Czytaj książkę: «Бриллиант мадам Помпадур»

© Лагранж П., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

© Nurlan Rakhmonkulov / Shutterstock.com / FOTODOM

Пролог

Герцогиня де Сен-Реми пробудилась в дурном расположении духа. Несмотря на то что время близилось уже к полудню, после вчерашнего бала в Версале, который она посетила по приглашению его величества короля Франции Людовика XIV, блистательная красавица чувствовала себя совершенно разбитой и опустошенной. Дело в том, что король порой – невольно, сам того не подозревая, или же, напротив, намеренно: кто знает?! – доверял герцогине свои сердечные тайны. Вот и вчера, на балу, грациозно выписывая фигуры менуэта, «король-солнце» как бы невзначай намекнул госпоже де Сен-Реми, что очарован своей кузиной, Генриеттой Английской.

Герцогиня оценила вкус его величества: действительно Генриетта Английская, двоюродная сестра французского короля Людовика XIV, дочь казненного английского короля Карла I и французской принцессы Генриетты Марии, была женщиной чрезвычайно активной, живой и остроумной. Она всегда и везде появлялась в окружении самых элегантных кавалеров и самых красивых девушек и охотно приближала к себе талантливых поэтов и драматургов. Жизнь в ее свите буквально бурлила, радуя с утра до вечера различными увеселениями, будь то купание, охота, ловля бабочек или театральные представления.

Кроме того, кузина короля была еще и на редкость красива: высокая, стройная, грациозная брюнетка с нежно-розовой кожей и яркими голубыми глазами. Неудивительно поэтому, что «король-солнце» предпочитал проводить время именно в ее обществе, а уж никак не со своей набожной и тощей супругой – испанской принцессой Марией Терезией.

Попутно Людовик признался герцогине де Сен-Реми, что в молодости едва не женился на Генриетте, и даже выказал сожаление, что матримониальные и политические соображения помешали ему тогда воплотить эту мечту в жизнь.

Умная, проницательная интриганка герцогиня де Сен-Реми сразу же поняла, куда клонит его величество: она прекрасно знала, что Генриетта давно стала своего рода разменной монетой между французским и английским дворами. Даже ее брак с Филиппом Орлеанским, который предпочитал разгульный образ жизни, был по сути своей лишь фикцией.

В отличие от Филиппа, которому в силу собственных комплексов нравилось унижать и обижать Генриетту, Людовик XIV всячески старался утешить кузину, когда та тосковала по родине, и угодить ей. На этот раз роман между королем Франции и красавицей принцессой развивался на глазах у всего двора.

Мария Терезия сочла себя оскорбленной и лично написала письмо Филиппу Орлеанскому, который не любил Версаль и предпочитал пребывать в своей парижской резиденции Тюильри¹ либо в имении Сен-Клу². Причем она ярко и во всех подробностях сообщила герцогу, чем занимается в Версале его супруга со своим кузеном, блистательным «королем-солнцем». Как ни странно, но «рогоносец», если его вообще можно так назвать, счел себя оскорбленным и потребовал немедленного возвращения неверной супруги в Тюильри. Однако Генриетта, несмотря на то что тучи в Версале постепенно над нею сгущались, возвращаться под крыло герцога не торопилась.

Не удовлетворившись письмом Филиппу, Мария Терезия пожаловалась еще и своей свекрови, Анне Австрийской. Мария Терезия отлично знала, какое огромное влияние Анна Австрийская имеет на сына, и потому рассчитывала на ее поддержку.

Она не ошиблась. Между сыном и матерью состоялся нелицеприятный разговор, после которого Людовик достаточно долго пребывал в дурном настроении. Мария Терезия ликовала: соперница устранена! Увы, здесь она ошибалась… На самом деле Людовик просто обдумывал, каким образом продолжить встречи с Генриеттой, не вызывая при этом ревности жены и раздражения матери.

Выслушав короля, умудренная в амурных делах герцогиня де Сен-Реми, выписывая своими стройными ножками очередную замысловатую фигуру в танце, подала его величеству блестящую идею: Людовик должен сделать вид, будто увлекся совсем другой дамой, но – из числа фрейлин Генриетты! Разумеется, ему придется прилюдно оказывать «новой пассии» подобающие знаки внимания, возможно – даже приблизить к себе… Зато тем самым истинные любовники, Генриетта и Людовик, получат возможность встречаться и впредь, не вызывая более ревности Марии Терезии, гнева Филиппа Орлеанского и раздражения дражайшей матушки.

От гениальной простоты решения проблемы король пришел в восторг и тут же попросил герцогиню поспособствовать с поисками подходящей кандидатуры на роль новой «фаворитки». Госпожа де Сен-Реми мило улыбнулась в ответ, в душе уже сознавая, что дала королю несколько опрометчивый совет: увы, все фрейлины из свиты Генриетты были весьма привлекательны собой, и любая из них не только примет ухаживания короля с радостью, но и попробует вытеснить свою госпожу полностью. Для задуманной же интриги требовалась женщина совершенно иного склада. И таких при королевском дворе герцогиня пока не видела.

Именно поэтому она и проснулась на следующее после бала утро с головной болью и в совершенном изнеможении. Во время утреннего туалета герцогиня лихорадочно перебирала в уме всех знакомых дам подходящего возраста, но, увы, никак не могла вспомнить ни одной скромной и застенчивой по природе девушки, способной не претендовать на сердце короля, а лишь органично вписаться в задуманную интригу.

И вдруг герцогиню осенило: ну конечно же, ее дальняя родственница Луиза де Лавальер! Вот уж действительно подходящая кандидатура для фрейлины Генриетты, призванной исполнить роль «ширмы». Мало того что девушка родилась в провинции и потому скромна, непритязательна и стеснительна, так она еще вдобавок ко всему далеко не красавица и – самое главное! – хромоножка!

…Луиза де Лавальер родилась в Турени, в семье троюродного брата герцогини де Сен-Реми. C раннего детства девочка обожала лошадей. Она великолепно держалась в седле, ежедневно и в любую погоду совершала многочасовые конные прогулки, легко управлялась даже с молодыми необъезженными скакунами. К сожалению, именно это пристрастие к лошадям и привело в итоге к несчастью: в возрасте одиннадцати лет Луиза упала с коня, сломав ногу и повредив позвоночник. Правда, это печальное обстоятельство никак не повлияло на ее дальнейшую любовь к лошадям, однако сделало чрезвычайно застенчивой и замкнутой, явно стыдящейся своего физического недостатка. Теперь Луиза предпочитала уединение, сделалась не по возрасту задумчивой и молчаливой. Даже в одежде она начала придерживаться серо-белых тонов, не желая привлекать к себе излишнего внимания.

Госпожа де Сен-Реми попыталась припомнить, когда же последний раз видела Луизу. Судя по всему, почти шесть лет назад. Да-да, как раз после того прискорбного падения с лошади… Вняв мольбам своего обедневшего родственника и искренне пожалев девочку, она приехала тогда в Турень вместе с искусным лекарем. Увы, лекарь оказался бессилен: троюродная племянница обречена была остаться хромой на всю жизнь.

Герцогиня оживилась, головная боль отступила. Слуги принесли ей письменные принадлежности, и она тотчас принялась за написание письма своему троюродному брату в забытый богом Турень. В послании герцогиня настаивала, чтобы Луиза, как молодая девушка на выданье, немедленно прибыла к ней в Париж, обещая, в свою очередь, устроить ее судьбу.

Письмо троюродной тетушки вернуло Луизу, можно сказать, к жизни, ибо она, не надеясь более ни на какие мирские радости, приняла уже решение уединиться в самое ближайшее время в монастыре Босоногих Кармелиток. Окрыленная обещаниями знатной родственницы, девушка тотчас отписала ответ, в котором выразила свою безмерную благодарность, припомнив даже о печальном случае шестилетней давности, когда «…вы, тетушка, были столь добры, что не только навестили меня лично, но даже предоставили своего лекаря».

Отправив послание и упаковав весь свой нехитрый гардероб, Луиза простилась с отцом и отбыла в Париж, где ее с нетерпением дожидалась госпожа де Сен-Реми.

Интуиция не обманула прожженную интриганку – она увидела в прибывшей родственнице-провинциалке именно то, что ожидала: кротость, робость, подкупающую наивность и… хромоту, которую не скроешь ни одним, пусть даже самым шикарным, платьем. Спустя несколько дней госпожа де Сен-Реми заказала у одной из известных парижских модисток несколько весьма приличных нарядов для племянницы (теперь она называла Луизу «воспитанницей») и приступила к обучению девушки светским манерам. Увы, Луиза оказалась неважной ученицей – слишком уж простодушной для той утонченной хитрости, которая требовалась при дворе.

Этот факт все чаще приводил герцогиню в отчаяние. Ей становилось жаль и времени, загубленного на эту «серую мышку», как она за глаза прозвала свою воспитанницу, и немалой суммы денег, потраченной на ее содержание, а главное – герцогиня опасалась, что разочарует своим выбором короля. Людовик же, в свою очередь, все настойчивее требовал представить ему новую «избранницу», за которой, согласно искусно задуманному сценарию, ему предстояло ухаживать на глазах у всего двора и которая не должна была вызвать у окружающих ни ревности, ни раздражения, а лишь снисхождение и сочувствие.

