Czytaj książkę: «Обитель выживших. Том 4»

Глава 1

Я сразу его узнал.

Гризли. В первый же мой день в этом мире я вывалился, голый и почти без памяти, из леса на поляну прямо во время его гулянки с байкерами. А поскольку товарищ вёл себя грубо, то забрал его обрез, одежду и байк. А следом увёз и девушку, Искру — она тогда была в их компашке. Точнее, она сама ушла. Но это сути не меняет.

Он тоже меня узнал.

— Ого! — воскликнул здоровяк. — Какие гости! Живой, сука! А я тебя всё это время вспоминал, урод. — Он обвёл рукой зал. — Ты бессмертный или как? Видел, сколько нас? Надо было тебя еще тогда, в лесу прикопать. Вот где я дал маху. Но ничего, сейчас исправим. Здесь же вас всех и положим.

Он перевёл тяжёлый взгляд на Искру, прищурился. У той дёрнулось плечо.

— А теперь слушай меня. Никто никого не положит, — ровно сказал я. — Отпускаешь наших людей, даёшь нам уйти. Место оставляешь себе. Забирай тут всё, что найдешь. А тут есть чем поживиться. И расходимся ровно. Усёк?

— Ты охренел, тут условия ставить! — Гризли ухмыльнулся. — Местечко тёпленькое мы и так заберём. А всех вас прикончим. — он окинул нашу троицу беглым взглядом. — Хотя… может, и не всех сразу.

Он глянул на Искру.

— Тебя вот придержу. Со мной начинала — со мной и останешься. Вишь, сколько у меня голодных парней.

— Да пошёл ты, — процедила она, не отводя глаз.

Гризли усмехнулся краем рта.

— А ты не изменилась, сучка.

Искра побелела, но смолчала. Зато Джуд выскочила вперед, уперев руки в бока. Глаза ее полыхали яростью.

— Что значит «со мной останешься»? С какого это хрена! — Она ткнула пальцем в сторону Искры. — Ты так и не ответил — откуда ты ее знаешь? Это одна из твоих шлюшек из прошлой жизни?

— Успокойся, — процедил Гризли. Было заметно, что поведение подружки ему не по нраву. — Эта баба будет для моих парней.

— Повторяю, — я прервал перепалку любовничков. — Условия ты слышал. Не разойдёмся миром — отсюда тебе не выйти. Дом окружен моими людьми. Подам знак — положат всех, до последнего.

Гризли расхохотался.

— Складно врёшь! — Он выдернул из кобуры пистолет и навёл ствол на Ефима. — А ну проверим, есть кто у тебя на стреме или брешешь все.

Ефим не дрогнул. Стоял, глядел на ствол в упор.

— Не советую, — ровно сказал я и поднял левую руку. — Убери ствол, иначе, как только рука моя опустится, мои люди увидят сигнал.

— Ну давай. — Ствол он с Ефима не убрал. — Давай, опускай. По глазам вижу — блефуешь, сука.

Меня хорошо было видно из многоэтажки напротив через разбитые окна. Я опустил руку.

Снаружи коротко хлопнуло. Пустая консервная банка на журнальном столике звякнула, подскочила и покатилась по полу. Подкатилась Гризли под самые ноги. Он нагнулся, поднял. В жести чернела сквозная дыра.

— Дом под прицелом снайпера, — сказал я. — Мы уходим. Все уходим… Дернетесь, и следующая пуля будет у тебя в башке.

Гризли повертел простреленную банку в пальцах, раздумывая. Потом опустил пистолет.

— Ты чего, зассал? — вскинулась Джуд, перемежая всё с отборным матом. — Угандошь их всех, прямо тут! Их же всего здесь трое! Куда подевался мой бесстрашный вепрь?

Она нетерпеливо ходила взад-вперед, широко размахивая руками. Эмоции так и захлестывали ее. Гризли проигнорировал ее выпад.

— Забирай своих, — хрипло бросил Гризли. — Валите отсюда, пока я не передумал.

— Да ты что! — завопила Джуд ещё громче. — Прикончи его сейчас же! Ты что, просто так позволишь им уйти?! И мы как…

— Цыц, дура! — Гризли даже не повернулся. — Своими людьми я из-за твоей шизы рисковать не стану. Позже разберусь…

— Так это ж весело будет! Кто-то сдохнет, ну и пусть! — Она судорожно хлопнула в ладоши и вдруг осеклась, сощурилась. — А-а... Поняла я. Отпустить ты её хочешь.

Она кивнула на Искру. Подошла, медленно оглядела с ног до головы.

— А эти уже так, до кучи. Пожалел ее, значит? Или, может, у тебя планы на нее появились?

— А ну заткнулась! — рявкнул Гризли. — Сам разберусь.

Девица примолкла, отступила, обиженно поджав губы и скрестив руки на груди.

Гризли махнул своим.

Дионисия сняли с табурета, срезали хомуты с запястий, сняли петлю через голову, задевая бороду и волосы.

Дионисий сразу же метнулся в угол, где у стены так и лежал Егор — неподвижный, лицом в пол, и можно было представить, сколько там натекло крови, пока мы с Гризли торговались.

Кнут с Вовой подхватили своё оружие и бросились туда же.

Вдвоём они взвалили тело Егора священнику на плечо. Дионисий молча принял ношу, шевельнул губами, что-то бормоча, и направился к выходу.

В дверях нас нагнал Кирюха. Пацан всё это время просидел за углом на лестнице, слушал. Дождался, когда я войду со своими, и теперь кинулся следом, вцепился Кнуту в рукав.

Из здания мы высыпали бегом. Пикап ждал на прежнем месте. Грузились второпях. Кнут помог Дионисию устроить Егора в кузове, сами они запрыгнули следом. Остальные разместились в кабине. Я завел мотор и рванул с места. Надо было побыстрее сматываться отсюда, пока Гризли не сообразил, что его провели… Не было у меня людей вокруг дома, только один стрелок с карабином в окне напротив.

Скоро через улицу метнулся и сам Филин — карабин в одной руке, рация в другой. Я притормозил, и он на ходу перевалился через борт.

Ну вот и всё, газ в пол. Пикап рванул и резво покатил по улицам, петляя и обходя попадавшиеся на дороге легковушки. Чёрный провал входа мелькнул в зеркале и пропал за поворотом.

* * *

Гризли вылетел на крыльцо, за ним Джуд и остальные.

Пикап уже отъезжал от тротуара. С другой стороны улицы к нему нёсся человек с карабином — через секунду он с разбегу перемахнул через борт. Машина вильнула и ушла за угол.

— Суки! — прорычал Гризли. — Они нас обманули! Их всего четверо было. — Он сплюнул под ноги. — По коням! Догоним их.

Бугай кинулся к внедорожнику и осёкся на полушаге. Было видно, что так сразу не стартанёшь – все четыре колеса осели на обода.

Гризли со злости впечатал ботинок в порезанную шину.

— Ничего, — выговорил он сквозь зубы. — Ещё свидимся.

Джуд подошла сзади, встала рядом.

— А ведь занятная выйдет игра, — промурлыкала она. — Поохотимся, дорогой.

Она обхватила его лицо обеими ладонями и жадно впилась ему в губы.

***

Ехать было недалеко — что торговый центр, что больница стоят в центре Темногорска, в двух шагах друг от друга. Но я сделал крюк, дабы убедиться, что хвоста нет.

Уже на парковке язаглушил мотор. Мы выбрались из кабины, подошли к кузову, чтобы помочь Егору.

— Он дышит, — Дионисий отнял ладонь от груди парня и обернулся к нам. — Ему нужна помощь.

— Дышит? — Вова протолкался ближе. — Да его же пулями прошило. Какая тут помощь.

— Ты не забывай, Вова, друг наш – особенный. — Кнут глядел на Егора и почти улыбался. — Живой, говорю же…

Его осмотрели прямо в кузове. В себя парень так и не приходил. Три раны — две в спине, одна в груди, все три не сквозные. Пули не вылетели, а засели где-то внутри. Я приложил ладонь к его лбу. Тело парня пылало жаром.

— Смотри-ка. — Кнут качнул головой. — И кровь почти уже не идёт.

— Так она и сразу не шла, — пожал плечами Вова. — Мы к нему подошли еще там, в торговом зале, когда он у стены валялся. Крови на полу почти и не было.

— Что с ним такое? — спросил я.

— Есть у него кое-какие способности. Долго рассказывать. — Кнут отвёл глаза.

Филин с Вовой метнулись внутрь, приволокли носилки. Осторожно переложили Егора, понесли наверх.

Я решил расспросить о нем чуть позже, когда будет подходящее время, но Дионисий прервал мои размышления.

— Мы думаем, что причина его странных возможностей — укус одной из тварей, — отозвался священник.

— Молчуны не кусаются, — возразил я.

— Вот и мы так думали. Но один молчун его тогда достал. Рана зажила очень быстро. А сам он ловким стал и быстрым — не по-человечески. И силы в нём прибавилось. Мы сами видели, как он раздирал молчунов голыми руками. Только находит на него временами, как бы вернее выразить… помутнение. Агрессивным стал, замкнутым. В минуту опасности и вовсе себя не помнит.

— Значит, держать с ним ухо востро, — подытожил я. — Если выживет.

— Он нас не раз вытаскивал, — отозвался Кнут. — Его повадки иной раз приходятся очень кстати.

В палате Егора переложили с носилок на кровать. В дверях показалась Лиза, глянула на нашу ораву и застыла. Открыла было рот, но я её опередил.

— Зови профессора. Живо.

Лиза сорвалась с места. Пока ждали Слободского, я подошёл к Филину и пожал ему руку.

— Спасибо. Сработал чисто. Не будь тебя наверху — лежать бы нам всем там.

Филин только хмыкнул.

— Я думал, они погоню организуют, — сказал я.

— А ничего бы у них не вышло, — Филин пожал плечами. — Я им на тачках колеса попротыкал.

— Вон что. Молодец, — я хлопнул Филина по плечу.

Через пару минут в палату влетел запыхавшийся Слободский.

— Что стряслось?

— У нас раненый, Альфред Маркович. Нужна ваша помощь.

Слободский пробежал глазами, стараясь понять, кто же из нас ранен и кому требуется помощь. Наконец, взгляд его зацепился за незнакомца, неподвижно лежавшего на кровати. Профессор побледнел.

— Какой в этом деле из меня помощник? Я биолог, не медик. И вообще, я человек науки, а не практик. Чем я тут могу помочь?

— Вы хотя бы гляньте, — сказал я. — Кроме вас больше некому.

Слободский помедлил, потом шагнул к кровати, на которой лежал Егор, склонился над ним, внимательно осмотрел раны, не торопясь. Пальцем обвёл края ран, сдвинул брови.

— Странное дело, — проговорил он. — Так мало крови. Три пулевых, а он еще жив. Как такое возможно?

Он вопросительно уставился на нас.

— Это долгая история, профессор, — сказал я. — Скажем так, есть у парня некоторые особенности.

— Ну тут ясно главное. — Слободский выпрямился. — Первым делом надо извлечь пули. Инструмент найдём, больница же. А вот хирурга у нас нет. — Он развёл руками.

— Вы и будете вместо него, — сказал я.

— Я?! — Слободский отшатнулся. — Да как же. Я этим никогда не занимался. Я ему только наврежу.

— Не извлечете пули — он умрёт, — отрезала Искра. — Разницы никакой. Хуже не сделаете, понимаете? Так что беритесь за дело.

— А может, нормального доктора поискать? — подал голос Вова. — Настоящего, а не вот этого… заумного.

Он кивнул на профессора. Тот обиженно посмотрел на Вову, но ничего не ответил.

— Доктора? — Кнут усмехнулся. — И где ты его возьмёшь? Город вымер. Живого человека встретишь — уже событие. А чтоб хирург — таких и в прежние времена днём с огнём искали.

— Кнут верно говорит, — вставил Ефим. — Пока по городу доктора ищем, парень три раза отойти успеет. Надо действовать сейчас, а не бегать.

— Хватит болтать, — оборвал я. — Профессор, беритесь уже за дело. Не будем терять время.

— Нет, — Слободский испуганно мотнул головой. — Нет-нет. Я не справлюсь, я же говорю, я…

Лиза подошла очень тихо и тронула его за рукав.

— Прошу вас, Альфред Маркович. Давайте хотя бы попробуем, парню нужна помощь. А я рядом буду, помогу, чем смогу.

— Чем же вы мне, моя хорошая, поможете? — Он уже отворачивался к двери. — Нет. Сказал — не участвую, и весь разговор.

И тут Филин вскинул карабин и упёр ствол профессору в спину. Тот застыл на полушаге. Искра дёрнулась вперёд, но осталась на месте.

— Помоги ему, говорят, — глухо сказал Филин. — Или выстрелю.

— Вы... вы не посмеете. — Профессор сглотнул.

— Ещё как посмею. По-хорошему не хочешь — будет по-плохому.

Филин ствол не опускал. Профессор обмяк плечами, тяжело выдохнул.

— Хорошо. Будь по-вашему. Сделаю, что смогу. Но я вас предупредил, случай сложный и гарантий никаких. — Профессор отёр ладони одна о другую. — Лиза, будьте добры, подготовьте инструмент. А вы, — он глянул на Филина исподлобья, — раз такой скорый, катите его в операционную.

Егора увезли в операционную, подняли на стол. Подключили генератор. Над больным горела всего лишь одна лампа — на большее генератора не хватало. Но и то по нынешним временам было очень хорошо.

Лиза по указанию Альфреда Марковича собрала нужные инструменты, обработала их дезинфицирующим раствором. Профессор долго стоял над раненым в нерешительности. Натянул перчатки, взял скальпель. Короткопалые его руки ходили ходуном.

Лиза аккуратно накрыла его запястье ладонью в перчатке, поймала взгляд.

— Не бойтесь. У нас все получится.

Слободский выдохнул, вытер рукавом халата выступивший на лбу пот и осторожно провел скальпелем по телу. Кожа разошлась. Выступила тёмная капля крови. Профессор снова удивился – одна капля от такого разреза.

Однако это и облегчало ему пока что задачу.

Специальным инструментом он развёл края, пинцетом пошёл вглубь. Лиза стояла рядом и ассистировала. Пуля сидела глубоко. Профессор поддел её, вытянул. Бросил в лоток — звякнуло. За ней вторую, следом и третью.

Всего через несколько минут, раны промыли, перевязали.

Слободский стянул перчатки, оглядел стол.

— Чудеса, — обронил он, дыша тяжело, будто с горы спустился. — С такими дырами впору кровью истечь. А тут сухо. И что удивительно, — Альфред Маркович поднял на меня глаза. — Ни одна пуля не задела жизненно важных органов. Хотя должны были, судя по тому, как они вошли в тело. Что у вас за пациент, Беркут?

Я вкратце рассказал ему, что произошло с парнем. Профессор только удивленно качал головой.

— Его организм нужно исследовать. Можно взять немного крови и…

— Только не сейчас, — оборвал его я. — Пусть сначала придет в себя и окрепнет. Если вообще выживет, конечно.

Под эти наши разговоры Егора перенесли на кровать. Сами мы всей толпой перебрались в ординаторскую — нужно было решать, как быть дальше.

По городу гуляла разъярённая банда Гризли, и миром это кончиться не могло — такие не отступают. Теперь они представляли для нас серьезную угрозу.

Но дело было не только в этом. Наша увеличившаяся в численности компания представляла не меньшую опасность для себя же, особенно учитывая, что некоторые ее члены готовы были перегрызть друг другу глотки прямо сейчас. И с этим нужно было что-то делать. Вся мужская компания во главе со священником осталась без убежища посреди враждебного города. Но и здесь они вряд ли останутся. Правильно сказал тогда Кнут, у нас разные дороги.

Я оглядел своих и помолчал. Филин чистил карабин, ни на кого не глядя. Вова все время враждебно поглядывал на Искру, да и та в свою очередь не сводила с него глаз, а пальцы её все время лежали на рукояти биты, то и дело сжимая ее.

***

Леший очнулся под мерное тиканье метронома. Тот стоял на полу возле его головы и ровно щёлкал. Железку эту ему сунули в камеру вместе с миской и ничего не объяснили. Тимур не появлялся. Лешего просто держали тут в качестве узника уже несколько дней. Это была та самая камера, в которую не так давно был заключен Беркут.

“Надо же, — подумал Леший. — А ведь как оно бывает… Жизнь любит преподносить сюрпризы. Никогда не думал, что сам окажусь здесь, на его месте.”

На лестнице вдруг загремели шаги, и Леший приподнялся на локте, повернул голову к двери. Засов лязгнул, дверь отошла в сторону. В камеру ввалились двое с автоматами, и один мотнул стволом на выход.

— Куда? — спросил Леший.

Ему не ответили, и он так же молча поднялся. Повели Лешего по лестнице наверх и вытолкнули на улицу. После подвальной темени даже вечерний свет резанул по глазам.

Леший проморгался, огляделся. Вечерело. Небо над лагерем висело низкое, к западу желтело. По раскисшему плацу к площади стекались люди. Обычно каждодневное привычное построение проходило с утра, перед началом рабочего дня. А тут вечер, и людей зачем-то сгоняли всех вместе на площадь, на бывшее футбольное поле.

Леший брёл в кольце охраны и, то и дело окидывая всё взглядом из-за их спин и плечей, заметил, что на площади снова виднелась арена.

Охрана повела его прямиком туда. Люди расступались, отводили взгляд. Никто не осмелился посмотреть ему прямо в глаза. Раньше он был «правой рукой» босса, вторым человеком в лагере, которого все боялись. А теперь – просто узник-калека.

Его грубо втолкнули за ограждение. Леший устоял на ногах, обернулся. Над ареной горел единственный на всю площадь прожектор, солярку берегли.

Минуты через две на помост поднялся Тимур. В этот раз он сиял своей белозубой улыбкой, такой уже давно никто не видел на его лице. Гладко выбрит, волосы зачесаны назад. Хозяин лагеря явно готовился к вечернему мероприятию.

Тимур поднял руку. Гул на площади стих.

— Ну что, народ. — Тимур упёр руки в перила, оглядел площадь. — В последнее время у нас выдались нелегкие времена. Сами знаете. Но мы выстояли. Мы много трудились, чтобы вновь возвести нашу крепость и сделать ее еще прочнее. Работали с рассвета до темноты, и вы меня по баракам крыли за это последними словами. Знаю. Не в обиде. Зато сегодня работы, наконец, окончены — периметр закрыт полностью, без единой щели. Забор стал крепче и выше. Я сам все обошёл и проверил. Теперь ни одна тварь к нам не пролезет. Так что можете спать спокойно.

По площади прошёл гул. Тимур переждал его.

— А теперь другое скажу. Все устали и вымотались. Так жить нельзя, люди. Человеку, кроме работы, и отдохнуть надо, и повеселиться. Когда-то, в той жизни, у нас с этим было проще, сами помните. А сегодня я предлагаю всем расслабиться и отдохнуть так, как мы это можем в новой жизни.

Тимур снова помолчал, выждал, затем вытянул руку, указал на Лешего.

— С сегодняшнего дня мы вновь открываем игры. Один из наших изгоев против молчунов.

Вся площадь повернула головы. На Лешего смотрели сотни глаз, и ни одного дружеского взгляда легионер не уловил. Он стоял, не шевелясь, и думал про себя, что Тимур, сволочь, умеет поставить спектакль. Не выволок его ночью за забор и не пустил пулю в затылок, как сделал бы любой другой. Нет. Собрал весь лагерь, зажёг прожектор, вышел чистенький и гладковыбритый. Чтобы все видели. Чтобы каждый запомнил, что бывает с теми, кто поднимает руку на хозяина.

— Вот этот человек, — Тимур заговорил громче, и голос свободно разносился над лагерем, — был рядом с нами, жил среди нас. Я ему верил, как себе. — Тимур покачал головой, будто и сейчас не мог в это поверить. — А он меня предал. Вас всех предал, каждого, кто тут стоит. Что он сделал — я вам рассказывать не буду, мерзость это. Скажу одно: за такое у нас положено наказание.

Леший видел, как в толпе многие легионеры закивали. Хотелось крикнуть им правду — про то, как до последнего защищал общину, как жизнью своей рисковал и лишился руки. Про то, как после всех мытарств вернулся, наконец, к своим, а его не просто уже «похоронили», а списали со счетов как ненужный хлам. Его пытался убрать сам Тимур, и только потому, что тот стал неугодным.

Но он смолчал. Во-первых, не поверят. Во-вторых, Тимур только того и ждёт — чтоб предатель ещё и на площади дал слабину, начал оправдываться, уговаривать, вымаливать. Нет уж. Пусть говорит один. Не дождется оправданий…

— Сегодня он выйдет против молчуна, — объявил Тимур. — Один на один. Честно. Поглядим, на что ещё годен наш герой. Вы готовы к зрелищам?

На площади раздались несмелые хлопки.

Он махнул рукой куда-то в сторону, и через минуту двое конвойных выволокли из барака молчуна. На этот раз они вели его под руки, а не на веревке. На голове у того был мешок, стянутый у горла верёвкой. Давно понятно: без света и шума молчун делается смирный, стоит, где поставили, и не рвётся. Леший сам когда-то этим пользовался, когда они с ребятами набирали тварей для старых боёв. Кажется, страшно давно давно это было.

Пленника выпихнули на середину арены. Это была женщина — тощая, одни кости. Ноги босые, в грязи. На щиколотке болтался обрывок веревки — держали, видно, на привязи, как собаку.

«Бабу мне подогнал, — подумал Леший. — Для начала. Чтоб не скучно было смотреть, но и не слишком быстро».

Молчунью затолкали в ограждение арены, где стоял Леший. Конвойный рванул верёвку, сдёрнул мешок и побыстрее отскочил к воротам, как от огня. Дверь захлопнулась.

Женщина качнулась на свету. Повела головой, мутные бельма пробежали по толпе через ограждение, по помосту — и остановились на Лешем. Он увидел, как она подалась вперёд всем телом, как пальцы растопырились сами собой. Ни звука — молчуны не кричат. Она просто сорвалась с места и метнулась через арену.

Леший встретил её ударом, подставив здоровое плечо. Женщина без голоса и имени врезалась в него, вцепилась, и они повалились в пыль.

