Czytaj książkę: «Свадьба в Чертолесье»

Пролог

Угас закат, умолкли птицы,

Уснул, как вымер, темный лес,

Но есть здесь тот, кому не спится —

Во тьме крадется злобный бес.

Спасенья нет! Как быть, не знаю!

Мой белый свадебный наряд,

Луну сияньем затмевая,

Притягивает хищный взгляд.

Быть может, мертвой притвориться?

Застыть, молчать и не дышать?

Фатой, как саваном, прикрыться?

Ведь мне от беса не сбежать!

Ночной лес всегда казался ей самым страшным местом на свете. Такой родной и прекрасный днем, после захода солнца он стремительно менялся: мрачнел, напитываясь тьмой, начинал источать дурные запахи, наполнялся странными пугающими звуками и злобными существами. Все светлое и доброе, что было в нем, растворялось во тьме, угасало, пряталось, замирало, и люди в деревне, стоявшей посреди леса, прятались, запираясь в своих старых, но крепких избах. В избе было хорошо: тихо, тепло и почти не страшно. Но стоило бросить взгляд в окошко, за которым сгущались лесные дебри, и сразу становилось зябко, да так, что кожа на всем теле делалась шершавой, как гриб-дождевик, даже если печь была жарко истоплена.

И вот теперь она стоит посреди леса одна, закат почти отгорел, и последние лучи солнца, тонкие, как спицы в колесе бабушкиной прялки, скользят по макушкам сосен, убегая прочь, а от земли уже поднимается густая мутная мгла, пахнущая болотной тиной. Лес смыкается вокруг черной стеной, потесненный частоколом из толстых заостренных бревен, вкопанных в землю. Бревна невысокие, через них легко перелезть, и калитка в частоколе приоткрыта — путь наружу свободен. Да только что там, снаружи? В деревню возвращаться нельзя, бежать некуда. Не лучше ли прикрыть калитку поплотнее, подпереть чем-нибудь да затаиться здесь до рассвета? Капище — место священное, авось и убережет ее от лесной нечисти, а утро вечера мудренее: взойдет солнышко, и придут в голову нужные мысли, которые подскажут ей, куда путь держать, где искать помощи. Ведь должны быть на свете добрые люди! Главное — дотянуть до утра, но до него еще ох как далеко.

Она огляделась, ища, чем бы подпереть калитку, и ее взгляд остановился на очаге, выложенном из крупных камней, внутри которого еще дымились тлеющие угли. Значит, с того момента, как она очутилась здесь, прошло не так уж много времени. Односельчане, чьих лиц она не видела, принесли ее сюда связанную, с мешком на голове, бросили на алатырный камень перед столбами-идолами, и она потеряла сознание, уверенная в том, что жить ей осталось несколько коротких минут. Очнувшись, она несказанно удивилась тому, что все еще жива, да к тому же путы на ее лодыжках и запястьях оказались разрезаны. Чудеса, да и только! Правда, на шее сочился кровью глубокий порез — значит, убить ее все же пытались. Вероятно, что-то помешало жрецам завершить начатое, но что это могло быть, она даже предположить не могла.

Почему ее вдруг решили принести в жертву, тоже было для нее загадкой. Обычно на алатырный камень возливали молоко и мед, клали хлеб, а изредка — сырое мясо, но она никогда не видела, чтобы на нем убивали людей. Может быть, она в чем-то провинилась? И тотчас в ее голове вспыхнула догадка: «Платье!» Неужели все это приключилось с ней из-за того, что она украла чужое свадебное платье, которое было сейчас на ней надето? Но ведь потом, когда поднялся шум и кинулись искать вора, она вернула украденное владелице, а та сказала, что это платье ей больше не нужно и она может оставить его себе. Свадебное платье стало подарком — самым прекрасным подарком в ее жизни. Тогда оно казалось ей настоящим сокровищем, и она могла подолгу любоваться им, но сейчас горько сожалела о том, что позарилась на него.

Проклятое платье, белоснежное, расшитое серебристыми нитями и сверкающими бусинами, сияло во тьме ярче звезд! Невесомая фата, прозрачная, как утренний туман, колыхалась перед ее лицом, и в ней, как в паутине, запутались мелкие ночные мотыльки, привлеченные этой неестественной, чуждой для леса, искрящейся белизной. Платье горело в ночи, как маяк, и могло привлечь кого-нибудь еще.

Внезапно она услышала шорох. Ветер? Нет, ветра не было и в помине: кроны сосен, смыкавшиеся над капищем, стояли неподвижно.

Шорох повторился, уже ближе — где-то совсем близко, прямо за оградой капища. Там кто-то был. Она прислушалась, всматриваясь в темноту, и ей почудилось, что в зазорах между бревнами что-то движется — медленно, как крадущийся зверь. А потом она увидела тени, ползущие к ней по земле, и обомлела от страха: они напоминали силуэты рогатых человекообразных существ, двигавшихся по-обезьяньи, на четырех конечностях. Их было много, и они то исчезали, то вновь появлялись из-за пробегавших по луне облаков. Судя по расположению теней, сами существа подкрадывались к ней сзади и находились внутри капища.

«Бесы!» — полыхнула в ее голове ужасающая догадка, и вслед за ней пришло осознание того, что священные идолы, окружавшие алатырный камень, не спасли ее, не отпугнули рогатых визитеров. А ведь она так надеялась на этих идолов, на их древнюю силу, способную защитить от всякой нечисти!

Она обернулась.

Стая рогатых, подбиравшаяся к ней, застыла на месте, прижавшись к земле. Гибкие тощие тела, длинные руки, черные лица, сливающиеся с тьмой, — все это замерло, словно обратилось в камень, лишь глаза, горевшие хищным желтым огнем, голодные и очень злые, впились в нее острыми клинками. Спустя мгновение одна из тварей поднялась на задние лапы, принюхалась, поводя носом, и что-то прорычала своим сородичам. Крепкие желтые рога с зазубринами, похожие на козлиные, тускло блеснули в лунном свете. Стая шумно втянула воздух, и в тишине разнесся свистящий звук, точно где-то заработали кузнечные мехи. А потом все они разом шагнули к ней. Один шаг, второй, третий… Они двигались неспешно и, казалось, не шли, а плыли над землей. Глаза их горели все ярче, все ближе и неотвратимее.

Она хотела броситься прочь, но ноги ее не слушались. Хотела закричать, но из горла вырвался лишь жалкий всхлип. Подумала, что пора молиться богам, но на ум пришло только одно имя, человеческое, — имя того, кто не мог услышать ее отсюда и бессилен был ей помочь.

Они набросились на нее черной тучей, облепили со всех сторон, скрывая белизну ее платья. Десятки рук, цепких, холодных, с длинными пальцами и острыми ногтями, схватили ее, вцепились в волосы, в фату, в тонкое кружево, расшитое серебристыми нитями и блестящими бусинами, и платье затрещало, как паутина, рвущаяся под тяжестью попавшего в нее крупного насекомого.

На нее пахнуло какой-то мерзостью, чем-то болотным, смешанным с запахом паленой шерсти. Тошнота подкатила к горлу, а сознание, не выдержав этого ужаса, свернулось, как увядающий лист, и погасло.

Стая рогатых покинула капище, унося ее с собой в ночной лес. Стало так тихо, словно все живое на свете умерло, и мир замер в ожидании, когда кто-то родится снова, чтобы начать все сначала.

Глава 1. Мирон

— Какая же ты счастливая! — раздался над головой Алисы восторженный возглас подруги, которая битый час колдовала над ее непослушными кудряшками длиной ниже лопаток, пытаясь соорудить из них так называемую голливудскую волну — классическую свадебную прическу, состоящую из крупных мягких волн, падающих на одну сторону за счет косого пробора.

Алиса уже сто раз пожалела, что не вызвала профессионального стилиста. Разумеется, дело было не в деньгах: брат Алисы, Иван, который взял на себя все свадебные расходы, мог бы оплатить самого дорого стилиста, стоило Алисе изъявить такое желание.

Но она не изъявила.

Ее не заботила ни собственная внешность, ни эта свадьба: какая разница, как выглядеть, если сидишь в инвалидном кресле? Никто не обратит внимания ни на платье, ни тем более на прическу — увидят коляску и поспешат отвести взгляд. Так было всегда, и едва ли свадебное торжество станет исключением. Из-за коляски взгляды на Алисе никогда не задерживались. Так зачем наряжаться и расфуфыриваться? Пустая трата времени!

Однако Лера продолжала колдовать, и Алисе давно наскучила эта возня. Профессиональный стилист наверняка справился бы намного быстрее.

— Счастливая? — горько усмехнулась Алиса, разглядывая свое отражение в зеркале. Оттуда на нее смотрела незнакомка: белое атласное платье с кружевным лифом, фата, струящаяся по спинке кресла, яркий макияж, превративший ее в куклу: длинные ресницы стали еще длиннее и приобрели изящный изгиб, глаза теперь казались чуть ли не вдвое больше и словно остекленели, а пухлые губы налились искусственным, безжизненным блеском и выглядели так, словно были накачаны силиконом. Все это Алисе не нравилось, и, не будь она инвалидом, ни за что не допустила бы подобной вакханалии, однако в ее положении проще было промолчать: какой смысл улучшать свою внешность, если ты уже себе не принадлежишь?

С прической дело обстояло гораздо лучше: строптивые космы наконец-то были укрощены и уложены в толстую гладкую косу, обрамлявшую голову тугим золотистым венцом. Судя по всему, «голливудская волна» Лере все же не удалась.

— Коса даже лучше: не растреплется! — заявила в свое оправдание подруга, заметив, что Алиса придирчиво разглядывает результат ее труда. — С этой прической ты прямо как сказочная принцесса! Родион будет сражен наповал! — добавила она с лукавой улыбкой.

Алиса скептически фыркнула:

— Родион?! Обычно он смотрит на меня примерно с тем же выражением, с каким изучает свои квартальные отчеты: оценивающе, прикидывая выгоду. Вот уж кому абсолютно безразлично, с «волной» я буду или с косой! Он женится не на мне, а на сестре своего босса — лишь ради карьеры!

Родион Горский, финансовый директор в компании брата, был старше ее на двадцать три года, носил дорогие часы и благоухал дорогим парфюмом, от которого у Алисы першило в горле. Иван, ее брат, всегда отзывался о нем с уважением: «Толковый специалист, педант и перфекционист в самом лучшем смысле этого слова, а главное, предан мне до мозга костей». Однако Алиса считала, что Родион предан не Ивану, а его деньгам.

— Ну зачем ты так? — Лера затеребила край своего форменного фартука, словно не знала, куда пристроить руки, оставшиеся без дела. — Если Родион работает в фирме Ивана, это еще не повод обвинять его в корысти.

— Разве я его обвиняю? Думаю, что у него нет выбора, точно так же, как и у меня: с Иваном спорить бесполезно. Наверняка мой братец, который привык все решать за всех, подкинул Родиону идею жениться на мне, а тот просто не смог сказать «нет».

Лицо Леры угрюмо вытянулось, а глаза наполнились невыразимой грустью, отчего она стала чем-то похожа на собаку породы бассет-хаунд.

— Ну допустим, ты права и Родион не осмелился отказать Ивану. А тебе-то что мешает сказать «нет»? — с вызовом спросила она и воинственно подбоченилась. В ее голосе отчетливо прозвучал упрек.

— А зачем? — Алиса демонстративно зевнула, показывая, что этот разговор ей наскучил. — Какая мне разница, кому быть обузой — брату или Родиону? Будь моя воля, я предпочла бы свадебному платью саван и сбежала бы отсюда на тот свет. Все равно это не жизнь, хоть замужем, хоть не замужем. Жаль, что в тот день, когда я грохнулась с лестницы, мой позвоночник сломался в поясничном отделе, а не в шейном — тогда бы я, скорее всего, не выжила.

— Бедная моя Алиса! — Лера склонилась над ней, обнимая ее за плечи и прижимаясь щекой к ее щеке. — Понимаю, как тебе тяжело, но все же надо верить в лучшее. Я уверена, что скоро медицина шагнет вперед и будет найден способ поставить тебя на ноги.

Алиса терпеть не могла, когда ее жалели: от этого накатывали слезы, и не всегда ей удавалось их сдержать. Вот и сейчас, чтобы не разреветься, она закусила губу и, отвернувшись к окну, попыталась подумать о чем-нибудь другом, приятном или забавном. Такие воспоминания остались в далеком прошлом, по ту сторону черты, разделившей ее жизнь на «до» и «после». И они уже успели потускнеть: пять лет прошло с тех пор, как нелепая случайность привела к трагедии, одним махом перечеркнувшей все ее планы и обесценившей достижения.

Алиса всего лишь оступилась на лестнице.

Такое часто с ней случалось, она и на ровном месте, бывало, падала, потому что вечно спешила и не смотрела под ноги, но обычно все обходилось ссадинами и разбитыми коленками, даже переломов не было. Она и представить себе не могла, что простое падение с лестницы может в одночасье приковать ее к инвалидному креслу.

Почувствовав, как по щеке сползает предательская слезинка, Алиса украдкой смахнула ее и усилием воли направила свои мысли дальше в прошлое, прочь от трагической черты.

За окном блестела река, огибавшая территорию загородного клуба. На ее берегу Алиса провела немало счастливых дней, загорая, купаясь и бегая по рыхлому золотому песку наперегонки с ветром. Тогда ей казалось, что стоит еще чуть-чуть поднажать, и она вспорхнет ввысь, как чайки, вспугнутые ее приближением. Тогда она могла нырять на глубину и всерьез пыталась допрыгнуть до неба. Тогда все было иначе.

И в этом «тогда» был Мирон.

***

Август, пять лет назад

Солнце стояло высоко, и река под ним, словно загустевшая от жары, казалась расплавленным оловом — блестящая, тяжелая, тягучая.

Тринадцатилетняя Алиса сидела на теплом песке, обхватив колени руками, и смотрела на стрекоз, носившихся над водой. Их слюдяные крылья искрились и переливались на солнце, точно крылышки сказочных фей, но стоило стрекозам залететь в тень, и волшебство исчезало. Эти метаморфозы навели Алису на мысль о том, что солнечный свет несет в себе магию, ведь не только стрекозы, но и весь мир удивительным образом преображается в его сиянии.

Позади, над береговым склоном, высились остроконечные крыши домов загородного клуба, где Алиса остановилась вместе с родителями и братом. Отец планировал здесь встречу с важными людьми, а маме внезапно захотелось отдохнуть от городской суеты, и они поехали за город всей семьей, что случалось не так уж часто.

Раньше этот клуб был обычной турбазой с маленькими бревенчатыми избами, а пару лет назад вместо них построили диковинные сооружения с двускатными крышами, которые начинались от линии фундамента. По форме эти дома напоминали букву «А», за что их называли «А-frame», или «дома-шалаши». У них не было стен; пространство между скатами крыш сплошь занимали окна и стеклянные двери, впуская внутрь много света. Выглядела эта конструкция довольно красиво, но казалась слишком уж хрупкой. В таком доме Алиса чувствовала себя неуютно: казалось, стоит посильнее хлопнуть дверью, и все стекла разлетятся вдребезги. Да и внутри хватало хрупких вещей, — чего только стоил обеденный стол с огромной стеклянной столешницей, не говоря уже о многочисленных зеркалах, статуэтках, вазочках, которые обнаруживались в самых неожиданных местах: зачастую Алиса замечала их лишь тогда, когда они падали и разбивались, снесенные ее неосторожным движением.