Когда отчаяние госпожи де Сен-Реми достигло апогея, она на свой страх и риск представила Луизу де Лавальер сначала Генриетте Английской. Та, увидев девушку, истинное воплощение скромности и наивности, тотчас пришла в неописуемый восторг и, отведя герцогиню в сторону, выразила благодетельнице безмерную благодарность, добавив, что эта юная особа – наилучшая «ширма» от ревности Марии Терезии и гнева Филиппа Орлеанского.

Герцог Орлеанский вскоре получил очередное послание от Марии Терезии, в котором та, не скрывая сарказма, поведала ему о новом увлечении своего супруга – на этот раз некой хромоножкой Луизой де Лавальер, над которой потешается весь Версаль. «Даже меня, супругу одного из самых красивейших мужчин Европы, – добавила Мария Терезия, – подобный адюльтер нисколько не задевает». Филипп Орлеанский ликовал: его распрекрасная супруга унижена в очередной раз! И где?! – в Версале! И кем?! – собственным кузеном и бывшим любовником! После этого письма он не настаивал более на возвращении Генриетты в Тюильри.

Генриетта же наслаждалась покоем. Ей казалось, что зачислением Луизы де Лавальер в свою свиту она полностью застраховала себя и от упреков мужа, и от ревности Марии Терезии, и, разумеется, от измен любвеобильного венценосного кузена. Однако с последним, увы, прекрасная принцесса жестоко просчиталась…

«Король-солнце» исправно играл свою роль, демонстративно оказывая Луизе должные знаки внимания. Девушка же всякий раз краснела и терялась, чем доставляла окружающим немалое удовольствие. Особенно это обстоятельство забавляло прекрасную Генриетту: подчас она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух.

На том достопамятном балу Людовик пообещал госпоже де Сен-Реми щедрое вознаграждение за оказанную услугу, поэтому вскоре после знакомства с Луизой приказал министру финансов Фуке выдать герцогине десять тысяч ливров. Подобная щедрость несколько озадачила Фуке – казна была практически пуста! Однако, попытавшись довести до сведения венценосной особы, что в королевстве существуют более важные задачи, нежели выплаты искусным интриганкам, навлек на себя гнев и немилость: Людовик заподозрил в расхищении государственных средств самого министра. Фуке уже и не рад был, что позволил себе излишнюю дерзость… По Версалю поползли слухи, что дни министра финансов сочтены.

Король и прежде неоднократно выражал недовольство тем, сколь неумеренно черпает Николя Фуке деньги из вверенной ему казны, тратя их на покупку себе земель, дворцов, произведений искусства и любовниц. Более того, Людовик давно уже подумывал избавиться от Фуке, столь ценимого Анной Австрийской и покойным кардиналом Мазарини. К тому же он не любил, когда подданные перечат его желаниям.

Изрядно занервничавший Фуке, опасаясь еще большего гнева короля, решил устроить в своем дворце Во-ле-Виконт роскошное празднество в честь его величества и приближенных к нему особ. Увы, с его стороны это стало очередным опрометчивым шагом, послужившим лишним подтверждением казнокрадства. Король, воочию увидев расточительность, непозволительную простому смертному, окончательно укрепился в своем решении: место министра финансов – в Бастилии.

Пока гостей развлекали актеры – по сцене порхали лесные нимфы, которых преследовали полуголые фавны, – явно заскучавший Людовик изъявил желание прогуляться по парковым аллеям и в сопровождении нескольких придворных покинул павильон. Удалившись от летнего театра на некоторое расстояние, он услышал приглушенные женские голоса, один из которых узнал несомненно, – голос принадлежал Луизе де Лавальер. Жестом отправив сопровождающих прочь, Людовик, осторожно ступая по траве и стараясь остаться незамеченным, направился к беседке.

Уютно уединившись с фрейлиной Орой де Монтале, Луиза делилась с новой подругой девичьими секретами, и в момент, когда «король-солнце» приблизился к скрываемой боскетами³ беседке почти вплотную, Луиза как раз признавалась, что любит в Людовике не Величество, а его самого… Король, растроганный услышанным, неожиданно почувствовал к этой «серой мышке» прилив нежности и… желания. Потихоньку, чтобы не смутить дам, он покинул свое укрытие и вернулся в театральный павильон.

К его величеству тут же подошла Генриетта Английская, однако Людовик встретил ее равнодушно-милостивой улыбкой. Проницательная женщина, заметив очевидную холодность любовника, осторожно поинтересовалась ее причиной, и король без обиняков сообщил, что влюбился во фрейлину, назначенную, по прихоти судьбы, прикрытием их романа. Генриетта почувствовала себя дурно и поспешила покинуть гостеприимный дворец Фуке.

От наблюдательного министра не ускользнула размолвка короля с Генриеттой. Фуке понял, что настал момент вернуть расположение короля, и быстро удалился в свои покои. Сняв с шеи заветный ключ, он открыл потайную дверцу за картиной, изображавшей полнотелую Данаю⁴, и извлек из тайника небольшую бархатную коробочку. Фуке открыл ее и в последний раз взглянул на розовый бриллиант, полученный им несколько месяцев назад в качестве взятки от известного парижского ювелира, обнадеженного, что министр поспособствует ему в приобретении замка Монтей и окрестных земель. Ювелир поведал Николя Фуке и историю бриллианта: тот в свое время принадлежал знатной мавританской семье, бежавшей во Францию от преследований Изабеллы Арагонской. Министр не сомневался: этот камешек доставит королю удовольствие, и тот позволит ему остаться у кормила власти!

Когда Фуке вернулся с заветной коробочкой в театральный павильон, представление подходило к завершению. Гости, пресытившись полуголыми нимфами и фавнами, а также их излишне откровенными действами, скучали. Министр взглянул на Людовика: тот тоже не скрывал безразличия к происходящему на сцене, явно высматривая кого-то в разноцветном скоплении гостей. При виде появившейся на аллее Луизы де Лавальер король оживился, и Фуке догадался, что именно эта хромоногая фрейлина из свиты блистательной Генриетты Английской завладела теперь его сердцем. Улучив подходящий момент, когда король, видимо, уже пребывал во власти любовных фантазий, министр обратился к нему:

– Ваше величество!

Людовик равнодушно воззрился на подданного:

– Что вам угодно, Фуке?

– Простите меня за дерзость, ваше величество… Я просто хотел преподнести вам небольшую безделушку, чтобы она послужила достойным украшением той, которая в данный момент более всего занимает ваши мысли.

Король удивленно вскинул брови и вновь посмотрел на аллею: Луиза и Ора шли медленно, слишком медленно…

– А вам, Фуке, известны мои мысли? – усмехнулся Людовик.

Министр поклонился.

– Что вы, ваше величество, как можно?! С моей стороны это было бы неслыханной дерзостью! Прошу простить меня… – И, не тратя более слов, министр распахнул бархатный футляр. Взору Людовика предстал розовый бриллиант дивной красоты, ограненный розой⁵.

– Прелестная вещица! – воскликнул король и, не удержавшись от соблазна, потянулся за бриллиантом.

– Ах, ваше величество, я безмерно рад, что угодил вам! Конечно, размерами этот камень не может соперничать с бриллиантами Великих Моголов и индийских раджей, но обратите внимание на его дивный розовый цвет! И на его прозрачность! Этот бриллиант просто призван украсить самую прелестную и нежную шейку, – Фуке многозначительно посмотрел на короля.

Людовик с явным удовольствием любовался ценным подношением. Повернувшись к арке, буйно обвитой розами, он посмотрел на цветы сквозь камень.

– Своими окраской и огранкой бриллиант напоминает цветок розы, – заметил монарх. И неожиданно воскликнул: – Так пусть же он станет отныне Розой! Розой Версаля!

Фуке согнулся в поклоне, стараясь не обнаружить улыбку, озарившую его довольное лицо, а Людовик поспешил навстречу Луизе де Лавальер, которой и суждено было стать обладательницей столь необычного бриллианта.

* * *

Увы, но «Роза Версаля» не спасла министра финансов от заточения в замок Пиньероль – всего лишь отсрочила это печальное событие. Так что белочка, стремительно карабкающаяся по гербу бретонца Николя Фуке вверх – Quo non ascendam?⁶ – в конце концов все-таки сорвалась вниз…

Обладательнице же «Розы Версаля» повезло несколько больше: она почти десять лет оставалась главной фавориткой короля и даже родила от него пятерых детей. Однако все когда-то проходит; прошла и любовь Людовика к Луизе де Лавальер.

Прождав однажды короля почти до рассвета и интуитивно догадавшись, что он разлюбил ее и больше не придет, Луиза в отчаянии накинула самый скромный плащ, прикрыла лицо капюшоном, вышла из Версаля и пешком отправилась в монастырь Шайо (основанный матерью Генриетты Английской), захватив с собою единственный и самый дорогой сердцу подарок возлюбленного – бриллиант «Роза Версаля».

Настоятельница монастыря, увидев перед собой заплаканную, с трудом переставляющую ноги от усталости, придворную даму в изысканном платье под старым плащом, была потрясена. Не зная, как поступить, она разрешила Луизе помолиться в одной из часовен монастыря. Отчаяние молодой женщины оказалось столь велико, что она просто улеглась на холодные каменные плиты перед статуей Мадонны и пролежала так много часов, молясь и плача.

Король, узнав впоследствии о местонахождении Луизы, бросил государственные дела и примчался в Шайо, умоляя ее вернуться. Однако Луиза осталась непреклонна: она уже знала, что Людовик всерьез увлекся молодой красавицей Атенаис де Монтеспан, и прекрасно понимала, что не в состоянии будет противостоять напористой графине.