Одной рукой, конечно, здорово не поборешься. Одной рукой надо бить сразу насмерть, одним ударом. Тут же бить было нечем. Голыми пальцами такую не возьмёшь, будет возня, а в возне однорукому конец.

Баба оказалась дурной силы, несмотря на то, что выглядела худой и изможденной. Она лезла к горлу, шипела у самого уха, и Леший еле успевал отжимать её прочь культёй в грудь. Культя при каждом рывке отзывалась болью так, что темнело в глазах. Но боль была уже другая, не как в первые дни, когда ему хотелось орать в голос — тупая, глубокая, будто в обрубок забили гвоздь. Левой же он шарил по земле — но попадался только песок, опилки, снова песок.

Леший пытался нащупать хоть что-нибудь острое, чем можно было бы защищаться. Но бесполезно. На земле ничего не было — ни щепки, ни камня. Все убрали, вычистили площадку. Тимур и это предусмотрел.

Площадь притихла. Только прожектор гудел над головой да где-то в толпе скулил ребёнок, и мать зажимала ему рот. Помогать никто не кинулся. Да и кто бы кинулся — люди смотреть пришли, не спасать.

Сил не хватало. После ампутации он толком не отлежался, по-настоящему так и не окреп — ел что дают, спал как придётся, а потом ещё эти дни в подвале. Тело слушалось через силу, как чужое. Леший чувствовал, что ещё минута такой возни — и всё.

Вот молчунья уже подмяла его и тянулась корявыми пальцами к глазам. Леший отвернул голову, упёрся культёй ей в подбородок, задирая твари голову.

Бить было нечем. Значит, оставалось одно место, куда можно ударить так, чтобы убить, и Леший его знал. Он разжал левую руку, не поворачиваясь, нашарил на её лице скулу, надбровье — и вогнал большой палец в глазницу. До упора, со всей силы, сколько её ещё было, и провернул.

Под пальцем подалось, тонко хрустнуло, и тёплое потекло по запястью. Молчунья дёрнулась всем телом, хватка на горле ослабла. Леший этого и ждал. Коленом — под рёбра, рывок вбок, и он перекатился на неё, навалился всем весом.

До края арены было два шага — там торчал столбик ограждения, простая и гладкая труба, вбитая в землю. Леший вцепился ей в волосы, подтащил, рванул голову на себя и впечатал затылком в трубу. Раз. Ещё раз. Она билась под ним, молотила ногами, пальцы её пытались вцепиться ему в плечи, а он бил и бил, пока череп не хрустнул, и голова не сделалась мягкой под рукой.

Пальцы её скрябнули по песку и застыли.

Леший сидел рядом с мертвым телом и тяжело дышал. Грудь ходила ходуном, воздух драл горло. Левая рука до локтя была в чёрной жиже, и он не сразу сумел разжать пальцы — те так и остались скрюченными, будто всё ещё держали её за волосы. По лицу текло, и он не мог бы сказать, своя это кровь или её.

Потом поднялся — не сразу, враскачку, держась за ограждение, как пьяный. Площадь глядела на него и молчала.

Тимур на помосте медленно похлопал в ладоши. Один, два, три хлопка, с оттяжкой и театрально.

— Вот это я понимаю, — проговорил он с удовольствием. — Вот это игра. Видали? Одной рукой! Голыми пальцами! — Он перегнулся через перила. — Победитель — наш Леший. Поаплодируем герою! Ну же! Не стесняйтесь!

Люди захлопали — жидкие хлопки, десяток-другой, да и те, скорее, со страху поддались.

— На сегодня хватит, — объявил Тимур. — Следующая игра завтра, в это же время. Приходите, не пожалеете. Ставки немного повысятся и условия будут жестче. Доброго всем вечера.

И легко, как со сцены, сошёл с помоста, довольный собой.

Лешего повели обратно. У ворот конвойный глянул на его чёрную до локтя руку и брезгливо отвернулся. Браться за него никто не хотел — подталкивали стволами в спину. Пленника отволокли в подвал, впихнули в камеру, и он сел у той же стены, где сидел всегда. Метроном у двери щёлкал как ни в чём не бывало.

Дверь ещё не захлопнулась, как в коридоре снова застучали сапоги. В камеру вошёл Тимур, за ним двое с автоматами.

Он остановился посреди камеры, повёл подбородком на охрану.

— Выйдите. Прикройте за собой.

— Шеф, может… — начал один.

— Выйдите, я сказал.

Те вышли, притворили дверь. Тимур остался стоять, сунув правую руку в карман куртки. Наверняка там был пистолет. Тимур всё предусмотрел. Стоит Лешему только дернуться, и тот достанет оружие, и достанет быстро, он всегда был скорый на руку. Да и за дверью двое со стволами, стоит только крикнуть.

— Чем обязан? — спросил Леший.

Говорить было трудно, в горле саднило.

Тимур не ответил. Прошёлся по камере — три шага туда, три обратно, — оглядел голые стены, миску на полу. На метрономе задержал взгляд, и уголок рта у него дёрнулся.

— Ну как тебе мой сюрприз? — Он обернулся, щурясь. — Понравилось? А то я смотрю — засиделся ты у меня тут, зачах. Кровь разогнал? А ты был действительно хорош, молодец. Я даже заволновался в одном месте, честно. Думал — всё, кончилась игра, не начавшись.

— Рад, что не разочаровал.

— Не разочаровал, — согласился Тимур. Присел на корточки напротив, вровень с лицом, и заговорил другим тоном. — Ты пойми, Леший. Я же тебя отсюда не выпущу. Никогда. Хотел бы — и то не смог бы, люди не поймут. Но я и не хочу. Ты у нас теперь кто? Предатель. А предателей не прощают, сам же эти правила вместе со мной придумывал. Да и опасный ты стал. Непредсказуемый. Один раз с ножом в спальню залез — второй раз залезешь. Я ж тебя знаю.

Леший молчал. Знал, что сейчас будет главное, ради чего тот и спустился.

— Сегодня я тебе бабу подкинул, из доходяг, — продолжал Тимур ровно. — Для разминки. Чтоб втянулся. Я знал, что ты ее одолеешь. В другой раз выставлю мужика. Здорового, в самом соку — у нас таких за забором хватает. Одолеешь его — молодец, на следующий вечер получишь двоих. — Он скосил взгляд на культю, задержал, будто там было что рассмотреть, и хмыкнул. — А одолеешь двоих, чего, по правде сказать, я и не жду, — ну, так выставлю троих. Потом четверых. И так далее, пока не сдохнешь. А ты, Леший, сдохнешь рано или поздно. Не завтра, так через неделю. Арифметика простая.

Леший и сам уже считал. Мужика — может, и свалит, если повезёт, как сегодня. Двоих — вряд ли. Выходило две ночи, максимум — три. Надо что-то придумать.

Тимур поднялся с корточек, отряхнул колени.

— Отдыхай. Завтра день тяжёлый.

Больше он ничего не сказал — развернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним захлопнулась, лязгнул засов, и шаги в коридоре затихли.

Леший остался сидеть у стены. Поднёс к глазам левую руку — большой палец так и не распрямлялся, под ногтями чернело.

Метроном щёлкал и щёлкал.

Глава 2

Назавтра после первого боя Лешего, в полдень, Борис пришёл к подвалу, где держали пленника. Получил от Лили поручение насчет него.

Жили они теперь порознь, разговаривали редко и коротко, все больше по делу. Но вчера она сама нашла его на посту возле ворот, когда совсем стемнело и никто не видел. Сунула в руку небольшой свёрток из тряпицы. В тряпице лежал гвоздь – ржавый, но остро заточенный. И план сама придумала: кому что сказать, на кого сослаться, под каким предлогом войти. Борису оставалось только исполнить. Он слушал, кивал и думал, что, видимо, никогда не знал её по-настоящему. Потом полночи не спал, лежал на нарах среди храпящих легионеров и все думал — а вдруг все пойдет не по плану, что тогда?

Камера, где держали Лешего, была в подвале административного корпуса, в бывшей бойлерной. У двери всегда стояли двое, это правило Тимур завёл ещё с тех дней, когда в подвале появились первые пленники: один караульный может задремать, отойти по нужде, может даже сговориться с охраняемым — а двое друг за другом присматривают.

Сегодня стояли Серёга и Вася. Серёгу Борис знал плохо — здоровый, рыхлый, из бывших охранников какого-то склада, переминался с автоматом на пузе. Вася был помоложе, тихий, лузгал семечки и всё слушал болтовню напарника. Когда Борис спустился в подвал, оба повернули головы.

— Чего тебе? — спросил Серёга.

— Клещ прислал, — сказал Борис. — Велел тебя подменить. Вася остаётся, а ты ступай к рабочим. Тимур дал приказ новый барак начать строить. Так что работы навалом. Там сегодня людей не хватает, доски некому таскать.

Вышло у него бодро, пожалуй, даже слишком бодро, и он сам это услышал и сбавил тон.

— Клещ? — Серёга отлип от стены. — С чего это он тебя прислал? Ты ж не из караула.

— А я почём знаю, с чего. Прислал и прислал. Мне что сказали, то я и делаю.

Это была правда — то есть почти правда. Клещ и в самом деле с утра гонял его по лагерю с мелкими поручениями, то дров принести, то ящики перетащить, и видели это многие. Только в подвал он его не посылал. В подвал его отправила Лиля.

— Напутал ты что-то, Боря, — сказал Серёга с сомнением. — Клещ с утра сам расписывал, кому где стоять. Нас обоих тут до вечера поставил.

— Ничего я не напутал. — Голос у Бориса подскочил, не вышло его придержать. Врать он никогда не умел, Лиля это знала и всё равно послала его. — Он мне ясно сказал: иди в подвал, смени Серёгу, Вася пусть стоит, а Серёга идёт за рабочими глядеть. Хочешь — сходи сам спроси. Только он там с Тимуром, у штаба стоят, спорят. Не советовал бы под руку лезть, но как хочешь.

Про штаб тоже было чистой правдой, полчаса назад он сам видел, как Клещ с Тимуром стояли на крыльце, и Тимур что-то выговаривал, тыча пальцем в сторону ворот, а Клещ кивал и записывал. Сунуться к ним сейчас с таким вот глупым вопросом — голову любой из двоих откусит, не разбираясь.

Серёга почесал затылок и поглядел на Васю. Вася пожал плечами и сплюнул шелуху. Какая, мол, разница? Борис стоял и ждал, и сердце у него колотилось так, что, казалось, слышно и Васе, и Серёге. Он понимал, на что расчёт. Серёга был ленивый, но не дурак, и сейчас он взвешивал, что хуже — уйти с поста без приказа или припереться к Клещу при Тимуре с вопросом, правда ли его сняли. Выбор был нехитрый.

— Ну… ладно, — буркнул Серёга, наконец. — Напутал — сам отвечать будешь, я тут ни при чём. Вася, ключ у тебя. Я пошёл.

Он поправил автомат и затопал по лестнице вверх, и когда там хлопнула дверь, Борис выдохнул и встал на его место у стены. Спина под одеждой была неприятно мокрая.

Так они простояли несколько минут. Вася лузгал семечки, молчал. С Борисом вообще теперь мало кто разговаривал. Он выждал, сколько мог, потом кивнул на дверь.

— Ты сегодня проверял заключенного?

— А чего его проверять? Сидит себе – и пусть сидит.

— Как чего? Он же инвалид. Культя еще не зажила, а в таких условиях вряд ли он окрепнет. Надо бы проверить. Клещ сам велел периодически поглядывать, ты не в курсе, что ли? Тимуру он вечером-то нужен живым.

— Кормежку ему принесут, вот и поглядим, — равнодушно отозвался Вася.

— До кормежки еще далеко. Если тебе лень, давай я сам посмотрю.

— Да гляди. Только недолго. И дверь не захлопывай, а то замок заедает. — Вася протянул Борису ключ.

Борис отпер дверь и шагнул внутрь. Теперь каждая минута была на счету. Нужно поторапливаться, пока его не раскусили.

Леший сидел на соломенной лежанке у стены — серый, обросший, с пустым правым рукавом, подвёрнутым и подколотым булавкой. Лиля при перевязке объясняла это тем, что туда не должна попасть пыль. Он поднял голову и посмотрел на вошедшего так, как смотрел когда-то на рабочих, и Борис от этого взгляда на миг растерялся, как в те дни. Потом только вспомнил, зачем и в какой роли теперь сюда пришёл.

— Ну чего, живой? — спросил он громко, для Васи, и присел перед Лешим на корточки, будто разглядывал культю.

— Какого чёрта тебе надо? — Леший даже не шевельнулся. — Ты чего сюда заперся?

Говорил он негромко, но и не шёпотом — в подвале голоса глохли, и Вася за приоткрытой дверью мог разобрать разве что отдельные слова.

— Я ненадолго, — прошептал Борис. — Меня Лиля послала. Времени мало, так что ты не огрызайся, а слушай.

Он сунул руку за пазуху, повозился там и протянул Лешему что-то на ладони.

Это был гвоздь, завернутый в тряпицу. Обычная строительная «сотка», такими сбивали забор, и валялись они по всему лагерю. Только конец у этого был заточен до остроты шила: кто-то долго возил им по камню, и следы остались.

Леший посмотрел на гвоздь, потом на Бориса, потом снова на гвоздь.

— Это что?

— Лиля тебе передала. — Борис переступил с ноги на ногу. — Говорит, вечером опять на арену выведут, и надо же чем-то защищаться. Вот.

Леший взял гвоздь, повертел в пальцах, попробовал остриё. Но взгляд у него веселей не стал.

— Гвоздь, — повторил он. — Ты серьёзно, мать твою? Гвоздь? Ты бы хоть нож притащил. Или молоток, что ли, из мастерской — там их у вас три ящика. А ты мне гвоздь.

Борис побагровел до ушей. Он вообще краснел легко, с детства, и до сих пор ничего не мог с этим поделать.

— Да ты охренел! — зашипел он, стараясь не повышать голос. — И этому радуйся, слышишь? Нож тебе! Лиля так и сказала, и она права: найдут у тебя нож — сразу всё ясно, кто передал и когда. К тебе кто входил? Я входил, при Васе входил, он видел. Меня первого и возьмут, а за мной Лилю. А гвоздь — что гвоздь? Его ты мог где угодно подобрать. Скажешь — выковырял, или прямо на арене подобрал, в песке валялся.

Леший помолчал. Возразить было нечего — Борис, чёрт его дери, был прав.

— Понял, — сказал он.

— Чего вы там? — донеслось из-за двери.

Борис вздрогнул.

— Руку его смотрю, — ответил он через плечо. — Вдруг воспалилась. Тогда боец из него сегодня никудышний. Так ещё темно тут. Щас приду.

За дверью хмыкнули и снова защёлкали семечками.

Борис оглянулся на дверь, провёл рукавом по лбу, хотя в подвале было холодно, и сунул руки в карманы, потому что просто не знал, куда их деть.

— И чего ты мне помогаешь? — спросил Леший.

Спросил он это без всякой задней мысли, просто потому, что действительно не понимал. В лагере даром никто никому не помогал — за пайку, за место покозырнее, за табак, только не даром. Тем более в лагере его не любил никто. Ни легионеры, ни рабочие. Зато все боялись.

Борис криво усмехнулся.

— Ты не обольщайся. Я не тебе помогаю. Я жене помогаю. Она попросила — я сделал, вот и весь разговор. — Он помолчал и добавил тише, и в голосе у него прорезалась злость: — Будь моя воля, я бы пальцем не шевельнул. Я всё помню, Леший. Как ты нас тут держал, в этом же подвале. Всё помню. Так что не думай, что я тебе друг. Не друг. Просто ты сейчас в этой яме, а не я, и Лилька решила, что чем-то обязана тебе. Ладно. Её дело.

— Чем же?

— А вот это ты у неё спросишь. Если выживешь.

Леший покрутил гвоздь в пальцах. Железо было холодное. Он смотрел на Бориса с некоторым удивлением. Многие считали его тряпкой, и он тоже. А тряпка-то спустилась в подвал, обманула караул и принесла заточку человеку, которого терпеть не может — потому что жена попросила.

— И ещё, — сказал Борис. — У нас с тобой враг общий, Леший. Тимур. Он тебя на арену выводит, чтобы всем показать: хозяин — он, а остальные тут, типа, скот. Так вот. Если ты завтра молчуна-мужика положишь, а послезавтра ещё двоих, люди задумаются, что игра не по сценарию этого хозяина идёт. Ему это как нож по сердцу. Мне — в радость. Понял? Так что ты уж постарайся. Не ради меня. Ради того, чтоб ему тошно стало.

— Постараюсь, — сказал Леший. — Только вряд ли я с одной рукой долго продержусь. Не сегодня, так завтра в расход пойду. На потеху публике.

— А ты не загадывай. Там дальше видно будет.

Борис одёрнул форму и вышел. Ключ провернулся в замке, и из-за двери донеслось его спокойное: «Живой, чего ему. Сидит», — и Васино «угу».

Молодец, подумал Леший. Он ещё покрутил в пальцах гвоздь. Прятать было куда — правый рукав болтался пустой ниже локтя, и в обшлаге, где ткань была подвёрнута вдвое и прошита, гвоздь вошёл в шов как в ножны. Снаружи ничего не видно, рукав как рукав. Даже если надумают обыскать перед ареной, вряд ли туда полезут. Обычно его пустой рукав и не трогали — брезговали.

Леший откинулся к стене и прикрыл глаза. Завтра выведут против него мужика, наверняка и правда здорового, в соку, как сказал Тимур. Он обещания держал, особенно такие. Значит, надо продумать все детали. Никто не должен заметить, что он пронес оружие, даже такое пустяковое. А если гвоздь удастся ещё и после боя сохранить, он сможет им воспользоваться в следующий раз. Если повезет. Нужно молчуна подпустить вплотную, дать вцепиться, а потом – один удар. В висок, где кость тонкая.

Метроном у двери щёлкал. Леший слушал его и рукой, через ткань, то и дело трогал гвоздь. И это хоть немного грело душу.

***

На другой день Лешего вывели на арену, когда уже начало смеркаться.

Днём его не трогали — покормили в обед и всё, больше не беспокоили, так что он весь день просидел у стены, размышляя: достать железку во время борьбы нужно так, чтобы никто не понял, откуда она взялась. Вытащишь из рукава у всех на глазах — и первый вопрос Тимура будет не «откуда», а «кто». Сразу догадается, гад, что он не сам такое нашёл, а кто-то ему притащил. Тут Борис прав, тогда ему конец, и Лиле следом. Значит, гвоздь должен появиться как бы невзначай, случайно, и чтобы вся площадь это видела.

В сумерках за ним пришли двое караульных. Открыли дверь, мотнули стволом на выход, и он пошёл сам, а они за ним, в двух шагах, с автоматами наизготовку: по лестнице, через плац, к площади. Вечер был прохладный и ветреный, в воздухе пахло дымом от кухни.

Площадь уже набилась. Народу согнали, похоже, ещё больше, чем вчера, и стояли они не как на построении, а тесно, с вытянутыми шеями, кто на цыпочках, кто на ящике, чтобы лучше видеть. Вчерашний бой, видимо, обсуждали весь день, и многие пришли не под угрозами, а сами, не дожидаясь, пока погонят. Всем стало любопытно, выдержит ли сегодня однорукий. В сумерках лица казались серыми, одинаковыми. У самого ограждения, в первом ряду, стояли караульные, человек пять с автоматами на груди, и среди них Борис. Леший увидел его сразу и тут же отвёл глаза, чтобы никто не заметил, куда он смотрит.

Пленника пропустили за ограждение, и караульные встали у ворот, не опуская стволов.

Тимур уже был на помосте. Настроение у него было отменное — это видно было даже отсюда, снизу. Он стоял, облокотившись на перила, оглядывал площадь и кивал кому-то в толпе.

— Ну что, — сказал Тимур, наконец, даже не повышая особенно голоса, площадь и так стихла. — Вчера вам, я видел, понравилось. Ко мне потом подходили, спрашивали — будет ли продолжение? Будет. Я слово держу, вы знаете. Только вчера я против Лешего бабу выставил, доходягу, чтобы размялся он немного, пообвыкся на арене, и многие мне потом говорили: нечестно, мол. Согласен. Нечестно вышло. Сегодня исправим.

По площади прошёл негромкий смешок, всё-таки сочувствующих явно было мало. Тимур поднял палец, и смешок оборвался.

— Сегодня против него выйдет крепкий мужик, здоровая тварь, против такого и вдвоем сложно выстоять, — главарь повернулся к арене и долго, внимательно глядел на Лешего сверху вниз, во взгляде сквозила издевка. — А Леший у нас один, да ещё и с одной рукой. Но он у же у нас герой, вчера доказал. Поглядим, как сегодня себя покажет!

Леший стоял и слушал, и левая рука у него едва сама не поползла к правому рукаву. Он её удержал.

На арену молчуна вывели двое. И не так, как вчерашнюю бабу, а осторожно, на длинной веревке, перехваченной петлёй вокруг груди, — видно было, что конвойные его здорово побаиваются. Мешок на голове был тот же, стянутый у горла. Молчун оказался крепкий, жилистый, руки длинные, с широкими ладонями. Не сказать, что высокий и массивный, но было ясно сразу — соперник серьезный. Такой своими ручищами до горла вмиг дотянется.

Конвойные остановили молчуна посредине арены, свободный конец веревки привязали к деревянному столбу. Потом сопровождавший его легионер ловким движением сбросил петлю с шеи твари, а второй сорвал с его головы мешок – и оба, не оглядываясь, рванули назад, за периметр. Молчун мотнул головой и некоторое время стоял, покачиваясь. Он обвел взглядом толпу, затем заметил Лешего. Посмотрел на того даже немного удивленно, как будто не ожидал, что жертва окажется так близко.

А потом кинулся со скоростью локомотива, и это было всё равно что столб на тебя упал. Лешего снесло, он проехал спиной по песку и ударился затылком в ограждение так, что в глазах пошли круги, а молчун уже сидел на нём. Пальцы, твёрдые, как корни дерева, сомкнулись на горле.