Мама хваталась за голову и просила Алису быть аккуратнее, а брат посмеивался над ней, обзывая то слонихой в посудной лавке, то слепой курицей. Недавно ему исполнилось двадцать, и он готовился вскоре занять место в команде отца, владевшего строительным холдингом: учился разбираться в сметах и архитектурных проектах, осваивал тонкости ведения переговоров с подрядными организациями и заказчиками — в общем, всячески вникал в производственный процесс. Подражая отцу, он сделался важным и серьезным, но иногда вдруг начинал дурачиться, как мальчишка, словно протестуя против того, что его детство безвозвратно ушло. Алисе нравилось видеть его таким бесшабашным, и она не злилась на него, когда он начинал ее поддразнивать за неуклюжесть. А вот дом в стиле А-frame, преподносивший ей неприятные сюрпризы в виде хрупких штуковин, злил ее не на шутку, поэтому она старалась подольше находиться снаружи, предпочитая наслаждаться прибрежными просторами, где ничего нельзя было разбить или сломать.

Правда, ее огорчало, что родители не позволяли ей купаться в одиночку и уходить далеко. Разве можно удержаться от соблазна нарушить запрет, когда от реки веет приятной прохладой, а бесконечный песчаный берег так и манит пробежаться вдоль кромки воды? Еще и стрекоза замельтешила прямо перед лицом, словно дразня и зазывая погнаться за ней, — слюдяное крылышко, синий хвостик… Совершенная и нереальная, как сказочная фея.

И Алиса погналась.

Сначала за стрекозой — та вела ее вдоль берега, а потом — наперегонки с собственным отражением, скользившим по зеркальной речной глади: девочка в воде, парящая, призрачная, манила ее бежать все быстрее и быстрее, чтобы догнать, поймать и слиться с собой — не получалось, конечно, и никогда не получится.

Как обычно, под ноги Алиса не смотрела, и ее забег закончился, едва начавшись, когда на пути ей попалась коряга, выброшенная рекой: темная, скользкая, с пучком растопыренных корней, похожая на мертвую руку, внезапно ухватившую ее за лодыжку.

Алиса споткнулась и проехалась лицом вниз по рыхлому песку, оставляя за собой след, глубокий, как борозда на вспаханном поле. Рот наполнился скрипучей горечью, в носу защипало, колени вспыхнули, содранные о ракушки. На одно долгое мгновение она замерла, прислушиваясь к себе: больно, но терпимо, а главное — берег пуст и ее позора никто не видел. Едва она с облегчением подумала об этом, как где-то неподалеку раздался смех.

Звонкий, как колокольчик, он прокатился над водой, отразился от противоположного берега, вернулся и ударил прямо в спину, в затылок, в самое ухо.

Приподнявшись на локтях, Алиса завертела головой и увидела тощего ушастого мальчугана на редкость диковатого вида. В первое мгновение он показался ей даже не человеком, а кем-то вроде древнего печального существа, похожего на Горлума из «Властелина колец» и подобную ему человекообразную нечисть.

Наполовину скрытый ивовыми ветвями, он сидел на большом, обточенном водой бревне, темном, гладком, похожем на уснувшего сома, а рядом, ближе к воде, на распорках из прутьев покоились удочки, издали напоминавшие усы гигантского насекомого. Алиса потрясенно уставилась на мальчишку, пытаясь понять, почему он кажется ей таким странным. Что-то в его облике, в том, как он держался, было не так, как у других. Длинный, угловатый, он выглядел съежившимся, словно пытался стать меньше и незаметнее для окружающего мира, подобно тому, как ночной мотылек притворяется сухим листиком, чтобы его не склевала ранняя пташка. Солнечные лучи робко скользили по его фигуре, будто пытаясь избежать прикосновения к нему. А потом Алиса увидела его тень, лежавшую на песке рядом с бревном, и похолодела.

Спина мальчишки неестественно выпирала: под тканью рубашки вздымался горб, округлый, точно одинокий холм в поле, отшлифованный ветрами со всех сторон. Тень повторяла этот изгиб с жестокой точностью, уродливая, карикатурная, жуткая, как проклятие, от которого не спастись.

Алиса замерла. Она никогда раньше не видела горбатых людей, только в старых сказках, где горбуны были или злыми колдунами, или несчастными изгоями, и в фильме про Квазимодо, который ей удалось посмотреть украдкой, когда родители думали, что она спит. Ей не нравились эти сказки и этот фильм, горбуны пугали ее, казались слишком страшными и одновременно жалкими, от них хотелось отвести взгляд и забыть, что они существуют. Но сейчас отвести взгляд не получалось. Ее сердце отчаянно забилось, как птица в силках — то ли от страха, то ли от волнения, а может, еще от чего-то, чему она не знала названия. Она подняла глаза на мальчишку. Их взгляды встретились.

И мир остановился.

У него были удивительные глаза. Светлые, почти прозрачные, с зеленоватыми крапинками, разбегавшимися по радужке, точно ряска по тихой заводи, они смотрели на нее без той затравленной настороженности, которую Алиса ожидала увидеть, и в них открывался простор, огромный, тихий, бескрайний, как лес за рекой, как небо над лесом, как место, которое называется в сказках «за тридевять земель», куда Алиса в детстве так отчаянно мечтала попасть.

Мальчишка с любопытством таращился на нее, и его насмешливая улыбка медленно таяла под ее сердитым взглядом.

— Что смешного?! — буркнула она, поднимаясь на ноги и стряхивая с локтей и колен прилипшие песчинки. — Чего уставился?!

Мальчишка не спешил отворачиваться, еще и лукаво прищурился. Его лицо купалось в солнечном свете, а в глазах плясали золотые искры — солнечные зайчики, запутавшиеся в зеленой ряске.

— Я не над тобой смеялся, — невозмутимо сказал он. Голос у него оказался низкий, чуть сиплый, с хрипотцой.

— А над кем же? — Алиса на всякий случай обернулась, хотя и так знала, что вокруг никого нет.

— Над… над чайкой! — нашелся он после некоторой заминки — судя по всему, врал на ходу.

— Чем же тебя рассмешила чайка? — Алиса скривилась в скептической усмешке.

— Она летела прямо над тобой и собиралась приземлиться на камень, но промахнулась и шлепнулась.

Он улыбнулся — на этот раз не насмешливо, а по-доброму, и Алиса почувствовала, что улыбается в ответ.

— Чайка? Шлепнулась? — беззлобно фыркнула она, а потом прыснула и засмеялась.

История с чайкой показалась ей такой дурацкой и нелепой, что обида растворилась сама собой, утекла в песок, как вода.

— А что, по-твоему, чайка не может шлепнуться? — искренне удивился он.

— Складно врать ты не умеешь! — заявила Алиса.

— Но я правду сказал! Я смеялся над чайкой!

— Сам ты — чайка! — усмехнулась она, приближаясь к нему.

Его взгляд скользнул по ее ногам, и в нем отразилось сочувствие.

— Ого, да ты коленки раскровила!

Алиса посмотрела на свои колени. Кожа содрана, длинные царапины покрыты бисером кровавых капель, смешанных с песком.

— Ерунда, не смертельно! — отмахнулась она и уселась рядом с ним на бревно, достаточно длинное для того, чтобы можно было сидеть, не касаясь друг друга. Жар нагретого солнцем дерева обжег кожу сквозь тонкую ткань купальника, заставляя ее вспомнить об одежде, оставленной на берегу под камнем. Внезапно ей стало неловко находиться в полуголом виде в обществе незнакомого мальчишки, но она успокоила себя тем, что здесь, как-никак, пляж, а значит, в ее облике нет ничего неприличного. И все же она отодвинулась подальше, на самый край бревна, — теперь между ними было не меньше метра.

— Что, испугалась? — вдруг спросил он упавшим голосом, отводя в сторону потухший взгляд.

— Чего? — удивилась она.

— Меня. — Он кивнул на свою спину, намекая на горб. — Обычно все, как заметят, пугаются. Вижу по глазам.

— Ничего я не испугалась! — поспешно выпалила Алиса и покраснела, чувствуя, что ее ответ прозвучал фальшиво. Ведь на самом деле вид горба ее шокировал, но случилось это не сейчас, и шок уже успел пройти. — Подумаешь, горбатый! Ты ведь не водяной и не леший, чтобы тебя пугаться!

Он повернулся к ней с воодушевленным видом, и в его глазах вновь вспыхнули смешинки.

— Откуда тебе знать, что я не водяной? Мы ведь у реки сидим!

— Ну-у нет, водяной старый, лысый, пузатый, с тиной вместо волос, — возразила Алиса. — Твой горб — не такой уж большой недостаток по сравнению с пузом!

Они разом покатились со смеху. Их смех разносился далеко над рекой, и в нем уже не было ни обиды, ни злости, только радость, чистая, детская, от того, что солнце светит, река блестит и жизнь может быть вот такой, как сейчас — простой и удивительной одновременно.

— Тебя как зовут-то? — спросила Алиса, вдоволь насмеявшись.

— Мирон.

— Хорошее имя, редкое. Старинное, наверное. — Она заправила за ухо непослушную прядь волос и протянула ему руку. — А я Алиса, будем знакомы.

Он с таким восхищением посмотрел на ее ладонь, исцарапанную, всю в песке, словно увидел бесценное сокровище, а затем ответил осторожным рукопожатием. У него были длинные пальцы с розовыми и неожиданно чистыми ногтями. От его прикосновения у Алисы перехватило дыхание.

Они замолчали, глядя на воду, на удочки, на солнце, медленно ползущее по небу. До конца дня времени было много.

В тот момент они еще не догадывались, что эта случайная встреча изменит все.

***

В дверь постучали. Алиса вздрогнула, выныривая из прошлого, как из бездонного омута, с таким ощущением, что она тонула и ее вытащили в последний момент.

— Можно к вам?

В комнату вошел Иван. Выглядел он, как всегда, безупречно и роскошно: дорогой костюм с иголочки, строгая прическа, элегантные туфли. В глазах — усталость и напряжение, словно он собирался закрыть сделку на миллиард, а не праздновать свадьбу родной сестры. Впрочем, для него эта свадьба, возможно, и была сделкой: ведь он наверняка что-то пообещал Родиону, а может, даже заплатил, лишь бы пристроить сестру-калеку.

Он остановился на пороге, и в его взгляде мелькнуло восхищение.

— Кто же эта красотка? Не узнаю… Погодите-ка… Неужели моя маленькая сестренка-сорвиголова?

— Бывшая сорвиголова, — поправила его Алиса.

— Да, теперь ты настоящая принцесса, — согласился он, делая вид, будто не понял, что она намекает на свои ограниченные возможности, хотя всегда понимал ее с полуслова, как и многих других людей. Иногда Алисе казалось, что Иван способен читать мысли.

— Лера — отличный стилист! — сказала она, и подруга смущенно заулыбалась, стреляя глазами в сторону Ивана.

— Замечательная работа! — похвалил он, кивая Лере, словно только что ее заметил, а затем деловито осведомился: — Так вы закончили? Работники загса уже подъехали, пора начинать.

— Осталась пара штрихов: диадему приколоть и надеть украшения. Через пять минут ты сможешь забрать ее, — елейным голоском прощебетала Лера.

Алиса поморщилась. Ей не понравилось, что подруга говорила о ней, как о вещи. «Забрать ее» — как же это ужасно звучит!

— Вообще-то я не чемодан, — буркнула она, но Лера ее не услышала, потому что целиком сосредоточилась на Иване, продолжая что-то ему говорить. Подруга не оставляла попыток обольстить его, но Иван держался с ней нарочито холодно, не давая ей ни малейшей надежды.

Алиса снова отвернулась к окну. Там, на берегу, у самой воды, виднелась фигура. Расстояние не позволяло ее разглядеть, видно было лишь то, что это мужчина — высокий, худой и как будто съежившийся, словно ему хотелось занять как можно меньше места в этом мире. Внезапно что-то в его очертаниях показалось Алисе до боли знакомым. В ее голове заметались обрывки мыслей: «Неужели?.. Нет, не может быть! Ведь с тех пор прошло столько лет! И он бы не осмелился, ведь Иван запретил ему здесь появляться».

Человек на берегу повернулся боком, и сомнений у нее не осталось.

Мирон.

Это мог быть только он.

Она подалась вперед, вцепившись в подлокотник кресла. Сердце сорвалось с места и провалилось куда-то. В голове зашумело от воспоминаний, обрушившихся на нее бурным потоком.

Глава 2. Неведань

Август, пять лет назад

Алиса смотрела на воду и щурилась от удовольствия, чувствуя, как солнце гладит ее плечи, как ветер перебирает волосы, как взгляд Мирона, брошенный украдкой, робко скользит по ее фигуре. На нее еще никто никогда не смотрел с таким восхищением. Она с интересом прислушивалась к себе, изучая то новое ощущение, которое возникло от осознания, что Мирон ею любуется. От этого приятно кружилась голова, и дух захватывало, как на большой высоте.

С момента их знакомства прошло уже часа два, и мысль о том, что пора возвращаться в «хрупкий» дом, такая же неприятная, как тесные туфли, натиравшие до мозолей, давила на Алису. Ей не хотелось расставаться с Мироном, не условившись о новой встрече, а самой заговаривать об этом было неловко: ведь считается неприличным для девушки проявлять инициативу в подобных делах. Но Мирон даже не заикался о продолжении знакомства, хотя, судя по его взглядам, ему тоже этого хотелось.

Удочки дремали, воткнутые в ил. Их тонкие кончики иногда подрагивали, но не от клева, а от ветра. Алиса уже решила, что рыба в этой реке вообще не водится, как вдруг одна из удочек сильно дернулась и выгнулась дугой. Алиса вскрикнула, вскакивая на ноги.

— Смотри! Клюет!

Мирон схватил удочку, потянул и вдруг повернулся к ней.

— Хочешь сама рыбу вытащить?

— Я? — неуверенно переспросила она, но все же взялась за удилище. Оно задрожало в ее руках, как живое.

— Тяни плавно, не дергай, — подсказывал Мирон, стоя за ее спиной. — И держи крепче.

Алиса, охваченная восторгом и азартом, не услышала его и что было силы дернула удилище на себя и вверх. Леска взрезала водную гладь, выныривая из глубины, и в воздух взметнулась рыбка. Маленькая, серебристая, с розоватыми плавниками, она сверкнула на солнце, описала дугу и повисла на конце лески отчаянно трепыхаясь.

— А-а-а! — закричала Алиса во весь голос. — Получилось! Получилось! — Ее визг разнесся над рекой и над берегом, будоража чаек и привлекая внимание туристов окрестных турбаз.

Размахивая удочкой, она запрыгала на месте. Рыба сверкающим полумесяцем моталась из стороны в сторону, грозя сорваться с крючка. Чайки, кружившие поблизости, не сводили с нее хищных взглядов в надежде поживиться легкой добычей.

— Тише ты! — засмеялся Мирон, пытаясь поймать леску. — Давай, я ее сниму.

Алиса отдала удочку и плюхнулась на песок, тяжело дыша, счастливая до безумия. Ее сердце трепетало от радости, которая не умещалась в груди и требовала выхода, — хотелось прыгать, кричать, обнимать весь мир.

И в этот момент до ее слуха донесся быстро приближающийся тяжелый топот. По берегу бежал Иван, и его лицо, искаженное гневной гримасой, не предвещало ничего хорошего.

— А ну отойди от нее, гаденыш! — заорал он, рассекая воздух крепко сжатыми кулаками.

— Вань, ты чего? — испуганно воскликнула Алиса, поспешно вскакивая и пытаясь заслонить собой Мирона, но брат оттолкнул ее. Его кулак описал дугу, целясь в ее нового друга. Алиса завизжала, холодея от ужаса, ей показалось, что удар неизбежен, однако Иван промахнулся и, пролетев по инерции несколько метров, самым постыдным образом растянулся на песке. Рыча и отфыркиваясь, он поднялся и вновь бросился к Мирону, который стоял на прежнем месте, ошеломленно моргая, и даже не пытался спастись бегством. Иван замахал кулаками, но они пронзали воздух, не достигая цели, при этом Мирон почти не двигался, лишь слегка уклонялся — плавно, текуче, будто не был неказистым горбуном и состоял не из плоти и крови, а из речной воды, из солнечного света, из серебристых бликов, что пляшут на ее поверхности. Он не бил в ответ, не защищался и при этом оставался неуязвим, уворачиваясь от ударов легко, играючи, словно это был танец, а не драка.

