР». «Во всех смыслах поддержка Коминтерна была самой выгодной инвестицией в истории СССР». Также подчеркивается, что Коминтерн становится особенно важной политической силой в 30-е годы именно в связи с формированием «оборонительного фронта» против фашизма. Даже зарубежные историки, не симпатизирующие коммунистам, признают, что «на высшей точке своей популярности, в 30-е гг., антифашизм был лозунгом левых». Поэтому изучение антифашистской теории и практики Коминтерна выглядит весьма актуально.

Фашизм как особая политическая сила привлек внимание коммунистов вскоре после своего появления в Италии, когда были поставлены основные вопросы – это идентификация фашизма и способы борьбы с ним. III Конгресс Коминтерна 1921 г. оценил фашистское движение как «контрреволюционное», итальянские коммунисты определяли его как «выражение международной реакции в итальянских условиях», а Ленин сравнил с «черной сотней». IV Конгресс попытался сформулировать определение фашизма, назвав его «открытым господством белой гвардии, которое направляется одновременно против основ буржуазной демократии вообще». То есть уже на раннем этапе существования фашистского и нацистского движений и формирования фашистских режимов делается важный вывод о реакционной, антидемократической природе фашизма. Об антидемократической направленности фашизма заявил и Георгий Димитров после правого военно-фашистского переворота в Болгарии: Фашизм «является полным отрицанием всякого демократизма и всех политических прав и свобод для народных масс… Фашизм вовсе не только антикоммунистичен, он в то же время и антинароден». В то же время глубокого анализа сущности фашизма в этот период проведено не было. В ряде случаев фашизм недооценивался, рассматривался как несерьезное движение. Так руководитель Коминтерна Г. Зиновьев в отчетном докладе IV Конгрессу расценил захват власти фашисткой партией в Италии не только как «вполне серьезный контрреволюционный акт», но и как «комедию в историческом масштабе». В то же время следует заметить, что на этом этапе коммунисты не обращали внимания и на особенности фашизма, включая его в крайне правое контрреволюционное направление политического спектра.

С середины 20-х годов наблюдается новый этап в оценках фашизма Коминтерном. Ключевую роль в этом сыграл V Конгресс III Интернационала, прошедший летом 1924 г. В резолюции конгресса было дано следующее определение: «Фашизм представляет из себя боевое оружие крупной буржуазии в борьбе с пролетариатом, который она не в силах сломить путем законных государственных мер, – он в нелегальное средство борьбы, которым она пользуется для установления и укрепления своей диктатуры… По социальному составу фашизм должен быть признан мелкобуржуазным движением. Питательной средой для его корней являются, главным образом, те средние слои буржуазии, которые капиталистический кризис обрекает на гибель, а также элементы, деклассированные войной, как бывшие офицеры и пр., отчасти даже некоторые элементы пролетариата, горько разочаровавшиеся в своих надеждах на революцию и озлобленные». По сути, в данной оценке подчеркивалось противоречие между классовой сущностью и социальной базой фашизма. На Конгрессе была впервые озвучена концепция «социал-фашизма». Обычно ее появление в исторической литературе напрямую связывают с позицией Сталина. Однако изучение документов показывает, что у истоков концепции стояли некоторые итальянские, немецкие члены Интернационала и его секретарь Г.Е. Зиновьев.

Итальянский коммунист А. Бордига и представитель КПГ Г. Реммеле защищали тезис о том, что борьбу против фашизма можно вести только на почве коммунистической программы и соглашения с социал-демократией здесь недопустимы. «Социал-демократия и фашизм, – говорил Г. Реммеле, – два средства, два орудия одной и той же общественной функции». Согласно трактовке Г.Е. Зиновьева, «фашисты – это правая рука, социал-демократы – левая рука буржуазии», «социал-демократия стала крылом фашизма». Приняв эту оценку, конгресс записал в резолюции, что «фашизм и социал-демократия составляют два острия одного и того же оружия диктатуры крупного капитала. Социал-демократия поэтому никогда не может быть надежной сообщницей в борьбе пролетариата с фашизмом». Но при этом следует отметить, что Сталин также поддержал эту концепцию. В статье «К международному положению» он утверждал: «Фашизм есть боевая организация буржуазии, опирающаяся на активную поддержку социал-демократии. Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма». Все же до конца 20-х годов тезис о «социал-фашизме» в Коминтерне не был общепринятым, в коммунистических кругах продолжались активная дискуссия о сущности фашизма. Однако обострение международной обстановки и отношений СССР с западными странами привело к так называемому «левому повороту» в тактике Коминтерна. На XV съезде ВКП(б) в конце 1927 г. Сталин выступил с новой установкой о том, что в Европе «из стабилизации вырастает новый революционный подъем», растет противоречие внутри капиталистического окружения и происходит попытка английской буржуазии создать единый фронт против СССР.

Позиция И. В. Сталина имела большое значение для дальнейшей работы Коминтерна. Определение роли социал-демократии как «близнеца» фашизма, «умеренного крыла» фашистской диктатуры стало на определенный период ведущей в коммунистическом движении. Эта трактовка была закреплена и в документах III Интернационала, в них были внесены поправки, смысл которых сводился к признанию «нарастания революционного подъема», к ужесточению нападок на социал-демократию и ее левое крыло. В резолюции X пленума ИККИ (июль 1929 года) «социал-фашизм» был объявлен «особой формой фашизма в странах с сильными социал-демократическими партиями». XI пленум ИККИ (март-апрель 1931 года) охарактеризовал развитие социал-демократии как «непрерывный процесс эволюции к фашизму», и назвал социал-демократические партии «активным фактором и проводником фашизации капиталистического государства». Подобная оценка вела к отказу от тактики «единого рабочего фронта», сформулированной еще Лениным и закрепленной на III Конгрессе Коминтерна. Следует признать, что на рубеже 20-30-х годов в результате неверного анализа фашизма взяла верх сектантская тактика, которая сыграла трагическую роль в усилении и победе фашизма в Германии. Однако не следует всю ответственность перекладывать на коммунистическое движение, как это стало принятым в последние годы. Руководство социал-демократии также не спешило объединяться с коммунистами и зачастую недооценивало фашистскую опасность.

Одновременно в коммунистическом движении появился взгляд на фашизм как обязательную и закономерную ступень в развитии и гибели капитализма. Депутат парламента Г. Реммеле заявил в рейхстаге, что КПГ не боится прихода гитлеровцев к власти: гитлеровский режим вскоре обанкротится, и тогда наступит время коммунистов. Подобная опасная трактовка логически приводила к выводу о фатальности победы фашизма, ускорению кризиса империализма и соответственно приближению социалистической революции. Данная точка зрения, однако, была подвергнута критике и не стала господствующей, хотя и присутствовала в коммунистическом сообществе. «Отсюда следовал бы вывод, – заявил секретарь ИККИ Д. З. Мануильский, критикуя подобный подход, – что пришествие фашизма чуть ли не желательно, – чем хуже, тем лучше. Рост фашизма, дескать, подготовляет победу коммунизма», но это – неверный взгляд. Фашизм есть и офензива (наступление) и оборона капитала.