Леший ударил его локтем в морду, раз и другой, но молчун даже не заметил. Он давил, и давил так что у однорукого пленника затрещало в ушах. Леший вцепился левой ему в запястье и попробовал оторвать руку от своего горла — куда там, железный прут было бы легче согнуть. Площадь вокруг будто бы поплыла. В голове стукнуло, что вот и всё, недолго музыка играла, гвоздь так и останется в рукаве, зря только Борис рисковал.

И тут он вспомнил, чему учил своих когда-то, в прежние времена: если душат — не рви руки, бей по глазам. Он отпустил запястье, растопырил пальцы и ткнул молчуну в лицо, почти не целясь. Попал. Тварь дёрнула головой, хватка на миг ослабла, и Леший вырвался из неё, перекатился и встал на колено, глотая воздух.

По площади прошёл восхищенный выдох.

— Давай! — заорал кто-то. — Давай, Леший!

Тимур недовольно поморщился, кому-то махнул рукой и смельчака тут же заткнули – но эти слова он успел выкрикнуть так, чтобы все услышали.

— Ну-ну, — сказал сверху Тимур, и в голосе у него было чистое удовольствие. — Не торопись, герой. Дай людям поглядеть.

Молчун уже вскочил. Леший стоял на колене и смотрел на него, и рука его опять лезла в рукав, и он опять её держал. Было рано. Он стоял один посреди арены, все взгляды были сосредоточены на нём — вытащи сейчас, и каждый на площади увидит, откуда.

Он поднялся и шагнул навстречу, и, когда молчун кинулся снова, не стал уворачиваться — принял на себя и повалился вместе с ним. Тварь оказалась сверху и потянулась пальцами к лицу, и вот теперь Леший незаметно выдернул гвоздь. Но в этот момент тварь ударила его по руке, и гвоздь выпал прямо на землю. Молчун навалился на пленника все массой, не давая сделать вдох и уже тянулся к горлу скрюченными пальцами. Леший культей пытался как мог отодвинуть тварь от себя, а здоровой рукой лихорадочно шарил по земле, пытаясь нащупать чертов гвоздь. Но тот, как нарочно, будто испарился. Под пальцами были только опилки да чей-то окурок. Гвоздя не было.

— Где? — хрипел он, сам не замечая, что говорит вслух. — Где, где же ты, мать твою!

Молчун совсем подмял его. Леший лежал на спине, тварь сидела у него на груди, и дышать уже было нечем. Он ещё шарил рукой, но рука уходила всё дальше, не туда, он это понимал и ничего не мог сделать. По краям глаз наползала чернота. Над ареной гудел прожектор, и в его свете он видел только оскаленное лицо молчуна, край помоста и Тимура, который перегнулся через перила и смотрел. И ещё, сбоку, у ограждения, Бориса, вцепившегося обеими руками в перекладину.

Подумал, что вот сейчас. Ну вот сейчас уже всё.

И тут молчун его куда-то потащил. Зачем — Леший не понял: может, хотел развернуть к себе, может, просто дёрнул. Но тварь поднялась на колени, ухватила его за ворот и поволокла по песку, на метр, на два, под поясницу кольнуло, остро и больно, через одежду. Рука нырнула под спину, пальцы нашарили железо, и он крепко сжал его. Молчун рванул человека к себе, разворачивая, и потому подставил висок. Леший ударил снизу вверх, вложив в движение здоровой руки все силы, что у него оставались. Гвоздь с хрустом вошёл в череп наполовину. Леший ещё додавил, и молчун обмяк весь сразу. Кулём повалился на Лешего.

Теперь пленник лежал под мёртвым молчуном и тяжело дышал, не имея никакой возможности пошевелиться. Потом всё-таки сбросил его с себя, не сразу, в два приёма, и сел. Площадь молчала. У ограждения, в первом ряду, замерли караульные, и Борис с бледным лицом стоял среди них.

Тимур на своём помосте уже не хлопал. Он стоял, перегнувшись через перила, и смотрел на мёртвого — на висок, где в волосах торчала ржавая шляпка. Улыбки на его лице больше не было.

— Это что у него? — спросил он негромко, но снова слышно было всем. — А ну подойдите, гляньте.

Двое караульных прошли через ограждение. Один присел над трупом, потрогал, потянул — туго, с мерзким чмоканьем оттуда вышел гвоздь. Он поднял его к свету и повертел.

— Гвоздь, шеф. Острый.

— Вижу, что гвоздь. — Тимур выпрямился. — Откуда?

Караульный посмотрел на Лешего, и вся площадь, кажется, повернула головы.

— От верблюда, мать твою! В песке нашёл, — сказал Леший. Голос у него после хватки был хриплый, будто чужой, он откашлялся и повторил: — В песке. Повезло мне… Кхе… обронил кто-то. Забор строили — не подобрали.

И это было похоже на правду. Вся площадь видела, как он шарил по песку, пока его душили, как рука его ходила и ходила по арене, — видел это и Тимур. Леший глядел на него снизу и ждал.

Тимур долго смотрел на него, что именно думал — по лицу было не понять, но явно был недоволен. Потом он перевёл взгляд на караульного с гвоздём.

— Забери. И песок завтра просеять, весь. Чтобы ни щепки.

Караульный сунул гвоздь в карман. Второй ткнул Лешего стволом в плечо — вставай, мол. Тот встал.

И тогда посмотрел на Бориса.

Борис стоял за ограждением, шагах в пяти, губы сжаты в нитку. Леший глядел ему в глаза и ничего не говорил, только глазами просил. Гвоздя больше не было. Завтра выставят двоих, и двоих-то голыми руками не взять — это понимали оба.

Борис медленно качнул головой. Один раз, едва заметно, так, чтобы никто вокруг не увидел. Потом опустил глаза и уставился в песок перед собой.

Леший всё смотрел. Ствол снова упёрся ему в спину, и его погнали к воротам, и он пошёл, оглядываясь. Борис так и стоял, глядя в песок, не смея поднять взгляд.

***

К ночи встал вопрос с ночлегом, решать его пришлось мне.

Больница у нас была большая, этажей хватало, но жили мы на одном — в хирургии, на третьем, и вход в отделение запирали на ключ, а для верности ещё загораживали шкафом. Так было заведено с первого дня, и менять заведённое из-за гостей я не собирался. Тем более после того, что вышло в торговом центре. Класть этих людей вперемешку с моими в одной палате — на такое я пойти не мог. Не потому, что не верил Кнуту. Кнуту я как раз верил. Но были в его группе те, кто смертельно ненавидел Искру и Филина.

Оставался подвал.

Подвал в больнице оказался сносный, вполне себе сухой и просторный. Дверь железная, запиралась снаружи на замок.

Я собрал всех в ординаторской и объявил.

— Значит так. Ночевать вы будете в подвале. Там тепло, никого нет и безопасно. Кровати сейчас спустим. Только не обижайтесь, мы хозяева гостеприимные, но сами понимаете — у нас с вами разногласия, поэтому и разделимся. Спать придётся под замком.

Я нарочно выдержал паузу — пусть дойдёт.

— Под замком? — Вова первый подскочил с дивана. — Да вы совсем? Я не согласен…

— Беркут, — сказал Кнут, и голос у него сделался тихий и нехороший. — Ты это сейчас всерьёз говоришь?

Дионисий ничего не сказал, только посмотрел на меня с тихим укором. Кирюха вцепился Кнуту в рукав. У моих тоже вытянулись лица.

— Да ладно вам, — сказал я и махнул рукой. — Шучу. Под замком будем мы. Наше отделение запирается изнутри, на ключ. А ваша дверь внизу — пожалуйста, хоть настежь. Замок там, конечно, имеется. Хотите — закрывайтесь на ночь, хотите — нет.

Вова сел обратно и выдохнул. Кнут смотрел на меня ещё секунду, потом ухмыльнулся и покачал головой.

— Вы остаетесь в больнице, — продолжил я. — Но с одним условием, и оно не обсуждается. Оружие мы у вас забираем. Шутку с «запереть» считайте прелюдией.

Вот тут поднялся настоящий шум.

— Чего?! — Вова опять вскочил. — Оружие? Ты чего, Беркут? Да как мы без оружия? А если молчуны полезут? Или еще хуже, этот громила с бандой снова заявится?

— Не полезут, — сказал я.

— Откуда тебе знать!

— Беркут, — Кнут поднялся тоже, но говорил спокойно, как человек, который хочет найти общий язык или хотя бы какие-то точки контакта. — Ты пойми. Мы сегодня под стволами стояли, у Егора, вон, три дырки, Дионисия чуть не вздёрнули. У нас нервы ни к чёрту. Положи ты нас в подвал, запри, не запри — дело твоё. Но хоть один огнестрел оставь. Один. Чтоб мы спокойно спать смогли. Ну и тарахтелку бы нам какую-нибудь на ночь. Чтоб не обратились.

— Будет вам тарахтелка, — сказал я. — А вот насчет оружия — нет. Не обессудь.

— Да почему же?

— Потому что на вас никто не нападёт. В здании чисто, мы его сами вычистили, до последней палаты. Все входы закрыты, на дверях замки, на окнах первого этажа решётки. Снаружи к вам не пролезет никто. А внутри только мы. — Я оглядел их. — Холодное оружие оставьте. Ножи, топор, что там у вас. А огнестрел — нет. Сами понимаете, почему.

— Это из-за меня, — глухо сказал Вова и покраснел. — Из-за того, что я… там, в центре… Да я ж не стал бы! Я ж опустил!

— Опустил, — согласился я. — Сегодня. А ночью, в темноте, когда все уснут? Или Егор очнётся и Филина увидит? Я не хочу это проверять, Вова. И ты не хочешь.

Вова открыл рот и закрыл.

— Это наш дом, мужики. Правила тоже устанавливаем мы. Завтра утром получите всё обратно, до последнего патрона. Слово даю. Но ночь проведете без стволов.

Гости поворчали ещё, но сдались. Кнут первым положил на стол чоповский пистолет, из которого он на меня в оружейке целился. Вова — автомат, причём сперва долго, с лязгом отстёгивал магазин, потом передумал и положил целиком. Дионисий — помповое ружьё, которое, по-моему, за всё время так ни разу и не стрельнуло. Я забирал всё на виду у всех, не торопясь, и уносил к себе в ординаторскую, в шкаф, который после запер, а ключ положил в карман, тоже при всех. Пусть видят.

Потом пошли вниз.

Кровати тащили по лестнице всей толпой — четыре койки с матрасами и одеялами из пустых палат. Филин с Вовой несли одну, и я видел, как они стараются не глядеть друг на друга, но несли всё-таки ровно, не роняли. Кнут с Дионисием — вторую. Кирюха бежал впереди со свечой и всё заглядывал в тёмные двери.

В подвале нашли подходящее помещение, просторное и без окон. Койки поставили туда.

Лиза спустилась последней и притащила с собой стойку от капельницы с банкой и лотком — такую же, какую ставила нам наверху.

— А это еще что такое? — с сомнением посмотрел на нее Кнут. — Ты, девонька, ничего не попутала? Болезный у нас там. — Он показал пальцем наверх. — Это ему неси.

— Это чтобы не в тишине спать, — улыбнулась Лиза, прилаживая банку. — Всю ночь будет капать. Воды хватит до утра, так что можете не переживать. Я рассчитала.

Кнут поглядел на «капельницу», потом на Лизу.

— Это ты сама придумала?

— Я.

— Толковая, — сказал он мне. — Где взял такую мастерицу?

— В городе нашли, — ответил я. — Она нам помогла от молчунов спастись.

Кирюха, уже забравшись под одеяло, высунул голову.

— Беркут. А Егор?.. Он выживет?

— Будем надеяться, — сказал я и, улыбнувшись, посмотрел на пацана.

Мои люди поднялись наверх, а я задержался у двери. Кнут вышел за мной на лестницу с сигаретой. Какое-то время мы оба стояли молча.

Потом я сунул руку за пазуху и незаметно протянул Кнуту пистолет.

Тот не сразу взял. Посмотрел на ствол, потом на меня.

— Всё-таки даёшь нам оружие?

— Тебе, — сказал я. — Не им. Сам видишь, как люди напряжены. Мои — твоих боятся, твои — моих. Я тебе верю, Кнут. И надеюсь, ты своих удержишь, если что. Но возьми на всякий случай. Чтоб ты не думал, что мы тебя тут кинули и обманули.

Кнут взял. Повертел, проверил магазин, сунул за пояс.

— Спасибо, — сказал он и пожал мне руку.

* * *

Наверху, своей компанией, ужинали поздно, при свете огарка. Генератор на ночь глушили — топливо берегли, да и тарахтел он так, что слышно было на улице, а светить лишний раз в мёртвом городе добром было ни к чему. Так что сидели при одной свече, за столом в ординаторской, ели консервы и сухари и запивали чаем, который Лиза нашла тут же в шкафчике. Деревенская еда, к сожалению, уже кончилась. Пришлось переходить на сухпаек. Несколько банок дали и Кнуту на ужин.

Слободский остался в операционной, возле Егора, сказал, что еще понаблюдает за его состоянием.

— Это первый случай такого рода, какой я вижу своими глазами, — говорил он, когда я заглянул к нему. — Такие ранения, а парень все еще жив. Я должен понаблюдать. Если он придёт в себя — лучше быть рядом. Если не придёт… — он не договорил. — Идите, Беркут, я тут посижу. Мне и не хочется спать.

Егор лежал на столе, укрытый двумя одеялами, и ровно дышал. Лоб его по-прежнему был горячим.

В ординаторской разговор был один – обсуждали сегодняшние события. Ефим долго качал головой.

— Надо уходить из города, как бы не пришлось с этой бандой еще раз встретиться, — сказал он, — В следующий раз они нас не отпустят. Ты сегодня ему, Беркут, знатно по самолюбию потоптался. Такие обид не прощают.

— Ефим прав, — обеспокоенно сказала Искра. — Они же могут и к нам сюда заявиться. Вон у них головорезов сколько и оружия. А эта стерва… готова была меня своими руками придушить. Видно, что поехавшая. А Гризли, чертов мудила, он же не успокоится, пока меня не достанет.

— Еще эти тут под боком… — пробормотал Филин. — Не доверяю я им. Кто знает, что им на ум взбредет? Это сегодня они такие смирные и покладистые. Потому что мы спасли их. А завтра проснутся и по-другому запоют.

— Ладно, на боковую пора, — проговорил я, хотя и сам понимал, что уснуть сейчас не получится.

Ефим засопел и полез в свой карман.

— Вот, — сказал он и выставил на стол пузырёк из тёмного стекла.

— Что это? — спросила Искра.

— Настойка боярышника, нашел вчерась, приберег. По капле на кружку — и спать будете, как младенцы. А то день сегодня выдался тяжелый.

Разлили по капле. Чай стал горький и душистый. Все понемногу успокоились, разговор сам по себе сошел на нет. Лиза дотянулась до своей капельницы и подкрутила трубку, выравнивая каплю. Филин собрал карабин и ушёл на пост к двери. Ефим завалился первым. Через минуту дед уже посапывал.

Я вышел в коридор — проверить замки, как делал каждый вечер.

Искра стояла у окна в конце коридора, у самой занавески, и смотрела в щёлку на улицу. Биту она держала в руках, хотя дверь была заперта, да и стволы лежали под рукой. Я подошёл и встал рядом.

— Чего не ложишься?

— Не хочу.

Мы ещё постояли. Улица за окном была чёрная, ни огонька. Сплошная темень.

— Я думала, никогда его больше не увижу, — сказала Искра, не оборачиваясь. — Понимаешь? Я его забыла. Совсем. Думала — сдох где-нибудь, как все, еще в самом начале. А он живой. И в городе, силы набрал. И знает теперь, что мы где-то тоже здесь…

— Знает, — согласился я.

Ей не слишком нужны были нынче вечером мои ответы – её просто нужно было выслушать.

— Он не отвяжется, Беркут. Ты его не знаешь. То есть знаешь, но не так, как я. Он ничего не прощает. Ты слышал, что он говорил. — Она сжала биту так, что побелели пальцы. — Он за мной придёт.

— Пусть приходит.

— Тебе легко говорить, – голос у Искры всё-таки дернулся.

— Нет, — сказал я. — Не легко, Искра. Но я тебе вот что скажу. Такие как он трусливее, чем кажутся. Они сильные только с теми, кто слабее их. А мы сильнее. Ты — сильнее.

Она, наконец, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрые.

— Я все равно боюсь..

— Не бойся, — сказал я. — Иди спи. Всё будет хорошо.

Искра постояла ещё, потом ткнула меня кулаком в плечо — не сильно, как она это умела, и пошла по коридору к палате. У двери обернулась.

— Если он придёт, — сказала она, — я его сама. Ок?

— Договорились, — улыбнулся я.

Она ушла. Я постоял ещё у окна, глядя на тёмную улицу, а потом шагнул вглубь здания.

Через три часа надо будет сменить Филина. Нужно успеть хоть немного поспать.

Глава 3

Ночь прошла без происшествий. Внизу, в подвале, никто не шумел, у нас тоже всё было тихо, если не считать Ефимова храпа, от которого Искра дважды вставала и грозилась его придушить. Профессор, насколько я понял, не спал вовсе. Я заглянул к нему ещё затемно, на своём дежурстве — он сидел на табурете, что-то записывал в блокнот и только кивнул мне, толком не поднимая головы.

Утром мы шли в операционную втроём — я, Слободский и Лиза. Профессор успел умыться и даже побриться, но глаза у него были красные, блокнот он не выпускал из рук.

— Ночь у пациента без изменений.

Слободский говорил на ходу и явно вживался в роль врача. Хотя поначалу мы его еле уговорили, теперь, судя по всему, это ему нравилось.

— Температура, конечно, пока высокая, около тридцати девяти, но состояние стабильное, дыхание ровное. Пульс я считал каждый час — учащённый, но без перебоев. В сознание пациент не приходил. Ни разу не застонал, представьте. При таких ранениях человек должен метаться, бредить. А он лежит, как… — он подыскал слово, — как спящий. Просто спящий.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лиза.

— Это непонятно, голубушка. А непонятное в медицине редко бывает хорошим.

— Простите, но вы же не медик? — улыбнулась Лиза.

— В науке то же самое, — невозмутимо ответил профессор.

Он толкнул дверь операционной, и мы вошли. Внутри было душно — окно Альфред Маркович на ночь не открывал, боялся сквозняка, — и пахло спиртом, бинтами и потом.

Егор лежал под двумя одеялами, как мы его и оставили. Только глаза у него теперь были открыты. Он смотрел в потолок, а когда мы вошли, медленно повернул голову и поглядел на нас, как человек, который слишком долго спал и ещё не понял, где находится.

— Где я? — спросил он хрипло, еле слышно.

Профессор замер в дверях, Лиза тоже, а я прошёл вперёд.

— В больнице, — сообщил я. — Ты меня узнаёшь?

— Беркут... — Егор облизнул губы. — Дай пить...

— Нет-нет-нет, — профессор, будто очнулся, так и подскочил к столу. — Пить нельзя. Категорически. У вас ранение в грудь, молодой человек, вы всю ночь без сознания пролежали. Нет. Воды нельзя. Можно губы смочить. Лиза, намочите, пожалуйста, марлю.

— Какие губы, — сказал Егор. Он говорил тихо, но совершенно внятно, в голосе сквозило упрямство. — Дайте воды. Иначе я сдохну. От жажды сдохну, не от дыр в моей тушке.

— Нельзя, — повторил профессор. — Я вам объясняю как врач…

— Вы не врач, — сказал Егор. — Вы сами вчера говорили. Я слышал.

— Как?... Как вы могли меня слышать? Вы же были без сознания? —профессор открыл рот от удивления.

— Сам не знаю… Но я слышал. — Егор снова облизнул губы и перевел взгляд на Лизу. — Ну пожалуйста…

Девушка посмотрела на меня. Я пожал плечами. И тогда она взяла со столика стакан, налила из бутылки кипяченой воды и подала Егору.

— Лиза! — ахнул Слободский.

— Пусть. Пара глотков ему не навредит, — твёрдо сказала Лиза. — Если уж после такого ранения он жив остался, теперь точно ему ничего не угрожает.

— Я бы не торопился с выводами, — хмурился профессор.

Егор взял стакан. И даже рука у него не дрожала, я обратил на это внимание. Он приподнял голову и выпил всё, залпом, с громким булькающим звуком, как в жару после покоса, и профессор при каждом глотке морщился, будто пил сам, и при том что-то горькое, ядовитое. Потом Егор отдал стакан, уронил голову на одеяло и закрыл глаза.

— Ещё, — сказал он.

— Нет, — сказал профессор. — Вы и так выпили гораздо больше пары глотков.

Он с укоризной посмотрел на Лизу. На этот раз она его послушала.

— Как ты? — спросил я.

— Лучше, — он подумал. — Намного лучше. Не болит почти. Жарко только. — Он пошевелил плечами под одеялом. — Чего я тут лежу? Дайте сяду.

И начал подниматься — упёрся локтями, поднял спину.

— Нет! — Профессор кинулся к нему и уложил обратно, обеими руками в плечи, и я, по-моему, впервые видел, чтобы Слободский применил к кому-то силу. — Лежать! Вам нельзя двигаться, вы понимаете? У вас три пулевых ранения. Три! Одно из них — в грудную клетку. Любое движение — и может открыться кровотечение, и тогда я вам уже ничем не помогу, потому что я биолог, а не хирург, вы совершенно правы, и крови у нас вам перелить нет возможности. Лежите. Я вас прошу.

Егор смотрел на него снизу вверх с некоторым удивлением — профессора он, похоже, до этого момента вообще всерьёз не принимал. Потом, покумекав, лёг.

— Ладно, — сказал он. — Чего орать-то.

— Я не ору, — сказал Слободский и провёл рукой по лицу. — Я… Дайте я посмотрю раны. Лиза, помогите.

Мы откинули одеяла. Егор лежал в одних штанах, с грудью в бинтах, и бинты были, как положено после операции, в бурых пятнах. Профессор размотал грудь, отлепил марлю от раны и наклонился.

И довольно долго ничего не говорил.

— Что? — спросил я.

Он не ответил. Через несколько секунд коротко кивнул, не оборачиваясь, и я подошёл и посмотрел.