Алиса наблюдала за происходящим, отказываясь верить своим глазам. То, что она видела, казалось нереальным. Так не бывает. Но это было. Кулаки Ивана по всем физическим законам давно должны были сбить Мирона с ног, но каким-то чудом пролетали мимо в ничтожных миллиметрах от него — тот уклонялся в последние доли секунды, словно обладал реакцией, маневренностью и фасеточным зрением мухи.

Наконец, брат выдохся и остановился, жадно хватая ртом воздух и утирая пот на раскрасневшемся лице.

— Ты кто такой вообще? Что ты за… черт? — хмуро спросил он, немного отдышавшись. На его лице появилось какое-то новое выражение — не только злость, но и что-то похожее на суеверный ужас.

Мирон невозмутимо пожал плечами, глядя на него с недоуменной улыбкой.

— Я не черт. Черти света боятся, по темным углам прячутся, — ответил он таким будничным тоном, словно речь шла о чем-то привычном, вроде летучих мышей или крыс.

— Ага, — сказал Иван (вероятно, он не смог подобрать нужные слова). Потом вдруг, спохватившись, обратился к Алисе. — Ты чего кричала? Что этот пацан тебе сделал?

— Ничего. Просто я рыбу поймала! — воскликнула она срывающимся от негодования голосом. — За что ты на Мирона с кулаками накинулся?! Ты же мог его убить!

— Рыбу? — растерянно пробормотал Иван. — Какую рыбу?

— Обычную, из речки!

— И где же твоя рыба?

— Наверное, там! — Алиса махнула рукой в сторону скопления галдящих чаек, деливших добычу у кромки воды.

Иван вновь обронил короткое «ага», которое было ему совсем не свойственно, а в его взгляде, полном возмущения и недоверия, мелькнула искра понимания.

— А чего ты тогда так орала? — Он озадаченно почесал затылок.

— Не знаю, — смутилась Алиса. — Испугалась, обрадовалась… в общем, обалдела.

— Ну и дура! — Иван сердито сплюнул и, кивнув в сторону Мирона, спросил у нее: — Ты его знаешь?

— Конечно! Это Мирон!

— И давно вы познакомились?

— Сегодня.

— Дважды дура! Сколько раз тебе повторять — не заговаривай с незнакомцами! Вокруг полно хулиганья и всяких психов! Хочешь увековечить свое имя в криминальных хрониках?! Только взгляни на него! Он оборванец и калека!

— А ну прекрати! — закричала Алиса, задыхаясь от возмущения. — Меня можешь оскорблять сколько угодно, а Мирона не смей! Немедленно извинись перед ним!

— Еще чего не хватало! Сейчас вызову охрану, и они вышвырнут отсюда этого проходимца! — Иван потянулся к карману брюк за телефоном, но Алиса схватила его за руку.

— Не смей, говорю тебе! Он же ни в чем не виноват! Ничего плохого не сделал!

— Ему здесь не место! Эта территория закрыта от посторонних, здесь могут находиться только клиенты загородного клуба.

— Откуда тебе знать, что он не клиент?!

Иван разразился гомерическим хохотом.

— Он — клиент?! Этот нищий уродец?!

— Я не клиент, — подтвердил Мирон ровным тоном, без малейшего намека на обиду или злость. Казалось, все оскорбления пролетали мимо его ушей, нисколько не задевая, как до этого пролетали кулаки мимо его лица.

— Какого черта тогда ты здесь делаешь?! — рявкнул Иван, поворачиваясь к нему.

— Здесь рыба хорошо клюет. — Мирон улыбнулся, и это еще больше взбесило Ивана.

— Чего ты лыбишься?! Чего лыбишься?! Разве я что-то смешное сказал?!

— Послушай, хватит уже на него нападать! — Алиса толкнула брата в грудь, заставляя отступить назад. — Берег реки не собственность клуба, по закону земля рядом с водоемами должна быть общедоступной!

— Надо же, какая грамотная стала! — усмехнулся Иван. — Скажи спасибо, что я вовремя появился и этот придурок не успел запудрить тебе мозги. А что касается закона, то он написан для приличных людей, а не для таких мутных типов, как этот! Нашла за кого заступаться! Он бы в итоге тебя облапошил — надавил бы на жалость, и ты бы вынесла ему из дома всю наличность и драгоценности!

— Излишняя подозрительность — повод для визита к врачу, — съязвила Алиса. — Ты слишком плохо думаешь о людях, так и до паранойи недалеко!

— Только о тех людях, которые лезут к моей сестре, — парировал Иван и, повернувшись к Мирону, процедил: — Послушай, ты, верблюд одногорбый! Еще раз тебя здесь увижу — вызову охрану или полицию, а сейчас чеши отсюда как можно быстрее, или я придам тебе такое ускорение, что ты еще долго будешь лететь, кувыркаясь и подскакивая на своем горбу!

Алиса нарочито громко расхохоталась, и в ее смехе вибрировали надрывные истерические нотки, а глаза наполнились слезами от обиды за Мирона.

— Да у тебя руки коротки, чтобы его достать! — выкрикнула она Ивану в лицо.

— Я все понял, я уйду, — тихо ответил Мирон и, склонившись над удочками, принялся сматывать их.

— Не уходи, не слушай его, он не имеет права! — Алиса шагнула к нему, но Иван преградил ей путь и, схватив ее за руку, потащил за собой.

— Идем домой! Родители волнуются.

Упираясь и взрыхляя песок ногами, она беспомощно двигалась за Иваном, быстро отдаляясь от Мирона. Потом и он, поднявшись на ноги, зашагал вдоль берега в противоположную сторону, — худой, неказистый, будто придавленный к земле своим тяжелым горбом. Она смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за ивовыми зарослями, так ни разу и не оглянувшись.

В тот момент ей казалось, что они больше не встретятся.

На следующее утро, сразу после завтрака, Алиса отправилась к берегу. Догадываясь, что Иван может наблюдать за ней из окна, она побродила немного в том месте, откуда хорошо просматривался фасад дома и крыльцо, а затем сделала вид, что улеглась загорать, хотя солнце еще не набрало силу и над рекой стелилась дымка молочного тумана. Через некоторое время Алиса увидела, как Иван, облачившись в спортивный костюм, спустился с крыльца и направился в глубь территории клуба — судя по всему, пошел на пробежку. Спустя несколько минут дом покинули и родители — они собирались ненадолго съездить в город по делам. Мама окликнула ее издали и помахала рукой.

— Мы скоро вернемся! Не скучай и не уходи далеко! — напутствовала она, прежде чем удалиться.

Алиса покивала и помахала в ответ, но, как только силуэты родителей исчезли из виду, поднялась и зашагала к тому месту, где познакомилась с Мироном.

Знакомое бревно, похожее на уснувшего сома, пустовало. Она со вздохом опустилась на него, еще влажное от утренней росы, и, уткнувшись подбородком в колени, долго сидела так, глядя на реку и слушая, как шелестят ивы, нависавшие над ней. Минута за минутой утекало время, и вместе с ним, как вода из прохудившегося кувшина, утекала ее надежда на встречу с Мироном. Его нет. Он больше не придет. Все закончилось, даже не начавшись.

От этих мыслей Алису охватила такая невыносимая тоска, что она решила уйти. Уйти и забыть мальчика, в чьих глазах ей почудился мир, в котором ей хотелось остаться. Поднявшись на ноги, она окинула прощальным взглядом пейзаж, который вчера так радовал глаз, а сегодня вдруг стал унылым и скучным, и в этот момент ее внимание привлекла черточка, похожая на стрелку, начерченная на песке сухой веточкой или пальцем. Ветер успел сгладить ее края, но направление стрелки читалось вполне отчетливо. Начинаясь от края бревна, стрелка указывала в ту сторону, куда вчера ушел Мирон.

Алиса подняла глаза, и ее взгляд скользнул вдоль берега, устремляясь вдаль, где за изгибом реки ивняк смыкался плотной стеной, а за ним скрывалось какое-то сооружение — видно было лишь усыпанную сухими листьями крышу из старого шифера, раскрошившуюся по краям. Сердце Алисы забилось чаще, ноги сами понесли ее вперед, а внутренний голос тотчас принялся вещать о том, что стрелка могла появиться случайно — ну мало ли веток ветер гоняет по берегу и они царапают песок, а она, глупая, уже вообразила себе, что это знак, оставленный для нее Мироном!

Однако вскоре Алисе попалась на глаза еще одна стрелка, а за ней и еще: стрелки встречались через каждые несколько метров, и все они указывали одно и то же направление.

Алиса ускорила шаг.

Последняя стрелка привела ее к заросшей тропинке, которая вилась среди ивняка, убегая прочь от берега, в сторону полуразрушенной кирпичной постройки с шиферной крышей. Перед тем как нырнуть в ивняк, Алиса огляделась. На берегу к тому времени появилось несколько туристов: женщина с ребенком, компания молодежи и пожилая супружеская чета. Убедившись, что никто из них за ней не наблюдает, она двинулась по тропинке. Ивовые ветви скользили по ее плечам, окатывая холодным душем из росы, не успевшей высохнуть в тени, и когда Алиса выбралась на открытое место, одежда на ней вымокла так, словно она искупалась в реке.

Сооружение, к которому привела ее тропинка, оказалось заброшенной водозаборной станцией: за пустым оконным проемом, зиявшим посреди замшелой кирпичной стены, угадывались очертания насосных механизмов, окруженных трубами. Одна из труб выходила через стену наружу и тянулась сквозь ивняк в сторону реки. На узкой металлической двери рядом с окном висел огромный амбарный замок, покрытый толстой коркой ржавчины. Из-за него все здание — приземистая кирпичная коробка, наполовину вросшая в землю, — напоминала древний сундук, который тысячу лет не открывали.

Алиса обошла постройку и на задней стене обнаружила лестницу, уходившую вверх, на плоскую крышу. На верхней ступеньке лестницы, под куполом из сплетавшихся над крышей ивовых ветвей, сидел Мирон. Заметив его, Алиса вздрогнула от неожиданности, а потом воскликнула, не в силах скрыть радость:

— Вот так сюрприз! Что же ты притаился и молчишь как рыба?! Хоть бы голос подал! Ведь ты же видел меня сверху!

— Тш-ш-ш… — Мирон прикоснулся пальцем к губам. — Не шуми, не то рассекретишь наше тайное место. Вокруг полно народу. — Он протянул ей руку и помог взобраться на крышу. Они сели рядом, свесив ноги. Вдали, сквозь просветы в ивах, блестела река, казавшаяся медовой под ярким солнцем.

— Ты что, Ивана боишься, поэтому тут прячешься? — Алиса подавила желание закатить глаза, как обычно делала, выражая крайнюю степень недоумения. — По-моему, это он должен тебя бояться. Ты так шустро уходил от удара и мог сто раз ему врезать! Почему не ударил его? Пожалел?

Мирон пожал плечами.

— Зачем? Да и неправильно бить тех, кто не сможет дать тебе сдачи. А спрятаться решил, чтобы он нам не мешал.

— Здорово ты это придумал, со стрелками! Только я могла их и не заметить. Тогда бы ты меня не дождался. Я хотела уйти с берега и больше не возвращаться. Думала, что мы уже никогда не увидимся.

— Я бы тебя нашел, — улыбнулся Мирон с таким видом, что Алиса поверила.

— А если бы мы в город уехали? В смысле, насовсем?

Мирон вздохнул, помолчал немного, морща лоб, а потом тихо произнес:

— Я бы ждал, когда ты вернешься.

— Ну ты даешь! Мы за город выезжаем пару раз за лето и могли бы на другой турбазе остановиться.

— Я бы все равно ждал тебя.

Алиса вдруг почувствовала, что краснеет, и, чтобы скрыть смущение, нарочито безразличным тоном спросила:

— Зачем?

— Чтобы сказать, что хочу жениться на тебе, когда вырасту, — ответил Мирон, и голос его слегка вибрировал от волнения.

Алиса рассмеялась.

— Милая шутка!

— Я не шучу.

Похоже, он и правда не шутил. Алиса была обескуражена его прямотой, не зная, как к этому относиться. Слышать такие слова в тринадцатилетнем возрасте, да еще от мальчишки-ровесника, с которым познакомилась вчера, было не просто странно — дико. И в то же время очень волнующе. Конечно же, она не принимала их всерьез, но Мирон начинал ее пугать. Может быть, его горб — следствие серьезной травмы или нарушения развития, которые могли затронуть и работу головного мозга? Ведь позвоночник напрямую связан с головой, Алиса отлично это знала из школьного курса анатомии. И теперь она сидит здесь, в укромном месте, наедине с этим мальчишкой, и неизвестно, чего от него ждать. Однако уходить ей пока не хотелось. На всякий случай она поспешила сменить тему.

— А здорово ты все-таки держался в поединке с Иваном, прямо как ниндзя! Сразу видно, что обучен боевым искусствам. Это какой вид единоборств? Айкидо?

— Колдовство. — Ответ Мирона вновь ошеломил ее еще больше, чем слова о его намерении жениться на ней. На этот раз она и не пыталась перевести это в шутку: уж слишком серьезный был у него вид.

— И где же ты учился колдовству? — спросила она, стараясь сохранить невозмутимый тон и не выдать своего скептического настроя. Само собой, ни в какое колдовство она не верила.

— Нигде. Я таким родился. У нас в деревне все мальчики рождаются с колдовским даром.

— Ого! Здорово! А девочки, что же, без дара?

— А девочек у нас нет.

— То есть как это «нет»?

— Рождаются только мальчики.

— Как странно! Что, всегда?

— Всегда. Раньше, бывало, рождались и девочки, но очень редко, и с тех пор уже прошло много лет.

— На ком же тогда ваши мальчики женятся, когда вырастают? — В голосе Алисы прозвучала насмешка, которую ей не удалось скрыть.

— Они идут искать себе невесту в другие места. А я уже нашел. Ты будешь моей невестой. — Мирон многозначительно посмотрел на нее и улыбнулся.

Алиса снова занервничала, но не подала виду и, улыбнувшись в ответ, заметила с ехидцей:

— Завидую твоей самоуверенности! Ты ведь даже не спросил моего согласия!

— Зачем спрашивать? Твои глаза уже все мне сказали.

От этих слов по спине Алисы прокатилась волна мурашек. На этот раз она готова была ему поверить, ведь вчера он действительно ее очаровал, да и сегодня ей нравилось проводить время в его обществе, несмотря на тревогу, возникшую у нее из-за его странных высказываний, но в целом она чувствовала себя рядом с ним так, словно нашла наконец свое место в этом мире. И это тоже было странно, ничего подобного она раньше не испытывала. Как тут не поверить в колдовство?

— Когда тебе исполнится восемнадцать, мы поженимся и будем жить вместе у нас в деревне, — снова заговорил Мирон. — Тебе там понравится, вот увидишь!

— Не уверена! Я никогда не жила в деревне, не умею топить печь, садить картошку и все такое...

— Это житейские мелочи, научишься! Зато у нас там столько всего интересного, чего нигде больше нет! — В его глазах вспыхнули озорные искорки, и Алисе вдруг показалось, что он все-таки над ней подшучивает.

— Ну так расскажи. Может, мне и захочется поселиться в твоей деревне, — с улыбкой произнесла она.

— Словами трудно объяснить, тебе надо самой все увидеть.

— Ах ты, хитрец! — Она притворилась сердитой. — Заманишь меня в свою деревню, а потом не выпустишь!

— Нет, что ты! Против воли у нас никого не держат! — поспешно заверил Мирон, и Алиса рассмеялась, потешаясь над ним, а заодно и над всем этим странным разговором.