Не получила широкого распространения и версия германского коммуниста А. Тальгеймера, характеризовавшего фашистский режим как бонапартистскую диктатуру, возникающую в условиях равновесия противоборствующих социальных сил и подчиняющую себе все классы общества. Интересно, что в ряде моментов эти идеи совпадали с точкой зрения некоторых социал-демократических теоретиков, а также Л. Д. Троцкого, что в значительной степени привело к признанию выводов немецкого коммуниста теоретически несостоятельными и политически вредными.

И. В. Сталин и Г. М. Димитров во время работы VII Конгресса Коминтерна. Москва, июль-август 1935 г.

Кардинальный поворот в антифашистской политике Коминтерна произошел в начале 30-х годов и был инициирован французскими коммунистами, а в дальнейшем активно поддержан Георгием Димитровым, который после Лейпцигского процесса стал знаковой фигурой для всех антифашистских сил. В феврале 1934 г. произошла попытка фашистского переворота во Франции, которая была сорвана совместными действиями левых партий. 9 февраля в стране прошла мощная антифашистская демонстрация, а 12-го состоялась всеобщая забастовка, в которой приняли участие 4,6 млн. человек – коммунистов, социалистов, радикалов, беспартийных, что показало возможность объединения левых сил перед фашисткой угрозой. Перед кантональными выборами, проходившими в октябре 1934 года, Французская компартия предложила блок не только социалистам, но и заявила о готовности блокироваться с радикал-социалистами, сняв некоторых своих кандидатов в пользу этих партий. Лидер ФКП Морис Торез высказался за создание «против фронта реакции и фашизма Народного фронта свободы, труда и мира», как главной формы борьбы против фашизма. В беседе Г. Димитрова с М. Торезом 11 мая 1934 года Димитров заявил: «Стена между рабочими-коммунистами и рабочими социал-демократами должна быть разрушена. Любое средство, которое ведет к этой цели, будет оправдано. Политика единого фронта должна вырваться из старых догматических схем зиновьевского времени… Мы должны доказать, что компартия действительно и на деле хочет и может бороться совместно. Опыт февраля и последнего времени показывает, насколько успешным является это».

Изменилась и конкретизировалась оценка самого фашизма как политического явления и режима. НА XIII пленум ИККИ (ноябрь – декабрь, 1933 г.) было сформулировано определение фашизма как «открытой террористической диктатуры наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала». Важнейшие теоретические выводы о сущности и социальной базе фашизма, о формах борьбы с ним были сделаны на историческом VII Конгрессе III Интернационала, который к тому времени возглавил Димитров, обобщивший дискуссию среди коммунистов и опыт реального противодействия фашистам. В своем докладе на Конгрессе Димитров вступил в полемику с различными трактовками сущности фашизма, предложенными либералами, социал-демократами и некоторыми коммунистами: «Фашизм – это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм – это власть самого финансового капитала. Это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции. Фашизм во внешней политике – это шовинизм в самой грубейшей форме, культивирующий зоологическую ненависть против других народов».

Важнейшими выводами, следовавшими из нового определения фашизма, была мысль о связи фашизма с крупным капиталом и его историческом месте – эпохе господства монополистического капитализма. Еще одним принципиальным выводом стал тезис о двух методах господства монополистической буржуазии – демократии и диктатуре, формой которой и стали фашистские режимы. Приход фашизма к власти – «это не обыкновенная замена одного буржуазного правительства другим, а смена одной государственной формы классового господства буржуазии – буржуазной демократии другой его формой – открытой террористической диктатурой».

Таким образом окончательно отвергалась концепция о неизбежности и объективности перехода капиталистических стран к фашизму. Так, в «Лекциях о фашизме», прочитанных П. Тольятти в январе – апреле 1935 г. в Ленинской школе в Москве в рамках подготовки к Конгрессу, говорилось, что «степень вероятности установления фашистской диктатуры зависит от уровня боевитости рабочего класса и его способности отстаивать демократические институты». Фашистская диктатура как форма политической надстройки, как один из двух методов господства буржуазии, по мнению теоретиков Коминтерна, использовалась лишь в периоды чрезвычайного обострения классовых противоречий и неустойчивости ее власти. Подобная трактовка привела коммунистические движение к поистине революционным изменениям тактики. «Сейчас трудящимся массам в ряде капиталистических стран, – заявил Г. Димитров, – приходится выбирать конкретно на сегодняшний день не между пролетарской диктатурой и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом». По сути, это означало отказ от непосредственной борьбы за социалистическую революцию и включение в борьбу за сохранение буржуазной демократии. Представляется, что это понимание пришло к коммунистам после тяжелых уроков разгрома коммунистических организаций в различных странах и, прежде всего, коммунистической партии Германии. Главную вину за это поражение Конгресс возложил на вождей немецкой социал-демократии. «Рабочий класс, – отмечал Димитров, – вследствие политики классового сотрудничества с буржуазией, которую вели вожди социал-демократии, оказался расколотым, политически и организационно разоруженным перед лицом наступающей буржуазии. Коммунистические же партии были недостаточно сильны, чтобы помимо и против социал-демократии поднять массы и повести их на решительный бой против фашизма».

Однако из данного заявления следует и некоторое самокритичное признание, что известная вина за приход нацистов к власти лежит и на самих коммунистических партиях, которые допустили ряд серьезных ошибок. Из вышеназванных выводов с неизбежностью следовала новая тактика антифашистской борьбы. Это тактика Народного фронта как предельно широкого блока: как союза различных социальных сил, как коалиции общественно-политических организаций, а также как режима (или зародыша режима) новой антифашистской власти. Центром народного фронта виделся единый рабочий фронт, на базе которого должен быть сформирован широкий антифашистский народный фронт с включением в него непролетарских элементов – крестьянства, ремесленников, мелкой буржуазии города, служащих и интеллигенции. Высказывалась мысль, что в ряде случаев к народному фронту могут примкнуть и антифашистски настроенные элементы буржуазии. В общественно-политическом плане предполагалось объединить рабочие, левые партии, профсоюзы и демократические антифашистские организации. Конкретные формы объединения должны были формироваться с учетом особенностей отдельных стран.

В новых условиях Димитров как руководитель Коминтерна выступил «за срочный пересмотр и изменение методов работы руководящих органов Коминтерна». Эти изменения должны были выразиться в систематическом развитии самостоятельности и инициативы секций Интернационала, в создании на местах «твердого, уверенного, самостоятельного руководства», в отказе от прямого руководства национальными компартиями из Москвы. «Свое политическое руководство отдельными секциями, – излагал Димитров в письме Сталину, – Коминтерн должен осуществлять на основе тщательного, всестороннего изучения и учета конкретных условий и особенностей коммунистического движения данной страны, применяя методы разъяснения, убеждения и товарищеского совета, избегая подмены руководства данной партии руководством со стороны органов Коминтерна». В ответном письме Сталин заявил о полном согласии «насчет пересмотра методов работы органов КИ, реорганизации последних».

Таким образом в формировании и развитии антифашистской концепции и тактики III Интернационала можно выделить несколько этапов.