И все же Людовик убедил Луизу не покидать, по крайней мере, светской жизни. Он подарил бывшей любовнице особняк недалеко от Пале-Рояль и первое время даже навещал ее. Когда же Атенаис де Монтеспан окончательно овладела всеми его помыслами, Людовик – во искупление вины – пожаловал бывшей фаворитке титул герцогини и обширные поместья Вермандуа, где та и поселилась вместе с младшей дочерью Марией Анной.

Лишь сполна насладившись величием и покоем замка Вермандуа, Луиза де Лавальер приняла-таки решение постричься в монахини и провести остаток жизни в монастыре Босоногих Кармелиток. Незадолго до полного отречения от мирской жизни она, опасаясь за судьбу «Розы Версаля» (ибо не могла взять камень в монастырь), поместила драгоценный подарок в шкатулку саксонского фарфора с секретом и вместе с другим имуществом, движимым и недвижимым, передала во владение своей дочери – Марии Анне де Леблан де Лавальер.

Глава 1

1829 год, Москва

Алексей Полянский сидел за столом, печально созерцая видавшую виды скатерть и чашку с надколотым краем, в которую Глаша налила чаю. Алексей тяжело вздохнул, взял чашку, подул на чай и слегка отхлебнул.

– А что, Глаша, нет ли чего-нибудь к чаю? Ну не знаю… бубликов хотя бы… – спросил Полянский и виновато посмотрел на прислугу.

Глаша, уже намеревавшаяся ретироваться на кухню, застыла на месте, а затем укорительно и без обиняков начала выговаривать хозяину:

– Вы, Алексей Федорович, меня удивляете! Где ж их взять, бубликов-то? Я бы тоже их с удовольствием покушала, а приходится вон пустой чай хлебать… Да и то спитой два раза!⁷

Алексей сконфузился и робко спросил бойкую служанку:

– А что, Глаша, в булочной уже в долг не дают?

Глаша недовольно хмыкнула.

– Нет, барин, не дают! Приказчик сказал, что покуда весь долг не отдадите – ничего не получите! Вот!

Алексей, отхлебнув жидкого чайку еще разок, задумался: «Какой стыд! Я – бывший артиллерист, поручик – еле-еле свожу концы с концами на свою жалкую военную пенсию. А ведь еще недавно меня ценили! Да-а-а, никому не нужен стал хромой поручик…»

Алексей встал из-за стола.

– Глаша, приготовь-ка мне сюртук, который поприличней. Надеюсь, такой найдется?

Глаша задумалась:

– Вот разве что коричневый еще не шибко потерся на рукавах, барин.

– Ну давай коричневый, – послушно согласился Алексей.

Однако Глаша отчего-то не торопилась выполнять распоряжения хозяина. Она стояла, явно собираясь с духом, чтобы сказать нечто важное. Полянский это заметил.

– Говори уж, что еще случилось?

– Ухожу я от вас, Алексей Федорович. Уж не обессудьте. Мне место в купеческом доме предложили. Пусть и на кухне, зато жалованье обещают исправно платить. Вот! – выпалила Глаша на одном дыхании.

Полянский застыл от удивления.

– Глаша, помилуй! Как же я без тебя?! Я привык к тебе…

Краешком замусоленного передника Глаша смахнула набежавшую слезу.

– И я к вам привыкла, Алексей Федорович! Хороший вы хозяин… Добрый… Никогда не обидите, зря не накричите. Только и мне кушать хочется. А на вашу крохотную пенсию, сами знаете, не проживешь.

Полянский помрачнел. В душе он был согласен с Глашей.

– Когда уходишь?

Глаша встрепенулась:

– Если отпустите, то прямо через пару дней и уйду.

Полянский вздохнул.

– Что ж, не смею тебя задерживать. Но сюртук все-таки приведи в порядок.

* * *

Алексей Полянский вышел из дома и, опираясь на тросточку, медленно побрел по Скатерному переулку. День выдался теплый; стоял конец апреля, но солнце припекало уже по-летнему.

Он свернул в Хлебный переулок, где любил посидеть на скамейке, особенно в теплое время года. Расположившись под деревьями, уже начавшими выпускать молодые листочки, он задумался о своей жизни. Ах, если бы не травма ноги на военных учениях, он до сих пор был бы в строю! Как он тосковал по своему дивизиону!

Алексей невольно предавался безрадостным размышлениям. По всему получалось, что он – Алексей Федорович Полянский, двадцати пяти лет от роду, – влачил жалкое существование в крохотной квартирке и с минимальными удобствами, где ко всему прочему еще и клопы по ночам заедали. Даже прислуга не выдержала такой жизни, нашла себе хлебное место в купеческом доме. И чего теперь делать? Где найти другую? Глаша была терпеливой, много не требовала. Поди поищи такую же.

Мимо Полянского прошла супружеская пара. Женщина лет тридцати, одетая по последней московской моде, крутила в руках кружевной зонтик, а ее солидный супруг ей что-то рассказывал. Та с интересом слушала, кивала, от души смеялась.

Алексей поймал себя на мысли, что хотя прежде не стремился к семейным узам, однако сейчас, к вящему своему удивлению, отчего-то завидует этому солидному прохожему. По всему было видно, что жизнь у мужчины удалась: и достаток налицо, и жена симпатичная… Наверняка и детишки есть.

И лишь он, несчастный, один-одинешенек на белом свете, даже друзей всех растерял. Впрочем, не всех!

Полянский вспомнил об Андрее Грачеве. Правда, прошел почти год уж, как они не виделись. Да и разговор в последнюю встречу состоялся меж ними отнюдь не из приятных.

…Андрей Грачев также оставил армию и поступил на службу во Вторую экспедицию жандармерии, которую, начиная с 1826 года, возглавлял граф Бенкендорф. Жандармерия подразделялась на три экспедиции. Первая экспедиция ведала политическими делами, Вторая отслеживала сектантов, раскольников, фальшивомонетчиков, мошенников и убийц, а Третья занималась иностранцами. Городская полиция не исполняла сыскных функций, то есть, по сути, занималась не уголовными преступлениями, а лишь поддержанием порядка и раскрытием краж.

Грачев был молодым способным врачом, но, увы, после увольнения из армии частная практика как-то не задалась, а в жандармерии ему положили приличное жалованье, и если бы он изъявил желание, то выдали бы и казенный мундир. Однако Грачев предпочитал гражданскую одежду и от мундира отказался.

Именно врач Грачев своими профессиональными действиями фактически спас правую ногу Полянского после несчастного случая на военных учениях. На тот момент Полянский успел послужить в артиллерийском дивизионе после окончания Лефортовского благородного училища. Поручик и военный врач были почти ровесниками, быстро нашли множество тем для разговора и подружились.

После увольнения из армии Грачев не раз предлагал Полянскому последовать его примеру и поступить на службу во Второе отделение жандармерии. Алексей долго отшучивался, но однажды не выдержал: сорвался и нагрубил Андрею. Высказался, что, дескать, служить в жандармерии не позволяет ему гордость. Грачев обиделся: он же служит! Это что же получается: он, значит, поступился своей гордостью? Позвольте, а на что же семью содержать?! Дочерей и обувать, и одевать надо, и в будущем сносное образование им обеспечить! При чем здесь гордость?!

Однако Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию еще более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь! Ведь ему всего лишь двадцать пять! Но он, увы, ничего не умеет, кроме как служить в царской армии.

И вот теперь Алексей пришел к выводу, что и черт бы с ней – с гордостью! Кушать-то каждый день хочется. К тому же продажа родового поместья после смерти отца с трудом покрыла семейные долги. А небольшой военной пенсии едва хватало на оплату скромной наемной квартиры и обедов в ближайшем трактире.

На поручика накатила смертельная тоска: «Не жизнь, а жалкое прозябание… Все, хватит! Пойду к Грачеву, извинюсь, попрошу посодействовать. И, если получится, начну ловить убийц, сектантов и мошенников. Возможно, это окажется куда интереснее, чем я полагаю. Да и о деньгах опять же не придется постоянно думать».

* * *

На следующий день, ранним воскресным утром, Полянский проснулся с твердой решимостью немедленно отправиться к Андрею Грачеву. Он попил жидкого чаю с неизвестно откуда взявшимися бубликами, после чего, облачившись в последний приличный сюртук и, прихватив с собой шляпу, отправился ловить извозчика. По дороге он подумал: «Да-а… Глаша порой умеет творить чудеса. Об этом я до недавнего времени не задумывался».

Постояв недолго на свежем воздухе, Алексей решил, что до Трубниковского переулка, пожалуй, не так уж и далеко, так что вполне можно пройтись и пешком. И он, поудобнее перехватив тросточку и придав лицу доброжелательное выражение, с некоторой долей уверенности направился к своему знакомому.

Грачев только что плотно и весьма недурственно позавтракал и посему пребывал в отличном расположении духа. Поэтому, когда слуга доложил о прибывшем господине Полянском, лишь удивленно хмыкнул и коротко бросил:

– Пригласи!

Полянский вошел в гостиную. Со времени его последнего визита в дом Грачева здесь заметно прибавилось и мебели, и картин на стенах, отделанных уже новыми – модными, итальянскими! – обоями. Поручик растерялся и заметно занервничал.