Рана была размером с мой ноготь. Вчера вечером я видел её сам — рваная дыра с чёрными краями, из которой профессор вынул пулю. Теперь дыры вообще не было. Было красное пятно, затянутое тонкой, блестящей, как плёнка, кожей, а по краям уже сходили корочки. Так выглядит ссадина на коленке у пацана через неделю после того, как он упал с велосипеда. Через неделю, а не на следующее утро.

— Переверните его, — сказал профессор странным голосом. — Осторожно. На бок.

Мы аккуратно перевернули Егора. На спине было то же самое — красные пятна там, где вчера были две дыры. Профессор потрогал одно пальцем в перчатке. Егор дёрнулся.

— Ай!.. Щекотно, — сказал он.

— Щекотно, — повторил Слободский. — Ему щекотно. Лиза, вы это видите?

— Вижу, — сказала Лиза. Она стояла, наклонившись над Егором, и глаза у неё за стёклами очков были круглые от удивления.

— Это невозможно, — сказал профессор. Он выпрямился, снял перчатки. — Вы понимаете? Это физиологически невозможно. Эпителизация раны такого размера занимает даже не дни, а недели. А тут — ночь. Одна ночь.

— То есть он… — начала Лиза и не договорила.

— Я не знаю, — принялся тот отвечать, но заканчивать фразу не стал и отвел нас в сторону.

А дальше продолжил шепотом, пока Егор приканчивал остальную воду, уже в графине.

— Помните? Его друзья сказали, что его укусил молчун. И после этого за ним начали замечать разные особенности. Он чем-то напоминает мне альфу. Физическая сила, скорость, агрессия. И у альфы, как мы видели здесь, – он неопределённо мотнул головой в сторону морга, – есть зачатки разума. Но он не альфа в прямом смысле. Это что-то… — он опять сделал паузу, чтобы подыскать слово, — что-то между. И я бы отдал сейчас год жизни за электронный микроскоп и хотя бы час в нормальной, полностью рабочей лаборатории.

Я слушал его и думал о своём. Вчера в кузове Кнут отмахнулся — «свои причуды, долго рассказывать», а Дионисий потом всё-таки рассказал про укус и про то, как на парня порой находит, и тогда он кидается на всех. В тот момент я принял это к сведению, и только. Теперь передо мной лежал человек, у которого за ночь заросли три пулевые дыры, и лежал он у нас в отделении. Я на всякий случай прикинул, где стоит мой карабин.

— Года жизни на размен у нас нет, — сказал я. — Лаборатории и микроскопа тоже. Есть он. — Я кивнул на Егора, который лежал на боку и слушал всё это с таким видом, будто говорили не о нём. — Возможно, вчера вы были правы, когда предложили взять кровь и...

— Э! Я вам не подопытная крыса! — огрызнулся Егор.

И тут в коридоре застучали шаги, дверь распахнулась.

Первым влетел Кирюха, за ним Кнут, следом Вова и Дионисий. Они, очевидно, здорово тревожились за своего товарища и первым делом после пробуждения поспешили к нему.

— Егор! — Кирюха подскочил к столу и встал как вкопанный, глядя на парня. — Ты живой!

— Живой, — сказал Егор и улыбнулся. Увидев своих, он, наконец, расслабился. — Чего вы все заладили. Живой, живой. Будто вы меня хоронить собрались. Чего мне сделается.

— Напугал ты нас вчера, — сказал Кнут. Он подошёл к кровати, и голос у него звучал глуше, чем обычно. — Дионисий тебя на руках выносил, ты еле дышал. — Он помолчал. — Ну... Здорово, что ли.

И протянул руку. Егор, лёжа на боку, пожал.

— Силы-то, — сказал он, разжимая пальцы. — Ты смотри, не раздави.

— Это я ещё не ел, — засмеялся Егор.

Вова стоял чуть в стороне, у стены, и смотрел на Егора так, будто не знал, подходить или нет. Потом подошёл и просто положил ему руку на плечо, ничего не сказав.

А Кирюха, покрутившись вокруг койки, нашёл табурет, подтащил его вплотную к Егору и уселся, чтобы видеть его лицо. И сидел так, подперев щёку кулаком, пока профессор, ворча, снова бинтовал прооперированному грудь, а Лиза подавала бинты.

— Ты чего пялишься? — недовольно спросил Егор.

— Ничего, — сказал Кирюха. — Просто смотрю. Вот бы мне так… Заживление на раз-два!

Профессор, наконец, зафиксировал бинты нехитрыми узлами и отошёл к окну с блокнотом. Писал что-то мелко и много, а потом поднял голову и долго смотрел на Егора. По лицу было видно, что он рад быстрому выздоровлению своего пациента, но это как учёный – а вот сам он в то же время стал его опасаться.

***

Лагерь «Буревестник»

Стояла полуденная жара, лагерь работал вполсилы, даже легионеры на вышках попрятались под тень навесов, сняв с груди нагревшиеся автоматы.

Окно в медпункте держали открытым, иначе дышать было нечем, и в комнату вместе с жарой лезли мухи. Лиля меняла повязку рабочему с рассечённой ладонью, а Мария за столом разбирала недавно добытые перевязочные материалы.

К ним без стука вошёл Тимур. Рабочий, увидев его, дёрнулся встать, но Тимур махнул ему — сиди, не мешай медикам работать. И тот опустился обратно, уставившись в пол. Лиля закончила перевязку и отпустила его. Рабочий вышел бочком, не поднимая глаз, и дверь за собой прикрыл так осторожно, будто она была хрустальная.

— Мария, — жёстко, без намёка на вопрос, сказал Тимур. — Выйди.

Та подняла голову. Она посмотрела на Тимура, потом на Лилю, аккуратно сложила бинты, что держала в руках, и вышла. У двери задержалась — ровно на столько, чтобы Лиля это заметила, и притворила дверь.

Остались вдвоём. Тимур не стал садиться. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как ходил по плацу на перекличке, остановился у шкафа со склянками и постоял, разглядывая содержимое за стеклом. Лиля стояла у кушетки и ждала. Руки она спрятала в карманы халата, и Тимур это отметил.

— Руки-то вынь, — сказал он, не оборачиваясь.

Она вытащила. Сцепив пальцы перед собой, как школьница у доски.

— Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как так вышло, что он до сих пор живой.

Лиля молчала.

— Я тебе что сказал тогда? — Тимур повернулся. — Я сказал: придёт на перевязку — сделаешь укол. От тебя требовалось всего лишь сделать один укол, мать твою! Как ты так могла облажаться? Ты медик, ты это делаешь по двадцать раз на дню. В этом не было ничего трудного. Ты в курсе, что он приходил, чтобы прикончить меня? А все из-за твоей промашки!

— Препарат не подействовал, — сказала Лиля, стараясь не выдать волнения. — Может, доза оказалась мала, а может быть, препарат просто потерял эффективность. Условия хранения ведь не соблюдались... Я не знаю.

— Не знаешь.

Тимур открыл шкаф, провёл пальцем по ряду ампул.

— Какая из них?

Лиля замешкалась, но подошла к шкафу, достала коробку и вытянула из нее одну ампулу.

— Эта.

Тимур подошел к распахнутому окну, поднёс ампулу к свету, прочитал маркировку, посмотрел на дату — вторая из них и правда была прошлогодняя — и хмыкнул. Поставил обратно. Потом подошёл ближе. Он был выше её на голову, и Лиля смотрела ему в подбородок.

— А я вот думаю, — сказал он, — что всё ты знаешь. Я думаю, ты его пожалела. Или испугалась. Или он тебя за руку перехватил, и ты ему всё выложила, а потом вы вдвоём сочинили про дозу. Он ведь не дурак. Леший хитрый...

— Нет, — сказала Лиля. — Я действительно сделала ему тогда укол. Он не подействовал. Можешь у него спросить.

— Угу.

Тимур посмотрел во двор. Там было пусто, только у кухни крутились поварихи.

— Ты вчера на площади была? — спросил он.

— Да.

— Слышала, как орали? «Давай, Леший». Слышала?

— Это же один человек крикнул. Ты, – она сделала паузу, потому что от волнения и страха сложно было нормально вдохнуть, – опасаешься однорукого?

— Один крикнул, да. А сколько про себя подумали? — Тимур обернулся. — Мне помоста лица видно. Я их читать умею, они все для меня как открытая книга. Как минимум половина легионеров хотели, чтоб он молчуна положил. Половина, Лиля. И это через два дня после того, как я им объявил, что он предатель. — Он выдержал паузу. — Он должен был сдохнуть еще тогда, когда вернулся в лагерь. Тихо, в медпункте, от сердечного приступа. А вместо этого он у меня герой. Калека однорукий, за которого вся площадь болеет. Ты понимаешь, что наделала?

— Он умрёт, — сказала Лиля. — Он и так умрёт. Ведь крепкий мужик после доходяги – это не всё, верно? Ты не остановишься. А с двумя он не справится. Никто не справится.

— Не справится, — согласился Тимур. — Если ему никто не поможет.

Лиля ничего не сказала, но Тимур увидел, как у неё дёрнулось веко.

— Вчера он убил особь гвоздём, — сказал он. — Заточенным гвоздём, Лиля. Ты это видела, ты там стояла. И сказал, что нашёл его в песке. — Тимур покачал головой. — Гвоздь в песке ведь откуда-то взялся. Не знаешь случайно?

— Я не знаю.

— Опять не знаешь. — Он подошёл снова, и теперь стоял совсем близко, так, что она чувствовала запах табака. — Кто-то ему подкинул этот гвоздь. Кто-то из своих. И я очень хочу знать, кто.

— При чем тут я?

Это она уже почти крикнула. Тимур схватил её за запястье и сжал — крепко, до белых пятен на коже.

— Не кричи на меня.

— Пусти.

— Я тебя спрашиваю, Лиля. Пока спрашиваю. Я ведь могу и по-другому. А могу еще с твоей дочерью побеседовать, с мужем… Хотя… С мужем, слышал, у вас какие-то разногласия. Тебе его, возможно, совсем не жаль будет?

Он ехидно ухмыльнулся.

Вот тут она вырвалась. Дёрнула руку с такой силой, что он не удержал, отступила к шкафу, и склянки за стеклом звякнули. Лицо у неё было красное, волосы выбились из-под косынки, халат сбился набок. Она стояла, прижавшись спиной к шкафу, и дышала так, будто бежала.

— Не трогай их! — сказала она. — Со мной делай что хочешь! Я и так уже в полной твоей власти. А их не трогай!

Тимур смотрел на неё и молчал. Уверенности у него не было — ни в ней, ни в Клеще, ни в собственном карауле, — и это злило его больше всего. Знай он точно, вообще не стал бы разговаривать, а наказал бы виновного, и дело с концом. Но он не знал ничего наверняка, и оставалось вот так — давить, пугать и смотреть.

— Я тебе дам ещё время, — сказал он. — Немного. Подумай, что ты мне хочешь рассказать. А потом я приду, и разговор у нас будет уже другой.

И в эту минуту дверь открылась.

На пороге стоял Борис. В руках у него была картонная коробка из-под офисной бумаги, большая и плоская, как поддон, и оттуда торчали бинты в упаковках. Поисковая группа вернулась из соседнего городка — ходили с утра, на двух машинах. Добыча оказалась невелика, немного консервированных полуфабрикатов и кое-что из лекарств и перевязочных материалов. Борису велели отнести добытое в медпункт.

Он увидел Лилю, красную и растрёпанную, у шкафа, и Тимура в двух шагах от неё — и так и остался стоять на пороге с коробкой на руках.

Тимур обернулся и долго смотрел на него без всякого выражения.

— Ну?! — сказал он. — Чего встал.

— Я вот… принес.

— Ну так ставь, раз принес! — уже раздраженно бросил Тимур, развернулся и торопливым шагом вышел прочь из медпункта.

— Дебил… — прошипел он уже снаружи.

Борис сглотнул, зубы его скрипнули, но он сдержался.

***

Женщина вышла из подвала ранним утром, пока солнце не поднялось высоко и воздух не наполнился июльским зноем. Ей нужно было успеть вернуться в убежище через час.

Она ходила за продуктами раз в несколько дней, всегда одной и той же дорогой. Изучила маршрут: где перейти улицу, где обойти дом с выбитыми окнами, где пригнуться за машинами. Молчунов она не боялась. Она знала, что они есть, видела их в подворотнях и у подъездов, серых, с опущенными руками, и обходила, как обходят неприятную лужу. Днём они стояли смирно, и если не шуметь, не бежать, не махать руками, можно было проскользнуть даже в нескольких шагах. Так она и ходила — тихо, ровно, как будто мимо обычных прохожих в прежние времена.

Пустой город нагревался от зноя. На перекрёстке, где раньше была остановка, висел рекламный щит, выгоревший до белизны, и только внизу ещё читалось «…до 50 %». У аптеки на углу лежал опрокинутый мусорный бак, и всё, что из него вывалилось, давно разбросало ветром. На проезжей части стояли машины, одна за другой, как в пробке, только пробка эта никуда не двигалась уже много недель, а в стёклах некоторых машин что-то темнело. Женщина туда не смотрела. Она глядела под ноги и уверенно шла между автомобилями.

Магазин находился на другой стороне проспекта. Обычный продуктовый на первом этаже дома, с зелёной вывеской и раздвижными дверями. Двери давно не раздвигались, их кто-то разбил. Женщина вошла внутрь.

В магазине царил полумрак, пахло прокисшим и мышами, но к этому запаху она тоже привыкла, как ко всему остальному в изменившемся мире. Она достала из кармана маленький фонарик на батарейках и повела лучом по полкам.

Полки оказались сплошь пустые. Всё, что можно было съесть, отсюда вынесли ещё в первые недели, а потом приходили снова и снова, и забирали то, что в первый раз не взяли, и теперь на стеллажах лежала только пыль да битое стекло. Лишь ценники косо висели: жёлтые и красные, «акция», «два по цене одного».

Женщина не расстроилась — она знала, где искать. Прошла вдоль стеллажей, присела и посветила под нижние полки, в щель между полкой и полом, куда закатывается то, что уронили и в спешке не подняли. Там, в пыли, нашлась жестяная банка. Она подцепила её пальцами, вытянула — сгущёнка, помятая, без этикетки, но целая. Положила в сумку. Потом у кассы, под опрокинутой стойкой с жвачкой, нашлась пачка сухариков и бутылка минеральной воды. Это была удача — воду она берегла.

— За все надо платить… — прошептала она и двинулась дальше вдоль стеллажей.

Потом в дальний угол, где раньше продавались детские товары.

Там еще кое-что оставалось. Она достала с полки жестяную банку и повертела ее в руках. Банка была большая, синяя, с нарисованным младенцем на крышке, помятая с одного бока, но запечатанная. Молочная смесь, от нуля до шести месяцев.

— Вот, — сказала она. — Нашла! Мой ребенок не будет голодать.

Она прижала банку к груди и постояла так какое-то время. Потом посветила ещё и нашла на соседнем стеллаже пачку памперсов — не ту, что ей хотелось, четвёрку, на большого, но выбирать не приходилось. Сунула и её в сумку. Сумка стала тяжёлая, оттягивала плечо, и она перевесила её на другое.

У кассы она, как всегда, положила на ленту бумажку в сто рублей и придавила её пачкой жвачки, чтоб не сдуло сквозняком. Деньги у неё ещё были — целая пачка купюр в подвале, она хранила их в банке из-под кофе. Она не могла не знать, что деньги уже не имеют никакого значения в этом мире и можно просто взять что-то с полки и уйти. Но каждый раз исправно оставляла купюру. Хотелось хоть на секунду почувствовать ту прежнюю жизнь, создать иллюзию, что ничего не изменилось.

На выходе женщина остановилась в дверях, как делала всегда, и посмотрела на улицу. Улица была пуста. Солнце поднялось выше, тени ушли под стены. Она поправила сумку на плече и вышла.

Обратно женщина пошла той же дорогой, и до перекрестка ей навстречу никто не попадался. Завернув за угол, она неожиданно остановилась. Перед ней стояли, глядя прямо на нее, три молчуна. Женщина сделала шаг назад. Молчуны зашевелились.

И тут из подворотни вышел еще один, с корявыми руками и белыми, как варёное яйцо, глазами. Потом второй, из-за машин. Потом ещё, из подъезда дома, у которого она только что прошла – а она даже не заметила, что там кто-то был.

Они не бросились на нее, шли, чуть покачиваясь, как всегда ходят днём, но все в одну сторону, к ней.

Женщина прибавила шагу. Не бежала, помня — бежать нельзя. Она просто шла быстро, как спешила когда-то на работу, когда опаздывала, прижимая к себе сумку. Сзади шаркали. Она оглянулась — их было уже пятеро, они двигались следом, не отставая и не догоняя, и от этого вдруг стало почему-то страшнее, чем если бы побежали.

На следующем перекрёстке к ним прибавилось ещё двое. Потом из-за аптеки вынырнули трое. Она видела, как они выходят — из дверей, из-за остовов машин, из-под козырька кафе, и тянутся за ней, как черные опилки за магнитом. Их было уже с десяток, и с каждым пройденым двором прибавлялось.

И тут она побежала.

Сумка била по бедру, женщина запнулась о бордюр и чуть не расстелилась прямо на тротуаре. За спиной шарканье сменилось топотом. Они бежали теперь тоже — все, кто шёл следом. Топот рос с каждой секундой, потому что на их шлепанье ног выходили новые, из всех дворов, мимо которых она пробегала. Женщина бежала, не оглядываясь.

Справа, за забором, потянулся длинный серый корпус с большими окнами — больница. Она знала это здание, она ходила мимо него каждый раз и никогда не думала, что там кто-то есть. Но сейчас, пробегая вдоль забора, она подняла голову и увидела, что на третьем этаже, за стеклом, мелькнула тень.

И тогда она закричала что было силы. Голос оказался громкий, хриплый и будто чужой, она сама его испугалась.

— Помогите! Помогите!

Сзади уже дышали в спину.

Глава 4

Я стоял у окна в бывшей ординаторской и смотрел на улицу.

Размышлял, как быть дальше. В городе оставаться надолго опасно. Филин вчера предложил двинуться на север, рассказывал про какую-то базу на берегу озера. В любом случае, для жизни нужно искать место менее опасное, чем Темногорск. Изначально моей целью здесь была лаборатория. Ее мы нашли. Профессор изготовил сыворотку из моей крови и уже ввел ее всем членам нашей группы, кроме Филина. Тот по-прежнему упорствовал. Теперь надо уходить отсюда. Но куда? Тем более что к нам прибилась еще и группа Кнута. А как быть с ними, никто из моих не знал. Да и сам Кнут ничего определённого сказать не мог. Сегодня я хотел поговорить со всеми ними, рассказать про иммунитет и предложить ввести им препарат. Люди они хорошие, а хороших людей в этом мире осталось не так уж и много. И я должен сделать все возможное, что в моих силах, чтобы сохранить им жизнь.

Потом, когда лаборатория станет не нужна, можно будет покинуть это место. Кроме орд молчунов, по городу где-то рыскает банда Гризли, а они опаснее стаи.

Еще мне не давала покоя мысль, что недалеко от города, в лесу, прочно обосновался Тимур и держит обычных людей, фактически, в рабстве. К тому же там Борис, Лиля, их дочь Кира и много других людей. В глубине души с самого начала я лелеял надежду отомстить Тимуру. Положить конец его беспределу. Вот только как, пока не придумал. Да и не до того было. Своих проблем хватало.

Я открыл окно настежь, и с улицы потянуло горячим асфальтом и тем сладковатым душком, который стоял над городом с первых дней, как я здесь очутился.

Улица за больничным забором была пуста, как всегда в полдень. Молчуны в это время стояли по подворотням и под козырьками подъездов, и если не шуметь, город казался просто брошенным. Ни людей, ни движущихся машин. Я уже хотел отойти от окна, когда справа, из-за угла аптеки, выскочил человек.

Это была женщина. Бежала она тяжело, будто из последних сил, обеими руками прижимая к груди сумку. Неслась вдоль нашего забора, и я подумал сначала, что это одна из тех одиночек, какие ещё попадаются в городе. А потом из-за того же угла показались молчуны.

Те тянулись за ней серой, голой, шаркающей толпой. Вообще-то днём они обычно вялые, но, когда их собирается много, вялость напрочь исчезает.

Женщина вдруг задрала голову, и я понял, что она меня видит. Окно было открыто, я стоял в проёме. Лицо у неё было красное от натуги и страха и перекошенное. Она закричала:

— Помогите! Помогите!

Голос у неё такой громкий, что я вздрогнул. И вся серая толпа за её спиной будто качнулась вперёд на этот крик и зашаркала быстрее. Женщина не уходила прочь, она стала огибать забор больницы, будто ждала помощи от меня.

Я побежал вниз.

* * *

В ординаторской, где мы устроили что-то вроде штаба, уже собрались все наши. Крик с улицы долетел до всего этажа. Искра сидела на подоконнике с битой на коленях. Филин подошел к ней и выглянул в окно. В этот момент по лестнице поднялся Кнут со своими людьми.

— Там женщина, — сказал я. — За ней стая. Большая. Надо помочь.

— А точно надо? — спросил Филин и затянулся сигаретой.

— Точно, — сказал я.

— Беркут, — Филин выпустил дым в потолок, — я эту бабу в первый раз вижу. Ты тоже. Мы сидим тут тихо. За забором голов тридцать уже, и они пока не знают, что мы здесь. Вот выйдем — узнают. Начнём стрелять — узнают вообще все, кто есть за три квартала вокруг. Сюда стянется столько, что мы потом неделю носа не высунем. А еще, не дай бог, кто и похуже молчунов нагрянет. И ради кого все это? Ради одной дуры, которая сама себе эту стаю и собрала.

— Он прав, — сказала неохотно Искра. — Мне жаль эту женщину. Но Филин прав, мы не можем так рисковать. Не имеем права.

— Не имеем, — согласился я. — Поэтому стрелять мы не будем.

Филин поднял брови.

— А чем? Битой её спасать? Ты погляди, сколько их там.