I. 1921 – сер. 1920-гг – становление общего представления о фашизме как проявлении крайне правого контрреволюционного движения и распространение в борьбе против него тактики единого рабочего фронта;

II. вторая половина 20-х – нач. 1930-х годов – приоритет концепции «социал-фашизма» и отказ от сотрудничества с другими левыми партиями и движениями;

III. нач. 1930-х – 1939 г. – коренной поворот в антифашистской политике Коминтерна, формирование концепции фашизма как открытой диктатуры монополистического капитала, тактика Народного фронта как основная форма борьбы с фашизмом.

Тактика Народного фронта была достаточно успешно реализована во Франции и Испании, где объединенным антифашистским фронтам удалось победить на выборах, во Франции не позволить фашистам прийти к власти и провести серьезные социальные реформы, а в Испании – дать серьезный бой правым силам и фашистской интервенции. В дальнейшем она активно использовалась в движении сопротивления в странах Европы. Как отметил британский историк Эрик Хобсбаум: «Левые распростились со своими утопиями, пришли в себя после тяжелых поражений, выступили против малодушной и бесчестной политики „умиротворения“ и во многих местах создали широкую коалицию против фашизма, в которую входили консерваторы, либералы, социалисты и коммунисты». Отечественный исследователь А. Ватлин увидел в этом историческую заслугу Коминтерна – принципиальные вещи, которые были поставлены Коминтерном – это был один из альтернативных ответов на те страшные вопросы, которые поставила Первая Мировая война, а потом и наступление фашизма.

Соловьёва Ольга Евгеньевна,
секретарь Пушкинской окружной общественной организации Союза краеведов России, журналист, экскурсовод
Тулупов: революционер, учитель, человек

Незаслуженно забытые биографии

Аннотация. В вопросах локальной истории часто встречается парадокс, когда имя человека закреплено в топонимике, а сведений о нем самом – крупицы. Первостепенная задача местного краеведческого сообщества – восстановление биографии значимых для микрорегиона героев, коим является и Николай Васильевич Тулупов, видный педагог, редактор детских книг, общественный деятель. В честь Тулупова в микрорайоне Мамонтовка города Пушкино называется улица, а в скором времени появится и музей. Как выяснилось в ходе краеведческого исследования, Тулупов боролся за права рабочих и их детей – он приложил немало усилий, чтобы эта категория населения имела право получить образование в царской России.

Ключевые слова: Тулупов, борьба за право на образование, школы для рабочих, воскресные школы, народный учитель, народное образование, издательская деятельность, Мамонтовка, Пушкино, персональный пенсионер

Как было сказано в известном фильме, часто от человека остается лишь тире между двумя датами. Но это тире – целая жизнь! Случается и так, что имя человека закреплено в местной топонимике, а сведений о нем самом – крупицы. Пример тому – Николай Тулупов, чьим именем в скором времени будет называться новое культурное пространство в удаленном уголке города Пушкино.

Старинная дача

В нашем микрорайоне Мамонтовка есть улица с загадочным названием Тулуповский тупик. Начинаясь от широкой автомобильной дороги, улочка уводит путника в тихий частный сектор и в нем же как бы растворяется. Сколько помню себя, образ этой улицы неизменно ассоциировался со старинным домом, стоящим возле самой дороги. Полукружие террасы, башенка крыши, аккуратный ряд резных кронштейнов… Тут просматривалась ушедшая эпоха. Время от времени в окнах был виден свет, однако все чаще дом выглядел темным, брошенным и пустым. А в последние годы – и вовсе, накренилась терраса, казалось вот-вот дом будет потерян навсегда.

Когда-то подобных домов было в наших краях очень много: ближнее Подмосковье, излюбленное дачное место. Интересующиеся локальной историей авторы не раз писали о том, как буквально на глазах пропадали большие и маленькие дачи начала ХХ века: ветшали, горели от внезапных пожаров, сносились, уступая место многоэтажной застройке города. Оттого-то теперь каждый доживший до наших дней дом, а зачастую это типичный пример дачной культуры рубежа XIX–XX века и образец деревянного модерна, представляет особую ценность.

Несказанной радостью стала весть, что именно старинный дом в Тулуповском тупике будет восстановлен и что новый владелец планирует создать здесь культурное пространство. Ход работ доступен взору любого жителя – один только этот факт зародил атмосферу открытости, словно приглашая каждого быть создателем новой страницы в истории дачи.

Чтобы строить будущее, как известно, необходимо познать прошлое. Это высказывание справедливо и в отношении упомянутого места.

Простой анализ топонимики указывает нам на Тулупова, в честь которого и названа теперь небольшая улочка в частном секторе. Присмотревшись к карте 1931 года, можно заметить, что местность вокруг восстанавливаемой дачи называлась Тулуповским поселком – то есть эта территория была выделена в отдельное от соседней деревни Листвяны поселение.

В более ранних краеведческих публикациях сообщалось, что местность названа в честь Николая Васильевича Тулупова, редактора детских книг, одно время работавшего в издательстве Сытина.

В районе нынешних Солнечной и Овражной улиц Тулупову принадлежало несколько домов, находящихся поблизости друг от друга. Сам Николай Васильевич занимал один дом, остальные, по обычной тогда практике, сдавались в аренду. Проживал ли он конкретно в том доме, который ныне реставрируется, сказать сложно. Краевед Китайгородский утверждал, что это именно тот самый дом.

Что же за человек был Тулупов?

Под негласным надзором

Чтобы получить ответ на этот вопрос, я еду в архив. Первые два дела, которые я просматриваю по Тулупову, относятся к дореволюционному периоду. Силясь разглядеть наиболее важное, я изо всех сил кручу колесики настроек на аппарате для просмотра микрофильмов. Ведь сведения о Тулупове – на пленках. Это ужасно неудобно, пленка упорно скручивается в катушку, выскальзывает, а бесхитростные настройки аппарата выдают ровно 1/4 написанного в кадре…

Но вот наконец, совладав с машиной, я пробегаю по нескольким первым строчкам. И практически сразу становится ясно, что наш герой – борец.

Борец за справедливость, за права человека – простого рабочего, которому нелегко было в царское время получить достойное образование, за права учителей, которым нужно было помочь кооперироваться, обмениваться мнениями, уметь критически мыслить и перенимать успешный опыт в том числе зарубежных коллег.

Итак, я изучаю архивное дело.

Дело Департамента полиции. Начато в 1893 году. Замечено, что в июне из Москвы в Петербург приезжал учитель народного училища Николай Васильевич Тулупов. Он виделся с писцом Правления Рязанско-Уральской железной дороги Константином Николаевичем Медынцевым и получил от него какой-то сверток, после чего выехал обратно в Москву. Медынцев же ранее был замечен в знакомстве с Алесандром Гурьевым, занимавшемся выпиской из-за границы и распространением революционных изданий.

Н. В. Тулупов. Фото с рабочего удостоверения 1918 г.