Грачев человеком был незлопамятным, давно забыл о последнем неприятном разговоре с другом, поэтому как ни в чем не бывало воскликнул:

– Любе-е-езный Алексей Федорович! Рад, весьма рад, что нашли время навестить меня! Прошу, присаживайтесь. Прикажу подать нам чаю с французскими пирожными.

При упоминании о французских пирожных голодный Полянский нервно сглотнул, затем бочком присел на предложенный стул напротив хозяина.

Грачев опытным взглядом заправского жандарма смерил гостя и сразу понял, что тот голоден. Потому и не торопился расспрашивать о цели визита, покуда друг не отведает чаю с изрядным количеством пирожных. Наконец, насытившись, Полянский сам перешел к сути дела, ради которого явился.

– А помните ли вы, Андрей Генрихович, наш разговор почти годичной давности?⁸

Грачев поморщился: ему не хотелось ворошить прошлое.

– Это когда вы мне про дворянскую честь и гордость вещали?

Полянский сник:

– Да… Именно так все и было.

– Ну что вы, право слово, стушевались, Алексей Федорович? Вы же бывший офицер! А тут теряетесь, словно девка на выданье. Между прочим, очень многие отставники считают так же, как и вы: лучше, мол, с голоду подохнуть, нежели жандармом служить.

Алексей, внутренне собравшись, решительно ответствовал:

– Верите или нет, но я изменил свое мнение! И… и готов служить, если это еще возможно.

Грачев удивленно приподнял брови.

– Ах вот как? Что ж, любезный друг, буду рад вам содействовать. Думаю, все получится: вы – дворянин, офицер, выпускник Лефортовского благородного училища. Да и возраст у вас для нашего дела подходящий. Граф Николай Егорович Цукато, начальник московской жандармерии, предпочитает работать с молодыми следователями. Я же, в свою очередь, напишу ходатайство по всей форме: что, мол, знаю вас еще по военной службе в дивизионе и только с лучшей стороны.

* * *

Грачев не обманул друга: уже на следующий день, сразу по прибытии на службу, составил ходатайство на имя графа Цукато. Приложив к нему прошение, написанное Полянским за вчерашним чаем, он отправил все это с курьером в Центральное управление жандармерии.

…Минуло уже десять дней, а Алексей Полянский по-прежнему пребывал в неведении. Глаша, прислуга Полянского, ушла в купеческий дом, так что он и вовсе оказался теперь в затруднительном положении, пытаясь в меру мужских своих способностей приобщиться к ведению домашнего хозяйства.

Алексей почти не выходил из дома, похудел и осунулся. Сегодня он с ужасом представил, как по просьбе владельцев булочной и ближайшей мясной лавки к нему за взысканием долгов пожалуют вскоре судебные приставы, и ему стало не по себе. Не выдержав эмоционального напряжения, Алексей упал на колени перед образами, висевшими в углу:

– Господи Всемогущий! Помоги! Устал я от нищеты, сил более нет терпеть! Готов ловить и воров, и мошенников, и мерзавцев всяких, лишь бы за приличное жалованье, да и на благо общества.

Алексей стоял на коленях и истово крестился. Невольно вспомнилось ему родное поместье, отец безвременно скончавшийся, не выдержавший разорения, матушка, последовавшая за мужем спустя несколько месяцев.

На душе стало тяжело, из глаз Алексея потекли слезы.

Вдруг в дверь постучали. Решив, что ему померещилось, Алексей не откликнулся. Однако стук повторился, причем уже более настойчиво. Поручик с трудом поднялся и прихрамывая направился к двери. На пороге стоял бравый молодец в казенном мундире.

– Имею ли я честь видеть господина Полянского Алексея Федоровича? – поинтересовался визитер.

– Это я, – промямлил растерявшийся Полянский. – Чем обязан?

– Вам письмо из Управления жандармерии. Будьте любезны, распишитесь в получении, – курьер протянул обомлевшему от изумления поручику квитанцию.

Алексей робко принял казенный листочек, подошел к письменному столу, машинально расписался.

– Благодарю. Получите ваше письмо. Прошу! – отчеканил вышколенный курьер и протянул конверт Полянскому. Тот принял его дрожащими от волнения пальцами.

Едва за курьером затворилась дверь, Алексей бросился за канцелярскими ножницами. Распечатывая письмо, он настолько волновался, что чуть было не поранил себе руку. Наконец, развернув кипенно-белый лист бумаги, над которым постарался явно очень прилежный секретарь, Полянский вник в текст, написанный аккуратным витиеватым почерком:

«Господину Полянскому Алексею Федоровичу, поручику в отставке.

Внимательнейшим образом изучив Ваше прошение и ходатайство за Вас г-на Грачева А. Г., сим письмом уведомляю, что Вы приняты на службу во Второе отделение жандармерии (с сохранением воинского чина) в должности чиновника по следственному делу.

В соответствии с назначенной должностью Вам положено жалованье в 40 рублей в месяц, а также бесплатный форменный мундир со знаками отличия и казенная квартира (если таковые потребуются).

…апреля сего года Вам надлежит явиться во Второе отделение жандармского корпуса, что по улице Воздвиженке, под начало полковника г-на Эйлера П. Х.

Граф Цукато Николай Егорович».

Заключала послание размашистая подпись графа.

* * *

На следующий день Полянский худо-бедно привел себя в порядок и немедля отправился в жандармский корпус, что располагался на Воздвиженке прямо напротив Крестовоздвиженской церкви⁹.

Предъявив казенное письмо, подписанное самим господином Цукато, он без излишней волокиты попал на прием к начальнику – Павлу Христофоровичу Эйлеру.

Кабинет полковника был достаточно просторным. Сам он сидел за огромным столом, заваленным различными бумагами; напротив, за крошечными столиками, разместились два писаря. Полянский удивился: как писари умудряются работать, когда на их столах, если здесь вообще уместно это слово, умещаются лишь лист бумаги да чернильница?

Господин Эйлер внимательно прочитал письмо, предоставленное визитером.

– Что ж… Прекрасно. Стало быть, в нашем ведомстве пополнение. Дворянин, поручик, выпускник Лефортовского благородного училища… Да, да, припоминаю, – оторвался наконец Павел Христофорович от казенной бумаги. – Итак! Мундир можете получить через два-три дня. Далее… По поводу квартиры… – он вопросительно посмотрел на Полянского.

Алексей с готовностью закивал:

– Если это возможно, господин полковник.

– Я предпочитаю, чтобы меня называли по имени-отчеству, – заметил тот.

Полянский тотчас поправился:

– Если возможно, Павел Христофорович.

– Вот и славно… Конечно возможно. Тогда вам надо будет подойти к Яковлеву, он в нашем корпусе подобными делами заведует. Кстати! – полковник снова смерил взглядом Полянского, мгновенно отметив бедственное положение поручика. – Может быть, вам выписать подъемных в счет жалованья? Скажем, рублей эдак пятнадцать?

От названной суммы у Полянского закружилась голова, он растерялся и засмущался.

– Понятно, – заключил господин Эйлер. – Жабин! – обратился он к одному из писарей. – Составь-ка бумажку на получение Полянским Алексеем Федоровичем подъемных в размере пятнадцати рублей. А я подпишу.

Бесцветный Жабин начал быстро корябать пером лист бумаги, и через несколько минут составленный по всей форме документ лежал уже на столе Эйлера. Полковник оставил небрежный росчерк.

– Жабин, проводи теперь господина Полянского к Яковлеву, помоги уладить все формальности с квартирой. Затем, – перевел он взгляд на новоиспеченного чиновника по следственным делам, – прошу на рабочее место! Надо вникать, дорогой мой Алексей Федорович. Дел, сами понимаете, по горло! Обстановка в Москве сложилась весьма неблагоприятная, всякой уголовной нечисти развелось немерено. Слышали, что ограблен дом известной певицы Марии Финдер? Украли все ее украшения, наряды. И, главное, никто ничего не видел и не слышал! Сама же певица в это время выступала в ресторане «Яр». И какой вывод напрашивается? – полковник испытующе воззрился на Полянского, внимательно его слушавшего.

– Возможно… Мне кажется, что… – начал робко Алексей.

– Ну-ну?! Смелее, поручик! – ободрил его Эйлер.

Полянский откашлялся.

– Мне кажется, что тот, кто ограбил госпожу Финдер, явно знал об ее образе жизни.

Павел Христофорович округлил глаза.

– Браво! С первых шагов делаете успехи. Недаром за вас хлопотал господин Грачев.

Глава 2

Стоял октябрь. Деревья обильно роняли желто-красную листву. Московские дворники едва успевали сметать ее в кучи и сжигать. Алексей Полянский, облаченный в новую одежду, благо жалованье теперь позволяло, вышел из своей новой квартиры на Малой Никитской и, наслаждаясь осенним воздухом, в котором витал присущий лишь этому времени года непередаваемый запах опавшей листвы, поймал извозчика.

– Куда угодно, барин? – услужливо поинтересовался тот.

– На Моховую. Дом господина Эйлера знаешь? – спросил Полянский, усаживаясь в пролетку.

Извозчик хмыкнул и покосился на седока.

– Кто ж его не знает, ваше благородие?! – ответил он, быстро смекнув, что господин из жандармских. – Мигом домчу!

– Мигом не стоит. Сперва завернем в Трубниковский. Там в самом начале переулка есть светло-зеленый двухэтажный дом, вот возле него и остановишься. А уж потом – на Моховую.

– Как прикажете, ваше благородие.