— До моего восемнадцатилетия еще целых пять лет! Слишком далеко, чтобы загадывать.

— Я не загадываю. Я знаю.

— Ну ладно, поживем — увидим! — отмахнулась Алиса, сдаваясь.

В тот день они болтали еще долго. Река вдали переливалась, меняя цвет от полуденного золотисто-медового до серебристо-свинцового, когда солнце, перевалив через зенит, начало медленное и величественное нисхождение к краю земли, чтобы почить в хвойной колыбели темного прохладного леса. Время текло вязко, тягуче, как смола, застывая в янтарные капли, в которых навеки запечатлевались их голоса, смех и тишина долгих пауз, когда их взгляды были красноречивее слов.

Мирон рассказывал ей о своей деревне — затерянном в лесных дебрях уголке, куда не доходили дороги и случайные люди.

— Она называется Неведань. — Он произнес это благоговейным шепотом, будто говорил о древнем божестве.

— Похоже на «невидаль», — заметила Алиса.

— Неведань — значит, неведомая для других, — пояснил Мирон. — Туда ведет опасная тропа через болота. Тот, кто не знает пути, пропадет.

— Как же вы живете? Где берете продукты, одежду, лекарства?

— Нам лес много чего дает: грибы, ягоды, орехи. Рыбу ловим, овощи сажаем — картошку, морковь, капусту. Одежда тоже своя: женщины прядут, ткут, вяжут из шерсти, шьют изо льна. Тулупы, обувь из шкур делают. Ну а из трав лекарственные снадобья готовятся, этим травницы занимаются. В мастерских лепят посуду из глины, плетут корзины, ложки из дерева вырезают. Подушки, перины, одеяла набивают утиным пухом. Время от времени мужики выезжают в поселок с подводой, везут на продажу наши товары, а на вырученные деньги что-нибудь там покупают — муку, крупы, конфеты-пряники всякие, но это не от нужды, а так, побаловаться. Нам от мира ничего не нужно, у нас все есть, — с гордостью подытожил он и добавил с лукавым прищуром: — Все, кроме невест.

— Что-то сомневаюсь я, что невесты соглашаются пойти за женихом в такой медвежий угол! — усмехнулась Алиса, представив себе эту жизнь: почерневшие избы с маленькими оконцами, затянутыми чем-то мутным, а в них — люди, корпящие за работой и с утра до ночи не поднимающие головы.

— Конечно, соглашаются, ведь это лучшее место на всем белом свете, — ответил Мирон без тени сомнения. Помолчав, словно собирая воедино картину, которую видел внутренним взором, он вновь заговорил, на этот раз о лесе: о соснах, пронзающих макушками небо, о березовых рощах с земляничными полянами и россыпью груздей, прячущихся под прелой листвой, о филине, чье уханье разносится в ночи, заставляя замирать сердце, о сизоворонках, вспыхивающих в листве изумрудными и бирюзовыми перьями, точно осколки неба, застрявшие в ветвях.

Алиса слушала затаив дыхание. Ей казалось, что он рассказывает о каком-то другом, волшебном мире, который может существовать лишь в книгах или фильмах. Перед ее глазами оживали образы: вот пушистая лисица подобралась к самой околице и стоит, припав к земле и принюхиваясь, чтобы определить, в какой стороне курятник, вот лось, огромный и угловатый, как скала, вышел к ручью напиться воды, а вот барсук копошится у склона оврага в поисках места для новой норы. Еще Алиса узнала, что иван-чай распускается лиловыми свечами, и что зверобой, собранный в правильный день, всю зиму хранит в себе силу солнца. А вот о том, что папоротник цветет лишь одну ночь в году и тому, кто найдет его цветок, откроются все тайны мира, она уже слышала где-то, но не верила, считала сказкой. Теперь же, когда ей об этом рассказал Мирон, у нее не осталось никаких сомнений.

— А люди из вашей деревни? — спросила она, дождавшись паузы. — Какие они?

— Хорошие у нас люди, добрые. Каждый занят своим делом и трудится на совесть.

— И кто же распределяет, кому каким делом заниматься? Есть у вас кто-то главный, тот, кто всеми командует?

— Волхв главный. Гордей его зовут. Он старый и очень мудрый, поэтому все его слушаются. Но он не командует, а советы дает, хотя с лодырей спрос у него строгий. Бывает, как глянет — сердце в пятки уходит. А может собрание собрать, чтобы общим судом наказание провинившемуся назначить. Еще он летопись ведет, которая от волхва к волхву передается. Там записано, кто когда родился, кто чей сын или внук, кто кому муж или жена. Но Гордей и без летописи всех помнит: имена, даты, возраст. У него голова, как книга! И телом он крепкий, как кедр. Все у нас на Гордее держится.

Алисе вдруг отчетливо представился этот древний старик с морщинистым лицом, жилистыми руками и глубоко запавшими глазами, глядевшими на нее так, словно она в чем-то провинилась и должна была держать перед ним ответ. Ей стало неуютно, и когда она заговорила, ее голос прозвучал почти шепотом:

— А ты уже знаешь, какое у тебя будет дело? Учишься чему-нибудь?

— Я травы собираю, коренья. Меня бабка Ульяна учит, она знахарка и травница. Я запоминаю, где что растет, когда собирать, как сушить.

— Здорово. А читать ты умеешь?

Он улыбнулся.

— Думаешь, мы дремучие? Нет, у нас люди грамотные, и книги есть. Я уже все перечитал! Самая любимая моя книга — о путешественниках, я ее читал три раза, там рассказывается о местах, где никогда не бывает снега, а деревья растут такие, что под одним листом можно укрыться от дождя, и птицы яркие, как цветы. Читать об этом — все равно что самому там побывать. Книги — это великое чудо! — Его глаза загорелись, и у Алисы защемило в груди — не от жалости, а от смутного ощущения, что в этом мальчишке из неведомой деревни есть что-то настоящее, чего нет в ее реальности, в мире дорогих вещей, вежливых улыбок и хороших манер.

— Расскажи о себе, — попросил Мирон, — и о городе. Какой он? Я никогда там не был.

Она поведала ему о лабиринтах улиц среди бесконечного множества сверкающих витрин и бетонных коробок, о толпах людей, которые вечно спешат, не замечая друг друга, о школах с громкими противными звонками, делящими жизнь на короткие сегменты.

Они говорили, и время текло, незаметное, невесомое, как вода в реке, унося с собой мгновения, которые никогда не вернутся. Солнце, еще недавно стоявшее высоко, вдруг оказалось у кромки леса, и тени вытянулись, стали длинными, синими, легли на реку, на песок и на крышу, где они сидели, окутанные огромным, дышащим коконом из спутанного ивняка.

Обнаружив, что прошло больше двух часов, Алиса засобиралась домой. Условившись встретиться завтра на том же месте, они распрощались и разошлись в разные стороны: она — к клубу, где ее ждали родители и брат, он — в лес, в свой неведомый мир, недоступный для посторонних.

На следующее утро Алиса, едва проснувшись, подумала о предстоящей встрече с Мироном, и грядущий день мгновенно наполнился смыслом. Она сама себе удивлялась, не понимая, почему ее так тянет к этому нескладному мальчишке-горбуну. Что с ней происходит? Любая другая девчонка на ее месте шарахалась бы от такого, как Мирон, или делала вид, что не замечает его, а она просыпается с мыслью о нем и глупо улыбается, глядя в потолок, в то время как в груди диковинным цветком расцветает новое незнакомое чувство — необъяснимое, непонятное, но такое прекрасное.

Всю неделю — оставшееся до отъезда время — Алиса ежедневно встречалась с Мироном на крыше водозаборной станции, скрытой под плотным пологом из ивовых ветвей, сквозь который не проникали чужие взгляды. Изредка, когда Иван был слишком занят для того, чтобы следить за ней, она и Мирон покидали свое тайное убежище и прогуливались по берегу или сидели на бревне у самой воды. Она кормила его пирожными, которые тайком выносила из ресторана, а он угощал ее брусникой и кедровыми орехами, собственноручно собранными в окрестных лесах. С каждым днем ниточка, связывавшая их, становилась все крепче, а мысль о скорой разлуке пугала Алису все сильнее. Она как будто знала, что следующим летом они уже не встретятся.

В тот же год случилось это роковое падение с лестницы, после которого мир вокруг нее съежился, и она почувствовала себя в нем, как птица в клетке.

Глава 3. Сглаз и порча

Наши дни

— Алиса! — Голос Ивана ворвался в ее сознание подобно камню, брошенному в пруд: картина, стоявшая у нее перед глазами, всколыхнулась, подернулась рябью, и по ней прокатились круги, стирая мысленные образы. Миг — и все исчезло.

Она вздрогнула, обернулась и вскинула на брата сердитый взгляд.

— У меня со слухом все в порядке. Зачем так орать?

Иван по-прежнему стоял в дверях, но сосредоточенность на его лице сменилась скукой, а в глазах появился опасный блеск — верный признак раздражения, предназначавшегося, скорее всего, не ей, а Лере, продолжавшей свой нескончаемый монолог.

— Я бы не орал, если бы ты сразу отозвалась, — проворчал он, глядя на нее так, словно видел больше, чем она хотела бы показать. Неужели он прочитал что-то на ее лице, не предназначенное для его взгляда? А может, он тоже заметил Мирона?

Алиса порывисто повернулась к окну, вытягивая шею, но сразу обмякла, а внутри разлилась горечь разочарования: мужской фигуры, в которой ей почудился Мирон, на берегу уже не было.

— Алиса, — повторил Иван, негромко, но настойчиво. — Ты готова? Пора выходить, нас все ждут.

— Готова, — сказала она, и ее голос дрогнул. Она совсем не была готова. Ее душа рвалась к реке, к Мирону, хотелось удрать с ним подальше от всех: от докучливого Ивана, от равнодушного Родиона, от говорливых и улыбчивых гостей, от чопорных и скучных работников загса. Но она не могла встать с этого проклятого кресла. Мирон остался в другом мире, который был теперь недосягаем для нее. Без посторонней помощи встретиться с Мироном ей не удастся. Да и зачем искать встречи? Едва ли он будет смотреть на нее с таким же восхищением, как пять лет назад. Все, на что она может рассчитывать — это сочувствие, но ей не нужен еще один сочувствующий взгляд. И едва ли она будет нужна ему, такая, хотя, скорее всего, он не признается ей в этом, чтобы не ранить ее, и, возможно, в порыве благородства даже женится на ней, как обещал, будучи подростком. Алиса прикрыла глаза и стиснула челюсти. Не стоит ставить Мирона перед таким непростым выбором. Зачем портить ему жизнь? Пусть эта чертова свадьба с Родионом состоится, и пропади оно все пропадом!

— Я готова, — повторила Алиса и улыбнулась фарфоровой кукле в свадебном платье, смотревшей на нее из зеркала. — Выходим!

— Вот и чудесно! — Над ней склонилась Лера, вручая ей букет невесты из плотно сбитых бутонов белых роз, похожий на снежный ком. — Держи! Когда будешь бросать, целься в меня, ладно? — Ее взгляд метнулся к Ивану, и она расплылась в смущенной улыбке.

— Конечно, — пообещала Алиса.

— Ох, я так волнуюсь! Там столько гостей, все так красиво, торжественно! Никогда в жизни не была на таких роскошных торжествах… — ворковала Лера.

Алиса слушала ее вполуха. Напоследок она вновь посмотрела в окно, и в ее душе вдруг затеплилась глупая надежда на то, что Мирон стоит там, на берегу, и ждет, когда она его заметит, чтобы подать ей знак: «Я здесь, пришел за тобой и украду тебя с этой свадьбы, потому что ты — моя невеста».

Берег был пуст.

Только ивы полоскали в реке свои длинные гибкие ветви и одинокая чайка на песке чистила перья, равнодушная к чьим-то надеждам и разбитым мечтам.

Алиса сделала глубокий вдох — настолько глубокий, что кружево на груди натянулось, — и развернула кресло к выходу. Лера поправила на ней фату, Иван распахнул дверь, и она выехала в коридор, где пахло цветами и дорогими духами. Снаружи доносился гул голосов, приглушенный стенами и расстоянием.

Просторная поляна, окруженная старыми соснами, утопала в цветах и серебристо-белых гирляндах из воздушных шаров. Солнечные лучи пронзали колыхавшийся над ней полупрозрачный белый полог и, смешиваясь со светом свечей и фонариков, разливались над поляной медовым заревом. Столы, накрытые белыми скатертями, тянулись длинными рядами через всю поляну, вдоль дорожки, устланной белым шифоновым полотном, к арке — ажурному сооружению из кованого металла, увитому живыми розами, где нетерпеливо переминались с ноги на ногу работники загса. Под аркой, на высоком столике, застеленном тем же шифоном, лежали документы, ручки и бархатная подушечка с двумя кольцами.

Гости, собравшиеся за столами, оживились, завидев невесту и ее сопровождающих, поднялись со своих мест и потянулись к ним навстречу. Лица, знакомые и чужие, замельтешили перед глазами Алисы. Она попыталась отыскать среди них лицо своего жениха, но его там не было.

Родион стоял на краю поляны, повернувшись спиной ко всем и глядя на сосны. Безупречность его черного смокинга нарушали несколько хвоинок, прицепившихся к воротнику. Солнечные лучи безжалостно высвечивали намечающуюся на затылке лысину. Заметив его, Алиса иронично бросила Ивану и Лере:

— Кажется, жених единственный, кто меня в упор не видит. Может, он раздумал жениться и присматривает пути к отступлению?

— Нет, что ты! Это просто сценарий такой, для фотосессии и видеосъемки, — негромко ответила Лера, склоняясь над ней. — Родион ждет твоего появления. Ему подадут знак, и он обернется к тебе. Получится красивый романтический момент.

— Цирк получится! — недовольно фыркнула Алиса. — У того, кто придумал этот сценарий, вместо мозгов опилки!

— Вообще-то, это была моя идея, — призналась Лера, криво улыбаясь. — Все-таки свадьба — не день рождения, мне хотелось, чтобы у вас с Родионом остались хорошие фото и видео на память.

— Что ж, спасибо. Прости, я не хотела тебя обидеть. Сморозила глупость от волнения, — начала оправдываться Алиса, теребя кружевной подол на своих коленях.

— Все в порядке, — перебила ее подруга. — Пора начинать. Поезжай к жениху, только не спеши, дай ему время выразить эмоции.

Алиса надавила на джойстик, встроенный в подлокотник. Мотор коляски зажужжал, как сердитый жук, и она покатилась вперед, мимо притихших нарядных гостей, выстроившихся в шеренги по обе стороны от нее. Она двигалась медленно, словно плыла по реке из широких улыбок, и улыбалась в ответ, почтительно кивая, но ее взгляд то и дело устремлялся к залитому солнцем берегу, видневшемуся вдали, и блуждал среди зарослей ивняка в поисках знакомой фигуры. В какой-то момент на глаза ей попался мужской силуэт, однако она не успела его разглядеть: из толпы вынырнули ее родители и запорхали над ней, осыпая поцелуями и поздравлениями — громкими, радостными и восторженными. Алиса притворилась счастливой, чтобы не огорчать их, а когда они отошли, на их месте возник Родион. Маленькие глазки, близко посаженные к крупному длинному носу, пустые и блеклые, как обточенные рекой стекляшки, уставились на нее. Он улыбнулся ей и гостям одновременно, посмотрел на Ивана, словно ища одобрения, и вновь сосредоточил внимание на Алисе. В каждом его движении чувствовалась фальшь — та особая фальшь дрессированного человека, который привык угождать, выслуживаться и добиваться своего не упорством, а подобострастием.