Московский обер-полицмейстер на запрос Полиции от 24 января 1894 года сообщил, что Тулупов давно известен Московскому Охранному отделению по знакомствам своим с неблагонадежными лицам. А именно: Кисиелем Терешковичем и Василием Николаевичем Морозовым, врачом Воспитательного дома Иваном Тулуповым, учительницей Марией Тулуповой, классным наставником Евгением Сеньковским, учителем Петром Михайловичем Шестаковым и женою его Татьяной Сергеевной, мещанином Иваном Шестаковым, учительницей Александрой Михайловой, Марией Жевайкиной, учителем Василием Угонцевым и женою его Елизаветой.

Примечательно, что упомянутый Кисиель Терешкович назван в тексте документа государственным преступником, ссыльным, состоящим под гласным надзором полиции в Забайкальской области. Из открытых источников известно, что Терешкович Кисиель Меерович (1867–1952) – народоволец, политкаторжанин, мемуарист, историк.

В январе 1894 года у Тулупова дома производится обыск. В марте 1895 года Московское охранное отделение представило в Департамент полиции список членов Московского Комитета грамотности, известных своею политическою неблагонадежностью. В их числе значится и Тулупов.

Противоправительственная (по мнению Департамента полиции) деятельность и знакомства с политически неблагонадежными лицами постоянно фигурируют в деле Тулупова.

Например, он дружит со статским советником Владимиром Порфирьевичем Вахтеровым, вместе с которым в 1898 году под фирмой брата (Ивана Тулупова) открывает книжный магазин. После установления «вредной направленности» в начале 1899 года магазин был закрыт.

Владимир Порфирьевич Вахтеров – фигура интересная, неспроста их связывала дружба с Тулуповым.

Вахтеров – известный методист, разработчик рациональной педагогики, автор «Русского букваря», по которому учились многие поколения граждан нашей страны. Его букварь выдержал 118 изданий! В 1896 году Вахтеров был отстранен от педагогической деятельности Департаментом полиции Москвы как неблагонадежный элемент.

В 1900 году московский обер-полицмейстер сообщил, что Тулупов давно известен ему, главным образом, пропагандою в народ противоправительственных идей на легальной почве. «Тулупов – человек крайне тенденциозного направления, он не перестает вести свою противоправительственную деятельность и сношения с лицами политически неблагонадежными», – говорится в документах.

А вот и упоминание дачи в Листвянах (территория современного микрорайона Мамонтовка)! Теперь сомнений быть не может – это тот самый, «наш» Тулупов!

Листвяны встретились мне в документах полиции от 1900 года: «Надворный Советник Николай Васильевич Тулупов в настоящее время состоит учителем Якиманского начального городского училища в г. Москве и с давнего времени проживает здесь в доме Давыдова по Пятницкой улице в районе второго участка Пятницкой части, причем ежегодно выезжает в летний сезон на собственную дачу в деревню Листвяны четвертого стана Московского уезда».

Упоминаются Листвяны и в документах Московского губернского жандармского управления от 22 сентября 1900 года: «Надворный советник Николай Васильевич Тулупов проживал в деревне Листвяны 4 стана Московского уезда на собственной даче с мая до последних чисел августа сего года. Выбыл в Москву, на Большую Полянку, в чей дом – сведений нет. Более подробных и обстоятельных сведений получить не представляется возможным по причине отъезда Тулупова из уезда. Но за время проживания здесь ни в чем предосудительном он замечен не был».

В апреле 1903 года Главное управление по делам печати просило Департамент полиции сообщить сведения о Тулупове на предмет утверждения его вторым редактором журнала «Друг детей». «Друг детей» – двухнедельный иллюстрированный журнал, издавался в Москве с 1902 г. Издателем журнала «Друг детей» был потомственный почетный гражданин Иван Сытин. Это он обратился в Главное управление по делам печати с ходатайством об утверждении проживающего в городе Москве в Якиманской части (в доме Протопопова) надворного советника Николая Васильевича Тулупова в звании второго редактора упомянутого журнала.

Несмотря на обилие сведений о неблагонадежности Тулупова, генерал-майор Трепов дал отзыв о неимении препятствий к утверждению Тулупова вторым редактором.

…И вот микрофильмы просмотрены. Два дела дореволюционного периода – Департамента полиции и Отделения по охране общественной безопасности сформировали первые представления о деятельности Тулупова, но многие важные аспекты его жизненного пути оставались неизвестны. Оказалось, что не менее важные открытия ждали меня во втором читальном зале – послереволюционном.

Персональный пенсионер: вехи пути

Наиболее подробные сведения о биографии Николая Васильевича Тулупова раскрывают материалы архивного дела уже советского периода. Дело связано с назначением ему персональной пенсии за особые заслуги.

Персональную пенсию в 200 рублей Тулупову назначили в 1928 году. Решение было принято, учитывая большие заслуги в дореволюционное время и 50-летнюю плодотворную и многогранную деятельность на педагогическом поприще.

В личной карте Тулупова сообщается, что родился он в 1862 году. Стоит сказать, что в большинстве других документов называется 1863 год.

В 1882 году Тулупов окончил Московский учительский институт. В течение 17 лет с 1882 года был народным учителем. С 1893 по 1896 гг. Тулупов преподавал бесплатно в женской воскресной школе при фабрике Бахрушина.

В 1896 году организовал воскресные чтения и библиотеку для рабочих на «Заводе Карл Тиль».

В 1897 году по инициативе Тулупова открыты курсы при «Заводе Карл Тиль» для рабочих и постоянная школа для детей рабочих, классы для рабочих на фабрике Гюбнера. Тогда же по поручению Московского отделения Русского технического общества Тулупов проводил обследование состояния грамотности среди рабочих на Московских винных складах, и там им были открыты классы для рабочих.

В 1899 году по требованию Московского охранного отдела за работу по организации школ и классов для рабочих Тулупов был лишен права на педагогическую деятельность. Запрет не был снят до 1917 года.

«С воспрещением мне в 1899 году педагогической деятельности был оторван от созданных при моем ближайшем участии школ и лишен возможности непосредственно в них работать. Свою деятельность я перенес в область литературной работы по вопросам народного образования», – писал сам Тулупов.

По поручению Московского общества грамотности в 1901 году Тулупов произвел обследование по вопросу о народном чтении и книжных складах. Материалы были напечатаны в журнале «Русская мысль» в 1901–1902 гг.

Обложка журнала «Для народного учителя», № 2 за, 1913 год.

В 1904 году совместно с Шестаковым составил и отпечатал книгу «Всероссийский съезд представителей Общества вспомоществования лицам учительского звания». По распоряжению Главного управления по делам печати книга была уничтожена за вредное направление.

В качестве казначея Московского отделения Русского технического общества Тулупов принимал деятельное участие в постройке дома для Пречистенских рабочих классов. Позднее дом передали в ведение МГУ.

В 1907 году вместе с Шестаковым Тулупов основал журнал «Для народного учителя», он существовал до 1918 года и являлся органом прогрессивного учительства.

Вот как писал о журнале сам Тулупов: «Журнал ставил своей задачей содействовать объединению работников народного образования для достижения наибольшей успешности в их работе, он стремился быть органом учителя-реформатора, работающего для преобразования школы в духе новых демократических принципов. На его страницах нашли себе место многочисленные труды видных представителей педагогического мира и скромных работников народной школы того времени».