Извозчик хлестнул лошадь, пролетка тронулась.

Алексей, удобно расположившись, не без удовольствия созерцал проплывающие мимо дома. Настроение было прекрасным. Вот уже полгода, как он служил в жандармском корпусе, и за это время окончательно успел убедиться, что ранее высказываемые им опасения по поводу отсутствия у жандармов гордости и чести совершенно беспочвенны: в их Втором отделении люди занимались делом, направленным исключительно во благо общества!

За время службы, пусть пока и недолгое, Полянский изрядно поднаторел уже в профессиональном отношении (нередко его умозаключения по поводу того или иного уголовного дела оказывались самыми верными), чем снискал уважение коллег и, разумеется, непосредственно начальника Павла Христофоровича.

…Павел Христофорович отмечал свой день рождения, ему исполнилось пятьдесят лет. Несмотря на довольно-таки зрелый возраст и то, что успел уже, увы, овдоветь, полковник не потерял интереса ни к жизни, ни к женщинам. Потому настоятельно и пожелал, чтобы все коллеги, получившие от него приглашение, явились на празднество непременно с женами либо невестами. Ежели таковые, конечно, у коллег имеются.

Алексей считал себя убежденным холостяком, так что на него пожелание патрона не распространялось совершенно. В силу своего недавнего бедственного положения поручик давно уже никуда не выезжал и напрочь отвык от светских мероприятий. В чем, получив приглашение, он без стеснения и признался своему другу Грачеву. Нынешний жандармский врач, собиравшийся на юбилей Эйлера вместе с женой, не усмотрел в том ничего зазорного и потому предложил Алексею отправиться на бал вместе с ними.

…Пролетка остановилась у дома Грачева в Трубниковском переулке. Ожидание не затянулось: Андрей Генрихович с супругой вышли к экипажу довольно скоро. Обмениваясь приветствиями, Полянский не без удовольствия приложился к затянутой в кружевную перчатку ручке госпожи Грачевой…

Особняк Эйлера на Моховой насчитывал три этажа и имел просторный внутренний двор за коваными воротами, за коими просматривались разнообразные экипажи уже прибывших гостей.

Полянский ощутил некоторое волнение, но Грачев ободряюще подмигнул ему (не робей, мол!) и помог супруге выйти из пролетки. Гости вошли в дом, лакей принял у них перчатки, шляпы, пальто и меховую накидку госпожи Грачевой.

Гостиная уже заполнилась приглашенными: мужчины бурно обсуждали что-то с хозяином дома, женщины же, не желая отставать от мужей и кавалеров, тоже быстро подыскали приличествующие случаю темы для разговоров.

Полянский с удовольствием вдохнул аромат светской жизни и французского парфюма и поспешил с Грачевыми к имениннику. Мужчины договорились поздравить патрона вместе: это вполне допускалось нормами приличия, ибо все в жандармском корпусе знали об их давней дружбе. После душевных излияний в адрес виновника торжества и пожеланий ему вечного здоровья и счастья Полянский и Грачев предоставили возможность высказаться даме. Госпожа Грачева мило улыбнулась (перед такой улыбкой не устоял бы и сам граф Бенкендорф¹⁰!), пожелала полковнику всего, чего он сам себе желает (Эйлер пришел от поздравления в восторг), а затем вручила юбиляру подарок от имени мужа и, разумеется, его друга и коллеги Полянского.

Наконец все гости собрались, и по соблюдении положенных формальностей хозяин объявил о начале бала. Господин Эйлер не являлся сторонником пассивного и, как он считал, скучнейшего обжорства за столом, предпочитая оному активное времяпрепровождение. Прислуга, облаченная в честь праздника в парадные ливреи, разносила уже гостям вино, шампанское, сладкую воду, домашнее мороженое, фрукты.

Грачев с супругою закружились в вихре танца. Полянский даже припомнил его название – котильон – и пожалел, что не может уже, как в былые времена, обхватить барышню за стройную талию и предаться головокружительному безумству.

Зато этому самому безумству с огромным удовольствием предавался Павел Христофорович, намереваясь, кажется, перетанцевать сегодня буквально со всеми присутствующими дамами. Именинник настолько распалился от выпитого шампанского и обилия представительниц прекрасного пола, что совершенно позабыл о своем возрасте, вообразив себя явно не более чем двадцатипятилетним.

В разгар веселья, однако, господину Эйлеру доложили о прибытии еще одной пары. Хозяин дома был весьма заинтригован: ему казалось, что все приглашенные уже собрались.

И вот в зал вошли вновь прибывшие. Взоры мужчин тотчас обратились к удивительно красивой, среднего роста, стройной, эффектной молодой женщине. Пышные волосы пшеничного цвета, уложенные на затылке, позволяли любоваться ее нежной шеей, а манящую полнотой и белизной грудь подчеркивало слишком смело декольтированное платье.

Дамы же, присутствующие на балу, напротив, принялись пожирать глазами кавалера: молодой мужчина был высок ростом, отлично сложен, физически крепок, безупречно одет и… ошеломительно красив. По залу прокатился приглушенный шепот: никто из гостей никогда ранее не видел новоявленных визитеров, не знал ни их имен, ни титулов.

Павел Христофорович, разгоряченный предыдущей мазуркой, буквально замер с бокалом шампанского: такой женщины на своем полувеку он не встречал ни разу! Полковник залпом осушил бокал, игристый напиток несколько привел его в чувство.

Таинственная пара, позволив присутствующим налюбоваться собою вволю, направилась к хозяину дома. Дама присела в грациозном книксене, из чего гости-мужчины (недаром служили в жандармерии) сделали вывод, что прелестница – иностранка.

Первой заговорила дама.

– Павел Христофорович! – произнесла она с легким акцентом. – Простите, что не предупредили вас о своем визите.

Эйлер улыбнулся:

– Ну что вы, сударыня! В вашем неожиданном появлении присутствует даже некий шарм.

– Не смею томить вас догадками, господин полковник… Ах, простите, Павел Христофорович, – смущенно произнесла дама. – Мое имя – Елизавета Кшесинская (по залу пробежал ропот: все знали, что господин Кшесинский – министр финансов Польши), а господин, сопровождающий меня, – барон фон Нагель, мой жених. Мы только что прибыли из Петербурга, – мелодичным голосом продолжала чаровница, – и перед отъездом обещали графу Бенкендорфу, что непременно поздравим вас со столь знаменательной датой и преподнесем от его имени скромный подарок.

Барон фон Нагель тут же, не дав юбиляру опомниться, извлек, точно факир, из кармана новомодного сюртука небольшую коробочку и открыл ее. В сиянии хрустальных люстр содержимое коробочки вспыхнуло, словно звезда на ночном небе.

– Ах, милейший Павел Христофорович, – вновь заговорила госпожа Кшесинская, – позвольте мне, – изъяв что-то из коробочки, она шагнула к хозяину дома, – собственноручно прикрепить сию заколку к вашему галстуку. Назовем ее… ну, например, «а-ля Бенкендорф»!

Гости поддержали госпожу Кшесинскую дружными аплодисментами.

Эйлер, взволнованно откашлявшись, с чувством произнес в ответ:

– Благодарю вас, господа! Подарок мне приятно получить вдвойне, поскольку он, во-первых, исходит от моего непосредственного начальства, а во-вторых, так как я получил удовольствие видеть вас, сударыня…

Госпожа Кшесинская улыбнулась, взмахнула ресницами, и полковник буквально затрепетал от ее взгляда.

– Вы позволите? – спросила обольстительница, приблизившись, чтобы приколоть бриллиантовую заколку к галстуку юбиляра.

Эйлер утонул в тончайшем аромате ее духов, пышная грудь Кшесинской изрядно его взволновала. Павел Христофорович ощутил прилив желания и, едва сдерживаясь, чтобы не припасть к ее роскошной груди в страстном поцелуе, сказал:

– Конечно, сударыня! Только, прошу вас, осторожнее! Иначе раните меня булавкой прямо в сердце!

Гости, оценив двусмысленность шутки, засмеялись. Барон фон Нагель лишь скупо улыбнулся. Он вообще был немногословен.

* * *

Эйлер и соблазнительная гостья лихо выплясывали польку. Гости любовались грациозностью дамы и удивлялись полковнику: казалось, он совершенно потерял голову! Однако никто не осуждал именинника: ни женщины, ни (тем более!) мужчины.

Когда гости пустились отплясывать мазурку, барон фон Нагель, всеми незамеченный, покинул зал и направился к выходу. В дверях к нему подошел лакей и, поклонившись, вежливо поинтересовался:

– Господин желает уйти?

– Нет, нет, любезный… Я всего лишь хочу подышать свежим воздухом. К тому же вот-вот должен подъехать один мой знакомый виконт. Он тоже намеревался засвидетельствовать почтение хозяину дома.

Лакей еще раз поклонился и отошел.

Барон фон Нагель вышел во внутренний двор, где его тотчас обдало свежестью и прохладой. Однако он явно был слегка возбужден, поскольку даже не заметил этого.

Фон Нагель неспешно прошелся по двору, вымощенному булыжником, краем глаза отметил исправную каретную и недавно возведенные хозяйственные постройки. Подойдя к воротам, долго смотрел на улицу, словно желая как можно лучше разглядеть открывшийся перед ним вид. Панорама взору предстала самая наивыгоднейшая: Моховая улица практически прилегала к Кремлю, со двора отчетливо были видны его башни и стены.