Алиса разглядывала его, едва скрывая отвращение. Господи, как она будет с ним жить?! Зачем она согласилась на это и почему только сейчас осознала абсурдность своего поступка?! Куда подевалось то холодное безразличие, которое было ее защитой в последние месяцы?! Ведь раньше — еще вчера, еще сегодня утром — она думала, что ей все равно, за кого выходить замуж, что нет разницы в том, кто будет принимать за нее решения и вывозить на прогулки, что сама жизнь как таковая ей неинтересна, будь она замужем или нет. Но все изменило одно мгновение.

— Поприветствуем жениха и невесту! Проводим к почетному месту! — раздался чей-то голос, и толпа гостей откликнулась восторженными возгласами, а кто-то зааплодировал.

Иван подошел к Алисе, взялся за ручки кресла.

— Пора, — сказал он тихо, и Алиса едва сдержала протестующее «Нет!», рвавшееся изнутри.

Они повернули к арке и двинулись по «шифоновой» дорожке, между белых скатертей и белых роз, под звуки оркестра, заигравшего свадебный марш. Торжественная мелодия разлилась в пространстве, сотрясая воздух так, что белый полог, натянутый над поляной, задрожал, как паутина, в которую на всем лету угодила неосторожная муха.

Слева Алису сопровождал Родион, глядя на арку тоскливым смиренным взглядом. Справа шла Лера, поддерживая ее фату, как священную реликвию, но вдруг выпустила из рук тонкую ткань, и та, подхваченная ветерком, взметнулась вверх, как парус, как крыло — словно последняя надежда улететь.

Иван остановился перед аркой и помог Алисе подняться — она могла стоять с опорой, но сейчас ноги подкашивались, и ей пришлось вцепиться в локоть брата, чтобы не упасть. Родион взял ее под руку с другой стороны, сжав слишком сильно, будто опасался, что она исчезнет, а вместе с ней — и перспектива его продвижения по службе. Оркестр затих, и на мгновение наступила тишина, а потом работница загса, крупная статная женщина в белом костюме с крашеными светлыми волосами, подстриженными под каре, торжественно изрекла:

— Дорогие молодожены! Сегодня у вас особенный день — день рождения вашей семьи. Перед началом регистрации прошу вас подтвердить, является ли ваше решение стать супругами искренним, взаимным и добровольным.

— Да! — по-петушиному пронзительно выкрикнул Родион.

Алиса кивнула и выдавила кислую улыбку. Работница загса скользнула по ней сочувствующим взглядом, потом посмотрела на Родиона, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде затаенного восхищения. Вероятно, она подумала, что могла бы стать для жениха более подходящей партией, чем его невеста-калека. Спохватившись, она потупилась и продолжила:

— С вашего взаимного согласия, выраженного в присутствии свидетелей, ваш брак регистрируется. Подойдите к столу регистрации и скрепите ваш семейный союз подписями.

Родион поставил на бланке размашистый росчерк и передал ручку Алисе, но та выпала из ее дрожащих пальцев.

— Плохая примета! — охнул кто-то из гостей за ее спиной. А затем налетел порыв ветра и донес до ее слуха возмущенный хриплый вопль:

— Дурное дело вы тут затеяли! Негоже в лесу свадьбу играть!

Судя по голосу, кричала немолодая женщина, находившаяся где-то далеко позади.

Алиса обернулась и, потеряв равновесие, повалилась назад. Иван успел подхватить ее и усадил в кресло. Гости всполошились, начали озираться. Работница загса приложила руку козырьком ко лбу, вглядываясь вдаль, и нахмурилась. Родион скорчил брезгливую гримасу и воскликнул:

— Какой ужас! Кто пропустил сюда эту бомжиху?!

Алиса развернула кресло и увидела старуху, ковыляющую среди сосен по направлению к поляне, где шло торжество.

— Позовите охрану! Пусть ее уведут! Таким, как она, здесь делать нечего! — требовательным тоном произнес Родион, обращаясь неизвестно к кому. Никто не отреагировал на его слова, все завороженно наблюдали за приближением непрошеной гостьи.

Старуха шла быстро, и вскоре стало слышно ее сиплое дыхание, эхом разносившееся по лесу. Седые космы торчали во все стороны, а тяжелая поступь свидетельствовала о том, что она проделала долгий путь и выбилась из сил.

— Что ж вы творите, безумцы?! — вновь прокричала она, потрясая корявой клюкой, служившей ей опорой при ходьбе. Ее черные, по-вороньи круглые глазки горели безумным огнем на сером и безжизненном, как пересохшая земля, лице. Одежда висела на ней, как на пугале, и была вывернута наизнанку, из швов торчали пучки ниток, в которых застряли кусочки лесного сора.

Она вышла на поляну, и в тот же миг на солнце набежала туча, а от земли потянуло сыростью и холодом. Стало тихо, как на кладбище. Один из гостей, поднимаясь из-за стола, опрокинул стул, и тот упал на дощатый помост с таким звуком, словно где-то захлопнулась крышка гроба.

Старуха угрюмо уставилась на Алису.

— Свадьбу в лесу играть — беду на себя накликать! — изрекла она тоном вещуньи, оглашавшей дурное пророчество. — Черти по нашим лесам шныряют, а для них нет большей радости, чем счастье людям испоганить!

Из толпы остолбеневших гостей выбрался Иван и с решительным видом направился к старухе.

— Ты чего ругаешься, бабуля?

— Не бабуля я тебе, а Федора Семеновна! — осадила она его, вздергивая подбородок и воинственно выставляя перед собой клюку. — И не ругаюсь, а предупреждаю! Увидят черти невесту, и все, пропала девка! Утащат в свое Чертолесье, и поминай как звали!

— Чертолесье? — Иван удивленно моргнул. — Знакомое слово, где-то я его уже слышал…

— Охрана! Где охрана?! — закричал Родион, брезгливо морщась. — Уберите эту сумасшедшую!

— Эх, не повезло невесте! — сокрушенно покачала головой старуха, окидывая его презрительным взглядом. — Женишок-то лядащий, и вместо мозгов у него мякина! Дурачок, одним словом! Даром что невесте в отцы годится, до седин дожил, а ума не нажил!

— Что ты мелешь, карга старая?! — Лицо Родиона пошло красными пятнами, а глаза зажглись гневом.

— Окстись, окаянный! Охрану лучше к невесте своей приставь, а то не ровен час… — Она замолчала на полуслове, отвернулась от него и, подняв клюку, ткнула ею в сторону леса, где среди раскидистых елей залегли синие призрачные тени. — Там, вон, только что черт копошился. Сидел, невесту высматривал. Заметил меня и дал деру, только спина его горбатая в зарослях мелькнула.

Старуха говорила таким тоном, словно речь шла о чем-то совсем обыденном — о птицах или белках, и от того ее слова звучали пугающе правдоподобно. Алиса почувствовала, как у нее кровь застывает в жилах.

Она подкатила к Родиону, продолжавшему бушевать, и дернула его за рукав.

— Пожалуйста, прекрати скандалить! Стыдно перед людьми!

Родион отмахнулся от нее, задев при этом подлокотник кресла, и оно откатилось назад. А может быть, он намеренно ее оттолкнул. Как бы там ни было, он даже не извинился, лишь прогнусавил:

— Не вмешивайся, Лиса. Сейчас мы уладим этот неприятный инцидент, и церемония продолжится.

Алисе решительно не хотелось ничего продолжать. Она все еще оставалась незамужней и была рада внезапной отсрочке процедуры регистрации, вызванной появлением старухи. У нее возникла мысль (абсолютно фантастическая, но тем не менее ей отчаянно хотелось в это верить), что высшие силы решили вмешаться в ее судьбу и прислали старуху специально для того, чтобы сорвать нежеланную для нее свадьбу.

Старуха тем временем не унималась. Она ковыляла вдоль столов, потрясая клюкой, и ее голос, хриплый и надтреснутый, разносился над поляной, заставляя гостей вжиматься в стулья.

— Несдобровать теперь невесте, несдобровать! — вещала она, и ее черные маленькие глазки буравили каждого, на ком останавливались. — Белое платье — приманка для чертей! Утащат девку, и глазом моргнуть не успеете! А женишок-то у нее никудышный, ничем ей не поможет! Глядите в оба за невестой, глядите как следует, не то пропадет девка, совсем пропадет!

Наконец, появились охранники — двое крепких парней в черной униформе с желтыми нашивками на рукавах. Подобравшись к старухе с обеих сторон, они попытались взять ее под руки, но та принялась так отчаянно отбиваться от них клюкой, что им пришлось отступить.

— Не трожьте! Сама уйду! — проскрипела она и, бросив напоследок многозначительный взгляд на Алису, пробормотала: — И ты гляди в оба! Черт — тварь хитрющая, в личинах ходит, кем угодно может прикинуться, уж я-то знаю, пожила на свете, повидала их, окаянных! Чую, один уже тут, под личиной спрятался и ждет своего часа.

Она махнула клюкой, указывая в сторону стола, где тени от сосен ложились на скатерть. Алиса взглянула туда, но увидела лишь пустые стулья, бокалы с недопитым шампанским да смятые салфетки, похожие на дохлых бабочек.

Старуха же, не дожидаясь ответа, заковыляла прочь, в лес, и вскоре исчезла, словно растворилась в зеленом сумраке, оставив после себя запах черствого хлеба и сырой земли.

— Ф-фух! — выдохнул Родион, поправляя галстук. — Пожалуй, можно продолжать!

Женщина в белом костюме, проводившая церемонию бракосочетания, и с ней еще два работника загса с папками в руках направились обратно к арке и столику, где остались лежать подушечка с кольцами и документы, ожидавшие подписи невесты. Гости потянулись к столу, некоторые подняли бокалы с шампанским и осушили их, не дожидаясь тоста.

Иван вернулся к Алисе и начал разворачивать кресло.

— Подожди, — попросила она, притормаживая с помощью джойстика. Ее взгляд вновь скользнул в ту сторону, куда указывала старуха, в дальний конец стола, а потом устремился дальше.

И ее сердце оборвалось.

Там, в углу, у самого края веранды, стоял еще один стол, сервировочный, на колесах. На нем высились горы льняных салфеток, полотенец, тарелок и столовых приборов в серебристых лотках. Над столом суетились двое человек из обслуги — парень и девушка в одинаковых белых рубашках и фартуках кофейного цвета с логотипом загородного клуба: треугольные домики в окружении елочек. Их лиц не было видно, но в парне Алиса сразу узнала… Мирона. Узнала по сутулой спине с отчетливым изгибом горба, по тому, как он держался, по неуклюжим движениям. А потом он поднял голову и поймал ее взгляд. Его лицо заострилось и огрубело, он возмужал, но это было то самое лицо, в котором Алиса помнила каждую черточку, хотя прошло целых пять лет. Волосы, некогда русые с рыжеватым отливом, потемнели, и в них запутались хвоинки, словно он только что вышел из леса, а глаза — светлые, прозрачные, с зеленоватыми крапинками, смотрели на нее с прежним восхищением, словно Мирон не замечал ее инвалидного кресла.

Спрятав мимолетную улыбку в уголках губ, он вновь склонился над столом и принялся протирать тарелки полотенцем. Алиса почувствовала боль в пальцах и осознала, что вцепилась в подлокотники мертвой хваткой. Пальцы стали белее роз в букете, все еще лежавшем на ее коленях. Горло сдавило спазмом, губы задрожали, а внутри всколыхнулась паника. Множество вопросов закружилось в голове. Что делать?! Окликнуть Мирона? Заявить всем, что она передумала выходить замуж? Родители и брат никогда не простят ей этого позора! Но теперь, зная, что Мирон здесь, она не сможет выйти за Родиона у него на глазах!

В следующий миг Алису охватило сомнение. А что, если Мирон пришел не ради нее? Вдруг он просто здесь… подрабатывает. Почему бы и нет? А она-то уже размечталась… Глупая курица!

Ее растерянный взгляд метнулся к арке, где ее поджидали работники загса, и вернулся обратно к тому месту, где только что стоял Мирон, но его там уже не было. Осталась только девушка, перебиравшая посуду, а рядом с ней — тень, растаявшая через долю секунды. Алиса даже не успела проследить, кто ее отбрасывал. Мирон исчез, растворился как призрак, не подав ей никакого знака. Она начала озираться, вглядываясь в лица гостей, но его нигде не было. Вдруг мир вокруг нее покачнулся, и ей показалось, что она падает. Взмахнув руками, она невольно выкрикнула: «Мирон!». В ее крике звучало отчаяние, как в последнем вопле утопающего, готового сдаться и пойти на дно.

— Алиса! — окликнул ее Иван, и в его голосе прозвучали тревожные нотки. — Что с тобой? Ты вся побелела. Тебе плохо?

Она подняла взгляд на брата. Рядом с ним стоял Родион, держа в руках папку с регистрационным бланком и авторучку — ту самую, которую Алиса выронила, пытаясь подписать этот бланк.

— Если гора не идет к Магомету… — с усмешкой произнес Родион и подал ей папку. — Подписывай, дорогая!

Алиса посмотрела на бланк, потом на Родиона, и перед глазами у нее все поплыло.

— Нет, — прошептала она. — Я не могу.

— Что? — переспросил Родион. Его лицо, сияющее торжеством, исказилось в недовольной гримасе, и он попятился, глядя на Алису так, словно она превратилась в мерзкое насекомое прямо у него на глазах.

— Я не могу! — выкрикнула Алиса, и ее голос, сорвавшийся на крик, разнесся над поляной. Все повернулись к ней и замерли. Работница загса выронила печать, Лера охнула и прижала руки к лицу, Иван выругался сквозь зубы. Оркестр смолк на высокой ноте.

Внезапно налетел ветер и с треском разорвал полог, натянутый над поляной. Шифоновые полотнища плавно опустились на гостей, окутывая их подобно савану. Началась невообразимая суматоха, сопровождаемая недовольными возгласами, бранью и звоном разбитой посуды.

Перед глазами Алисы замаячили лица родителей, похожие на трагические театральные маски. Внезапно они слились в единое светлое пятно, которое затем смешалось с другими красками — зеленью леса, яркими нарядами гостей, — и все это завертелось и замелькало, как узоры в калейдоскопе.

А потом откуда-то нахлынула тьма, мягкая, бархатная, текучая, и подобно театральному занавесу скрыла под собой весь мир.

Алиса почувствовала, как сознание покидает ее, как тело становится чужим, тяжелым и невесомым одновременно. Чернота стремительно затягивала ее в свою бездну, вязкую, как болотная жижа. Гости разом загомонили, и голоса их слились в единый бессмысленный гул. Последнее, что она услышала, прежде чем провалиться в забытье, был горестный вопль Родиона:

— Врача! Скорее, врача! Невесте плохо!

— Сглазила невесту старая карга! Порчу навела! — вторил ему кто-то, но эти слова уже не достигли ее сознания.

Глава 4. Найденыш

Иван бросился к Алисе и успел подхватить ее обмякшее тело раньше, чем она сползла с кресла. Он поднял сестру на руки, легкую, почти невесомую, и бережно прижал к себе. Голова Алисы свесилась набок, глаза закатились, а тугая коса, уложенная вокруг головы, растрепалась, и выбившиеся из нее длинные пряди свободно трепетали на ветру. Фата собралась в комок и повисла на его руке, как подбитая птица.

Оглядевшись, Иван приметил место на краю поляны, где землю устилали остатки разорванного полога, похожие на подтаявший снег, и понес туда Алису. Он шел, раздвигая толпу плечами и никого не замечая, за исключением Леры, которую невозможно было не заметить. Она семенила рядом, причитая и всхлипывая, то и дело забегала вперед и путалась под ногами. Ивану приходилось маневрировать, избегая столкновения с ней, и он с трудом сдерживался, чтобы не рявкнуть на нее. Добравшись до цели, он остановился и осторожно уложил Алису на ворох шифона, а затем, склонившись над ней, слегка встряхнул за плечи, окликая внезапно охрипшим голосом.

— Алиса! Алиса!

Ее лицо было белым, как у покойницы, и это приводило его в ужас.