— В общем, так… Я никого не принуждаю, — Я обвёл всех взглядом, будто проверял на прочность. — Кто хочет, идёт со мной. Кто не хочет, остаётся. Предъяв не будет. Но огнестрел мы не применяем, это я обещаю. У меня есть мысль.

— Какая? — спросил Кнут.

Я рассказал им суть своего плана. Кнут хмыкнул.

— Идея, конечно, бредовая. Но давай попробуем, — сказал он. — Я с тобой, мужик.

— Я тоже иду, — охотно вызвался Ефим.

Искра соскочила с подоконника.

— Я тоже, — сказала она.

Филин медлил с ответом. Он докурил, затушил окурок о жестяную банку из-под пива на подоконнике, заменявшую нам пепельницу.

— Ладно, — наконец, проговорил он. — Я с вами.

* * *

Пикап стоял во дворе больницы, и с улицы его не было видно. Мы выскочили во двор впятером, я с верёвкой, а Ефим на бегу ещё вытряхивал из банки из-под тушёнки остатки жира. Банку он взял на нашей импровизированной кухне, верёвку я сдёрнул с жалюзи в приёмном покое. У меня в руках было еще несколько пустых банок.

Кнут прыгнул за руль, божась, что водит как бог – очень ему хотелось повести нашу машину. Я сел рядом, Искра плюхнулась на заднее сиденье, а Филин полез в кузов. Ефим присел на корточки у заднего бампера и завозился с верёвкой. Филин свесился из кузова.

— Ну ты чего, дед? Затяни да поехали.

— Не спеши, — сказал Ефим, не поднимая головы. — Сорвётся на ходу — вся затея псу под хвост.

Он затянул, подёргал, встал и, кряхтя, полез в кузов. Кнут дал газу, и мы тронулись.

Привязанные банки загремели по асфальту, казалось, оглушительно. На этот звук стая, которая уже дошла до угла нашего забора, повернула головы.

— Ага, — сказал Кнут. — Работает твой план. Слышат, паскуды.

— Главное, чтоб не сорвалась, — сказал из кузова Ефим.

Женщина была уже метрах в ста впереди, на перекрёстке. Бежала она все медленнее, виляя, и сил у неё, похоже, осталось на пару кварталов, не больше. За ней, вытянувшись по улице, шаркали первые, самые резвые, — человек пять, и до неё им оставалось шагов тридцать.

— Догоняй, — сказал я. — Обходи слева, по встречке. И назад. Уведем их в сторону.

Мы проехали мимо первых пятерых почти вплотную, и я видел их лица — серые, с белёсыми, затянутыми плёнкой глазами, с открытыми ртами, что беззвучно разевались нам вслед. Один повернулся и шагнул к нам, но машина уже прошла, а за ней гремели банки, и он попёр за ними.

Мы развернулись и прибавили скорость. Стая отвернула от женщины, будто приклеившись к пикапу.

— Есть! — воскликнула Искра. — Беркут! Ты гений!

— Режь веревку! — крикнул я Филину.

Тот молодецки перегнулся через задний борт и махнул длинным кухонным ножом. Связка банок, разогнавшись, покатилась прочь от машины, а мы снова развернулись и рванули за женщиной, закатав по пути в асфальт парочку особенно настырных тварей.

— Ай! — испуганно закрыла Искра лицо, когда окровавленная морда бухнулась о капот.

— Аккуратнее! — гаркнул я Кнуту. — Радиатор не пробей!

— Все в порядке, шеф! — улыбался тот, ему явно нравилось наше приключение. — Только надо будет передок укрепить на будущее, листы наварить, ну, или дуги.

— За дорогой смотри!

— Ага!

Мы поравнялись с женщиной. Кнут притормозил, я распахнул дверцу и крикнул:

— Садись!

Она не поняла. Всё бежала, смотрела на машину совершенно дикими глазами, как на ещё одну свалившуюся на нее беду, и не сбавляла шага.

— В машину! Быстро! Ну!

Мы остановились, и я втащил её внутрь, на заднее сиденье. Дверца хлопнула. Кнут дал по газам, и пикап рванул.

Я оглянулся. Стая, потеряв интерес к банкам, развернулась и пошла за нами.

— Уходим, — приказал я. — Давай вон там, на перекрестке, направо. Уведем стаю от больнички подальше, потом вернемся.

* * *

Женщина сидела, вцепившись в сумку обеими руками, и дышала так тяжело и часто, что я боялся, как бы она не задохнулась. Я не торопился её расспрашивать – давая время прийти в себя, сам её разглядел.

Лет ей на вид было тридцать пять. Полноватая, рыхлая, коротко стриженные каштановые волосы с мелкими седыми прядками отросли и торчали во все стороны. На ней была черная выцветшая футболка, слишком узкие для ее фигуры джинсы. Ничего примечательного. Вид измотанный, руки трясутся.

— Ну, — сказал я. — Живая?

Она закивала. Говорить будто ещё не могла.

— Вот и хорошо. Меня Беркут зовут. За рулем Кнут. Искра рядом с тобой, в кузове Филин и Ефим. Тебя как звать?

— Оля, — сказала она, наконец, осипшим голосом. — Ольга.

— Что ты делаешь одна здесь, Оля?

— За едой ходила. — Она сглотнула. — В магазин. Для себя и… для ребёнка.

Я не сразу понял, что она сказала.

— У тебя ребёнок? — встрепенулась Искра.

— Да.

— Твою мать! И ты молчала? — Искра вся будто наэлектризовалась от негодования. — Где он?

— Дома, — Ольга повернулась к ней, лицо у неё чуть дрогнуло. — Он совсем маленький. Он один сейчас. Мне к нему надо. Мне срочно надо, вы понимаете? Он там один. Вы мне поможете?

Искра посмотрела на меня. Потом снова на неё.

— Сколько ему?

— Маленький… Грудной еще.

— Ты оставила такого крошечного ребенка одного в квартире и ушла?! — возмутилась Искра. —С ума спятила?

Я сразу вспомнил, как она возилась с тем молчаливым мальчонкой, что мы нашли в палаточном лагере.

— А что мне было делать? Мы вдвоём остались. Вдвоём, понимаете? Нам надо как-то выживать. Мне надо еду искать. Смесь, воду. Он же не может без еды. А с собой его брать нельзя. Я же не пойду с ним на руках по городу. Одна я быстрее. Я-то тихо хожу, я умею. Уже сколько раз ходила, и ничего.

— Ага, особенно сегодня, — ухмыльнулся Кнут. — Где бы вы были сейчас, если бы не мы.

Женщина виновато опустила голову.

Кнут только покосился на неё, он был занят тем, что крутил руль и смотрел в зеркало, следя, чтобы стая не отстала раньше времени, чтобы увести ее подальше от нашего убежища.

— А если с тобой что-нибудь случится? — спросила Искра. — На одной из таких вылазок. Ногу подвернёшь или стаю соберёшь, как сегодня. Ребёнок останется один. В квартире. И никто про него не узнает, и никто не придёт. Ты об этом думала?

Ольга не ответила. Она смотрела перед собой, губы у неё шевелились.

— Увезите меня домой, — сказала она. — Пожалуйста. Я вас прошу. Мне к нему надо. Я заплачу, у меня деньги есть.

Кнут фыркнул.

— Деньги, — сказал он. — Слышал, Беркут? Нам деньги предлагают. Кому они теперь нужны.

— Увезём, — сказал я. — Где дом? Адрес.

— Мы в подвале живём. В подвале дома. Там безопасно, там дверь железная, я её закрываю.

— Адрес. Улица, номер дома, — повторил я.

Кнут недовольно фыркнул. Словно подстёгиваемая им, она назвала улицу. Я такой улицы не знал, Кнут тоже — он покачал головой.

— Это где?

— Это… — Она завертела головой, оглядывая улицу, по которой мы ехали. — Я не знаю. Я не знаю, где мы. Я тут не была. Я другой дорогой хожу, всегда одной и той же, а сюда я не… — Она осеклась и посмотрела на меня с таким испугом, что мне стало её жалко. — Мы не местные. Мы переехали сюда перед самым… перед всем этим. Муж работу нашёл. Я город не знаю. Я только свой район знаю и дорогу до магазина, и всё.

Едва упомянув мужа, она замолчала, и я не стал спрашивать, где он теперь.

А сам посмотрел в зеркало. Стая шлёпала за нами, растянувшись на целый квартал.

— И что нам делать? — спросил я. — Как мы твоё убежище найдём? Мы не можем по городу кружить без конца. У нас сзади полсотни голов, за каждым углом могут быть ещё, и если мы влетим в большую стаю, нам всем конец.

Она озиралась. Дёргаными движениями поворачивалась то туда, то сюда, вглядывалась в каждый дом, в каждую вывеску, и я видел по её лицу, что она ничего не узнаёт. Мы проехали бывший торговый центр с выбитыми витринами, из которых торчали голые манекены, заправку с проваленным козырьком, остов сгоревшего автобуса на остановке, и ни одно из этих мест ей ничего не напоминало.

— Туда, — вдруг сказала она и ткнула пальцем в улицу, уходившую налево, за почту. — Вроде, туда. Там дальше церковь должна быть, выкрашенная в синий, я её из окна видела. Туда.

— Точно? — спросил Кнут.

— Туда…

Кнут повернул налево. Церковь там действительно была. Только стены у нее были белые, и стояла она не там, где Ольга ожидала, а в конце переулка, на горке, и когда мы подъехали ближе, Ольга замолчала и перестала показывать пальцем. Я понял, что поворот был явно не тот, ещё до того, как она это сказала.

— Не здесь, — сказала она. — Это не та. У нас синяя. И дома там вокруг другие, пятиэтажки. А тут…

Тут были дома повыше, девятиэтажки, и улица была широкая, с трамвайными путями, и по путям, между рельсами, шли нам навстречу трое молчунов. Кнут объехал их по тротуару, они повернули за нами и влились в хвост нашей стаи.

— Так, — крикнул Филин в окошко. — Всё. Хватит. Беркут, надо разворачиваться. Возвращаемся. От больницы мы их увели.

— Куда возвращаемся? — Ольга обернулась к нему.

— Туда, откуда ехали. Ты не знаешь, где твой дом. Мы не знаем. Мы катаемся по городу с полусотней тварей на хвосте и с каждым кварталом собираем ещё. Это хреново.

— Прав он, — сказал Кнут. — Я не из пугливых, Беркут, но тут не в этом дело. С одной стаей мы справляемся, пока она сзади. А что впереди — мы не знаем. Влетим в другую — всё, кранты. Зажмут с двух сторон, и бери нас тёпленькими. Я на такое тоже не подписывался. Филин прав, надо Ольгу высадить, пусть сама дорогу ищет, а нам домой.

— Не бросайте меня. — Ольга схватила меня за рукав. — Я вас прошу. Пожалуйста. Не бросайте. Я найду, я вспомню, я сейчас вспомню, мне только посмотреть, тут же где-то рядом. У меня ребёнок там. Один. Он есть хочет. Он с утра не ел, я ведь уже давно ушла. Я же не дойду одна!

Она заплакала и прижала к себе сумку ещё крепче.

— Высаживаем, — повторил Филин. — Беркут. Мы её спасли, стаю от больницы увели, слово сдержали. Дальше не наше дело.

Филин был прав, и Кнут был прав, и я сам сказал, выходя из больницы, что мы себя подставлять не будем. Но вот теперь смотрел на эту женщину и понимал, что если мы высадим её прямо здесь, то до дома она вряд ли дойдет. Она обессилена, напугана. Еще и не знает, куда идти.

— Мы не бросим ее, — сказал я.

— Согласна! — сказала Искра. — Ей надо помочь. У нее ребёнок. Беркут, мы едем дальше. Пусть вспоминает.

В кабине стало тихо. Только Ольга всхлипывала, а Кнут, не говоря ни слова, сбросил скорость и смотрел на меня, ожидая подсказок, куда рулить.

***

Стаю, которая шла за нами от больницы, мы к тому времени растянули на три квартала и бросили на широкой улице с трамвайными путями. Кнут вывернул во двор, проскочил его насквозь, вылетел на параллельную улицу. Сзади никого не было.

— Ну всё… — с облегчением выдохнула Искра. — Оторвались… так гораздо лучше. Бесят меня эти твари.

Ольга тоже успокоилась, сидела и смотрела по сторонам. Кнут ехал медленно, и на каждом перекрёстке притормаживал, давая ей хотя бы пару секунд на попытку сориентироваться. Она глядела на дома, на вывески и каждый раз качала головой.

— Нет. Не здесь. Я тут не была.

— Пятиэтажки, — сказал Кнут. — Церковь, крашеная в синий цвет. Мало. Школа, например, была рядом?

— Была. Школа была. И остановка с такой жёлтой крышей. Козырьком.

— Тю. Жёлтых козырьков в городе тыща.

— Я не знаю, — сказала Ольга. — Я не знаю, что ещё сказать. Я из окна только церковь видела и крыши.

Так мы проехали ещё квартала четыре. Город в этой части был мне незнаком. Из местных были только Искра и Ефим. Но и они не могли толком понять по таким деталям , о каком доме и районе толковала новенькая. В одном из домов на балконе четвёртого этажа сушилось бельё, которое так никто и не снял, и оно выгорало на солнце. У подъезда стояла детская коляска. Ольга, увидев её, отвернулась.

— Стоп, — сказал Филин из кузова. — Беркут. Впереди.

Я уже видел. Улица упиралась в перекрёсток, а перекрёсток был забит машинами. Они стояли в три ряда поперёк, вкривь и вкось, одна с распахнутыми дверцами, другая уперлось капотом в столб, маршрутка лежала на боку и перегораживала половину проезжей части. В первые дни тут, видно, пытались проехать все разом, и ни у кого не вышло.

Кнут остановился метров за тридцать.

— Приехали, — сказал он. — Тут не объедешь.

— А если по тротуару?

— Какой тротуар. Там столбы и ларёк. Смотри.

— Назад? — спросил Филин.

— Сзади может быть стая, — сказал я. — Мы не так далеко оторвались. Там арка. Должен быть проезд. Все равно других вариантов нет.

Арка была низкая, узкая. Пикап прошёл впритирку. Зеркало с моей стороны даже чиркнуло по кирпичу и сложилось, так что Кнут ругнулся сквозь зубы. Во дворе было темно от тени домов и прохладно, пахло сырым подвалом, у мусорных баков стоял один молчун с опущенной на грудь головой, спиной к нам, и, когда мотор загудел под аркой, он повернул голову, а потом медленно подался к нам сам, всем телом.

Кнут прибавил скорость, мы проскочили мимо баков, обогнули две машины и вылетели из двора через другую арку на улицу за перекрёстком. Молчун за спиной сделал в нашу сторону два шага и остановился. Я видел, что он так и стоит посреди двора, с опущенными руками, глядя в арку, в которую мы ушли.

— Ну вот, — сказал Кнут. — Вроде, пронесло… Нашли дорожку.

Дальше улица шла прямо, не настолько забитая брошенными автомобилями, и наш пикап поехал живее. Ольга смотрела в окно, глаза у неё стали пустые, она всё глядела на дома, казалось, почти отчаявшись разглядеть хоть что-то знакомое. Искра что-то говорила ей негромко, я не слышал, что, и Ольга лишь молча кивала.

— Беркут, — негромко сказал Кнут. — Глянь-ка вперёд.

Я глянул. Улица впереди, метров через двести, выходила на площадь, и ближняя к нам часть площади вся шевелилась. Я не сразу понял, что вижу, потому что днём молчуны стоят, а эти ходили по площади, медленно, толкаясь, и было их столько, что серая масса закрывала весь низ домов на другой стороне. Их там было несколько сотен, не меньше. Таких огромных стай я еще не видел.

— Стоп, — сказал я.

Кнут уже тормозил. Пикап встал посередине улицы, и мы все смотрели вперёд, на площадь.

— Что за черт? — проворчал Филин, всматриваясь вдаль. — Почему так много?

— Профессор же говорил, что начнут собираться, — сжав зубы, проговорила Искра.

— Чего они там делают?

Никто ему не ответил. Я и сам хотел бы знать. Молчуны на площади ходили кругами, и в их хождении, если присмотреться, был какой-то порядок, который мне не нравился. Они не разбредались. Что-то их держало на этой площади.

— Назад, — сказал я. — Разворачивайся.

Кнут крутанул руль, но улица была узкая. По обеим сторонам стояли машины — обычные, припаркованные ещё до начала конца света, и развернуться с одного раза он не смог. Сдал назад, бампером ткнулся в чей-то серый седан, и у того сработала сигнализация. Машина выла, мигала фарами, и в тишине улицы это было просто оглушительно.

Поморщившись, я поразился, что у машины ещё жив аккумулятор.

— Вот сука! — прорычал Кнут, дёрнулся вперёд, пикап отскочил от седана, но тот уже голосил во всю мощь и не собирался замолкать.

— Твою ж мать… — выдохнула Искра. — Ты потише не мог?!

— Я что?! Специально?

Я смотрел на площадь. Вся серая масса, которая только что ходила кругами, остановилась, замерла на мгновенье и повернулась к нам. А потом первый ряд двинулся, за ним второй, и вся стая, сколько её там было, пошла к нам.

— Назад, Кнут! Давай!

Кнут и сам уже вывернул руль до упора. Пикап протискивался задним ходом, виляя между припаркованными машинами, и метров пятьдесят мы проехали. Потом улица сузилась. Две машины стояли нос к носу поперёк дороги. Пикап влетел в эту парочку задним ходом, развдинул машины, протащил их, но те уперлись в другие автомобили, и наш пикап застрял.

Кнут дёрнулся вперёд — не пошло. Назад — заскрежетало железо. Пикап сидел между двумя машинами, как пробка в бутылке.

— Всё, — выдохнул Кнут. — Приехали...

Я оглянулся на площадь. Первые молчуны были метрах в ста и шли по направлению к нам. За ними, заполняя улицу от стены до стены, шли остальные. Из подворотни справа, которую мы только что проехали, вышли две твари. Из подъезда слева — ещё один. Они выходили на вой сигнализации, ведь серый седан всё ещё орал и мигал.

— Из машины! — приказал я. — Все. Быстро. Оружие с собой.

Мы выбрались, не открывая дверей, прямо в окна. Я вытащил Ольгу. Она не сопротивлялась и не помогала, просто висела у меня на руке, как мешок, и сумку свою не выпускала.

— Куда? — спросил Кнут.

Я огляделся.

— Между домами, — сказал я. — Вон проход. За гаражами. Бежим!

Проулочек между торцом пятиэтажки и рядом ржавых гаражей вёл куда-то во дворы, а куда — никто не знал. Я толкнул Ольгу вперёд:

— Соберись! Нужно уходить.

Та закивала и прибавила шагу. Искра подхватила её под руку с другой стороны, и мы побежали.

Глава 5

На третий вечер Лешего снова вывели на арену. Солнце уже скрылось за корпусами, но на площади ещё было светло.

Народу собралось не меньше, чем в прошлые дни. Только сегодня никто не кричал. Обычно зрители шумели, спорили о том, кто победит, или вполголоса возмущались этим затеям. Сейчас стояла непривычная для такого сборища тишина. Лишь возле бараков повздорили две женщины, но и они быстро замолчали.

Всё ясно. Тимур за эти два дня успел объяснить лагерю, кого поддерживать не следует. И объяснил, судя по всему, доходчиво. Люди в «Буревестнике» быстро усваивали такие уроки.

Сам главарь, как всегда, стоял на помосте. Позавчера он объявлял бой с широкой улыбкой, вчера ещё посмеивался и отпускал колкости. Сегодня ему было не до шуток. Он стоял хмурый, с плотно сжатыми губами, и молча следил за тем, как вели Лешего.

Когда конвоиры остановились у помоста, Леший поднял голову и тоже посмотрел на него. Он ждал привычной насмешки, какого-нибудь язвительного замечания, но Тимур даже рта не раскрыл.

Это настораживало. Леший хорошо знал своего шефа. Когда Тимур вот так молчал, ничего хорошего ждать не приходилось. Обычно это означало, что он уже всё решил и выслушивать никого не собирается.

А рядом с ним стоял Клещ. Вот он наклонился к уху Тимура и что-то прошептал. Тот выслушал, едва заметно кивнул, но взгляда с Лешего так и не отвёл.

Леший вышел на арену и занял привычное место — возле одного из столбов, спиной к нему. Так никто не сможет подобраться сзади. Он посмотрел на песок – его тщательно разровняли, убрали камни и мусор. Видно, готовились к сегодняшнему бою основательно.

Лешему вдруг захотелось найти взглядом Бориса. Наверняка он где-то здесь, в толпе. Но он сдержался. Тимур следил за такими вещами, и подставлять Бориса не стоило.

Босс не спешил начинать. Сначала оглядел притихшую площадь, задержал взгляд на первых рядах. Судя по всему, ему нравилось, что народ сегодня помалкивает.

— Ну что, Леший, — заговорил он, наконец. — Помнишь, что я обещал в первый вечер? Сначала один противник, потом двое, потом трое. Только, боюсь, до троих ты не доживёшь. Сегодня тебе придётся драться с двумя. Мужиков тебе подобрали крепких. Таких противников у тебя ещё не было.

Он сделал паузу, посмотрел на Лешего и продолжил:

— С молчуньей ты голыми руками управился. Вернее, рукой, кхе.. Второго гвоздём прикончил. А сегодня таких подарков не будет. Песок просеяли, ограждение проверили. Я сам всё осмотрел. Ничего здесь не спрятано, ничего не подберёшь. Так что сегодня у нас всё по-честному.

— Да уж… По-честному. — не выдержал Леший. — Однорукий против двоих.

Тимур проигнорировал его реплику.

— Так что пора прощаться, Леший. Сегодня тебя здесь видят в последний раз. И хоронить тебя никто не станет. Прикажу повесить твоё тело на заборе у главных ворот. Пусть висит, пока вороны глаза не выклюют. Пусть каждый, кто выходит из лагеря или возвращается обратно, видит, чем заканчивается предательство.

Тимур снова посмотрел на Лешего.

— Ну что, сказать напоследок ничего не хочешь? Разрешаю.

— Нет, — коротко прохрипел Леший и сплюнул.

— Нет – так нет. Выводите.