В 1909 году много сил Тулупов отдал на постройку первого в России учительского дома. В 1918 году дом со всеми учреждениями перешел в ведение Замоскворецкого совета.

В течение 11 лет, с 1903 по 1914 гг., Тулупов работал над созданием новой учебной литературы для народных школ, учебников и учебных пособий «Новь», «Новая школа», «Слово», «Наша Родина» и др. Книги разошлись тиражом 10 млн. экземпляров! По мнению Сакулина, Тулупов принадлежал к числу выдающихся работников народного образования, его учебники были передовыми в методическом и идеологическом отношениях.

Даже при такой популярности книги часто подвергались критике со стороны государственных органов. Так Государственный Совет посвятил два заседания вопросу об изъятии из обращения учебника «Новь». В защиту книжки выступали М. Ковалевский, профессор Багалей, академик Ольденбург. Но книга была изъята из обращения.

Тулупов так описал в автобиографии эпизоды с изъятием книг: «В. Пуришкевич в своих книжках значительное число страниц отводит разбору наших книг, призывая громы и молнии на наши головы. В личном письме, присланном им в редакцию нашего журнала, он выражает желание видеть наши головы отсеченными в собственном смысле этого слова – такова была ненависть к нашей просветительской работе со стороны реакционных кругов».

Дважды Тулупов был привлечен в качестве обвиняемого по ст.129 за помещенные в журналах статьи, призывающие к ниспровержению существовавшего в России строя. По приговору судебной палаты журналы были уничтожены.

На фронте просвещения

На страницах автобиографии Тулупов пишет: «После 1917 года моя педагогическая деятельность возобновилась, я преподавал математику на курсах для подростков на кожевенной фабрике (бывш. Волк) в Садовниках. До организации рабфака имени Артема преподавал русский язык в одной из приготовительных групп Горной Академии, одновременно преподавал в железнодорожном рабочем политехникуме Московского района Ряз. – Ур. железной дороги. Кроме того, состоял заведующим отдела снабжения школ Главного Управления кустарной промышленности и промысловой кооперации ВСНХ, руководил курсами для служащих Управления.»

С октября и до декабря 1918 года Тулупов занимал должность помощника заведующего педагогическим отделом в Литературном издательстве Народного комиссариата по просвещению. В архивном деле осталось подшито удостоверение Тулупова с этого места службы. В удостоверение вклеена фотография. Теперь мы знаем, как выглядел герой нашей истории!

В 1922 году группа московский профессоров и педагогов организовала кооператив «Школа и знание», Тулупов также вошел в это сообщество, целью которого стала издательская деятельность и подбор научной литературы по разным дисциплинам.

В 1927–1928 гг. Тулупов по поручению Московского отделения Русского технического общества составляет программы издания книг под общим заголовком «Благоустройство деревни». При участии и под редакцией Тулупова в тот период вышли книги: «Как научиться самому измерять землю», «Хутор и его планировка», «Как построить несгораемый двор» и другие.

Для самостоятельного чтения учащихся трудовых школ Тулупов разработал программу издательства популярных брошюр: «Стекло и его производство», «От каменной горы до печки. Глина и ее употребление», «История бумажного листа» и другие.

В 1928 году в автобиографии Тулупов писал: «С чувством глубокого удовлетворения я могу оглянуться назад. Жизнь прошла в непрерывной работе для народа, в постоянном стремлении в меру сил быть полезным. Я жил, все время работая и борясь, как совершенно справедливо принято теперь выражаться „на фронте просвещения“.»

Интересно, что в деле о назначении пенсии сохранилась еще одна фотография Тулупова, датируемая периодом 1928–1938 гг.

В 1938 году персональная пенсия Тулупову была увеличена до 300 рублей в месяц. Ходатайство об увеличении пенсии поддержала сама Надежда Крупская. Среди причин для увеличения пенсии – продуктивная научная деятельность в течение 10 лет после выхода на пенсию, особенно в части составления учебников по арифметике. Также назывались и вполне понятные, объективно-житейские причины: преклонный возраст (76 лет), значительное ухудшение его здоровья, снижение зрения, нахождении на иждивении жены 70 лет.

Умер Николай Васильевич Тулупов в Москве, 26 ноября 1939 года. Причина смерти – паралич сердца, возраст – 77 лет.

Семья

Дело о назначении пенсии дает представление о членах семьи Николая Васильевича Тулупова. Так в 1929 году персональную пенсию за него по доверенности получает жена, Антонина Тимофеевна Тулупова (1868–1948 гг.).

Примечательно, что эта же женщина, по всей видимости, в деле фонда Полиции упоминается как Антонина Тимофеевна Маматова: на тот момент – жена другого человека, поручика Дорогобужского полка. Полиция так характеризует их отношения: «Нравственное поведение Николая Васильевича Тулупова не отличается хорошими качествами, т. к. он уже несколько лет состоит в незаконном сожительстве с женою поручика Дорогобужского полка». Как и сам Тулупов, Антонина была замечена полицией в знакомстве с лицами политически неблагонадежными.

В дела фонда Охраны общественной безопасности о семейном положении Тулупова говорится так: «будто бы состоит в незаконном сожительстве с какой-то женщиной, по профессии акушеркой, от коей у него двое малолетних детей». Вероятно, и здесь речь идет об Антонине Тимофеевне.

А вот в отношении детей – несколько сложнее, потому как в деле советского периода упоминается только дочь Тулупова, Антонина Николаевна, в замужестве Грингаут.

Из архивных материалов также становится понятно, что у Тулупова был брат Иван Васильевич, сестра Мария Васильевна, мать Наталья Ивановна.

Председатель Комитета помощи больным и раненым

Нельзя не упомянуть о еще одном важном эпизоде в биографии Николая Васильевича Тулупова, тем более что связан он с деятельностью в Пушкино.

3 августа 1914 года собравшимися на заседание Общества благоустройства местности Пушкино-Лесной Городок, представителями Московского земского уездного комитета, членами окрестных фабрик и местным дачным населением был организован Пушкинский Районный Комитет помощи больным и раненым воинам. Произошло это через 6 дней после начала Первой мировой войны.

Председателем Комитета был избран Николай Васильевич Тулупов, гласный Московского уездного земства.

Тулупов объявил собравшимся, что в районе Пушкино уездным Комитетом предложено оборудовать до 155 коек для больных и раненых воинов. Осуществить это было возможно только при участии местных сил.

«В то время, когда наши братья там, на поле грозной брани, отдают свою жизнь и проливают кровь за спасение родины, сделаем здесь все, что в наших силах, для облегчения их страданий и тяжкого труда, – говорилось в обращении к местному населению. – Труд, деньги, вещи, все будет принято с благодарностью, все будет служить общему делу».

Н. В. Тулупов с участниками Пушкинского Районного Комитета помощи больным и раненым воинам. 1914 г.

Призыв нашел горячий отклик среди местного населения. Кто-то пожертвовал вещи и деньги. Многие дачники предложили использовать их дома для размещения госпиталей. Представители фабрик и население готовы были содержать их всецело или частично на свои средства.