— Кто-нибудь, вызовите «скорую»! — воскликнул он, и его надрывный вопль разнесся над притихшей поляной, как крик ворона над кладбищем.

Гости, застывшие в оцепенении, пришли в движение и потянулись к своим телефонам. Пространство наполнил шепот, вначале тихий, как шорох опавших листьев, но вскоре переросший в многоголосый гул, в котором можно было различить отдельные фразы:

— Это все из-за старухи! Она навела порчу!

— Точно! Глаза у нее черные, и взгляд дурной, как у ведьмы! Она лишь краем глаза на невесту глянула, та и рухнула!

— А слыхали, что она сказала про чертей? Вдруг и правда в них все дело? Вдруг они на свадебный шум сбежались и прячутся где-то тут, в чаще? — вклинился между женских голосов мужской. — Может, невеста черта рогатого увидала да со страху-то и сомлела?

— Тише ты, не поминай чертей всуе, еще приманишь! — зашикали на него.

Иван их не слушал. Впервые в жизни он чувствовал себя таким беспомощным и растерянным. Тело Алисы было теплым, но каким-то странно чужим, словно душа уже покинула свою оболочку, а плоть еще не успела остыть. Потом до него дошло, что надо прощупать пульс. Отыскав тонкую голубую жилку у нее на шее, он прикоснулся к ней пальцем и, ощутив пульсацию, с облегчением выдохнул: жива.

— Лера! Воды! — прорычал он, не оборачиваясь. Резкий запах ее парфюма бил ему в нос, не оставляя сомнений в том, что она по-прежнему мельтешит где-то поблизости.

Лера взвизгнула, словно ей отвесили оплеуху, метнулась к столу, опрокинула там что-то и вернулась с бутылкой минералки. Иван отвинтил пробку и плеснул водой Алисе в лицо. Ее веки даже не дрогнули. Склонившись над ней, он вновь нащупал сонную артерию. Пульс был слабым, но ровным.

Перед ним возникло лицо матери. Она прижимала к губам побелевшие ладони, а в глазах сквозила паника.

— Алиса жива, — успокоил ее Иван и мягко положил руку ей на плечо. — Все будет в порядке. Она просто переволновалась. С девушками, которые выходят замуж, такое случается.

— А может, это из-за ее травмы, — донесся до Ивана голос отца. Тот стоял рядом с матерью и с тревогой смотрел на дочь. — Ведь врач предупреждал нас насчет обмороков. Помню, он что-то говорил о защемлении нервных окончаний.

— Господи! Надо срочно везти ее в больницу! — вскрикнула мать, выходя из оцепенения.

— «Скорая» уже едет. — Отец обнял ее, прижимая к себе.

— Зачем ждать? Давай сами отвезем ее туда, так будет быстрее! — Она вскинула на него умоляющий взгляд.

— Нет, они уже в пути и будут здесь с минуты на минуту, — возразил отец. — До местной больницы всего пара километров.

В этот момент Алиса шевельнулась и открыла глаза.

— Не надо в больницу, мне уже лучше, — прошептала она, а затем сказала что-то еще, но ее слова заглушил возмущенный возглас Родиона, раздавшийся неподалеку.

— Постойте! Вы не можете взять и уйти просто так! Регистрация не завершена!

Иван обернулся. Родион топтался у арки, увитой розами, уже успевшими утратить былую свежесть. Отчаянно жестикулируя, он подступал к работнице загса в белом костюме, а та пятилась и бормотала что-то с виноватой улыбкой. Прислушавшись, Иван понял, что Родион пытается задержать ее и других служащих загса, которые вознамерились покинуть место торжества. Цепляясь к ним и не давая пройти, он причитал и заламывал руки, словно навсегда прощался с близкими родственниками, дороже которых у него никого не было, но выглядело это уж слишком наигранно. И мерзко. Хорош жених! Его невеста лежит без сознания, а он обеспокоен лишь продолжением церемонии!

Иван поморщился, впервые подумав о том, что ошибся, выбрав его в качестве жениха для Алисы. А ведь он считал Родиона порядочным и ответственным человеком и был уверен в том, что отдает сестру в надежные руки! Теперь же, наблюдая за своим сотрудником, Иван все отчетливее осознавал, что тот Родион, которого он знал все эти годы, оказался фальшивкой, искусно скроенной маской, скрывавшей под собой мелочную душонку банального карьериста. Глаза Родиона — маленькие, близко посаженные к длинному носу — злобно сверкали, как у хорька, упустившего добычу.

— Послушайте, — внезапно тихим, вкрадчивым голосом искусителя заговорил он, обращаясь к даме в белом костюме, а затем потянулся к зажатой в ее руках папке, из которой торчал краешек бланка — вероятно, того самого, на котором Алиса так и не поставила свою подпись. — Ведь невеста дала свое согласие, все слышали. Подписать не успела, но это же просто формальность. Давайте я за нее подпишу? И вы можете быть свободны.

Работница загса округлила глаза.

— Вы что, с ума сошли?! — прошипела она, и ее губы, накрашенные ярко-алой помадой, перекосились от негодования. — Это противозаконно! Брак без личной подписи невесты недействителен, а подделка подписей — это статья!

— Глупости какие, мы же все равно распишемся! — не унимался Родион. — Какая разница? Она не будет против!

— А я слышал, что невеста отказалась выходить замуж! — воскликнул кто-то из гостей, наблюдавших за этой сценой.

— Вот видите… — Дама в белом прижала к своей груди папку, словно икону, и, когда Родион вновь открыл рот, чтобы что-то сказать, грозно протрубила:

— А ну-ка, новобрачный, посторонитесь! Церемония отменяется, и точка! Когда решите свои проблемы, тогда и распишетесь! — Толкнув Родиона круглым массивным плечом, она миновала его и торопливо зашагала прочь. Следом за ней двинулись и ее коллеги.

— Погодите! Я оплачу вам лишнее время! Сейчас невесте станет получше, и она подпишет! Алиса! Алисочка! Как ты, дорогая? — Родион обернулся. Его взгляд, помутневший от злости, уперся в Ивана и мгновенно изменился, сделавшись кротким и слегка испуганным.

— Я увидел, что Алиса пришла в себя, и подумал, что мы могли бы продолжить… — начал оправдываться он. — Попроси их задержаться ненадолго. Может, хоть тебя они послушают?

— Оставь их в покое! — резко оборвал его Иван, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться потоком ругательств, но успел лишь процедить сквозь зубы «Скотина!», а затем отвлекся на вой сирены. Звук, поначалу тонкий, как комариный писк, быстро нарастал, и вскоре прямо к поляне подкатила «скорая».

Из машины выпрыгнули двое: молодой парень в серо-зеленом медицинском костюме и женщина лет пятидесяти, в мятом белом халате, с обветренным лицом и усталым взглядом. Иван махнул им рукой и указал на Алису. Они поспешили к ней, покачивая оранжевыми чемоданчиками с красным крестом на боку.

— Что случилось? — спросила женщина-врач, опускаясь на корточки рядом с Алисой и нащупывая пульс у нее на запястье.

— Ничего страшного, просто немного голова закружилась, — пробормотала Алиса и слабо улыбнулась. Ее лицо уже не выглядело таким безжизненным, даже щеки слегка порозовели, и у Ивана отлегло от сердца.

— Ничего себе, закружилась! — проворчал он, одаривая ее укоризненным взглядом, и, повернувшись к врачам, сообщил: — У нее случился обморок.

— Обморок? И насколько продолжительный? — Врач нахмурилась, заглядывая Алисе под веко. Распахнув оранжевый чемоданчик, она извлекла оттуда тонометр и принялась замерять ей давление.

— Наверное, минуты три, — ответил Иван, подумав о том, что это были самые длинные минуты в его жизни.

— Довольно долго… Это может быть что-то серьезное… — К усталости на лице врача добавилось выражение озабоченности. — И давление ниже нормы, — добавила она, взглянув на экран тонометра. Отточенным движением стянув с руки Алисы компрессионную манжету, она поднялась на ноги и строго произнесла: — Пациентку необходимо доставить в больницу для обследования.

— Нет-нет, я не могу никуда ехать! — Алиса порывисто села, опираясь на руки, и принялась озираться, словно искала кого-то среди гостей, толпившихся вокруг. Затем она вскинула на Ивана горящий взгляд и огорошила его странным вопросом:

— Вань, ты не видел… Мирона?

— Родиона? — переспросил Иван, хотя отлично расслышал произнесенное имя. Оно показалось ему знакомым и вызвало странное неприятное чувство, словно он когда-то встречался с человеком, которого так звали, но подробности этой встречи ускользали от его сознания.

— Здесь был Мирон… Помнишь того горбатого мальчика, с которым ты однажды подрался в этом клубе, на пляже? Это случилось в наш последний приезд сюда, перед тем, как я упала с лестницы…

— Какой Мирон? — Иван с недоумением смотрел на сестру. — Алиса, ты бредишь! Тебе надо в больницу. Врачи ждут.

— Да нет же, не брежу! Я видела его! На нем была форма служащего этого клуба! Найди его, ну пожалуйста!

Иван повернулся к гостям. Одни смотрели на него и Алису с нескрываемым любопытством, другие перешептывались, бросая встревоженные взгляды в сторону леса.

— Кто-нибудь знает, кто такой Мирон? — спросил он.

Из толпы выступил мужчина в сером костюме — дальний родственник со стороны отца, которого Иван видел второй раз в жизни.

— Да, здесь мельтешил какой-то горбатый парнишка в форме официанта, неуклюжий такой… Я наблюдал за ним, еще удивился, что горбуну доверили обслуживать столы. Какой из него официант?! Он же чудом не переколотил всю посуду!

— И куда же он подевался?

Родственник пожал плечами и, кашлянув в кулак, неуверенно произнес:

— Вроде бы ушел в лес. Подозрительный тип. Я еще подумал, может, он украл что-то?

Иван похолодел.

— Горбун в форме официанта? Точно? — недоверчиво переспросил он.

— Ну да, — кивнул родственник. — Белая рубашка, коричневый фартук, эмблема клуба на груди, как и у всего местного персонала.

— Сейчас выясним! — Иван стремительным движением руки извлек из кармана телефон и набрал номер администрации клуба.

— Парк-отель «Гринвуд», — ответил ему бойкий девичий голос.

— Будьте добры, назовите мне официантов, которые обслуживали свадебный банкет.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась девушка.

— Пока нет, но может случиться. Есть подозрение, что здесь находится посторонний человек в форме обслуги. Проверьте, нет ли у вас горбатого сотрудника по имени Мирон.

— Минутку… Проверю список сотрудников… — В трубке повисла тишина, а потом звонкий голос ответил: — Нет, у нас такого нет! И вообще, мы не принимаем на работу людей с физическими дефектами. У нас строгие требования к внешнему виду. Может, он подменный, из агентства?

— Уточните, пожалуйста, — попросил Иван.

Спустя пару минут ожидания девушка на другом конце связи сообщила:

— Не было никаких подменных, все наши люди на месте. Вероятно, этот человек проник на территорию незаконно. Хотите, я сообщу в охрану?

— Не надо, сами разберемся! — ответил Иван и отключился.

— Давайте сначала разберемся с пациенткой! — вмешалась врач. — Везти ее в больницу, или будете писать отказ от госпитализации?

— Конечно, везти! — ответил Иван. Несмотря на протестующие возгласы Алисы, он усадил ее в кресло и покатил к машине «скорой». Медработники подхватили свои чемоданчики и последовали за ним. Алису погрузили в «скорую», рядом с ней разместились родители, а Иван вместе с Родионом и Лерой направился к автомобильной стоянке, собираясь сопровождать «скорую» на своем джипе.

Две машины, одна за другой, выехали с территории клуба и помчались по разбитой асфальтовой дороге, подпрыгивая на ухабах.

Поселковая больница располагалась в трехэтажном кирпичном здании с мутными окнами, тесными коридорами и стойким запахом хлорки. Лампы дневного света мерцали, разбрасывая неровные дрожащие тени, и в этом зыбком полусвете фигуры людей теряли четкость, превращаясь в скользящие призрачные силуэты.

Алису на каталке завезли в палату — маленькую, тесную, с высоким окном, за которым уже сгущались сумерки. Скромное убранство навевало тоску: три кровати, застеленные выцветшими пледами, тумбочки из некрашеного дерева с темными кругами от кружек и стаканов, одинокая пустая вазочка на подоконнике. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-зеленый цвет, местами были обезображены пятнами отслоившейся штукатурки, и в этих проплешинах, казалось, копошилось что-то темное. Дежурный врач, худощавый мужчина с седыми волосами, выбившимися из-под колпака, долго изучал документы, переданные ему врачами «скорой», а затем беспомощно развел руками:

— Сегодня обследование сделать не получится, специалисты уже ушли. Утром проведем, часов в девять. Пусть она пока отдыхает, медсестра за ней присмотрит, давление померит. Один из сопровождающих может остаться, а остальных я попрошу покинуть здание, мы скоро закрываемся.

Столпившиеся перед врачом сопровождающие — родители Алисы, Родион, Иван и Лера, — принялись спорить о том, кто из них останется с Алисой до утра. Врач выжидающе смотрел на них пару минут, а затем, увидев, что родственники не могут договориться, строго произнес:

— Больница не проходной двор, сами понимаете! И не базарная площадь! Здесь нельзя шуметь, обсуждайте свои дела снаружи!

Не дождавшись от спорщиков никакой реакции, врач постучал ладонью по столу и указал на Родиона.

— Вот вы, уважаемый, кем приходитесь больной?

— Я?.. — Родион растерянно заморгал, но спустя секунду нашелся: — Муж!

— Отлично! Значит, вы и останетесь. Остальных попрошу на выход!

— Но как же так?! — возмутилась Ольга Альбертовна, мать Алисы. — Она же моя дочь, вы не имеете права меня выгонять!

— Ошибаетесь, имею! — рявкнул врач, теряя терпение, и его запавшие тусклые глаза налились свинцом. — У нас не детская поликлиника, знаете ли!

Лицо Ольги Альбертовны приобрело выражение благородного негодования и пошло красными пятнами, а взгляд исполнился решимости отстаивать свою позицию до конца, но тут вмешался Родион:

— Не волнуйтесь, я подежурю. Обещаю, глаз не сомкну. Все будет в порядке!

Иван посмотрел на него долгим тяжелым взглядом, подозревая, что тот старается не ради Алисы, а пытается выслужиться перед ним, своим боссом, но ничего не сказал.

Родион же старался вовсю: скрестив руки на груди, он вполне правдоподобно изобразил на лице глубокую озабоченность, однако в его глазах, маленьких, бегающих, не было ни тени настоящей тревоги, скорее, азарт игрока, который поставил на кон все и теперь боится, что партию отменят.

Развернувшись, Иван зашагал к палате Алисы и, приоткрыв дверь, заглянул внутрь.

— Алиса, — тихо позвал он.

Сестра лежала на кровати, укрытая тонким одеялом, и смотрела в потолок. Лицо ее, бледное, как воск, казалось чужим и отстраненным, будто она мысленно парила где-то далеко. Заметив Ивана, она повернула голову и устремила на него безучастный взгляд.

— Ваня, зачем ты меня сюда привез? Вдруг Мирон вернется, а меня нет? Я хочу с ним увидеться.

Иван прошел к кровати, присел на край, и старый деревянный каркас жалобно скрипнул под его тяжестью. Он взял ее за руку — холодную, тонкую, с синими прожилками, похожими на русла пересохших рек, — и сжал в своих ладонях.

— Алиса, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, — я навел справки о твоем Мироне. Он проходимец, понимаешь? Обманом проник на торжество, переодевшись в форму обслуги, которую, скорее всего, где-то украл. Никто из гостей и работников клуба его не знает. Он — опасный тип, и мы должны подать заявление в полицию.