Совершив ознакомительный променад, барон остался доволен. Он извлек из кармана атласного жилета золотые немецкие часы: время близилось к семи вечера. А вот и долгожданный цокот копыт – к дому Эйлера приближался экипаж.

Барон обратился к привратнику, поведав ему ту же «легенду», что и лакею. Сомнений у привратника не возникло, и экипаж въехал во двор. Барон, отворив дверцу, расплылся в улыбке:

– Прошу вас, господин Синклер!

Из пролетки вышел сухопарый человек, облаченный во все черное. Покрутив головой, несколько напоминающей журавлиную (ибо была подхвачена чрезмерно высоким и жестким воротником), он изрек по-английски: «Very good!» – а затем добавил на ужасном русском:

– Ошен хорош… Кремл…

– Да-да, господин Синклер, только вот он – Кремль! – барон развернул англичанина в нужном направлении.

Господин Синклер, увидев настоящий Кремль, не удержался от восторга:

– Wonderful!!!

– И это еще не все! – услужливо хлопотал барон. – Прошу вас в дом! Не обращайте внимания, что гостей слишком много. Ничего не поделаешь: светские увеселения – неотъемлемая часть столичной жизни.

Синклер со знанием дела кивнул и последовал за бароном.

* * *

Степенно шествуя по первому этажу, англичанин беспрестанно вращал головой и повторял лишь одно: «Wonderful!»

Гости, разгоряченные танцами и обилием напитков, покидали в это время зал, разбредаясь по дому: мужчины направлялись в курительную, а дамы – в зимний сад, где их обещали угостить изумительным десертом.

Господин Синклер, нисколько не смущаясь, кланялся всем встречным дамам подряд, дамы отвечали ему томно-усталыми улыбками. На появление в доме очередного незнакомца практически никто не обратил внимания.

На одном из пролетов лестницы фон Нагель и Синклер неожиданно столкнулись с изрядно опьяневшим от вина и женских прелестей хозяином дома. Госпожа Кшесинская, державшая его под руку, тотчас защебетала:

– Ах, простите, Павел Христофорович! Мой папенька неисправим! Вот, опять прислал своего доверенного! Право, даже не знаю, что могло случиться…

Эйлер понимающе кивнул, и прелестница продолжила:

– Вы позволите покинуть вас ненадолго и переговорить с ним?

– Разумеется, сударыня! – Эйлер запечатлел долгий поцелуй на руке Елизаветы чуть выше локтя – там, где заканчивалась ажурная перчатка.

– Я скоро вернусь к вам, – пообещала красавица. – Кстати, а не отыщется ли в доме места, где мы могли бы уединиться? – кокетливо взмахнула она ресницами.

Эйлера пробила подзабытая дрожь нетерпеливого желания.

– Я буду ждать вас на втором этаже, в спальне, – шепнул полковник на ухо чаровнице, но тут же спохватился: – Но как же ваш жених, барон фон Нагель?

Кшесинская улыбнулась:

– Не беспокойтесь. Под каким-нибудь предлогом отправлю его в гостиницу, где мы остановились…

Полковник, еще раз пылко взглянув на собеседницу (сейчас ему было уже все равно, сколько у нее женихов; он страстно желал эту женщину!), устремился на второй этаж.

Елизавета облегченно вздохнула.

– Простите, господин Синклер, что заставила вас ждать!

Синклер кивнул и по-журавлиному каркнул:

– Wonderful!

Фон Нагель поморщился: ему показалось, что отныне он будет ненавидеть английский язык до конца жизни.

* * *

Павел Христофорович влетел в спальню и, ощущая себя парящим на крыльях любви, приказал принести шампанского. Затем снял сюртук, развязал галстук и еще раз посмотрел на подарок графа Бенкендорфа. Бриллианты заманчиво переливались.

– Не ожидал, что меня столь высоко ценят в Санкт-Петербурге… Удивительно. Но одновременно как приятно! Заколка «а-ля Бенкендорф»! – Эйлер счастливо засмеялся, и тотчас его мысли вернулись к Елизавете Кшесинской. – Ох уж эти женщины! Бедный фон Нагель! Ну да и черт с ним! Я преподнесу урок этому молодому хлыщу! Я покажу, на что способны настоящие русские мужчины!

Полковник порывисто расстегнул рубашку, наполнил бокал шампанским и, стараясь еще более разжечь свой пыл, залпом его выпил. Эффект, увы, оказался обратным: Эйлер тотчас упал в кресло, перед глазами все поплыло.

* * *

Спустя пару дней к дому Павла Христофоровича Эйлера подъехала карета, а вслед за ней – крытый экипаж. Из кареты вышел господин Синклер. Вымолвив традиционное: «Wonderful!», он отдал своему камердинеру распоряжение разгружать повозку и заносить вещи в дом.

Привратник же господина Эйлера, увидев человека, пытающегося без спросу открыть ворота, выказал крайнее изумление:

– Сударь! Позвольте! Что вы делаете?! Вы явно ошиблись домом!

– No, no, no! – воскликнул господин Синклер и извлек из саквояжа бумагу, щедро сдобренную гербовыми печатями. – Это есть my house! Я есть хозяин!

Растерявшийся привратник рысью бросился в дом и доложил дворецкому, что некий иностранец претендует на особняк их хозяина. Дворецкий едва не поперхнулся чаем.

– Что ты несешь? – возмутился он.

– Да почем же мне знать? Бумага у иностранца выправлена, с печатями. А я в грамоте разумею плохо. Ты пошел бы сам, разобрался бы, а?

Дворецкий облачился в ливрею и отправился к воротам, за которыми нарушители спокойствия заметно уже нервничали.

– Я есть хозяин этот дом! – надрывно заявил дворецкому англичанин.

Дворецкий, оглядев его с ног до головы, степенно ответил:

– Кажись, господин хороший, я вас припоминаю. Вы, ежели не ошибаюсь, на юбилее моего хозяина быть изволили, токмо прибыли опосля всех. Ну так что у вас там за документ?

Синклер через кованую ограду протянул дворецкому бумагу. Тот, прищурившись, принялся ее вслух изучать:

– …Господин Синклер… эсквайр… приобрел на Моховой улице дом… Надо же, и подпись Павла Христофоровича имеется, – удивленно заключил он.

– Это что же теперь будет? А? С нами-то что? Неужто благодетель наш и нас продал вместе с домом? – заволновался суетящийся рядом привратник.

– Что будет? – озаботился дворецкий. – А пес его теперь знает, что будет. Барин-то сам по делам ведь служебным отъехал. Хотя странно все… Вещи его в доме, ни о чем таком ни с вечера, ни утром не предупреждал.

– А с этим чего? Бумагой ведь казенной трясет! Вдруг шуму наделает? – искренне переживал привратник.

– Ладно, открывай – пущай заезжает. А то и впрямь потом сраму на всю Москву не оберемся.

Привратник покорно отворил ворота. Синклер, покрутив «журавлиной» головой, довольно крякнул и важно изрек:

– Wonderful!

* * *

Камердинер англичанина тотчас начал распоряжаться: приказал слугам Эйлера разгрузить экипаж и внести поклажу в дом. Затем по-хозяйски прошелся по всем комнатам и, выбрав для хозяина подходящую, принялся на едва понятном русском отдавать новые распоряжения.

Слуги ничего не понимали. Что происходит? Что за человек вторгся в дом их хозяина и устанавливает теперь здесь свои порядки?

Наконец, когда Синклер вошел в кабинет Павла Христофоровича и, бесцеремонно усевшись за его рабочий стол, приказал выбросить все бумаги, дворецкий Эйлера не выдержал:

– Вы, любезный, извольте полегче! Чего расхозяйничались-то? Не стану я никакие бумаги выбрасывать!

Синклер округлил глаза:

– What? Я есть хозяин в этот дом!!! Вы все есть мой слуга!

Дворецкий, почесав затылок, задумался: «Стало быть, хозяин нас и впрямь продал вместе с домом. Но куда же он переехал без вещей и прислуги? Странно…»

Не желая более тратить времени на «наглого журавля», грамотный дворецкий отправился в свою каморку и отписал Павлу Христофоровичу записку:

«В доме Вашем, барин, появился некий англичанин Синклер. Он предъявил мне документ с печатями, в котором писано, что Вы, дескать, продали ему и дом, и имущество, и всех слуг впридачу. Англичанин больно уж скандальный. Я его в дом пустил потому только, чтобы не было потом конфуза перед благородными соседями. А он тотчас же начал приказы нелепые отдавать и прислугу тиранить. Что делать? Неужто же Вы, благодетель наш, и вправду нас продали?»

Подписавшись, дворецкий вызвал к себе сына горничной, смышленого не по возрасту мальчишку, и наказал:

– Отправляйся, родной, на Воздвиженку, в жандармский корпус, передай сию записку нашему барину. Ежели барина на месте не окажется, отыщи где хочешь, но записку передай! Вот, возьми, милок, на расходы… – дворецкий протянул мальчишке полтинник. – Да на сладости всякие не трать, что не потратишь – вернешь. Ну, родной, ступай с Богом!

* * *

В жандармском корпусе на Воздвиженке полковника Эйлера действительно не было: в тот день Цукато Николай Егорович всех начальников подведомственных ему корпусов вызвал в Управление жандармерии.

В просторном кабинете шефа собрались восемь человек – все в чинах полковников и подполковников. Цукато обвел явившихся на совещание долгим взглядом, и приглашенные поняли: случилось что-то из ряда вон выходящее.