Отчет за первые девять месяцев деятельности Комитета формирует представления о проделанной в тот период работе: в дачах и при фабриках были открыты госпитали и лазареты, функционировала мастерская для пошива белья и одежды раненым. Комитет ставил себе задачу участвовать в изготовление респираторов для войск.

10 марта 1915 г. по случаю падения крепости Перемышля Комитет преподнес Верховному Главнокомандующему всепреданнейшее поздравление и получил ответ: «Председателю Пушкинского районного Комитета Тулупову. Очень тронут, сердечно благодарю Пушкинский Районный Комитет помощи больным и раненым воинам Московского уездного Комитета Всероссийского Земского Союза за поздравления и выражения чувств по случаю падения Перемышля. Генерал-Адъютант Николай».

В отчете Комитета «нашлась» еще одна фотография Тулупова. Коллективный снимок с самого начала был помещен в брошюре, но не все присутствующие на нем были известны нынешним краеведам. Обладая двумя индивидуальными фотографиями из архивных дел Тулупова, не составило труда распознать его среди других членов Комитета помощи больным и раненым воинам – Николай Васильевич в военной форме в центре кадра.

Заключение

Ноябрь. Ветрено, постоянно накрапывает дождь. Дачный сезон давно завершен. И лишь в нескольких дачах по-прежнему теплится свет. Одна их них – дача Тулупова.

Возрожденный дом хранит в себе множество историй. И хотя нынешнему владельцу пришлось многое обновить, какая-то истинная сущность здания осталась незыблемой. Теперь дому уже не угрожает ветхость и забвение, а главное – теперь забвение не угрожает тому, чьим именем названа эта местность – Николаю Васильевичу Тулупову.

Гришин Евгений Михайлович,
журналист-международник, корреспондент ТАСС (1976–1982), собкор «Известий» в Германии (1985–1991) и «Российской газеты» в Австрии (1997–2002)
Резидент «Организации Бернхард»

Аннотация. В статье представлена история жизни и деятельности Эрнста Волльвебера – немецкого революционера, видного деятеля германского антифашистского движения, советского разведчика-нелегала, министра государственной безопасности ГДР в 1953–1957 годах. Кроме этого, в контексте биографии Э. Волльвебера рассматриваются вопросы истории становления и развития антифашистского движения сопротивления в условиях нацистского режима в гитлеровской Германии.

Ключевые слова: Антифашизм, сопротивление, Эрнст Волльвебер, история спецслужб, история разведки, нелегальная деятельность, нелегалы, «Организация Бернхард».

125 лет назад в немецком городке Мюнден родился Эрнст Волльвебер (1898–1967), видный немецкий революционер, советский разведчик-нелегал, вписавший в историю ХХ века свою особую страницу. Он был лидером Кильского восстания моряков в Ноябрьской революции 1918 г. в Германии, встречался с Лениным, выполнял задания Сталина. Созданная им в годы войны в Европе нелегальная разведывательно-диверсионная «Организация Бернхард» не имела аналогов в мире. Объявленный Гитлером «врагом рейха», Волльвебер прошел все опасности тайной войны с фашизмом. Стал министром МГБ ГДР, превратив знаменитую «Штази» в одну из лучших спецслужб мира.

Деятельность резидентуры Волльвебера в 30-е годы прошлого века определялась тем, что она, действуя нелегально, выполняла задания советской разведки и Коминтерна в борьбе с фашизмом. Этот период можно назвать самым результативным в ее разведывательной работе. Она располагала ценными источниками, позволяющими получать секретную информацию по Германии, о германо-советских отношениях. В Москву направлялись, например, доклады министерства хозяйства об экономическом положении страны, сводки берлинского главного управления полиции о внутриполитической ситуации, о военных планах вооружения рейхсвера, обстановке в политических партиях Германии. Особый интерес представляли сведения о секретных совещаниях Гитлера, «тайной работе Германии против СССР».

Эрнст Волльвебер

Действуя с сложнейших условиях «подполья» в Гамбурге, Волльвебер отдавал все силы, весь свой организаторский талант борьбе с нацизмом. Его рабочий день начинался вечером, когда становилось темно, и редко заканчивался раньше пяти-шести часов утра. Все самые важные нелегальные встречи проходили ночью: с руководителями парторганизаций КПГ, курьерами, агентами, которые добывали информацию, занимались доставкой, распространением антифашисткой литературы, со шкиперами буксиров, портовыми работниками, тайно проносившими под носом у полицейских и нацистских ищеек коммунистические листовки, брошюры, газеты.

Самыми ответственными были конспиративные встречи раз в неделю с агентом компартии и советской разведки в гестапо Рудольфом Хайтманом. Во время Веймарской республики он служил в полиции, благосклонно относился к коммунистам, но не был настоящим революционером, работал на нашу разведку за деньги. В гестапо занимал незначительную должность в департаменте железнодорожного транспорта, но ему удавалось добывать важную информацию о том, кого разыскивает гестапо, кто арестован; узнавать о судьбе заключенных, выявлять местных осведомителей нацистов. Полезными были его сообщения о методах работы, новых приказах и распоряжениях гестапо.

Заранее обусловленные встречи с ним, как правило, носили моментальный характер. Сначала устанавливался визуальный контакт в каком-нибудь ночном кабаре, ресторане. Встречающиеся садились за разные столики, не подавая вида, что знают друг друга, пока Волльвебер не подавал сигнал следовать за ним в туалет. Там Хайтман передавал подготовленные материалы, получал деньги и быстро уходил. Материалы на тонких машинописных страницах он изобретательно камуфлировал между страниц детективного романа, в подкладке дешевого бумажника, заполненного открытками кинозвезд, нацистских лидеров; однажды, даже в сдобной булочке с изюмом.

Хайтман информировал о совершенствовании системы тотальной слежки за врагами Рейха, в которой должен был участвовать каждый полицейский участок. Гестапо выпустило целый ряд официальных руководств, пособий и предписаний, таких, как «Обозрение германской уголовной полиции» (список совершенных преступлений), «Официальный список германской уголовной полиции (перечень лиц, на которых выписан ордер на арест), „Список запросов по местопребыванию“ (лица, чье местожительство необходимо выяснить). Самым важным был „Секретный список“, ежемесячно издававшийся управлением контрразведывательной полиции. Он содержал подробные сведения о разыскиваемых агентах: словесный портрет, профессия или занятие, образцы почерка, фотографии, список знакомств. Каждое отделение гестапо должно было вести картотеку „А“ (обзор известных врагов режима), картотеку „Г“ (список лиц, которых следует скрытно держать под наблюдением). Каждого члена нацистской партии обязали стать осведомителем гестапо.

Как отмечал Хайтман, не осталось ни одного известного коммуниста, не угодившего в какую-нибудь картотеку гестапо. Если такой коммунист исчезал из поля зрения, его имя автоматически появлялось в „Списке сбежавших“. Волльвебер числился в картотеке „известных врагов Рейха“, других списках подозрительных лиц.