— Нет! — Она порывисто приподнялась, и одеяло сползло ниже, из-под него показалась больничная рубашка с завязками, слишком большая и слишком чужая. — Не надо полиции! Мирон не опасен, он хороший! Я же знаю его с детства, Ваня!

Иван обнял ее, прижимая к себе, и почувствовал, как она дрожит — мелкой, нервной дрожью, словно осиновый лист на ветру.

— Ты устала и переволновалась. Врачи сказали, это нервное истощение. Тебе нужно отдохнуть.

— Ты не веришь мне, — прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Никто не верит. Все считают, что лучше меня знают, как мне жить.

Он поцеловал ее в макушку — туда, где волосы расходились тоненькими светлыми спиралями, пахнущими шампунем и чем-то еще, необычным и волшебным. Этот запах всегда витал вокруг нее с того момента, как она появилась в их доме — невесть откуда взявшаяся годовалая малышка, насмерть перепуганная.

История ее происхождения долгое время оставалась для Ивана тайной за семью печатями и до сих пор полностью не раскрылась. Родители сказали Ивану, которому на тот момент исполнилось девять, что кто-то подбросил ребенка под дверь их квартиры и они решили оставить найденыша себе, но через некоторое время Иван случайно подслушал их разговор и узнал о том, что эта странная чужая девочка была найдена вовсе не у их порога, а в дремучем лесу, вдали от населенных пунктов. Ее принес к ним в дом дед Ивана по матери, этнограф Альберт Станиславович Ростоцкий, который, если верить его словам, нашел ее, когда возвращался из очередной экспедиции по деревням, где собирал свой этнографический материал. Двигаясь пешком через лес, он направлялся к поселку, чтобы сесть там на автобус, идущий до города, и вдруг его внимание привлек жалобный писк, доносившийся из-под раскидистой ели. Заглянув под нижние ветви, дед обнаружил плетеную корзинку, явно спрятанную там от посторонних глаз. В ней барахтался младенец. Передавая находку родителям Ивана, дед умолял их сохранить в тайне тот факт, что они получили ребенка от него, но не объяснил, почему это важно, сказал лишь, что разглашение правды может навлечь смертельную опасность и на малышку, и на всю их семью.

Иван был заинтригован, ему хотелось знать больше подробностей, но расспрашивать родителей он не рискнул, догадываясь, что вместо ответов получит нагоняй за излишнее любопытство. У деда тоже ничего нельзя было узнать, к тому времени его уже не было в живых: он стал жертвой грабителей, забравшихся ночью в его квартиру. Дед жил один и редко бывал дома, почти все время пропадая в своих этнографических экспедициях, и надо же было такому случиться, что преступники решились на ограбление именно тогда, когда хозяин вернулся домой. При этом на квартиру ни разу не покушались во время его отсутствия, длившегося порой месяцами. И вообще, в этом деле было много странностей. Иван пытался обратить на это внимание родителей, но они его не слушали, целиком погрузившись в заботы о своей новообретенной дочери: выхлопотав все необходимые документы, они удочерили ее и порхали над ней, позабыв обо всем на свете, в том числе и о своем сыне. Иван был этому совсем не рад и даже помышлял о побеге из дома, чтобы заставить их вспомнить о его существовании. Однако сбежать он так и не решился и постепенно свыкся с тем, что у него есть сестра, а с годами даже привязался к ней.

Теперь же, глядя на Алису, на ее несчастное лицо, и чувствуя на себе ее беспомощный взгляд, Иван вдруг остро осознал свою вину за то, что когда-то ревновал к ней родителей, избегал ее, поддразнивал, а повзрослев, вмешивался в ее планы и принимал за нее важные решения. Он даже пытался выдать Алису замуж за нелюбимого человека, лишь бы облегчить себе жизнь, ведь с возрастом родителям стало тяжело вывозить ее на прогулку, и это легло на его плечи.

Судьба и без того была немилосердна к Алисе: в младенческом возрасте ее бросили в лесу, и если бы не дед, она бы, скорее всего, не выжила. Тогда у Ивана не было бы сестры. Каким бы он вырос, не появись она в их семье? Вероятно, стал бы еще большим эгоистом, чем сейчас. Все-таки Алиса многому его научила, например, помогла осознать, что мир не крутится вокруг него, и что когда делишься с кем-то своей радостью, радости становится больше.

— Прости меня, сестренка, — выдохнул он и погладил ее по волосам. — За все прости. Мы все уладим. Не будет никакой свадьбы, если не хочешь. Я все отменю.

Она улыбнулась, слабо, уголками губ, и в этой улыбке было столько горечи, что у Ивана защемило сердце.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты хороший брат. Самый лучший.

Он еще раз поцеловал ее в макушку, поправил одеяло, подоткнул края, как когда-то, в детстве, когда она болела и он сидел с ней вместо няньки. Потом он поднялся на ноги, не выпуская ее руки.

— Выздоравливай, — сказал он. — Завтра я приеду и, если все будет в порядке, заберу тебя отсюда.

— Ваня, — позвала она, когда он уже взялся за дверную ручку. — Обещай, что не прогонишь Мирона, если он снова появится. Пожалуйста.

Иван обернулся.

— Обещаю, — сказал он и вышел в коридор.

Родители, Родион и Лера поджидали его у выхода на лестницу в компании дежурной медсестры, которая стояла, подбоченившись, со связкой ключей в руке: судя по всему, дожидалась, когда все уйдут, чтобы запереть двери на замок.

Мать, заметив Ивана, прижала руки к груди и скомкала платок, но в ее глазах уже не было такой бескрайней тревоги.

— Ну как Алиса? — спросила она, шагая ему навстречу.

— В порядке, но очень устала, — ответил Иван. — Можете зайти к ней, только ненадолго.

— Вообще-то нас тут поторапливают! Пора ехать, — сказал отец, недобро покосившись на медсестру, и буркнул себе под нос: — Режим у них, видите ли! — Он поддерживал мать, слегка приобняв ее за плечи, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было серым, как старая штукатурка. Родион подпирал стену, нервно теребя галстук. Лера ходила взад и вперед медленной шаткой походкой.

— Что ж, едем, — кивнул Иван.

— Я остаюсь дежурить, — напомнил Родион, усаживаясь на узкую скамейку у двери.

— Надеюсь на тебя, — бросил ему Иван и, скользнув взглядом по его крапчатой лысине, пошел к выходу. Лера засеменила следом, стуча каблуками. Звук ее шагов, эхом разносившийся в больничной тишине, напоминал цокот козьих копыт, легкий и дробный.

К тому времени на улице почти стемнело, и луна низко висела над кромкой леса, видневшегося вдали. Воздух, насыщенный сыростью и холодом, пах грибами, прелыми листьями и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, похожим на запах увядающих роз.

Спускаясь с крыльца, Иван почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. В одном из окон на третьем этаже отчетливо выделялся темный силуэт, прильнувший к стеклу. Кто-то наблюдал оттуда за входом в больницу. Через мгновение силуэт отшатнулся и исчез в недрах больничной палаты.

Глава 5. Странные рисунки

Всю дорогу Лера порывалась всячески привлечь к себе внимание: роняла пустые фразы, вздыхала, ерзала и то и дело перекидывала ногу на ногу. Родители дремали на заднем сиденье, склонившись друг к другу. Иван молчал, глядя на пустынную дорогу, освещенную светом из окон домов, тянувшихся по обе стороны. Вскоре дома остались позади, и тьма подступила вплотную.

Когда они вернулись на поляну, перед ними предстала инфернальная картина, чем-то напоминавшая полотна Босха или Гойи. Столы опустели, и прямоугольники скатертей белели в вечерней мгле, вызывая ассоциацию с открытыми гробами, готовыми принять усопших в свое атласное нутро. Свечи догорали, оплывали воском, и их слабый огонь, трепеща на ветру, отражался на лицах гостей зловещими бликами. Светодиодные гирлянды мигали, как блуждающие огоньки над болотом, выхватывая из тьмы то чью-то обезображенную тенями гримасу, то пустой бокал, то пятно разлитого вина, похожее на кровь. Среди сосен, обступавших поляну, сгущались тени, и в них, казалось, что-то шмыгало туда-сюда — то ли звери, то ли птицы, то ли нечто неведомое, менявшее свой облик прямо на ходу.

Работников загса уже не было; арку, увитую розами, и столик для регистрации убрали, но гости, как ни странно, не разошлись. Все собрались за одним столом, стоявшим на краю поляны, и, сгрудившись в кучки, негромко переговаривались. Над поляной разносился сухой трескучий шепот, словно где-то поблизости кружила стая летучих мышей. В тихом постукивании вилок и ножей о тарелки чудилось клацанье когтей крадущегося в ночи монстра. Во взглядах гостей, то и дело смотревших в лес, туда, где между стволами клубилась чернота, читался суеверный страх, разбавленный любопытством.

Когда Иван, его родители и Лера приближались к столам, в тишине тонко зазвенели столкнувшиеся бокалы: судя по всему, у гостей нашелся повод для тоста.

— Опоздавшим — штрафную! — крикнул кто-то пьяным голосом. На него зашикали, и тот мгновенно съежился, прикрыв рот ладонью и округлив глаза: вероятно, демонстрировал, что осознал неуместность шутки и раскаивается, однако выглядело это так, словно он продолжает ломать комедию.

— А давайте! — неожиданно отозвалась Ольга Альбертовна, усаживаясь за стол. — Хоть и сорвалась свадьба, но не пропадать же добру!

Иван с удивлением взглянул на мать. Она, как обычно, пыталась скрыть эмоции перед посторонними, но вымученная улыбка, дрожавшая на ее бледном встревоженном лице, ничего не скрывала.

Сергей Андреевич, его отец, не спешил садиться, продолжая стоять у стола навытяжку, как солдат на плацу, но руки, заложенные за спину, слегка подрагивали.

— Как Алиса? Почему не вернулась? У нее что-то серьезное? — поинтересовалась женщина, кутавшаяся в ажурную шаль.

— Пока неизвестно, завтра скажут. — Ольга Альбертовна не удержалась от тягостного вздоха. — У нее была серьезная травма из-за падения, и это подорвало ее здоровье, с тех пор голова часто кружится, хотя обмороков раньше не случалось.

— Все будет хорошо, — уверенным тоном произнес Сергей Андреевич, переступив с ноги на ногу, и, помедлив немного, опустился на стул рядом со своей супругой.

Воцарилась тишина. Ветер, налетавший порывами, раскачивал тяжелые хвойные ветви, и они скрежетали, как кости, трущиеся друг о друга.

Иван тоже сел за стол и присмотрелся к гостям. Двое мужчин в дорогих костюмах — партнеры по бизнесу — неторопливо доедали закуски, оставшиеся на полупустых блюдах. Толстый дядюшка, похожий на Карлсона, с такой же прической и в подтяжках, жевал отбивную, то и дело откладывая нож и вилку, чтобы вытереть пот, ручьями стекавший со лба. Другой родственник, имя которого Иван никак не мог вспомнить, наоборот, почти ничего не брал в рот, только цедил какой-то напиток из большого пузатого бокала и бормотал что-то про «неладное». Три подруги матери, все в ярких платьях, с накладными ресницами и браслетами, звеневшими при каждом движении, как кандалы, еле слышно перешептывались и переглядывались. Вдруг одна из них, чопорная дама с узким длинным лицом, казавшимся еще длиннее из-за высокой прически, неловко улыбнулась и спросила, обращаясь к Ольге Альбертовне:

— Я прошу прощения за бестактный вопрос, но… ходят слухи, что ваша Алиса — найденыш. Говорят, ее нашли в лесу. Правда ли это?

Ольга Альбертовна вздрогнула и подняла взгляд на мужа. Сергей Андреевич кашлянул, поправил галстук и, немного помедлив, ответил:

— Что ж, если ходят слухи, то не вижу смысла скрывать… Так оно и есть.

Над столом прокатился удивленный вздох.

— Расскажите, как это случилось, — попросила узколицая дама, и все гости разом замерли, уставившись на отца. Иван тоже замер. Он знал эту историю, но поверхностно, из обрывков случайно пойманных фраз и туманных намеков, которыми иногда обменивались родители.

Сергей Андреевич глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть на глубину, и неохотно заговорил:

— Да тут, собственно, и рассказывать нечего. Вообще-то, мы хотели сохранить эту информацию в тайне, но, поскольку это уже не тайна… Алису нашел в лесу мой тесть. Он был этнографом, всю жизнь странствовал по селам и деревням, затерянным в глуши, изучал быт и обычаи местных жителей. Часто пропадал в экспедициях на месяцы, а то и на годы. Мы редко его видели.

Сергей Андреевич замолчал, налил себе вина, выпил залпом, и продолжил:

— Однажды ночью нас разбудил стук в дверь. Кто-то колотил в нее с такой силой, что мы с женой не на шутку перепугались, подумали, что к нам ломится сумасшедший или пьяный. Но это был наш Альберт Станиславович, грязный, исцарапанный; одежда висела на нем клочьями, а в руках он держал корзинку, в которой, как мне показалось на первый взгляд, лежало какое-то тряпье. Но потом тряпье зашевелилось, и оттуда донесся писк.

Отец перевел дух. Гости сидели, подавшись вперед, и молчали, как на похоронах. Даже похожий на Карлсона дядюшка перестал жевать, застыв с набитым ртом.

— А дальше? — подала голос дама с высокой прической, нетерпеливо забарабанив пальцами по столу.

— Как вы уже поняли, в корзинке был ребенок, — продолжил Сергей Андреевич. — Крошечная девочка, с виду шести-семи месяцев от роду. Альберт Станиславович сказал, что нашел ее в лесу, и вручил мне корзинку с просьбой пристроить куда следует. От наших вопросов и возражений он только отмахнулся и, сославшись на срочные дела, сразу ушел. Больше мы его не видели… в смысле, живым.

Гости разразились потрясенными возгласами.

— В ту же ночь его убили, — скорбным тоном продолжил Сергей Андреевич. — Альберт Станиславович стал жертвой грабителей, забравшихся в дом.

— Какой ужас! — ахнули в унисон три подруги, а партнеры по бизнесу, до этого невозмутимые и безучастные, заметно оживились: один озадаченно изогнул бровь, другой покачал головой и пробасил:

— Как так?! Человек месяцами дома не бывал, а воры залезли именно в тот день, когда он соизволил вернуться! Хм… Вот же невезуха!

— Да, действительно, выглядит как роковое стечение обстоятельств. Что самое удивительное, в квартире у Альберта Станиславовича абсолютно нечего было красть. Воры перевернули вверх дном весь кабинет: пол был усыпан бумагами, ящики выдвинуты, замок в бюро взломан. Бездыханное тело тестя лежало между столом и шкафом, скрытое под ворохом книг, сметенных с полок. Мы так и не узнали, пропало ли у него что-нибудь или воры ушли несолоно хлебавши. Насколько мне известно, Альберт Станиславович не хранил дома денег и ценностей. Месть тоже исключается: врагов у него не было, с соседями и родственниками он почти не общался и всю свою жизнь путешествовал, собирая этнографический материал для книги, которую мечтал издать.

— А ребенок? — опомнилась узколицая дама. — Удалось найти родителей и узнать, кто бросил его в лесу?

— Нет, не удалось, — покачала головой Ольга Альбертовна. — Может быть, просто плохо искали. У полиции и без этого хватает забот, а мы… мы полюбили Алису, как родную. Если бы объявились ее родители, нам, возможно, пришлось бы расстаться с ней, и это стало бы для нас большой трагедией, поэтому мы и не пытались докопаться до истины. Знаете, она очень… необычная девочка, в детстве почти не играла в куклы, зато могла часами разглядывать какую-нибудь букашку или травинку, приходила в восторг при виде птиц и бабочек, любила смотреть на деревья, на небо... При этом у нее были такие глаза, будто она видела там что-то невероятно прекрасное. Позже и я, наблюдая за ней, начала замечать красоту вокруг. Алиса научила нас смотреть на этот мир иначе.