У Павла Христофоровича неприятно засосало под ложечкой: отчего-то он тоже почувствовал себя провинившимся гимназистом. Эйлер уткнулся в лежащий перед ним чистый лист бумаги: граф Цукато уважал, когда подчиненные делают для себя письменные пометки.

– Итак, господа, я вижу, все в сборе, – начал Николай Егорович. – Тогда приступим! На повестке сегодняшнего совещания вопрос один: появление в Первопрестольной банды мошенников с недвижимостью. Как вы уже поняли, деятельность ее подпадает непосредственно под нашу юрисдикцию: они – мошенники! Причем, замечу, весьма ловкие. За прошлый месяц, к примеру, эти ловкачи умудрились продать аж пять чужих домов! Владельцы – люди все почтенные и уважаемые, а главное, они вовсе и не помышляли продавать свое имущество! Тем не менее в один прекрасный день всем им предъявили купчие, скрепленные соответствующими печатями. Надо отдать мошенникам должное: купчие, господа, были подделаны весьма искусно – отличить их от оригинала по силам только специалистам нашего управления. Прошу внимания, сейчас секретарь раздаст вам списки домов, отнятых мошенниками у их настоящих владельцев. Прошу также нигде о том не распространяться, чтобы не нанести ущерба чести и достоинству уважаемых господ.

Секретарь обстоятельно разложил перед начальниками корпусов листочки с перечнем адресов и имен пострадавших москвичей. Видавшим виды жандармам хватило беглого взгляда, чтобы прийти в изумление: особы действительно пострадали весьма солидные.

– По глазам вижу, господа, что вы согласны со мной – размах мошенников поражает своей наглостью, – продолжил граф Цукато. – Теперь же мой секретарь раздаст вам приметы одного из членов банды. Вернее, одной. Не удивляйтесь, господа, но это женщина! Причем дама явно умная, ловкая, способная, по всей видимости, искусно менять свою внешность. Когда вы прочтете словесные описания портрета мошенницы, составленные пострадавшими, наверняка без труда заметите, что суждения о ней чрезвычайно разнятся.

Павел Христофорович пробежал глазами описания преступницы, зафиксированные жандармами со слов потерпевших: действительно, складывалось впечатление, что все они говорили о совершенно разных женщинах.

«И все же, все же… – задумался Эйлер. – Все пострадавшие единодушно сходились во мнении: мошенница молода, красива, воспитанна, отлично владеет французским, немецким и польским языками, элегантна, умеет преподнести себя и войти в доверие. Более того, практически все потерпевшие признали в ней прирожденную дворянку».

У Павла Христофоровича тотчас возникло смутное чувство, будто он где-то встречал уже эту женщину.

В конце совещания граф Цукато настоятельно потребовал у начальников корпусов повысить бдительность на вверенных им участках, составить и отправить почтой письменные предупреждения владельцам всех состоятельных домов, которые могут заинтересовать мошенников, и непременно подключить к поискам «столь выдающейся особы» квартальных надзирателей¹¹ (которые, как известно, знали своих подопечных наперечет).

Глава 3

После совещания Павел Христофорович сел в экипаж и направился на Воздвиженку, чтобы донести до подчиненных информацию об орудующей в столице банде мошенников, «успешно» уже продавшей ряд домов австрийцу, двум итальянцам, немцу и французу. Безусловно, мошенники беззастенчиво пользовались как желанием иностранцев приобрести недвижимость в центре Москвы, так и тем, что все заграничные покупатели из рук вон плохо разбирались в тонкостях российской купли-продажи.

По дороге Эйлер попытался проанализировать полученные в Управлении сведения. Несомненно, мошенница применяла многие свои прирожденные способности, но чтобы столь искусно менять внешность и образ?! Полковника этот факт немало удивлял: для этого надо было быть чрезвычайно талантливой актрисой!

И по какому принципу, интересно, преступники выбирали объекты для своего мошенничества? Ведь прежде всего, следуя здравому смыслу, требовалось найти покупателя, а потом уж быстренько подобрать для него жертву…

Эйлер вздохнул: дело предстояло не из легких. Где в следующий раз появятся эти мошенники? Да и появятся ли вообще? А вдруг они слишком умны и осторожны и сейчас, почуяв опасность, затаятся? А потом объявятся, например в Петербурге.

Эйлер вспомнил невольно Елизавету Кшесинскую. Как жаль, что он не рассчитал тогда свои силы и позорно заснул, ведь обольстительная гостья готова уже была подарить ему наслаждение! Полковнику стало горько и обидно. Он подумал: а не отыскать ли прекрасную блондинку в Москве, используя свое служебное положение? Но зачем? Что он ей скажет? «Простите, мадемуазель, я напился, как портовый грузчик, и оттого обманул ваши надежды»? А этот ее жених, барон фон Нагель?! Может, он ревнивец, коих свет не видывал? Хотя… Эйлер попытался припомнить поведение барона на юбилее. Как ни странно, но образ фон Нагеля представлялся весьма расплывчатым. Поздравляла полковника сама госпожа Кшесинская, барон же всегда стоял поодаль и преимущественно молчал. А когда Эйлер закружил чаровницу в танце, тот и вовсе куда-то ретировался, попавшись на глаза юбиляру уже только к концу веселья, да еще с каким-то худющим господином. Невольно Эйлер напрягся: кто он вообще такой – тот господин в черном? Ведь наверняка Кшесинская представила его Павлу Христофоровичу. Увы, полковник отчего-то не помнил имени незнакомца; слишком уж, видимо, в тот момент был возбужден и желал Елизавету.

Экипаж свернул на Воздвиженку. Эйлер еще раз вздохнул: увы, госпожа Кшесинская оставила в сердце кровоточащую рану. На миг он представил соблазнительницу в объятиях фон Нагеля, дыхание перехватило от негодования.

По счастью, в эту минуту раздался голос кучера:

– Приехали, барин!

* * *

Павел Христофорович собрал чиновников по следственным делам у себя в кабинете и подробно пересказал им содержание совещания в Управлении. Он зачитал им также словесный портрет мошенницы и приказал писарям размножить его, чтобы у каждого чиновника был свой экземпляр.

Полянский внимательно выслушал начальника, особенно хорошо запомнил приметы мнимой аристократки. Обратил внимание и на то, что эта дама появлялась повсюду исключительно в обществе мужчины: об этом упоминалось в каждом из пяти эпизодов. Однако, что странно, никто не запомнил внешности мужчины – все потерпевшие отметили лишь его высокий рост и статность. Даму же, напротив, описывали во всех подробностях. Возможно, именно она и была мозгом преступного предприятия. Павел Христофорович откашлялся.

– Итак, господа, вы меня внимательно выслушали. Теперь же мне хотелось бы послушать вас.

Присутствующие чиновники медлили высказываться: дело казалось им весьма неординарным и запутанным, за всю их службу подобного в Москве еще не случалось.

Эйлер встретился взглядом с Полянским.

– Прошу вас, Алексей Федорович! Выскажите свои соображения!

Полянский поднялся.

– Что ж, Павел Христофорович, извольте. Думаю, что упомянутая дама – своего рода предводительница банды мошенников. Коли все пострадавшие подробно описывают именно ее, значит, непосредственно она и вела с ними переговоры. Кстати, из показаний иностранцев можно сделать тот же вывод. Далее… – Полянский задумался. – Далее возникает вполне естественный вопрос: где банда находит иностранцев, желающих приобрести недвижимость именно в центре Москвы? На основании их собственных скупых рассказов остается лишь догадываться: возможно, некий весьма предприимчивый делец охотился непосредственно за ними. В показаниях господина фон Гойца, например, говорится, что он прибыл в Москву, чтобы купить дом и организовать торговое дело, и неожиданно к нему в гостиницу пожаловал незнакомец, который и предложил услуги в приобретении недвижимости, – Полянский обвел взглядом коллег. Те его внимательно слушали.

– Так, так… Ход ваших мыслей, поручик, мне пока ясен, – констатировал Эйлер. – Однако какие же выводы напрашиваются?

– У банды мошенников есть, полагаю, осведомители непосредственно в тех гостиницах, где останавливаются иностранцы. Последние же, вероятно, запросто могли обмолвиться о целях своего прибытия в Москву в беседе с кем-нибудь из них.

Эйлер кивнул:

– Очень правдоподобно. Весьма похоже на истину. Продолжайте!

Полянский снова заговорил:

– Вопрос второй: как члены банды умудряются втираться в доверие к почтенным москвичам? Ответ напрашивается только один: аристократка, меняющая внешность, действительно таковой и является, вследствие чего хорошо знакома с московским высшим обществом. Ловкая дама сама выбирает дома «для продажи», завоевывает доверие их владельцев, после чего сама же устраивает своего рода экскурсии по особнякам намеченных жертв для так называемых потенциальных покупателей. Согласитесь: ни один человек, тем более иностранец, не пойдет в нотариальную контору оформлять купчую, пока воочию не ознакомится с тем имуществом, которое намеревается приобрести. Поэтому, мне кажется, в первую очередь следует искать женщину, вхожую в высшие круги столичного общества. Разумеется, сообразно имеющимся у нас приметам: хитрую, образованную и… красивую.