Оперативная ситуация в Гамбурге становилась все более острой. В каждом квартале, в каждом доме появлялись глаза и уши гестапо. Даже подыскание ночлега превращалось в серьезную проблему. Большинство его надежных товарищей по партии были вынуждены покинуть свои дома, скрываться. Снять частную квартиру или поселиться в отеле было связано с огромным риском. Предоставление ночлега преступнику считалось государственной изменой. Наиболее безопасными местами ночлега, как выяснил Эрнст, были квартиры проституток, которые ненавидели нацистов, поскольку они платили значительно меньше других клиентов.

По отзывам близко знавших Волльвебера коллег, он был политическим реалистом, разведчиком не по должности, а по призванию, конспиратором от рождения. Понимал, что в нелегальных условиях борьбы бывают не только опасности, но и полезные стимулы в плане преодоления упадочных настроений, укрепления дисциплины, мобилизации всех сил для победы над врагом. Инструктируя агентов, товарищей по партии о способах выполнения разведывательных заданий он требовал неукоснительного соблюдения дисциплины и правил конспирации, обращая внимание даже на незначительные житейские мелочи. Как-то в беседе с курьером-связником Рихардом Кребсом Эрнст высказался по этому поводу так: „Иногда самые лучшие планы рушатся из-за какой-то чепухи, но это не основание для паники… Вообще дела не так плохи, как это кажется. Каждый, кто знает нацистов, не должен удивляться их методам. Сейчас в 32 концентрационных лагерях оказалось около 30 тысяч коммунистов Это ужасно, но, принимая во внимание размеры нашей организации, не так уж много. Будет еще много жертв. Когда крупная партия оказывается вне закона, это всегда связано с потерями… Самая большая опасность для нашего движения не гестапо, а паника“.

Присутствию духа Волльвебера можно было позавидовать, отмечает Кребс:

– Самая большая ошибка, которую мы можем совершить сегодня, – продолжал Волльвебер, – копировать методы нелегальной работы русских большевиков до советской власти. Гестапо – не охранка. Царские „черные сотни“ не идут ни в какое сравнение с эсэсовцами. То, что делала охранка, по сравнению с террором гестапо выглядит просто детской забавой. Мы не должны подражать русским большевикам. Мы должны бороться с Гитлером современными методами и, если потребуется, менять их день ото дня… Товарищи должны быть готовы к неожиданностям и ничто не должно сбивать их с толку. Упрямцев и консерваторов придется призвать к порядку.

Сам он испытывал глубокое недоверие к старому партийному руководству компартии. Теперь большинство старых лидеров было арестовано, некоторым удалось скрыться. И в силу стечения обстоятельств Эрнст Волльвебер в один миг превратился в руководителя нового подпольного движения. Трудно было сказать, где кончались политические и начинались личные мотивы. Одно было совершенно ясно: на корабле, где капитаном был Волльвебер, все, от старпома до юнги, должны быть преданы ему телом и душой».

На очередной моментальной встрече Хайтман сообщил тревожную новость – арестован секретарь Интернационала моряков и портовых рабочих (ИМПР) Альберт Вальтер. Он забежал проститься с матерью и нарвался на засаду гестапо, которое продолжало наращивать охоту на коммунистов. Гиммлер без устали вбивал в головы гестаповцев, что в борьбе с коммунизмом «не может быть перемирия, только победители и побежденные, а поражение в этой борьбе означает гибель нации». Гейдрих провозглашал, что «годы ожесточенной борьбы в конце концов неизбежно должны отбросить врага на всех фронтах, уничтожить его и сохранить Германию от новых вражеских нашествий как с точки зрения чистоты, так и духовно».

Нацисты производили аресты чаще всего ночью. Они уводили свои жертвы в неизвестном направлении, и родственники арестованных не знали, доживут ли их близкие до утра. У тех коммунистов, кому удавалось скрыться, брали в заложники жен и детей. Покатилась целая лавина доносов. Нацистские агенты, которые длительное время тайно действовали в рядах коммунистов, выходили из подполья. Каждый из них в сопровождении гестаповцев разъезжал на автомашине по городу. Увидев знакомого коммуниста, указывал на него нацистам, и те производили арест. В таком огромном городе, как Гамбург, где было около ста тысяч сторонников коммунизма, эта коварная тактика имела ужасающие последствия. Только один такой нацистский агент, некто Кайзер, возглавлявший коммунистическую организацию безработных, помог арестовать около восьмисот коммунистов и членов их семей. В застенках гестапо оказались руководители гамбургского аппарата КПГ Гуго Маркс, Фриц Лукс, Вальтер Дуддинс. Маркс повесился в камере. Лукса забили до смерти. Дуддинса обвинили в измене, приговорив к длительному тюремному заключению. Из переполненных тюрем до Волльвебера доходили ужасные сведения: товарищи, которых он хорошо знал как стойких борцов, выпрыгивали из окон, чтобы избежать пыток. Из Берлина курьер привез страшную весть о массовой казни коммунистов, были обезглавлены товарищи Герман Лютгенс, Бруно Теш, Арнольд Вольф, Людвиг Мюллер. Со всеми ими Волльвебера связывали многие годы совместной партийной работы и дружбы. В душе было такое ощущение, будто у него на глазах убили близких родственников. Скорбь сменялась ненавистью, а ненависть взывала к мести.

Плакат движения «Антифашистское действие», созданного под руководством Коммунистической партии Германии для противодействия рвущимся к власти нацистам. Ге5рмания, 1932 г.

Эрнст собрал в полном составе сотрудников резидентуры, чтобы обсудить план проведения операции возмездия гестаповцам. В результате было принято решение разгромить «опорные пункты» гестапо в порту и на торговых судах, которые осуществляли связи с зарубежными организациями нацистов. Руководителем фашистов в этих пунктах был некий герр Тилль, бывший ответственный сотрудник компании «Северогерманский Ллойд». Его приговорили к смертной казни.

В это время из Москвы поступили важные распоряжения: высказывая серьезные опасения за судьбу Волльвебера в связи с усиливающимися преследованиями гестапо, Центр рекомендовал ему немедленно уехать из Гамбурга в Копенгаген. Эрнст наделялся полномочиями самостоятельно распределять обязанности между сотрудниками резидентуры, определять каждому территорию, направление и цели борьбы против фашизма. Москва информировала также о том, что Центральный комитет КПГ во главе с Вильгельмом Пиком, Вальтером Ульбрихтом переехал в Прагу и возобновил подпольную борьбу с нацизмом.