Иван, погрузившийся в размышления, уже не слышал последних слов. Он вспоминал тот день, когда увидел разгромленный кабинет деда, и противный холодок змеился по его спине. Хаос, открывшийся перед ним тогда, поверг его в шок, хотя тело деда к тому времени уже увезли. Родители приехали в квартиру Альберта Станиславовича, чтобы забрать какие-то документы, необходимые для похорон, а заодно решили навести там порядок. Они долго копались в бумагах, не обращая внимания на Ивана, слонявшегося из угла в угол, а он, девятилетний мальчишка с богатым воображением, не просто слонялся, а представлял себе, как произошло преступление. Словно наяву он слышал шаги крадущихся по коридору воров, глухой удар обрушившейся на голову деда бронзовой статуэтки, которой тот был убит, звон разбитого стекла в дверцах шкафов, шелест страниц падавших с полок книг. А потом Иван увидел раскрытую тетрадь, валявшуюся на полу, и его внимание привлек странный рисунок на весь разворот, который врезался ему в память так, что долгие годы снился в ночных кошмарах.

Там были нарисованы рогатые существа. Их силуэты угадывались в небрежной черкотне, сделанной карандашом, и чем дольше Иван смотрел на рисунок, тем больше существ находил на нем. Безобразные, злобные, ухмыляющиеся рожи проступали из хаоса линий и множились, множились, расползаясь по страницам, как тараканы.

У одного из существ, изображенного сидящим на корточках в левом нижнем углу тетрадного листа, рога вились бараньими спиралями, а глаза были обозначены жирными крестиками, похожими на те, какими мама Ивана зачеркивала даты в своем календаре. Другое существо, вытянувшееся в прыжке, представляло собой помесь человека и свиньи: спину покрывала щетина, а руки и ноги, раскинутые в стороны, оканчивались острыми копытцами. Третье, четвертое, пятое — существа были повсюду, стоило только чуть пристальнее вглядеться в переплетение линий и штрихов. И все они смотрели на Ивана, кто-то — с хитрым прищуром, кто-то — с недоброй гримасой, и взгляды их казались живыми, колючими, полными звериной злобы.

Иван перевернул страницу, спеша убрать этот рисунок с глаз долой, и увидел другой, не менее жуткий. На нем была глухая деревня, изображенная в том же стиле: наслоение небрежных штрихов, сквозь которые проступали смутные контуры домов. Картинка всплыла в памяти Ивана так отчетливо, что сейчас, спустя почти двадцать лет, сидя за столом среди перешептывающихся гостей, он видел в ней каждый штрих, словно держал рисунок в руках.

Деревня ютилась на краю оврага — дюжина черных покосившихся изб с провалившимися крышами и окнами-дуплами. Над ней темнел зубчатый край облезлого леса, похожий на стену острога. На краю деревни, у колодца с покосившимся журавлем, толпились фигуры — низкорослые, нескладные, с неестественно длинными руками. Спустя мгновение Иван разглядел у них рога и понял, что это были те же существа, каких он видел на предыдущем рисунке. А потом он разглядел и других рогатых — их наполовину человеческие, наполовину звериные силуэты угадывались повсюду: за окнами, в дверных проемах, на крышах, в тени трухлявых заборов. А там, где дорога уходила в лес, стоял столбик-указатель, такой же почерневший и гнилой, как дома, заборы и колодец с журавлем. На нем было коряво вырезано название деревни: «Чертолесье».

Иван смотрел, не в силах отвести взгляд, и вдруг ему почудилось, что деревня вместе с рисунком стремительно увеличивается, а сам он словно проваливается в нее. Перепугавшись не на шутку, он хотел позвать отца, но голос пропал, как бывало в кошмарных снах. Прошло немало времени, прежде чем приступ страха прошел, а любопытство возобладало, и он вновь решился перевернуть страницу.

На следующем развороте было… капище. Тогда Иван еще не знал, что такое капище, но остро ощутил суровую и тягостную атмосферу этого места. И еще ему показалось, что оно давит ему на глаза. На лесной прогалине, окруженные крепким забором из заостренных бревен, стояли грубо вытесанные столбы с лицами — важными, строгими, смотревшими на него с упреком в круглых глазах-ямах. «Идолы», — вспомнилось ему подходящее слово. В центре прогалины лежал плоский камень, а рядом с ним чернело кострище, над которым клубился дым, нарисованный так искусно, что Ивану почудилось, будто он чувствует его горьковатый запах, даже в носу защекотало. Вокруг кострища и камня плясали тени рогатых существ, торжествующе вскинувших руки к небу, но их самих нигде не было видно.

Внезапно, как показалось Ивану, одна из теней на рисунке шевельнулась и потянулась к нему. Он вздрогнул и захлопнул тетрадь, но страницы, потревоженные сквозняком, вздыбились и зашуршали, а когда улеглись, перед ним открылся новый рисунок. Оттуда на него глянул лысый старик с лицом, сморщенным, как старый гриб. Он сидел на пне, его руки опирались на корявую палку, зажатую между коленями, а глаза наполовину скрывались под складчатыми веками. На впалой груди старика висел амулет, похожий на солнце и одновременно на глаз какого-то сказочного чудовища: в центре «солнца» чернела крупная точка-зрачок, заключенная в несколько неровных окружностей, пересекавшихся между собой.

«Глаз» смотрел прямо на Ивана и, казалось, видел его насквозь. Иван почти не сомневался, что и «глаз», и лысый старик существовали на самом деле, как и деревня с жутким названием «Чертолесье», капище и рогатые существа. Ведь маловероятно, что Альберт Станиславович все это выдумал, он никогда не отличался богатой фантазией.

Снова потянуло сквозняком. Зашуршали, переворачиваясь, тетрадные листы, и в следующий миг перед Иваном раскрылся новый разворот с рисунком, но он не успел его рассмотреть: появилась мать, схватила тетрадь и бросила в коробку, стоявшую посреди комнаты, куда они с отцом все это время складывали бумаги деда.

— Неприлично читать чужие записи без разрешения, — проворчала она, продолжая подбирать с пола тетради и книги.

— Там не было записей, одни рисунки, — возразил Иван, вздыхая с сожалением. Несмотря на то, что рисунки пугали его, он хотел просмотреть всю тетрадь до конца.

— Неважно! Чужое есть чужое! — не оборачиваясь, отрезала мать. — Это дедушкины рабочие наброски. Он изучал культуру и обычаи разных народов, вот и зарисовывал какие-то детали.

— Значит, он рисовал то, что видел? — уточнил Иван, чувствуя, как весь покрывается гусиной кожей.

— Полагаю, что да.

— Но там такие странные существа… Они как люди, только с рогами. И с копытами.

— Правда? — Мать обернулась и растерянно уставилась на него, но потом отмахнулась, смеясь: — Дедушка, наверное, просто дурачился!

Иван не поверил: уж слишком серьезным человеком был его дед для того, чтобы так дурачиться. Вспоминая об этом сейчас, он подумал о сумасшедшей старухе, которая появилась на свадьбе Алисы и кричала что-то о чертях. Теперь она казалась ему не такой уж и сумасшедшей. Не то чтобы Иван верил в существование нечисти, но он не привык сбрасывать со счетов подобные совпадения.

— Сынок… — Голос матери вывел его из оцепенения. — Что с тобой? Ты так побледнел!

— Мам, а помнишь, как после смерти деда вы с папой наводили порядок в его квартире и я тогда нашел тетрадь с рисунками, а ты забрала ее у меня? — спросил Иван и почувствовал, как мать, сидевшая рядом с ним, напряглась. Значит, помнит. — Где сейчас эта тетрадь?

— Какая тетрадь? Какие рисунки? — Удивление в ее голосе звучало фальшиво. Она сделала вид, что не понимает, о какой тетради идет речь, но в ее глазах мелькнула тревога.

— Там были рогатые существа, и ты еще сказала, что дед нарисовал их, потому что дурачился. А ты не думаешь, что он мог видеть этих существ на самом деле?

— Глупости... — Она взъерошила его волосы. — Ты уже такой взрослый, сынок. Неужели все еще веришь в сказки? Не мог он их видеть, таких существ не бывает. Ну, может быть, они ему померещились. Знаешь, в последнее время он был слегка не в себе. А почему ты заговорил об этих рисунках?

— Сегодня на свадьбе старуха кричала, что тут водятся черти, вот я и вспомнил, — пояснил Иван. — Ведь и дед рисовал чертей.

— Эта старуха сумасшедшая, разве ты не заметил? — возразила мать. — Выброси из головы эту чепуху!

— Может, это и чепуха, но ведь сразу после инцидента со старухой Алисе стало плохо и свадьба сорвалась. Тут невольно поверишь в темные силы. А дед… Его смерть была странной. Зачем грабителям понадобилось его убивать? Едва ли он мог оказать им сопротивление. Вдруг причина его убийства кроется в чем-то другом?

— И в чем же? — Мать посмотрела на него ласково и терпеливо, словно он вновь был ребенком, из которого так и сыпались дурацкие вопросы.

— Ну-у… Например, дед мог случайно раскрыть чью-то тайну, раздобыть секретную информацию и где-то рассказать об этом, поэтому кто-то заставил его замолчать.

— Какой же ты у меня фантазер! — Она тихо рассмеялась и потрепала его по плечу. — Сейчас ночь, рядом лес, вот и лезут тебе в голову странные мысли. Проснешься утром и посмеешься над собой, вспоминая об этом.

— И все же… Ты так и не ответила. Где сейчас эта тетрадь? — не отступал Иван.

В разговор вмешался отец, который стоял поодаль, привалившись плечом к стволу сосны.

— Послушай моего совета, сынок… — начал он. — Не копайся ты в этом старом деле. Что было, то прошло и быльем поросло. Не надо прошлое ворошить. Альберт Станиславович был... чудаковатым человеком. Мы его почти не знали. Он появлялся раз в несколько месяцев, привозил какие-то жуткие вещи, а потом исчезал. После его смерти... — Отец замолчал, морща лоб, словно тщательно подбирал слова, а затем, после длинной паузы, коротко произнес, как отрезал: — В его бумагах мы нашли много такого, чего лучше не знать.

— Какого «такого»? — оживился Иван.

— Не спрашивай, этих бумаг уже нет, мы все сожгли.

— Сожгли? Даже научные труды?

— Все подчистую. Вынесли коробки во двор, сложили в железную бочку, и огонь все уничтожил.

Иван смотрел на родителей, и холодок, то и дело пробегавший по его спине, становился все ощутимее. Теперь он понимал, почему они так редко говорили о деде, почему в доме не было ни одной его фотографии и почему мать всегда переводила разговор на другую тему, стоило Ивану заговорить о нем.

— А Алиса? — спросил он вдруг. — Вы верите, что дед нашел ее в лесу?

Отец и мать переглянулись. В этих взглядах было общее знание, то, что они никогда не произносили вслух.

— Вы не верите, — ответил за них Иван.

Они промолчали.

Стало слышно, как перешептываются гости, и кто-то вдруг предложил разойтись, а остальные с явным облегчением подхватили эту мысль. Появились официанты, унесли остатки еды и напитков, а затем начали разбирать столы. Гости потянулись к своим домикам, и вскоре поляна опустела. Остались только Иван, Лера и несколько официантов, которые сворачивали скатерти и гасили свечи. Официанты работали молча, быстро, в их лицах и движениях было что-то скорбное.

Дождавшись, когда все уберут, Иван направился к себе.

— Иван, подожди! — Лера догнала его у самой двери в дом, схватила за рукав. — Ты не хочешь... ну, поговорить? Выпить чаю? Мне так страшно одной!

Она заглянула ему в глаза, и он прочитал в этом взгляде приглашение — то самое, которое женщины бросают мужчинам, когда хотят, чтобы их проводили в номер. Лера была симпатичной: стройные ноги, пышные волосы, пухлые губы. Но сейчас, в мерцающем свете гирлянд, она казалась ему не девушкой, а хищным растением, которое протягивает свои липкие щупальца, чтобы опутать и удержать, а затем употребить в пищу.

До сих пор Ивану не встретилась ни одна девушка, в искренность чувств которой он бы поверил. Все они хотели одного: денег.

— Нет, Лера! — отрезал он. — Если очень страшно, позови охрану, пусть подежурят у твоего номера. А я устал.

— Но, Иван...

— Как-нибудь в другой раз. — Иван повернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Взгляд Леры, колючий, обиженный, злой, прожигал ему спину, но он не оглянулся. Слишком много всего случилось за этот день, слишком много теней сгустилось вокруг.

Спальня была маленькой, но уютной. Иван рухнул на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Сон пришел сразу, как черная вода, затопившая сознание.

Ему снился лес, дремучий, непроходимый, с вековыми соснами, чьи корни, как змеи, переплетались под ногами. Он шел по мху, продираясь сквозь папоротник, и ветки хлестали его по лицу, оставляя кровавые полосы. Вокруг было темно, хоть глаз выколи, и только редкие звезды пробивались сквозь хвойный полог да где-то вдалеке ухал филин.

А потом Иван увидел тени между стволами. Сначала одну, потом другую, третью. Рогатые существа. Они передвигались на четвереньках, бесшумно, как пауки, и их глаза горели желтым огнем — маслянистым, голодным и ненасытным. Их ветвистые, кривые рога, похожие на коряги, чернели на фоне бледного неба, и в них, казалось, запутались клочья тумана. Существа приближались, обдавая Ивана холодным смрадным дыханием.

Он хотел броситься бежать, но его ноги словно вросли в землю. Хотел закричать, но голос пропал. Попытался зажмуриться, но не смог — наоборот, глаза сами собой широко раскрылись, впуская этот ужас.

Существа окружили его. Он увидел их лица — нечеловеческие, с острыми скулами, провалившимися глазницами и оскаленными ртами, из которых капала слюна. Одно из них подобралось ближе, протянуло длинную руку с кривыми пальцами и острыми когтями и коснулось его щеки. Кожа существа была холодной и шершавой, как кора старого кедра.

Существо заговорило на странном незнакомом языке, состоявшем из звуков, похожих на шелест ветра и скрип сосен, но Иван все понимал — смысл сказанного проникал прямо в его сознание.

— Иди за нами… Твоя сестра ждет тебя...

— Где она? — выдавил он хрипло.

— В Чертолесье. Свадьба у нее, — ответило существо и засмеялось. Все остальные тотчас разразились глумливым раскатистым хохотом.

Иван рванулся прочь, но упал и растянулся на мху, а потом… проснулся.

Он сел на кровати, обливаясь холодным потом. Сердце билось гулко и тяжело, как набат. Комната была залита лунным светом, за окном покачивались ветви деревьев, отбрасывая на стены тени, похожие на рогатых чудовищ.

В этот момент завибрировал телефон. Иван взглянул на экран. Вызов шел от Родиона. Отвечая на него, он догадался, что услышит дурное известие, и предчувствие его не обмануло.

— Иван! Алиса пропала! — вырвался из динамика истеричный голос Родиона, срывающийся на фальцет.

— Как… пропала?! — опешил Иван и схватился за брюки. Его ноги запутались в одной штанине.

— Не знаю! Я задремал у двери, проснулся, а палата пустая! И Алисы нигде нет!

Не прощаясь, Иван отключился, сунул телефон в карман и выбежал из дома. Холодный воздух, полоснувший по лицу, как пощечина, вышиб из него остатки сна. Не чуя ног под собой, он рванул по аллее к автомобильной стоянке.

Ночь была в самом разгаре. Лес, дремучий и черный, как деготь, казался бескрайним и враждебным. Пока Иван мчался на джипе сквозь частокол сосен, ему чудилось, что где-то там, за болотами, в таинственном Чертолесье, зажглись костры, и вокруг них заплясали рогатые кривые тени, приветствуя новую гостью в свадебном платье.