– Да-а… – протянул Эйлер. – Боюсь, непросто это будет. Ведь мы, по сути, почти ничего о ней не знаем. Кстати, проверка нотариальных контор, где совершались сделки, тоже ничего не дала: все до одной оказались фальшивыми. Что ж… Тогда начнем с гостиниц. Установите, господа, наблюдение за наиболее фешенебельными, пользующимися спросом у состоятельных иностранцев. Допускаю, правда, что мошенники затаятся сейчас на некоторое время. По имеющимся у меня сведениям, они уже завладели суммой почти в сто тысяч рублей¹²!

Совещание закончилось. Павел Христофорович приступил к раздаче подчиненным конкретных указаний и распоряжений, могущих, по его мнению, способствовать скорейшей поимке банды мошенников, а особенно их предводительницы.

В этот момент в кабинет торопливо вошел секретарь и протянул Эйлеру записку. По мере того как полковник читал ее, кровь приливала к его лицу. Дочитав, он рухнул в кресло.

– В мой дом явился некий англичанин, утверждающий, что оформил вчера на него купчую! – выдохнул начальник жандармского корпуса.

Чиновники по следственным делам округлили глаза.

– Вот, господа, послушайте, что пишет мой дворецкий, – и Павел Христофорович зачитал содержание записки.

У Полянского и его коллег не возникло сомнения: это снова дело рук все той же ловкой банды мошенников! Невольно перед глазами поручика встал образ очаровательной Елизаветы Кшесинской.

«А что, сударыня, – подумал поручик, – если ваши дивные золотистые локоны – всего лишь парик? Но грудь?.. Разве можно изобразить пышную грудь столь натурально? Даже сам Павел Христофорович, помнится, попал в искусно расставленные сети. Интересно, а у какого ювелира были заказаны бриллианты, наверняка фальшивые, украшавшие заколку для галстука?..»

Эйлер, багровый от гнева и досады, что и сам – это при своем-то чине! – стал легкой добычей мошенников, неимоверным усилием воли взял себя в руки.

– Алексей Федорович! Будьте любезны, задержитесь! Поедете со мной на Моховую. Вы же, господа, – обратился он к чиновникам, – занимайтесь делами в соответствии с полученными указаниями.

* * *

– Бог мой! Какой позор! – воскликнул Эйлер, усаживаясь в экипаж подле Полянского. – Мошенники продали мой дом какому-то англичанину! И это в то время, когда мы обсуждали план действий по их поимке! Скажу вам по секрету, любезнейший Алексей Федорович, отчего-то мне кажется, что их предводительница… ну эта… актриса-аристократка… – полковник перешел на шепот: – Елизавета Кшесинская!

Полянский согласно кивнул, ибо догадался о том примерно полчаса назад.

– Потрясающая женщина! – произнес он вслух. – А вспомните, как ловко они проникли к вам в дом! Наверняка знали о вашем юбилее.

– Но откуда?! – вновь загорячился Эйлер.

Полянский пожал плечами.

– А что, если в нашем ведомстве у мошенников имеются осведомители? – не отставал полковник.

– Не думаю, Павел Христофорович. В корпусе, на мой взгляд, служат достойные офицеры. Разве что…

– Договаривайте, поручик! Впрочем, я, кажется, догадываюсь, на кого вы намекаете… Писари! Да-да, наверняка это кто-то из них!

– Возможно.

– Завтра же прикажу всех уволить и нанять новых! Канальи! – от гнева и досады Эйлер снова побагровел. – Провели, как последнего дурака! Не хватало еще, чтобы пронюхали газетчики! Вот уж начнется потеха!

Полянский живо представил московские газеты, пестрящие обидными заголовками: «Дом на Моховой продан без ведома владельца», «Господин Эйлер попал как кур в ощип», «Мошенники бросили вызов начальнику жандармского корпуса»…

Наконец экипаж проследовал через ворота во внутренний двор. Дворецкий, ожидавший хозяина, бросился Эйлеру в ноги:

– Благодетель вы наш! Да что ж это творится такое?

– Где этот самозванец? – прорычал в ответ полковник.

– По всем комнатам ходит, хозяйничает везде! Камердинер иностранный уж и пожитки свои успел разложить! – услужливо докладывал дворецкий, вдохновленный прибытием хозяина. – Павел Христофорович, батюшка, скажите, бога ради, одно: продали ли вы нас, слуг своих верных, вместе с домом али нет?

Эйлер потерял терпение.

– Поди прочь! Что мелешь, болван?! – прикрикнул он на дворецкого и кинулся в дом.

Полянский едва поспевал за начальством.

Павел Христофорович, промчавшись по первому этажу и не встретив нигде нарушителя спокойствия, совершенно забыл о возрасте: перепрыгивая через две ступеньки, он буквально вихрем вознесся на второй этаж.

– Где этот мерзавец?! – кричал он, распахивая на ходу двери комнат. – Подать его сюда!

Полянский сохранял хладнокровие. Просто старался, несмотря на хромоту, не отставать от патрона, чтобы тот в запале не наделал ненароком глупостей. В конце концов, начальник тоже человек: вдруг даст в морду иностранцу?

* * *

Павел Христофорович рывком отворил дверь в свою спальню. Синклер, облаченный уже в домашнюю куртку и мягкие текстильные туфли, покуривал сигару у окна, любуясь великолепным видом на Кремль. На звук распахнувшейся двери он резко обернулся и, смерив непрошеного гостя суровым взглядом, резонно спросил:

– What do you want? (Что вам угодно?)

Эйлер, не будучи знатоком английского языка (предпочитал всю жизнь изъясняться на родном русском), тем не менее отлично понял смысл вопроса.

– Это… по какому… праву… вы, сударь, вторглись… в мой… дом? – с многозначительными паузами (или то была одышка?) ответил он вопросом на вопрос, стараясь держать себя в руках.

Эсквайр русский язык знал прескверно, чего от него хотят, не понял и, посему прищурившись, воскликнул:

– О! Я есть вас помнить! Вы быть на балу Елизавета Кшесинская…

Эйлер разъяренно замотал головой: его охватило непреодолимое желание вцепиться в журавлиную шею англичанина.

Вмешался верно оценивший ситуацию Полянский. Когда-то, будучи кадетом Лефортовского благородного училища, он вполне сносно изъяснялся на языке досточтимого эсквайра, и теперь знания пригодились. Поручик попросил незваного гостя на английском:

– Мистер! Предъявите, прошу вас, купчую на владение этим домом.

Синклер расплылся в улыбке, обнажив лошадиные зубы, пожелтевшие от давнего пристрастия к сигарам. Обрадовавшись, что хоть один из непрошеных гостей способен изъясняться на языке его родины, и изъяв из секретера гербовую бумагу, он важно протянул ее поручику:

– Прошу.

Полянский пробежал глазами по фальшивой купчей.

– Мне очень жаль, мистер Синклер, но этот документ не имеет юридической силы.

– Почему? – замер в недоумении новоиспеченный хозяин.

– Это подделка. Дом никогда не продавался. – Полянский указал на Павла Христофоровича и добавил: – Перед вами настоящий хозяин дома. И он вправе арестовать вас как мошенника.

«Журавлиное» лицо англичанина от потрясения вытянулось и странным образом трансформировалось в «лошадиное». Мистер Синклер долго по-английски лепетал, что это недоразумение, что документы оформлены в нотариальной конторе, что все законно… Потом догадался спросить:

– Разве не госпожа Кшесинская владела этим домом?

Полянский терпеливо разъяснил Синклеру, что госпожа Кшесинская – мошенница, разыскиваемая в настоящее время жандармерией Москвы, так что ему придется проехать в жандармский корпус, начальником которого и является господин Эйлер, истинный хозяин дома.

Не ожидавший подобного поворота событий эсквайр начал медленно оседать:

– Бог мой! Я собственными руками отдал преступникам двадцать тысяч рублей! Непомерно высокая цена за вид на Кремль из окна!.. – произнес он на английском.

Подоспевший вовремя Полянский подхватил его под руку.

…В жандармском корпусе на Воздвиженке, куда милостиво согласился проследовать донельзя удрученный господин Синклер, англичанин рассказал, что, как состоятельный землевладелец Йоркшира, он давно мечтал купить дом поблизости от Кремля. Когда Синклер приехал в Москву, остановился в гостинице «Лоскутная», где и познакомился случайно с неким бароном фон Нагелем. В одну из встреч барон предложил купить дом на Моховой и, заручившись согласием, представил хозяйку особняка – очаровательную госпожу Кшесинскую. Синклер искренне раскаивался: он и предположить не мог, что попал в сети мошенников.

Дальнейшее развитие событий изложил ему Полянский. Мошенники под видом респектабельной светской пары явились в дом Павла Христофоровича Эйлера, прознав предварительно, когда именно состоится бал в честь дня рождения хозяина. (Причем наверняка мошенники прекрасно знали, что хозяин особняка служит во Втором отделении жандармерии, иначе чем объяснить их подарок от имени самого генерала Бенкендорфа?) Пока госпожа Кшесинская усыпляла бдительность именинника своими волшебными формами и чарующими речами, на Моховую прибыл сэр Синклер. Барон фон Нагель встретил его у ворот и беспрепятственно провел по всем апартаментам. А на следующий день госпожа Кшесинская оформила с эсквайром купчую в «нотариальной конторе».

Алексей Полянский, не поскупившись на подробности, поведал эсквайру и о том, что, когда они, жандармы, посетили это мнимое заведение, никого там, разумеется, не обнаружили: от «конторы» остались лишь липовая вывеска и пустой письменный стол.