В агентурную сеть «Организации Бернхард» (Бернхард – псевдоним Волльвебера) в 1933 году входили:

1. Аватин Михаил (Ламберт Эрнест Давыдович), латыш, моряк, курьер Волльвебера;

2. Байлих Курт, немец, коммунист, руководитель организации КПГ гамбурского района Алтона;

3. Бурмайстер Карл, немец, руководитель группы курьеров на Рейне и Эльбе;

4. Вайс Илья, венгр, моряк, действовал в порту Антверпена;

5. Воннебергер Ганс, немец, портовый рабочий в порту Гамбурга;

6. Венцель Иоганн (Герман, Макс), немец, коммунист, сотрудник советской военной разведки;

7. Детмер Джони, немец, моряк, боевик, занимался переправкой оружия боевым отрядам на Севере Германии;

8. Зефков Антон, немец, рабочий металлист, коммунист, один из руководителей парторганизации КПГ в Рурской области, организатор подпольного антифашистского движения Сопротивления в Германии;

9. Кнуфген Герман, немец, моряк, выполнял задания по нелегальной переправке товарищей на судах;

10. Краузе Герман, немец, моряк, коммунист, обслуживал пункт связи на американском судне «Люси Ворман»;

11. Кребс Рихард (Валтин Ян), немец, моряк, коммунист, курьер Волльвебера, автор книги «Из мрака ночи»;

12. Луковиц, моряк, коммунист, руководитель парторганизации КПГ в Любеке, капитан буксира;

13. Макс, немец, коммунист, курьер, руководитель охраны Волльвебера;

14. Попович Александр, румын, моряк, печатник нелегальной типографии;

15. Темплин Ян, немец, бригадир фирмы «Единство», обеспечивал бумагой нелегальную типографию;

16. Фирелей, жена Кребса, курьер, помогала печатать материалы в нелегальной типографии;

17. Хайтман Рудольф, немец, служил в полиции, агент советской разведки в гестапо в Гамбурге;

18. Холстайн Мартин, немец, коммунист, держатель явочных квартир;

19. Чилли, немка, секретарша, подруга Волльвебера;

20. Шаап Вилем, моряк, голландец, коммунист, связной в торговом флоте Голландии;

21. Шимански Эрика, немка, хозяйка явочной квартиры в Гамбурге.

Руководство агентурной сетью в Германии Волльвебер поручил Венцелю, который переезжал из Гамбурга в знакомую ему Рурскую область. Основным направлением его разведывательной деятельности определялось: сбор информации о военно-промышленном потенциале Германии, борьба с фашизмом. Агентурная группа Венцеля войдет в разведывательные структуры знаменитой «Красной капеллы».

Справка: Венцель Иоганн (Герман, Макс) родился в 1902 году в Данциге в многодетной семье сельскохозяйственного рабочего. Окончив сельскую школу, учился на кузнеца. С 1920 г. работал слесарем на угольной шахте в Руре, затем в Эссене на заводе Круппа. В том же году вступил в комсомол, примкнул к спортивному движению рабочих, стал членом организации «Красная помощь». В 1922 г. вступил в КПГ, участник «пролетарских сотен», сотрудник военного аппарата компартии. В 1925 г. переехал в Берлин, работал на заводе. Вступил в Союз красных фронтовиков, познакомился и подружился в Тельманом, Волльвебером. В 1930 г. по решению ЦК КПГ направлен в Москву на учебу на военно-политических курсах Коминтерна. В 1931 г. вернулся в Германию, выполнял партийные поручения в Гамбурге, Бремене, Эссене, Дюссельдорфе, Кельне; по заданию разведки добывал информацию о военно-промышленной продукции на германских предприятиях.

В 1930 г. по рекомендации Волльвебара стал членом ИМПР, выполнял его поручения по налаживанию работы союза моряков в порту Гамбурга. В 1931 г. был арестован гамбургской полицией. В 1933 г. включен в «расстрельные списки» гестапо, перешел на нелегальное положение. Три его брата также подверглись преследованиям, один из них умер в тюрьме. В 1934 г. был завербован советской военной разведкой. Временно прервал связь с КПГ, добывал и передавал в Москву сведения о военно-промышленном потенциале Германии, участвовал в антифашистской борьбе в Рурской области. Создал подпольную группу агентов № 446, действовавшую на военных заводах. До 1937 г. добывал ценную информацию о новых образцах оружия, технологии его производства.

В 1937 г. отозван в СССР для обучения на курсах радистов. В том же году выехал в Бельгию с заданием оборудовать нелегальную радиоточку для связи с Москвой на случай войны. Однако сразу легализоваться в Брюсселе не удалось – бельгийские чиновники отказали ему в визе, и он выехал в Голландию. Там установил контакт с видным голландским коммунистом Даниэлем Гулузом, намеривался начать работу в этой стране, но был отозван в Москву для дополнительного обучения и получения нового задания.

В 1938 г. вновь приехал в Бельгию, на этот раз нелегально. Поселился в Брюсселе на квартире Германа и Франца Шнейдеров, своих знакомых по Коминтерну. Жена Франца Жермен («Бабочка») стала его заместителем. С помощью коммунистов ему удалось выполнить задание Центра, создать радиоточку. В сентябре 1939 г. получил приказ войти в состав нелегальной резидентуры «Паскаль» в качестве заместителя резидента и радиста. После оккупации Бельгии гитлеровскими войсками сумел устроиться на работу в одно из немецких учреждений, добывал важную информацию. Сведений накапливалось столько, что ему приходилось иногда часами работать с передатчиком, что грозило провалом – нацисты могли обнаружить радиостанцию. Будучи опытным подпольщиком и радистом, ему удавалось свести риск до минимума: сокращал время сеансов, по нескольку раз менял местонахождения; всегда имел с собой специальный реактив, чтобы мгновенно уничтожить текст сообщений.

В июне 1942 г. был арестован гестапо, но в сентябре 1943 г. ему удалось бежать из-под стражи. До прихода союзников скрывался в Брюсселе. В 1945 г. арестован советской военной контрразведкой «Смерш» вместе с Л. Треппером и А. Гуревичем. В 1955 г. освобожден и выехал в ГДР. Умер в Берлине в феврале 1969 года.

Согласно данным этой справки, Венцель как опытный подпольщик и радист обслуживал радиосвязью с Москвой агентурную сеть «Красной капеллы» в Бельгии. Речь идет, в частности, о группе Л. Треппера – А. Гуревича (Кент) и Брюссельской резидентуре во главе с Константином Ефремовым (Паскаль, Поль), о чем свидетельствует «приказ войти в состав нелегальной резидентуры „Паскаль“».

Курьеру Рихарду Кребсу Волльвебер поручил взять под контроль работу интерклубов моряка в Антверпене, Генте, Дюнкерсе, а также на морском побережье Германии, Дании, Норвегии. Перед ним поставлена задача добывания разведывательной информации о составе, планах вооружения и использования военно-морского флота Германии против СССР, распространения антифашистской литературы, организация забастовок портовых рабочих с целью саботажа разгрузки и погрузки германских судов.

Справка: Кребс Рихард Герман Юлиус (Валтин Ян) родился 17 декабря 1905 года под Майнцем в семье моряка, социал-демократа: «Мой отец большую часть своей жизни провел в море, – пишет он в книге „Из мрака ночи“. – Работал морским инспектором в „Северогерманском Ллойде“, что позволяло ему перевозить с собой семью с места на место за счет компании. Одним из результатов этой кочевой жизни стало то, что к четырнадцати годам я помимо своего родного языка говорил немного по-китайски и по-малайски, вполне прилично владел шведским, английским, итальянским, а также мог объясняться на невообразимо ломаном англо-китайском жаргоне, на котором говорят во всех портах мира».