В этот момент ввели молчунов. Один высокий, широкоплечий, второй – пониже, зато коренастый, с толстой шеей и выпирающим животом. Оба уверенно держались на ногах, не шатались и не спотыкались. Совсем не похожи на позавчерашнюю молчунью, которая едва могла стоять на ногах.

Леший остался с молчунами один. Он стоял у столба и прикидывал, с которого начать. До молчунов было шагов десять.

Леший ещё раз оглядел обоих. Черт… Как же с ними справиться?.. Как ни прикидывал, ничего путного в голову не приходило. Вот она смерть, пришла, костлявая… Тимур, мразь, всё рассчитал. На этот раз он действительно решил его добить.

И тут за ограждением, совсем близко, раздался тихий голос:

— Стой где стоишь. Не двигайся, не издавай ни звука. Что бы ни произошло.

Он сразу узнал Бориса, но головы не повернул. Тот стоял за столбом, всего в двух шагах от него. Видно, успел перебраться сюда под шумок, пока все смотрели, как выводят сегодняшних молчунов.

Леший едва заметно кивнул.

— Снимайте! — крикнул Тимур с помоста.

Легионеры протянули через ограждение длинные шесты, подцепили крюками края мешков и сдёрнули их с голов молчунов. В этот раз легионеры не рискнули снимать мешки на арене сразу, как только привели молчунов.

Леший замер возле столба. Старался дышать как можно тише, боялся даже случайно шаркнуть ботинком по песку. Во рту пересохло, но он терпел и не сводил глаз с молчунов.

Первый повернул голову в одну сторону, второй — в другую. Оба прислушивались, чего-то ждали.

Но ни один из них даже не повернулся в сторону Лешего.

Пока тот стоял неподвижно и не издавал ни звука, они его, казалось, не замечали.

Зато с площади доносились звуки. Люди старались молчать, но совсем тихо стоять у такой толпы не получалось. Кто-то переступил с ноги на ногу, под чьим-то сапогом хрустнул камешек.

Высокий молчун поворачивал голову на каждый слабый и короткий звук. Сначала в сторону бараков, потом туда, где кто-то кашлянул. Второй услышал, как легионер у ограждения поправил карабин на плече, и тот звякнул о металлическую пряжку. Коренастый молчун тут же повернулся всем телом в ту сторону, сделал шаг к забору, остановился и снова прислушался.

Народ начал понимать, что происходит. Леший заметил, как женщина в первом ряду поспешно прикрыла рот ладонью. Стоявший рядом мужик тоже замер, боясь лишний раз пошевелиться. Теперь все старались вести себя как можно тише.

Тимур на помосте нахмурился еще сильнее. Он посмотрел на молчунов, потом на Лешего, который по-прежнему стоял у столба и даже не пытался защищаться.

— Это что он делает? — негромко спросил Тимур у Клеща.

И высокий молчун сразу повернулся на голос Тимура. Он постоял, прислушиваясь, затем сделал шаг в сторону помоста. Тимур заметил это и осёкся.

И тут за ограждением дважды громко хлопнули в ладоши.

— Давай, Леший! — во весь голос крикнул Борис откуда-то в стороне. — Хватит стоять столбом! Дерись, мать твою!

Оба молчуна сразу повернулись на звук.

И неожиданно Бориса поддержали. Сначала крикнула какая-то женщина. За ней подал голос мужик из первых рядов. Потом ещё несколько человек.

— Дерись! Дерись! — слышались крики.

Оба молчуна дернулись и кинулись к ограждению, на звук. Впереди шёл высокий, за ним — коренастый. Они направлялись прямо туда, где громче всего кричали люди.

Высокий первым добрался до ограждения, налетел грудью на деревянную решетку и вцепился длинными руками в верхнюю перекладину. Один из легионеров упёр ему ствол карабина в грудь и с силой оттолкнул. Молчун свалился на песок, но тут же поднялся и полез снова.

Коренастый добрался до ограждения чуть левее. Его тоже сбили, но он снова вцепился в забор и принялся подтягиваться, пытаясь перелезть. Пальцы скребли по доскам, ноги соскальзывали, но он упорно лез. Ни крика, ни стона — только тяжёлое сопение.

На этом участке ограждение охраняли трое легионеров. Они отталкивали молчунов стволами, били прикладами по рукам. Один без конца орал:

— Назад! Назад, мать вашу!

За спинами охранников толпились зрители, а задние ряды напирали на передние. Кто-то продолжал кричать: «Давай, Леший!», другие ругались с легионерами, требуя убрать оружие.

Забор скрипел и трясся. Молчунов сбивали на песок, но те снова поднимались и лезли. Удары их нисколько не останавливали.

Леший выждал ещё немного. Обе твари стояли поодаль друг от друга, к нему спиной, вплотную к ограждению, и пытались дотянуться до зрителей. Охрана отбивалась, зрители кричали. Тимур с помоста наблюдал за происходящим.

На самого Лешего теперь вообще никто не смотрел. И тогда он, осторожно ступая, двинулся по направлению к молчунам.

К высокому Леший подошёл сзади. Тот по-прежнему тянулся к людям за ограждением и за общим криком просто не слышал его шагов.

Леший вцепился здоровой рукой в волосы на затылке, резко оттянул голову назад и со всей силы приложил тварь лицом о деревянный столб. Молчун дёрнулся, но устоял. Леший не отпустил его. Снова рванул чуть к себе и впечатал головой в брус. На третий раз раздался хруст. Тварь обмякла и сползла на песок.

Коренастый продолжал лезть на забор левее, в нескольких шагах. Из-за криков он не слышал, что произошло на арене неподалеку от него, поэтому даже не повернулся.

Леший переступил через поверженного молчуна и подобрался ко второму. У этого волосы были короткие, ухватиться толком не за что. Леший всё-таки сгрёб их на затылке и дёрнул голову к ближайшему столбу, но пальцы соскользнули. Молчун лишь стукнулся лбом о дерево и тут же попытался развернуться.

Леший успел перехватить его за ухо. На этот раз держал крепко. Он с силой приложил молчуна о столб виском, затем повторил, вложив в движение весь вес тела. Под рукой что-то хрустнуло. Коренастый перестал сопротивляться, ноги подогнулись, и он сполз вдоль досок.

Легионер, который только что отталкивал его карабином, отшатнулся от ограждения. Он переводил взгляд с одного неподвижного тела на другое, потом уставился на Лешего.

Тот разжал пальцы. На ладони остались кровь и клочья волос. Леший вытер руку о штанину и посмотрел на помост.

Площадь продолжала кричать ещё несколько секунд. Потом люди в первых рядах заметили, что произошло на арене, и стали замолкать. За ними притихли остальные. Вскоре крики стихли совсем. Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем перед началом боя.

У столбов неподвижно лежали оба молчуна с раскроенными головами. Леший стоял между ними, тяжело переводя дух. Пустой рукав свисал вдоль тела.

Он поднял голову и посмотрел на помост.

Тимур стоял, вцепившись обеими руками в перила. Лицо его сделалось мрачным. Он некоторое время смотрел на Лешего, потом перевёл взгляд на собравшихся. Оглядел первые ряды, затем тех, кто стоял дальше, возле бараков.

Леший прекрасно понимал, что сейчас беспокоило Тимура. Дело было уже не в двух убитых молчунах. Только что почти весь лагерь во весь голос поддерживал человека, которого Тимур публично приговорил к смерти.

***

Двое из арки вышли нам наперерез. Они ринулись вперёд с протянутыми руками и беззвучно открытыми ртами.

Искра отпустила руку Ольги и шагнула вперёд, приготовив биту. Подошла почти вплотную и ударила сбоку, в висок. Первый упал. Второй успел схватить её за плечо, Искра не могла его стряхнуть и ударить не могла, не то расстояние для биты.

Но я уже подскочил, вонзил нож напавшему в висок, и тварь разжала пальцы.

— Идем дальше! — крикнул я.

Но дальше двинуться не вышло. Из подъезда тоже вышел молчун, за ним ещё один, которого я раньше не видел, а сзади, подтягивались те, что шли на вой сигнализации с соседних дворов. Они увидели нас и повернули. Теперь твари шли на нас со всех сторон, и даже проход за гаражами нам нужно было брать с боем.

— Спина к спине! — сказал я. — Ольгу в середину.

Их было шестеро, потом восемь, потом я перестал считать. Молчуны тянули нас за руки и хватали, и если схватили, то валят, а тогда уже навалятся все. И в этом самое страшное. Ты бьёшь одного, а на его место подходит следующий, и в пылу борьбы уже не видно, сколько их ещё. Сначала мы отстреливались, наплевав на шум, но патроны быстро кончились, а времени на перезарядку не было.

Кнут работал монтировкой, Ефим бил прикладом, и один раз я видел, как он промахнулся по виску и попал в плечо – а молчун даже не покачнулся, просто шагнул ближе, и Ефиму пришлось бить ещё раз, уже по черепу. Искра вовсю орудовала битой и уже тяжело дышала. Мы с Филином били ножами, и я думал, сколько раз ещё смогу ударить, потому что рука начинала неметь.

Один всё-таки пробрался сквозь наше кольцо. Я не понял, как — то ли Филин пропустил, то ли Ефим в этот момент бил другого, — но жилистая рука вдруг схватила Ольгу за волосы, и та дико закричала. Я развернулся, ударил молчуна ножом в затылок, рука отпустила, но на крик повернулись ещё двое из тех, что шли на сигнализацию.

— Тихо! — крикнула ей Искра. — Не ори, только не ори!

Ольга зажала себе рот обеими руками и так и стояла, с сумкой под мышкой и с ладонями у рта, а глаза у неё над ладонями были совершенно круглые от ужаса.

— Беркут, — сказал Филин, переводя дух. — Мы тут все поляжем. Их много. Надо уходить.

— Знаю.

Кнут обернулся на меня. Монтировка у него в руке была красная до середины.

— Пикап оставим здесь? — спросил он.

— Вернёмся за ним потом. Когда твари разойдутся. Сейчас точно надо уходить.

Он кивнул и спорить не стал, хоть я видел, что ему жаль оставлять машину.

Я свалил ещё одного, и на пути к гаражам на секунду никого не осталось.

— Пошли!

Мы кинулись в проход. Искра тащила Ольгу за руку, я шёл последним, спиной вперёд, с ножом, и видел, как они идут за нами, а за ними по улице подходила стая с площади, хотя сигнализация к тому времени уже замолчала.

Проход за гаражами вывел нас во двор, затем в другой, с детской площадкой, где на качелях висел кусок окровавленной простыни. Тут Ольга споткнулась и упала. Я помог ей подняться.

— Куда теперь? — спросил Кнут на бегу.

— Подальше отсюда. Потом разберёмся.

Но Ольга не могла идти – она согнулась, упершись руками в колени, и тяжело дышала.

— Соберись, — проговорил я, дав ей только несколько секунд, чтобы перевести дух. — Надо двигаться дальше. Здесь оставаться опасно.

***

Мы шли дворами, вокруг стало тихо. Нас окружали старые пятиэтажки, детские площадки с облезлыми грибками, пустые лавочки у подъездов.

— Стойте, — сказала вдруг Ольга и остановилась.

Мы стояли на выходе из двора, перед проездом между домами. Напротив, через проезд, стояла ещё одна пятиэтажка, такая же, как все, с продуктовым магазином в первом этаже.

— Это наш, — сказала Ольга. — Наш магазин. Я сюда ходила первое время, пока тут ещё что-то было. А потом стала дальше. — Она повернулась и показала рукой вдоль проезда. — Туда. За угол, потом через двор, там наш дом.

Кнут посмотрел на меня. Я кивнул, и мы пошли.

— Ну, хоть что-то, — сказал Филин мне вполголоса, когда мы переходили проезд. — А то я уже думал, до ночи будем искать. Беркут, а дальше что? Доведём и назад?

— Доведём, — сказал я. — Посмотрим, что там. Потом назад.

— Посмотрим, — повторил он. — Вот бы удалось на обратном пути машину забрать. Черт, хорошая тачка была.

Нужный дом, кирпичная пятиэтажка, стоял торцом к нам. Вровень с землёй виднелось окошко подвала, забитое фанерой, а рядом с подъездом была вторая дверь, обшитая железом.

— Сюда, — сказала Ольга и пошла к железной двери первая.

Я её догнал и взял за плечо.

— Погоди. Сначала я.

Дверь была прикрыта, но не заперта, и когда я потянул за ручку, она пошла со скрипом. Из темноты за дверью на нас дохнуло.

Запах был тяжёлый, тошнотворный, такой, что Искра за моей спиной отступила на шаг и зажала нос рукавом, а Ефим перекрестился и сказал тихо «Господи».

— Оля, — сказал я, не оборачиваясь. — Что там?

— Там мы живём, — сказала Ольга. — Там наш подвал. Пустите, мне к сыну надо.

И она хотела пройти, но я её не пустил. Достал сперва фонарик, и мы пошли вниз.

* * *

Мы спустились по бетонным ступенькам и попали в коридор с низким потолком, по которому шли трубы в обмотке. Я повёл лучом по полу, по стенам, и луч упёрся в первое тело.

Человек лежал у стены, лицом вниз, в одной футболке, и руки у него не было, а то, что осталось от плеча, уже высохло и потемнело. Рядом лежал второй, на спине, и на него я светить долго не стал. Дальше по коридору, у поворота, лежало ещё двое, у стены сидела женщина с запрокинутой головой и разодранным горлом.

Кнут позади меня выдохнул сквозь зубы.

— Это что ж тут было, — сказал он.

— Стая, — сказала Ольга удивительно ровно, хотя только что при виде молчунов кричала как резаная. — Пришла стая и всех убила. Только нам с Мишенькой удалось уцелеть.

— Почему стая вас не тронула? — искренне озадачившись, спросил я.

Ольга только лишь пожала плечами.

Трупы были не очень свежие, и за всё это время их никто не вынес и даже не накрыл. Между ними по полу шла дорожка — пол там был чище, вытерт ногами, как вытирается тропинка, если ходить по одному месту много раз. Дорожка вела в глубину подвала, аккуратно петляя вокруг тел.

Я обернулся. Ольга стояла на ступеньках, за спиной у Ефима, и смотрела мимо меня в коридор. Лицо у неё было спокойное. Она не морщилась от запаха, не отворачивалась от тел. Она смотрела в глубину подвала, туда, куда вела дорожка, и ждала, когда же мы пройдём дальше.

— Оля, — голос мой невольно дрогнул. — Вы тут живёте? С ребёнком? Вот здесь?

— Да, — сказала она. — Тут безопасно. Дверь железная. Я её закрываю.

— А это… — я повёл фонариком по полу. — Это кто?

— Это соседи. — Она снова ответила так ровно и спокойно, что по спине прошел холод. — Мы тут все вместе прятались, много народу было. Потом пришли… эти. Ночью. А во главе у них был такой здоровенный и почему-то одетый, хотя они все голые. Он так истошно кричал.

Ольга передернула плечами.

— Альфа, — пояснил Филин.

Ольга вопросительно на него посмотрела, но ничего не спросила. Странная всё-таки женщина…

— А вы где в этот момент были? — спросил я.

— А я с Мишенькой в дальнем углу, за одеялом сидела. Я ему колыбельную пела. Тихо. Нас не тронули.

Филин, который стоял у самой двери и до этого молчал, посмотрел на меня через головы остальных. Я понял, что он хочет сказать, и сам подумал о том же. Но отвечать не стал, повернулся и пошёл по дорожке в глубину подвала. Она вела мимо тел в самый конец, где коридор упирался в стену, а в стене был проём без двери, и в проёме действительно висело одеяло.

Тишина стояла удивительная – додумать эту мысль я не успевал, но чем-то она меня здорово цепляла.

Одеяло было байковое, в коричневую клетку, какое когда-то лежало в каждой советской квартире. Низ не доставал до пола почти на ладонь. За одеялом было темно и тихо.

Я остановился перед ним и прислушался. Ефим подошёл и встал рядом, Искра – с другой стороны. Кнут остановился шагах в трёх, с фонариком. Ольга пыталась пройти вперёд, но Филин, оказавшийся у неё за спиной, придержал её за локоть, и она остановилась.

Я протянул руку и отдёрнул одеяло.

Каморка была маленькая — метра два на три, бывшая, наверное, кладовка. У одной стены стояла кровать с панцирной сеткой, застеленная чистым бельём, и это я отметил сразу. Рядом крошечный стол, застеленный клеёнкой. На столе фонарик, стопка памперсов, банка смеси, какая-то посуда и свечка в кружке. Под столом коробка, из которой торчали детские вещи. На стене над кроватью висел старый календарь с котёнком.

А на кровати лежал свёрток — маленький, в голубом одеяльце. Он лежал на подушке, устроенный поудобнее, и при этом был абсолютно неподвижен. Я аккуратно, медленно подводя луч, чтобы не испугать, посветил на него, но он не шевельнулся.

Меня снова окатило холодом.

В тишине я слышал, как дышит Искра, и как позади Кнут переступил с ноги на ногу – под ботинком у него хрустнуло стекло. А больше ничего почему-то не слышал.

— А ребёнок-то живой? — наконец, спросил Филин.

Он спросил негромко, и Ольга тут же рванулась из его руки, оттолкнула Ефима и кинулась к кровати.

— Мишенька!

Она подхватила свёрток на руки — быстро, но осторожно, как берут совсем маленьких, одной рукой под голову, и прижала к груди.

— Мишенька, сыночек. Мама, наконец, вернулась, видишь. Долго я ходила сегодня, прости, малыш. Как ты тут без меня, маленький мой, как ты тут один? Я тебе смесь принесла, слышишь? Кушать. И водичку. Сейчас мы с тобой покушаем. Сейчас, сейчас. Ты не плакал? Ты у меня умница, ты не плакал…

Она качала его и говорила, говорила, и голос у неё был тихий, ласковый. Свёрток в её руках не шевелился и не хныкал.

Мне не хотелось этого делать, но посмотреть я был обязан. Я подошёл сзади и заглянул ей через плечо.

Из голубого одеяльца на меня смотрело лицо куклы. Пластмассовое, розовое, с выпавшими ресницами и приоткрытым ртом, в который когда-то вставляли соску. Один глаз у куклы был закрыт, второй открыт — такие делают, чтобы закрывались, если куклу положить, и вот один заело.

Ольга качала эту куклу с материнской лаской и тихо пела. Слов я не разбирал.

Кто-то меня позвал. Я обернулся. Ефим, не говоря ни слова, поманил пальцем к столу. Я подошёл.

Он держал в руках фотографию в рамке. На ней был мальчик лет пяти, светлый, улыбающийся во весь рот. В углу рамки, наискосок, шла чёрная лента.

Глава 6

Гризли сидел на широком диване у окна, закинув ноги в тяжёлых ботинках на журнальный столик, и пил виски прямо из бутылки.

После захвата обстановка в торговом центре почти не изменилась. Только хозяева стали другими. Гризли облюбовал самый большой диван и теперь проводил на нём все вечера.

Окна выходили на площадь перед торговым центром. Солнце уже садилось, и в зал сквозь пыльные стёкла проникал вечерний свет.

С лестницы до сих пор несло гарью. Потолок почернел от копоти после того, как там взорвалась ловушка, собранная из канистры с бензином и газовых баллонов. А над галереей, возле стены, всё время сквозило из того пролома, через который люди Гризли проникли сюда по вентиляции. Всё как всегда – просторные и богатые хоромы, какими нынче можно было считать торговый центр, оказались горелой и дырявой развалюхой.

Внизу, возле сорванной входной решётки, переговаривались часовые. Гризли сделал ещё глоток виски, поставил бутылку на столик и принялся вертеть в пальцах старый, сплетённый из кожаных шнурков браслет с медной бляшкой. Кожа давно потемнела, в двух местах шнурки порвались и теперь держались на узелках. Надпись на меди почти стёрлась, но Гризли и без того помнил её наизусть.

Она сделала этот браслет ещё до всего, зимой. По вечерам сидела в гараже у верстака, нарезала старую кожаную куртку на узкие полоски и плела. Буквы на медной бляшке выбила тоже сама, обычным гвоздём. Он тогда посмеялся — уж больно криво получилось.

— Зато своими руками, — ответила она.

Теперь Гризли, снова отпив виски, задумчиво намотал шнурок на палец, размотал, провёл большим пальцем по потемневшей бляшке.

День прошёл впустую.

Парни, которых он отправил искать пикап, вернулись ни с чем. Машину обнаружили на улице с трамвайными путями. Она застряла между двумя брошенными легковушками, а вокруг бродила целая прорва молчунов. Подойти поближе его люди не рискнули. И правильно сделали. Нечего было ради машины жизнью рисковать.

Но по описанию Гризли сразу понял, что пикап тот самый. На нём ночью уехали от него люди Беркута. Значит, далеко они не выбрались. Где-то здесь, в городе. Возможно, совсем рядом.

И она с ними. Та, что когда-то подарила ему это. Гризли снова посмотрел на браслет и крепче сжал его в кулаке.

— Котик.

Гризли даже не поднял головы.

Джуд подошла сзади, обогнула диван и наклонилась к нему. Кожаная куртка тихо скрипнула.

— Котик, ну чего ты тут засел? Я тебя полчаса уже зову, а ты не идёшь.

— Слышу.

— Кабан с ребятами целый ящик коньяка нашёл. Уже вскрыли. Рыжий лыка не вяжет, а Кабан на спор собрался по витринам из автомата палить. Пошли, а то без тебя они тут всё разнесут.

— Передай Кабану: если хоть раз пальнёт, я ему автомат в глотку затолкаю. На выстрел же голозадые сбегутся.

— Сам и передай. Пошли.

— Не хочу.

— Даже коньяка?

— Ничего не хочу. Иди, Джуд. Я тут посижу.

Она, конечно, не ушла. Гризли давно знал, что просить её оставить его в покое бесполезно. Но всё равно иногда пробовал.

Джуд по-кошачьи обошла столик, устроилась рядом на диване и положила голову ему на плечо. Несколько раз потёрлась о него щекой, потом просунула ладонь под куртку и принялась медленно водить пальцами по его груди.

— Ну расскажи, — попросила она, не поднимая головы. — Что случилось с моим котиком? Кто его обидел? Ты только скажи, я найду и убью падлу.

— Никто меня не обидел.

— А чего тогда грустишь тут один?

— Думаю.

— О чём?

Гризли взял Джуд за запястье, осторожно вытащил её руку из-под куртки и положил, словно вернул вещь, ей на колено.

Она подняла голову и посмотрела на него. Улыбка медленно сошла с её лица.

— Ты чего?

— Ничего. Устал просто.

— Устал? — Джуд усмехнулась. — От чего ты устал, котик? Весь день на диване провалялся.

— Джуди, давай не сейчас. Можешь просто оставить меня в покое пока, а?

— Оставить в покое? Я, выходит, тебе мешаю? — Она выпрямилась. — Я к тебе с лаской, а ты как истукан. Что опять не так?

Гризли промолчал. Он уже жалел, что не ушёл куда-нибудь, пока была возможность. Слишком хорошо он знал Джуд. Сначала обидится, потом начнёт цепляться к каждому слову.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила она.

— Угу.

— Тогда хоть посмотри на меня, когда разговариваю! Черт бы тебя побрал!

Он повернул голову. Джуд сидела совсем близко, поджав губы. Её взгляд скользнул по его лицу, опустился к рукам и задержался на браслете.

— А это ещё что за хреновина?

Гризли невольно сжал пальцы.

— Ничего.

— Как это «ничего»? Покажи.

— Отстань.

Она протянула руку, и Гризли инстинктивно отвёл браслет в сторону. Никто не должен был его касаться.

Джуд замерла. Несколько секунд она смотрела на его руку, потом медленно подняла глаза.

— Ты чего его прячешь?

— Ха! Не прячу.

— А что тогда? Или мне уже нельзя твои вещи трогать?

— Да всё тебе можно. Только эту не надо.

Он понял, что сказал лишнее, едва договорив.

— Ах, эту не надо... — протянула та, глаза ее сузились до щелок, сама она будто ощерилась.

Джуд отодвинулась от него и села прямо. Теперь смотрела уже не на браслет, а на самого Гризли.

— Откуда он у тебя?

— Какая разница?

— Большая, котик. Очень большая.

Гризли потянулся было за бутылкой, но Джуд накрыла её ладонью.

— Я с тобой разговариваю. Чей это браслет?

— Мой.

— Сейчас твой. А подарил тебе его кто?

Гризли промолчал.

Джуд снова протянула руку.

— Дай сюда.

— Отвали, Джуд.

Она медленно убрала ладонь с бутылки.

— Что ты сказал?

Джуд вдруг рванулась к нему. Одной рукой вцепилась в запястье, другой выдернула браслет из пальцев. Прочный, хоть и издёрганный кожаный шнурок больно полоснул Гризли по коже.

Она тут же вскочила с дивана и отбежала к прилавку, подальше от него.

Гризли остался сидеть. Только проводил её взглядом. Он уже понимал, что сейчас начнётся, но даже не попытался забрать браслет.

— Верёвочка, значит, — протянула Джуд, разглядывая добычу. — Кожаная, самодельная. Это кто ж тебе такую красоту сплёл?

Она повертела браслет, заметила медную бляшку и поднесла её поближе к глазам.

— О, да тут ещё и надпись! Погоди-ка...

Джуд повернулась к окну, поймала остатки вечернего света и принялась разбирать мелкие, неровно выбитые буквы.

Гризли знал там каждую неровность, каждую точку.

«Моему медведю. Потеряешь — убью. Искра».

Джуд дочитала и замолчала. Ещё раз посмотрела на бляшку, потом медленно подняла глаза.

— Искра, значит…

Гризли промолчал.

— Искра, — повторила она уже громче. — Погоди, котик. Это та самая Искра? Которая сюда приперлась?

Он потянулся за бутылкой.

— Джуд, отдай браслет.

— Ах, отдай! — Она отступила ещё на шаг. — Так это её подарок?! Я же слышала, как ты тогда орал! Все слышали! «Искра, ты?! Искра!» — передразнила она его, нарочно выпучив глаза.

— Джуд...

— Нет, ты мне ответь! — Голос её сделался резким и визгливым. — Это бывшая твоя, да? Та самая, о которой ты мне никогда не рассказывал?

Гризли тяжело вздохнул. Она потрясла браслетом перед собой.

— Так ты по ней до сих пор сохнешь, котик? По этой своей Искре? И мне теперь смотреть, как ты тут по другой бабе убиваешься?! Прямо при мне?!

— Джуд, уймись, — сквозь зубы процедил Гризли, начиная терять терпение. — Это, мать его, всего лишь браслет.

— Уймись?! — Она шагнула к нему, сжимая браслет в кулаке. — Я для тебя все делала, а ты сидишь тут и по другой бабе сохнешь!

Гризли снова промолчал.

— Я её найду. Слышишь? — Она кивнула и ткнула в него пальцем, всё сильнее распаляясь. — Сама найду твою Искру! И эту верёвочку ей на шею намотаю! Затяну так, что глаза повылезают! Я ей всю рожу ногтями издеру! Посмотрим, как ты тогда на неё...

— Хватит! — оборвал её Гризли.

— Не хватит! Ничего ещё не хватит!

Джуд бросилась на него.

Гризли знал эти её вспышки ярости. Она и раньше кидалась на него с кулаками, царапалась, пыталась достать до лица. Но на этот раз он не успел даже подняться.

Она вцепилась ему в куртку и потянулась ногтями к глазам. Гризли перехватил её за запястье, но второй рукой Джуд успела полоснуть его по щеке.

Лицо обожгло болью.

— Ах, ты, сука! — выругался Гризли.

Он вскочил с дивана, удерживая её за руку, и отвесил своей бестии такую пощёчину, что голова Джуд резко мотнулась в сторону.

Она вскрикнула, на мгновение растерявшись.

Тогда Гризли отпустил её запястье, схватил за ворот кожаной куртки и с силой швырнул прочь от себя. Джуд упала на бок, проскользила по гладкой плитке и остановилась метрах в полутора от дивана.

Несколько секунд она лежала неподвижно.

Гризли стоял над ней, тяжело дыша. По расцарапанной щеке стекала кровь. На полу между ним и Джуд валялся браслет.

Джуд не поднималась. Лежала на боку, опираясь ладонью о плитку, и растерянно смотрела на него. Щека быстро краснела. Джуд осторожно дотронулась до неё пальцами, поморщилась и снова подняла глаза.

Гризли ждал. Обычно после такого она начинала орать ещё громче, сыпала проклятиями, грозилась убить его во сне. Но сейчас Джуд молчала.

А потом вдруг поднялась на колени и поползла к нему.

Гризли нахмурился, но с места не двинулся. Джуд добралась до его ног, обхватила руками сначала один ботинок, потом второй и прижалась к ним лицом.

— Прости, котик, — заговорила она торопливо. — Ну прости меня, дорогой. Я погорячилась. Дура я, знаю, что дура! Ты не слушай, что я там наговорила. Я же со злости! Не всерьёз!

Она подняла к нему лицо. Глаза блестели от слёз, на покрасневшей щеке уже проступали следы его пальцев.

— Знаешь, как мне обидно! Я же люблю тебя, котик. Одного тебя люблю! Ты же знаешь! Ну прости меня, пожалуйста. Я больше не буду. Клянусь тебе, не буду!

Гризли молчал.

— И браслет твой не трону, слышишь? Никогда больше! Хочешь — носи, хочешь — целыми днями на него смотри. Я слова не скажу! Только ты не сердись на меня, ладно? Ну пожалуйста, котик...

Она снова уткнулась лицом в его ботинки и крепче обхватила ноги.

Гризли смотрел на неё сверху и ничего не отвечал.

Джуд продолжала что-то бормотать, уткнувшись лицом в его колени. Плечи у неё подрагивали, и Гризли никак не мог понять, плачет она или притворяется. С Джуд вообще никогда нельзя было знать наверняка. Пять минут назад она грозилась выцарапать глаза сопернице, а теперь ползала перед ним на коленях и просила прощения. Завтра эта чокнутая могла устроить новый скандал, а через час вести себя так, будто ничего не произошло.

Гризли давно привык к её выходкам. Хотя порой и сам удивлялся, сколько ещё сможет их терпеть.

— Встань, — сказал он.

Джуд подняла заплаканное лицо.

— Ты меня простил, котик?

— Встань, Джуд.

Но она и не подумала подниматься. Только крепче обхватила его ноги и прижалась ушибленной щекой.

Гризли осторожно высвободил ногу, наклонился и поднял с пола браслет. Отряхнул кожаные шнурки, провёл пальцем по медной бляшке. Потом сунул браслет в нагрудный карман кожанки.

Джуд следила за ним снизу, но больше ничего не говорила.

Гризли подошёл к журнальному столику. Рядом с бутылкой виски лежала рация, которую его люди нашли под диваном. Она была настроена на тот самый канал, по которому прежние хозяева торгового центра связывались со своими.

Он взял рацию, включил и прислушался. Из динамика донеслось негромкое шипение.

Гризли нажал кнопку передачи.

— Беркут. Беркут. Ответь.

Он отпустил кнопку и немного подождал. Ответа не последовало.

Гризли усмехнулся и снова нажал на передачу.

— Можешь, конечно, не отвечать. Я знаю, что рация у вас включена и ты меня слышишь. Так что слушай внимательно.

Гризли отпустил кнопку. Рация негромко шипела. Ответа не было.

Джуд по-прежнему сидела у его ног. Услышав имя Беркута, она подняла голову и теперь с удивительным любопытством следила за ним.

Гризли снова нажал на передачу.

— Мы знаем, где вы прячетесь, Беркут. Мои ребята вас ещё той ночью выследили, когда вы отсюда свалили. Так что адресок ваш мне давно известен.

Он немного помолчал.

— И пикап ваш сегодня нашли. Стоит между двумя брошенными тачками, а вокруг молчунов видимо-невидимо. Так что далеко вы не уехали. Небось пешочком теперь по городу бегаете.

Гризли усмехнулся, но голос его тут же сделался ядовитым.

— А теперь слушай внимательно, сука. Людей у меня втрое больше, чем у тебя. Оружия тоже хватает. Захочу — приду к вам ночью и положу всех до единого. Ты меня понял? Но мне ваши жизни без надобности. Можете жить себе дальше, если договоримся.

Он отпустил кнопку, подождал немного. В ответ по-прежнему шипело.

— Условие у меня одно, Беркут. Отдай Искру. Сам приведёшь или она ко мне придёт — без разницы. Главное, чтоб была здесь. У меня с ней свои счеты… Отдашь — и живите спокойно. Я вас больше не трону. А вздумаешь мудрить, урою. Сутки тебе на размышление. Завтра в это же время выйду на связь. Жду ответа. Конец связи.

Гризли положил рацию на столик, рядом с бутылкой виски, и вернулся на диван. Взял бутылку, отпил и откинулся на спинку.

Джуд всё не вставала, только подобралась поближе, обхватила его ноги и заглянула в лицо.

— Котик...

Он посмотрел на неё.

— Ну? Чего тебе?

— А когда Искру приведут, ты мне её отдашь? Да? Хи-хи…

Гризли нахмурился.

— Зачем?

— Ну как зачем? — Джуд улыбнулась. — Поговорить хочу. По-женски. Ты мне её хоть на часок дай, ладно? Я долго не буду.

Гризли молча смотрел на неё.

Щека у Джуд всё ещё была красной после его пощёчины. Но девушка улыбалась, будто никакой ссоры между ними не было.

— Ну что ты так смотришь, котик? — ласково спросила она. — Я же просто поговорю. Обещаю.

И снова улыбнулась.

Но Гризли слишком хорошо знал Джуд, чтобы поверить хоть одному её слову.

***

Тимур пришёл с проверкой в сарай. Раньше здесь хранили строительный инвентарь, а теперь Клещ устроил загон для пойманных молчунов. Ворота были распахнуты, внутри тускло горела керосиновая лампа.

Клещ был уже там. Трое легионеров с карабинами разошлись вдоль стен.

У дальней стены стояли трое молчунов с мешками на головах и связанными за спиной руками. Каждого привязали за пояс к отдельному столбу. Твари покачивались на месте, изредка переступая босыми ногами по земляному полу.

Тимур остановился перед ними.

— Это что такое?

— Бойцы на завтра, — отозвался Клещ. — Как ты и приказывал.

Тимур ничего не ответил. Прошёл вдоль ряда, внимательно осматривая каждого.

Первый молчун был высокий, но совершенно тощий. Рёбра выпирали, живот провалился, руки висели вдоль тела тонкими плетьми. Второй выглядел получше, хотя и у него мускулатуры почти не осталось. Рыхлое тело, отвисший живот, дряблые руки.

Третий оказался покрепче. Широкие плечи, мощная грудь, толстые руки. Но стоял он как-то странно, перенеся всю тяжесть на одну ногу. Тимур присмотрелся и заметил, что вторая ступня неестественно вывернута в сторону. Похоже, сломал при падении в ров.

Он повернулся к Клещу.

— И это твои отборные бойцы?

— Ну-у… Из того, что было, самых крепких выбрали. Я лично смотрел.

— Лично, говоришь?

— Ну да. А что не так? Их же трое, Тимур! Одному человеку, да ещё без руки, с тремя не справиться. Хоть какой он здоровый, а всех не одолеет.

Тимур ещё минуту или две молча разглядывал молчунов. Потом повернулся к Клещу.

— Точно?

— А почему нет? И потом, где я тебе других возьму? За последний день в ров только эти трое угодили. Остальные либо совсем доходяги, либо уже не шевелятся.

Тимур подошёл к первому молчуну и ткнул его пальцем в грудь.

— Ты на него посмотри. Он же еле на ногах держится! Отвяжи от столба — тут же на задницу сядет!

Перешёл ко второму.

— А этот? Ты его вообще видел? Позавчерашняя баба и то покрепче была! На такого Леший только дыхнёт — тот и развалится!

— Ну, я думал...

— Ты лучше поменьше думай, а делай, что приказано!

Он остановился возле третьего молчуна и вдруг подозвал Клеща.

— Иди сюда.

Тот нехотя приблизился. Тогда Тимур схватил его за ворот куртки, подтянул к молчуну и указал на вывернутую ступню.

— Смотри! Ногу видишь?

— Вижу...

— А какого хрена тогда сюда притащил?!

Он резко встряхнул Клеща.

— Этот урод ходить нормально не может! Он до середины арены не доберётся, мордой в песок рухнет! И что тогда? Леший его лежачего добьёт, а народ ржать будет? Надо мной ржать, Клещ! Ты этого добиваешься?! Мне нужно, чтобы они Лешего убили! А не чтобы он опять представление устроил! Ты, сука, это понимаешь или нет своими куриными мозгами?!

Клещ невольно отступил на шаг.

— Так других же не было...

— Не было?! — рявкнул Тимур.

Легионеры у стен разом притихли. Молодой караульный у входа вытянулся, совершенно стеклянным взглядом уставившись перед собой.

Тимур редко повышал голос. И Клещ прекрасно знал, что ничего хорошего это не предвещает.

— Ты совсем охренел, Клещ?! Я тебе что приказал? Найти троих крепких молчунов! Троих таких, чтоб от одного вида народ за ограждение шарахался! А ты мне кого притащил? Трёх дохляков, один другого краше!

— Но их же...

— Заткнись! Вчера Леший двум твоим крепышам головы о столбы разбил. Голыми руками! Да нет! Одной, мать её, рукой! А весь лагерь стоял и орал ему «давай»! Ты хоть понимаешь, что произошло? Они его поддерживали! Его, а не меня! И сегодня половина этих скотов отводит глаза, когда я мимо прохожу!

Тимур подошёл к Клещу почти вплотную.

— Я должен был ещё вчера с ним покончить. А вместо этого получил героя, за которого теперь вся община болеет. И ты предлагаешь мне на завтра вот этих – чтобы повторить представление?

— Да не повторится ничего! Их же трое!

— Мне плевать, сколько их будет. Хоть трое, хоть пятеро! Мне нужно, чтобы Леший завтра сдох на этой арене. Понял? Чтобы своими ногами оттуда больше не вышел!

Тимур отпустил воротник, но отойти Клещу не позволил. Упёр ему палец в грудь.

— Ты меня второй раз подводишь. Второй!

— Тимур, ну не было других! — Клещ попытался поправить куртку, но быстро унялся. — Мы весь ров осмотрели...

— Не было?!

Тимур снова схватил его за грудки и с силой впечатал спиной в столб. Клещ охнул, попытался вырваться, но Тимур лишь крепче стиснул воротник.

— Так найди, мать твою! Мне плевать, где ты их возьмёшь! Хоть из самого центра города приволоки! Я тебе что приказал?!

— Найти крепких...

— Вот и ищи!

Тимур оттолкнул его. Клещ отступил, едва не споткнувшись, и поспешно поправил сбившийся воротник.

Тимур отвернулся, выхватил пистолет из кобуры и шагнул к крайнему молчуну.

Выстрел оглушил всех, кто находился в сарае.

Молодой легионер у ворот не смог сохранять позу навытяжку, испуганно пригнулся. Молчун дёрнулся, мешок на его голове быстро потемнел от крови. Ноги подломились, и тварь осела на колени, повиснув на привязавшей её к столбу верёвке.

Тимур уже стоял перед вторым.

Грохнул ещё один выстрел. Второй молчун обмяк и завалился набок.

Третий повернул голову на звук, беспокойно переступил здоровой ногой. Тимур приблизился и всадил и ему пулю в лоб сквозь мешок.

Молчун рухнул на землю, глупо, по-птичьи подвернув под себя повреждённую ногу.

В сарае стало тихо.

После трёх выстрелов у легионеров звенело в ушах. От земли поднимался запах затхлости, теперь к нему примешалась гарь от выстрелов. Из-под мешков на утоптанный пол вытекала тёмная кровь.

— Твою ж мать... — пробормотал кто-то возле стены.

— Заткнулись все! — бросил Тимур, даже не оборачиваясь.

Он убрал пистолет в кобуру, поправил куртку и повернулся к Клещу. Тот стоял неподвижно, глядя на убитых молчунов. Лицо побелело, губы плотно сжались.

— Теперь слушай внимательно, — заговорил Тимур уже спокойнее. — К завтрашнему вечеру здесь должны стоять трое новых. Таких, как я просил. Здоровых, крепких. Чтобы я посмотрел на них и понял: вот теперь Лешему действительно каюк. Ясно?

— Ясно, Тимур.

— Где возьмёшь — меня не волнует. Хочешь, ров до утра прочёсывай. Хочешь, бери людей, машины и отправляйся в город. Но завтра к вечеру чтобы все трое были здесь. И не вздумай опять мне каких-нибудь калек притащить! Иначе следующая пуля будет в твоей башке.

— Усвоил. Сделаю.

— Ты ведь понимаешь, что второго такого провала я тебе не прощу?

— Понимаю.

— Это хорошо. А теперь представь, что завтра ты возвращаешься с пустыми руками. И что мне тогда с тобой делать?

— Не надо представлять. Я найду, Тимур. Обязательно найду!

— Не перебивай.

Пальцы Тимура крепче стиснули его плечо.

— Так вот ты всё-таки представь. Если завтра молчунов не будет, на арену, Клещ, выйдешь ты. Без всяких молчунов. Против Лешего. Он однорукий, ты при обеих руках. Всё по-честному. Посмотрим, кто из вас чего стоит.

Клещ растерянно заморгал.

— Тимур, ты чего? Я же...

— А что такое? — Тимур усмехнулся. — Ссышь? Ты же только что говорил, он калека…

Он отпустил плечо заместителя и легонько похлопал его по щеке.

— Народ соберём, представление устроим. Думаю, Леший будет особенно рад тебя увидеть. Уж он-то случай поквитаться не упустит. Ведь ты занял его место.

— Да найду я их! — выпалил Клещ. — Клянусь, найду!

— Гуд… Очень не хочется ещё одного заместителя искать.

Тимур ещё раз оглядел сарай и направился к выходу. У ворот остановился возле молодого легионера.

— Чего застыл? Трупы уберите.

Караульный поспешно отступил в сторону, пропуская начальника.

Клещ остался посреди сарая. Некоторое время он смотрел на убитых молчунов, потом поправил измятый воротник куртки и повернулся к легионерам, когда шеф ушел.

— Чего уставились?! — рявкнул он. — Приказ слышали? Быстро убрали эту падаль! А потом берите фонари, крюки, верёвки. Пойдём ров прочёсывать.

— Прямо сейчас? — осторожно спросил один из легионеров. — Так ночь же на дворе. Там, в темноте, сам чёрт ногу сломит.

Клещ резко обернулся к нему.

— А мне, по-твоему, завтра на арену надо собираться?! Ты слышал, что Тимур сказал? Или тебе в уши нассали?

— Слышал, Клещ. Только...

— Никаких «только»! — оборвал его тот. — До утра времени полно. Если во рву подходящих не найдём, с рассветом в город поедем. Но троих здоровых тварей я сюда приволоку, хоть из-под земли достану!

Глава 7

— Беркут… — тихо позвала Искра за моей спиной и замолчала.

Я не ответил. В руках у меня была фотография мальчика лет пяти. А ведь в машине Ольга говорила, что у неё грудной ребёнок.

Я посмотрел на женщину.

Она сидела на кровати, застеленной чистым бельём, и бережно укачивала свёрток в голубом одеяльце. Тихонько напевала что-то себе под нос, совершенно не обращая на нас внимания.

Кнут посветил на нее фонариком. На серой стене двигалась большая тень, повторяя каждое движение Ольги.

Из одеяльца выглядывала пластмассовая головка куклы. Один глаз был открыт и смотрел в потолок.

Ольга поправила одеяльце, осторожно погладила куклу по голове и прижала к груди.

— Ты не плакал, — ласково приговаривала она. — Ты у меня умница. Мама теперь никуда не уйдёт.

— Да ты ненормальная! — не выдержала Искра. — Ты хоть понимаешь, что натворила?! Мы за тобой через весь город тащились! Машину бросили! Нас там чуть не порвали! А ты... К сыну тебе надо, значит?! Это, по-твоему, сын?! Кукла?!

Ольга даже не повернулась. Она продолжала укачивать сверток и тихонько напевать, словно никого, кроме неё и ребёнка, в комнате не было.

— Тише ты! — Я схватил Искру за локоть. — Успокойся! Она не понимает…

— Да мне плевать!!! — Искра выдернула руку, но всё-таки понизила голос. — Беркут, ты сам-то видишь, что творится? Она с куклой разговаривает! С куклой, понимаешь?! А мы за ней, как последние идиоты, через стаи молчунов!

Я посмотрел на Ольгу, которая бережно поправляла голубое одеяльце, и снова на фотографию в своих руках.

— Беркут, — вмешался Филин.

Он стоял у завешенного одеялом дверного проёма и поглядывал в коридор.

— Я, конечно, всё понимаю. Баба с горя рассудком тронулась, жалко её. Только нам сейчас не до этого. Мы застряли чёрт знает где, без машины. А на улице уже смеркается. Ещё час — и будет полная темень. Ты сам знаешь, что по ночному городу ходить, когда кругом молчуны, не стоит.

Он сделал паузу.

— Нам уходить надо, командир. Прямо сейчас. Пока ещё светло.

— Правильно Филин говорит, — поддержал Кнут, прислонившись к стене. — Уходить надо. А её... — Кнут кивнул на Ольгу. — Её здесь оставим. Месяц как-то прожила, ещё проживёт. Ей тут хорошо, с куклой своей.

— Как это – оставим?! — Искра резко повернулась к нему, будто забыв, что только что кричала как раз на Ольгу. — Среди трупов?! Ты на неё посмотри! Она же вообще не вкуривает, что вокруг творится!

— А ты что предлагаешь? Опять с собой тащить? Через полгорода, по темноте?

— Да я не говорю, что её с собой надо тащить! Но бросить вот так...

— А как ещё?! — Кнут развёл руками. — Пристрелить?!

— Хватит! — оборвал я.

Все замолчали. Ольга по-прежнему сидела на кровати и тихонько напевала, покачивая куклу. Казалось, нашего разговора она вообще не слышала.

Я подошёл к ней и присел перед кроватью на корточки, чтобы видеть её лицо.

— Ефим, дай-ка фотографию.

Старик молча протянул мне рамку.

— Оля, посмотри сюда, — попросил я. — Кто это?

Она взглянула на снимок и сразу улыбнулась.

— Мишенька. Сынок мой. Это его в садике фотографировали, на утреннике. Он тогда стишок про зайчика рассказывал. Два раза сбился, бедненький, а потом собрался и до конца дочитал. Такой молодец у меня!

Она улыбалась, вспоминая сына, и даже на какое-то время перестала прижимать куклу к груди.

— Хороший мальчишка, — кивнул я.

Осторожно положил рамку ей на колени и указал на свёрток.

— А это кто, Оля?

— Как кто? — удивилась она. — Мишенька, конечно.

— А на фотографии?

Ольга растерянно посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на снимок, на куклу в голубом одеяльце.

— Это... тоже Мишенька… Сын мой.

Последние слова прозвучали уже не так уверенно.

Она долго разглядывала пластмассовое личико, затем снова посмотрела на фотографию. Осторожно провела пальцем по стеклу, погладила щёку улыбающегося мальчишки.

— Он ведь... — Ольга запнулась. — Он такой большой уже...

Она подняла на меня глаза.

— А когда он вырасти успел? Он же маленький совсем был. Я его только недавно из роддома принесла...

Голос у неё задрожал.

Она снова заглянула под одеяльце, словно надеялась увидеть там что-то другое. Приподняла край ткани, дотронулась до пластмассовой щёчки и вдруг отдёрнула руку, задышала чаще. Посмотрела на фотографию, потом на куклу. Губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Где же мой Мишенька? — спросила она едва слышно. — Где мой мальчик?

Я не знал, что ответить.

Ольга прижала куклу к груди, наклонилась над ней и заплакала. Сначала тихо, стараясь сдерживаться, а потом уже навзрыд, с отчаянными всхлипами. Она раскачивалась на кровати, повторяя имя сына, и никак не могла остановиться.

Фотография соскользнула с её колен и упала на пол, изображением вниз. Я поднял рамку, но возвращать её Ольге не стал. Ефим осторожно забрал ее у меня и поставил на стол, на прежнее место.

В каморке ещё несколько минут слышался только плач Ольги.

Искра стояла у стены, опустив биту, и смотрела в пол. Кнут отвернулся к дверному проёму и зачем-то принялся разглядывать гвозди, на которых висело одеяло. Филин достал сигарету, покрутил в пальцах, но закуривать не стал. Сунул обратно в пачку.

Всем вдруг стало стыдно. Ещё несколько минут назад наперебой орали на эту несчастную женщину, обвиняли во всех наших бедах. А ведь она даже не понимала, за что на неё кричат. Для неё сын по-прежнему был жив. Она кормила его, укачивала, разговаривала с ним. И, похоже, только сейчас начала осознавать, что никакого ребёнка у неё на руках нет.

— Грех это, ребята, — тихо проговорил Ефим. — На убогую-то голос поднимать. Бог ей и без нас горя отмерил.

— Да уж... — пробормотал Кнут, не оборачиваясь. — Нехорошо получилось. Чего теперь...

Искра поставила биту к стене и нерешительно шагнула к кровати.

— Прости меня, Оля, — сказала она. — Я ведь не знала... Я не хотела тебя обидеть. Правда.

Ольга не ответила. Она по-прежнему прижимала к груди куклу и плакала, время от времени повторяя имя сына. Искра постояла возле неё, потом отошла к стене. Что тут ещё скажешь? Никто из нас не знал нужных слов.

И тут резкий треск рации заставил всех вздрогнуть.

Ту самую, которую мне дала Лиза, когда мы ещё ночевали у неё в квартире. Канал оставался общим — по нему с нами связывался Кирюха. В городе связь часто пропадала, но я всё равно носил рацию с собой. На всякий случай.

Сначала из динамика донеслось протяжное шипение, затем сквозь помехи пробился знакомый голос.

— Беркут. Это Гризли. Ответь.

Все, кроме Ольги, повернулись ко мне. Искра побледнела.

— Можешь не отвечать, — продолжил Гризли после короткой паузы. — Я знаю, что рация у вас включена. Так что слушай внимательно.

Я снял её с пояса, но кнопку передачи нажимать не стал.

Гризли говорил неторопливо, тем же ленивым голосом.

— Условие у меня одно, Беркут. — закончил свой монолог Гризли. — Отдай Искру. Сам приведёшь или она ко мне придёт — без разницы. Главное, чтоб была здесь. У меня с ней свои счеты…

Я смотрел на рацию и прикидывал, насколько серьёзна угроза.

Про то, что знает про больницу, Гризли мог и соврать, рассчитывая взять нашу группу на понт. Но пикап он описал точно. А ведь бросили мы машину только сегодня днём. Значит, его люди рыщут по городу, ищут нас. И если добрались до пикапа, то вполне могли разнюхать и про больницу.

А там профессор, Лиза, раненый Егор... И оборона, прямо скажем, никудышная. Если Гризли действительно нагрянет со своими головорезами, им не отбиться. А мы сейчас далеко.

Я оглядел товарищей. Все ждали, что я отвечу. Искра стояла ближе остальных, побелевшая, с поблескивающими от страха глазами.

Я нажал кнопку передачи.

— Слышу тебя. Предложение твоё понял. Дай время подумать. Я сам с тобой свяжусь.

Отпустил кнопку.

В динамике зашипело. Потом раздался короткий смешок.

— Вот и правильно, Беркут. Подумай хорошенько. Сутки тебе даю. Завтра в это же время жду ответа. И не вздумай меня обмануть. Конец связи.

Рация умолкла.

Я повесил её на пояс и хотел было обратиться к остальным, но не успел. Искра бросилась ко мне, подлетела и спросила яростно:

— Подумаешь?! Над чем ты подумаешь, Беркут?!

— Искра, успокойся!

— Ты меня ему отдать собрался, да?! — выкрикнула она. — Решил избавиться?! Отдашь меня этому ублюдку, лишь бы он вас, остальных, не тронул?!

Голос у неё дрожал, глаза наполнились слезами.

— Да послушай ты меня, наконец!

Я взял ее за плечи. Искра попыталась вырваться, но я удержал.

— Ты что, всерьёз решила, будто я тебя ему отдам? Совсем с ума сошла? Да никогда! Ты мне очень дорога, Искра. Очень. И я не позволю этому ублюдку тебя забрать.

Она осеклась. Несколько секунд смотрела на меня, не произнося ни слова. Глаза у неё всё ещё блестели от слёз, но злость постепенно проходила. Искра моргнула, отвела взгляд и вдруг покраснела.

— Дорога, значит... — тихо переспросила она.

— Конечно, дорога. А ты сомневалась?

— Ну... — Она смущённо пожала плечами. — Я же не знала. Ты так сказал по рации… Уверенно. Я просто испугалась. А зачем ты тогда ему сказал, что подумаешь?

— Чтобы он поверил, будто я действительно рассматриваю его предложение. Вот ты поверила – скорее всего, и он поверил.

— Зачем?

— Чтобы ждал. Гризли уверен, что загнал нас в угол и теперь может диктовать условия. Пусть так и думает. Он дал нам сутки, и вряд ли станет что-то предпринимать раньше времени.

— А нам эти сутки зачем?

— Чтобы с ним разобраться.

— Как?

Я посмотрел ей в глаза и спокойно проговорил:

— Я его убью.

Гризли нужно было остановить, пока он не добрался до больницы и наших людей.

Искра покачала головой.

— Ты его недооцениваешь, Беркут. Я ведь знаю, на что он способен. Гризли далеко не дурак. Он хитрый, терпеливый, умеет ждать. Ты сам видел, как он торговый центр захватил..

— Знаю, — ответил я. — Поэтому и не собираюсь дожидаться, пока он заявится к нам в больницу. Мы сами устроим ему ловушку.

— Ловушку? — Искра нахмурилась. — Какую ещё ловушку?

— Вот это нам и предстоит придумать. Только не здесь. По дороге обсудим.

Я оглядел каморку. Ольга по-прежнему сидела на кровати, прижимая к груди куклу. Плакать она перестала, но время от времени всхлипывала и вытирала мокрые щёки.

— Помогите ей, – кивнул я на женщину. — Уходим.

***

На четвёртый вечер боев Леший стоял на арене и снова ждал своей участи.

Народ на площади молчал. Тишина была такая, что ему хотелось самому заорать, лишь бы её разорвать.

Леший стоял на своем привычном месте, спиной к столбу, и думал, что развлечением это для пришедших больше не назовёшь. В первые два вечера народ орал, свистел, делал ставки на пайку. Сегодня все молча стояли и ждали. Понимали, что согнали их смотреть, как человека будут убивать, долго, мучительно, вечер за вечером, пока не добьют. Здесь не может быть победителей и побежденных. Это была казнь, растянутая во времени. И никто на площади, даже сам Тимур, уже не делал вид, что задумано что-то другое.

Главарь занял свое место на помосте молча, речей сегодня не говорил. Клещ маячил у него за плечом с красными глазами и опухшим лицом – видно, всю ночь не спал, и, судя по грязи на сапогах, в ров он таки лазил.

— Выводите, — коротко сказал Тимур.

Калитку открыли, и на арену вывели двух молчунов. Каждого удерживали, как опасных хищников, длинными шестами с петлями на шее.

На этот раз противников подобрали крепких. Оба широкоплечие, с толстыми шеями и мощными руками. Они уверенно держались на ногах, не шатались и не спотыкались.

Леший внимательно оглядел обоих. С одним ещё можно было попробовать справиться. Но сразу с двумя, да ещё одной рукой... Тут уж как повезёт. Однако странно… Вчера было двое – и сегодня опять выводят двоих. Что-то не складывается.

И тут калитка открылась снова.

На арену тянули третьего.

Леший даже подался вперёд, чтобы получше его разглядеть.

Этого молчуна удерживали четверо легионеров, по двое на каждом из двух шестов. И даже вчетвером они едва с ним справлялись. Тварь упиралась ногами, рвалась из петель, заставляя конвойных то останавливаться, то поспешно отступать.

Молчун возвышался над людьми Тимура на целую голову. Огромный, широкоплечий, с толстой шеей и могучими руками. В отличие от первых двух, он был одет. Тёмная куртка на молнии, тяжёлые ботинки.

В какой-то момент молчун резко мотнул головой и рванулся в сторону. Одного из легионеров сняло с места и потащило следом. Он не удержался, рухнул на колено и едва не выпустил шест. Остальные навалились всем весом, пытаясь удержать тварь. Один что-то заорал товарищам, другой едва устоял на ногах.

Леший наблюдал за происходящим, с ужасом понимая, кого ему приготовили на этот раз.

Альфа.

Он уже встречал таких молчунов. И теперь первые двое показались ему сущей мелочью. Главная опасность стояла перед ним, удерживаемая четырьмя вооружёнными легионерами.

Месяц назад такой же альфа уже прорывался в лагерь вместе со стаей. Он тогда перебрался через ров, проломил ограждение и убил семерых – за каких-то полчаса, прежде чем его удалось остановить.

Леший сам в него стрелял. Хорошо помнил, как с пяти шагов всадил твари три пули в грудь. Та даже не замедлилась. Только повернула голову и двинулась прямо на него. Прикончили её вчетвером, из автоматов, целясь в голову. Леший невольно посмотрел на свою левую руку, потом на пустой правый рукав.

Ну вот и всё. Впору прощаться, да не с кем...

Теперь он не сомневался, что Тимур, наконец, добьётся своего. С двумя обычными молчунами ещё можно было попытаться справиться. Но с альфой... Тут и с двумя руками ловить нечего. А ведь сегодня у него даже завалящего гвоздя не было.

Все шестеро легионеров тем временем дотащили альфу до середины арены. Первые два молчуна стояли с мешками на голове чуть позади, по обе стороны от него, и пока не двигались, хотя шуму с альфой вышло много.

Конвойные принялись освобождать молчунов от петель.

С обычными управились быстро, а с альфой снова пришлось повозиться. Тот рвался, мотал головой, несколько раз едва не вывернулся.

Наконец, справились.

— К калитке! Живо! — заорал один из конвойных.

Легионеры бросились к выходу. Последний едва успел проскочить, прежде чем за ним захлопнули створку и задвинули засов.

Теперь Леший остался с тремя молчунами один.

Мешки с их голов снимали крюками на длинных шестах, просунутых через ограждение.

С первых двух стянули без особых хлопот. Молчуны лишь завертели головами, прислушиваясь к звукам вокруг.

А вот с альфой и тут вышла заминка.

Легионер зацепил мешок и потянул, но ткань соскользнула с крюка. Пришлось повторить. На этот раз крюк засел крепко, мешок задрался, открыв нижнюю часть серого лица.

И тут альфа рванулся с места.

Так неожиданно, что легионер за ограждением даже не сразу сообразил, что произошло.

Огромная тварь бросилась прямо на него.

Отскочить он уже не успевал.

Альфа успел ухватить легионера за руку через забор, прежде чем тот успел отбежать в сторону. Резко дёрнул к себе, и парень с размаху налетел грудью на верхний брус. Голова ударилась, раздался хруст.

Легионер вскрикнул, попытался вырваться, но альфа снова дёрнул его на себя мощным рывком. Крик оборвался. Тело обмякло и безжизненно повисло на ограждении.

Длинный шест с крюком упал на песок.

Несколько легионеров вскинули карабины.

— Отставить! — рявкнул Тимур и схватил Клеща за руку. — Не сметь стрелять!

— Тимур, он же нашего… — попытался возразить Клещ.

— Я сказал, отставить! — рявкнул Тимур. — Леший пусть с ним разбирается!

Клещ осёкся. Легионеры нехотя опустили оружие. Один хотел было подойти к товарищу, чтобы не оставлять его висеть на заборе, но Тимур остановил его окриком.

Альфа тем временем отступил от ограждения и резко мотнул головой. Мешок окончательно сполз с его лица и свалился на песок.

Леший невольно напрягся.

Он узнал эти глаза. Месяц назад уже видел такие и надеялся больше никогда не увидеть.

У обычных молчунов глаза мутные, затянутые белёсой плёнкой. У этого — чистые, серые. И смотрел он совсем иначе.

Альфа не бросился на первый звук. Он остановился посреди арены и принялся осматриваться.

Сначала оглядел столбы, ограждение, песок под ногами. Потом поднял голову и посмотрел на зрителей.

В первом ряду стояла женщина с ребёнком на руках. Рядом — пожилой мужчина в кепке. Альфа задержал на них взгляд, затем медленно повернулся к другим людям.

Женщина инстинктивно попятилась, крепче прижав ребёнка к груди. Старик, заметив это, тоже отступил от забора.

Леший наблюдал за тварью и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Обычные молчуны на такое не способны. Они идут на звук, хватают всё, что движется, и не разбирают, кто перед ними. А этот, похоже, прекрасно осознавал, где находится и сколько вокруг людей.

Наконец, альфа повернулся к помосту.

И в этот раз глянул прямо на Тимура.

Тот выдержал его взгляд, но Леший заметил, как рука главаря сама собой потянулась к кобуре. Даже Тимуру, выходит, стало не по себе.

Двое обычных молчунов по-прежнему стояли позади альфы. Они уже заметили Лешего, поворачивали к нему головы, но почему-то не нападали. Словно чего-то ждали.

И вскоре Леший понял, чего.

Альфа опустил голову и зарычал.

Звук шёл откуда-то из глубины груди. Низкий, хриплый, с каждой секундой он становился всё громче. Люди у ограждения начали пятиться. Кто-то испуганно, как ни сдерживался, всё же вскрикнул.

Альфа вдруг оборвал рык, повернулся к ближайшему участку забора и бросился на него.

— Назад! — успел заорать один из легионеров.

Поздно.

Огромная тварь с размаху врезалась в ограждение. Толстые доски треснули, верхний брус переломился, и целый пролёт вывалился наружу.

Альфа, словно пушечное ядро, вылетел прямо на охрану.

Первого легионера он снёс плечом, отбросив на стоявших позади людей. Второго успел схватить за голову. Резко рванул. Раздался хруст, и парень обмяк в его руках.

Третий вскинул карабин.Грохнул выстрел.

Альфа дёрнулся от попадания, а потом повернулся и ударил легионера наотмашь. Тот отлетел, ударился затылком о столб и остался лежать.

Всё произошло так быстро, что остальные охранники даже не успели вмешаться.

А следом через пролом выбрались и двое молчунов.

До этого они стояли смирно, а теперь бросились за вожаком, как по команде. Один сразу вцепился в ближайшего зрителя, второй повалил женщину, пытавшуюся убежать.

И тут началась паника.

— Молчуны! Они вырвались!

— Бегите!

Началась давка. Люди, крича от ужаса, бросились врассыпную. Задние ряды, ничего не видевшие из-за их спин, ещё не понимали, что происходит, а передние уже ломились сквозь них, расталкивая соседей. Кто-то упал, над ним тут же повалились другие. Леший наблюдал за этим с арены и не шевелился, боясь вдохнуть.

Легионеры, наконец, открыли огонь. Стреляли отовсюду, кто одиночными, кто очередями. Только в такой толчее разобрать, где свои, а где молчуны, было почти невозможно.

Один из охранников дал длинную очередь по альфе. Тот снова дёрнулся от попаданий, но устоял. Пули прошли мимо, зацепив разве что куртку, выбили куски штукатурки из стены барака позади. Зато несколько человек рухнули на землю, попав под тот же огонь.

— Не стреляйте! Тут же люди! — отчаянно, гневно закричал кто-то.

Но стрельба только усилилась.

Альфа тем временем схватил ещё одного легионера, поднял его над землёй и швырнул в толпу, словно мешок с песком. Люди шарахнулись в стороны. Тварь пошла следом, не обращая внимания на пули.

Двое обычных молчунов тоже не отставали. Одного подстрелили, и он, вроде бы, упал на колени, но тут же поднялся и снова бросился на людей.

Леший хорошо знал, чего стоят такие попадания.

Хоть весь магазин в тушу высади — если мозг не задет, тварь не остановится.

А вокруг продолжали палить кто куда, и с каждым выстрелом убитых среди жителей лагеря становилось всё больше.

Альфа двигался через площадь к главным воротам. Хватал всех, кто попадался на пути, сбивал с ног, калечил, но нигде не задерживался. Даже не пытался добивать упавших. Ему нужен был выход из лагеря, и всё, что мешало добраться до ворот, он попросту сметал с дороги, словно липкую паутину.

Леший следил за тварью, пока не заметил кое-что поважнее.

Про него забыли!

Тимур надрывался на помосте, требуя убить альфу. Клещ палил из пистолета, легионеры, кто ещё жив, метались по площади, пытаясь остановить молчунов. Народ спасался, ломясь кто куда. На арену больше никто не смотрел.

Это шанс.

Леший теперь посмотрел вокруг совсем иначе. Возле ограждения ни одного караульного. Забор проломлен. Вокруг сотни перепуганных людей, и ни одному из них сейчас нет дела до однорукого мужика в драной рубахе.

Вот он, случай. Другого такого не будет.

Леший двинулся к калитке. Сначала шагом, вдоль ограждения, стараясь не привлекать внимания, а когда убедился, что за ним никто не следит, прибавил ходу.

Выскочил с арены и сразу затесался в толпу. Плечом вперёд прошёл между двумя женщинами, едва не сбив одну с ног, и побежал вместе со всеми.

По дороге заметил на локте какого-то мужика брезентовый плащ. Ухватился за край, рванул к себе. Мужик оглянулся было, но тут за его спиной снова загрохотали выстрелы. Он выпустил плащ и заспешил прочь.

Леший на ходу набросил добычу на плечи, запахнул полы. Теперь и пустого рукава не было видно.

Он, пригнувшись, несся вслед за людьми, бежавшими к баракам, но обгонять их и не думал. Старался держаться в середине толпы, не отставать и не вырываться вперёд.

Вокруг кричали, толкались, падали. Леший никого не трогал, только протискивался между бегущими и поглядывал, нет ли впереди легионеров.

Но охране сейчас было не до него.

Вот Леший миновал край площади, свернул за ближайший барак – и только там позволил себе хоть немного сбавить шаг.

Никто даже не заметил, что приговорённый к смерти только что сбежал с арены.