Czytaj książkę: «Золотце»

Pelham Grenville Wodehouse

«THE LITTLE NUGGET»

© Калявина Е. Ю., перевод

© Калявина Ю. Ю., перевод

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Часть первая, в которой читатель узнаёт о Золотце и о том, какие планы на его будущее имеются сразу у нескольких заинтересованных сторон. Эти планы затрагивают также будущее некоего мистера Питера Бёрнса. Под занавес состоится крайне важная телефонная беседа

I

Если бы управляющие отеля «Гвельф», этой истинной лондонской жемчужины, оказались в один прекрасный январский день, часика в три, в гостиной номера люкс, где остановилась миссис Элмер Форд из Нью-Йорка, – они, пожалуй, сочли бы себя слегка обиженными. Те из них, кто обладал философским складом ума, вероятно, предались бы размышлениям о тщете человеческих усилий. Ведь как уж они пеклись о нуждах своей нью-йоркской гостьи! Они разместили миссис Форд в превосходнейших апартаментах. Они потчевали ее изысканными яствами. Они велели отлично вышколенной обслуге предвосхищать любые ее желания и удовлетворять малейшие прихоти. Но, увы, будучи окружена всем, что нужно для полного счастья и благополучия, миссис Форд вела себя так беспокойно и раздраженно, что дала бы фору тигрице в клетке или узнику Бастилии. Сперва расхаживала взад-вперед по комнате. Потом присела, взяла в руки модный роман, отшвырнула его и снова принялась мерить шагами гостиную. Раздался бой часов, и она сверилась с наручными часиками, на циферблат которых глядела всего две минуты назад. Она заглянула внутрь медальона, висевшего у нее на шее на золотой цепочке, и скорбно вздохнула. Бросилась в спальню, извлекла из чемодана картину в раме, вернулась с ней в гостиную, водрузила на стул и отступила на несколько шагов, пожирая взглядом полотно. Суровое, властное выражение, обычно присущее ее большим карим глазам, сменилось необычайной нежностью. Губы дрогнули.

– Огден! – прошептала она.

Произведение живописи, вызвавшее столь пылкое проявление чувств, едва ли так же сильно впечатлило бы стороннего наблюдателя. Он узрел бы лишь весьма посредственную любительскую мазню: выполненный неверной и предвзятой рукой портрет пухлощекого, на редкость противного мальчишки лет одиннадцати. Но даже любящая кисть не смогла заретушировать главное: с холста надменно и капризно взирал откормленный, избалованный до крайности отпрыск чересчур богатых родителей.

Женщина в гостиной и мальчик на портрете смотрели друг на друга, и тут зазвонил телефон. Миссис Форд поспешно схватила трубку. Это был портье, уведомлявший о визитере.

– Алло! Да! Кто? – переспросила она упавшим голосом, будто надеялась услышать совсем другое имя. – О… Разумеется. Будьте любезны, попросите лорда Маунтри подняться.

И она вернулась к своей картине. Беспокойное выражение, сменившееся надеждой, когда раздался телефонный звонок, снова проступило на ее лице. С большим трудом она подавила раздражение, когда гость переступил порог ее номера.

Лорд Маунтри, крепкий блондин лет двадцати восьми со светлыми усиками на розовой физиономии, был серьезным, деловитым молодым человеком с величавыми манерами. И все же, бегло глянув на портрет и встретив ответный неприязненный взгляд, он вздрогнул и поспешно отвернулся.

– Все в порядке, миссис Форд, – выпалил он, будучи не из тех, кто тратит время на лишние приветствия и предварительные любезности. – Я его заполучил.

– Как? – потрясенно ахнула миссис Форд.

– Я о Стэнборо, помните, мы договаривались?

– О! Я думала… вы о другом. Не желаете присесть?

Лорд Маунтри уселся.

– Ну, тот самый художник? – продолжал он. – На днях, когда мы обедали вместе, вы упомянули, что желаете заказать портрет вашего мальчика, потому что у вас есть лишь одно его изображение в одиннадцатилетнем возрасте.

– Вот эта картина, лорд Маунтри. Я сама ее написала. Это Огден.

Его светлость намеренно выбрал кресло, позволявшее ему сидеть спиной к вышеупомянутой картине, и поза его была весьма основательной, словно он твердо решил пребывать тут, «назад не глядя, чтоб не знать, далек иль близок враг»¹. Однако теперь ему пришлось-таки повернуться и, собрав все свои душевные силы, снова обменяться взглядом с мальчиком на портрете.

– Э-э, мда, – сказал он.

Помолчал немного и продолжил:

– Весьма… колоритный парнишка.

– О, вам тоже это бросилось в глаза?

Его светлость постарался как можно незаметнее усесться в прежней безопасной позиции.

– Так вот, если припоминаете, я рекомендовал вам этого типуса, Стэнборо. Он мой старый друг, и я хотел бы помочь ему, чем смогу. Говорят, он отличный художник. Сам я в этом не больно-то разбираюсь. Вы велели привести его сегодня к вам, чтобы обсудить все детали. И сейчас он ждет внизу.

– Ах, да! Разумеется, я не забыла. Спасибо, лорд Маунтри, весьма вам признательна.

– Мне тут пришла в голову отличнейшая идея насчет этой нашей поездки на моей яхте, если вы, конечно, не передумали, решив, что заскучаете там до смерти. Но вы ведь все еще желаете присоединиться нашей компании?

Миссис Форд снова бросила нервный взгляд на часы.

– С нетерпением жду этого путешествия, – сказала она.

– Ну так почему бы не убить одним выстрелом двух зайцев? Объединим круиз и портрет, понимаете? Возьмете с собой сынишку – ему плавание наверняка придется по вкусу – а я прихвачу Стэнборо. Что скажете?

Это предложение вовсе не было результатом внезапного приступа добросердечия сиятельного пэра. Он загодя всесторонне рассмотрел данный вопрос и пришел к выводу, что это мировой план, несмотря на ряд затруднений. Ну, например, присутствие на борту маленьких мальчиков – отнюдь не залог успешной яхтенной прогулки. А заочно познакомившись с Огденом благодаря портрету, лорд Маунтри весьма отчетливо узрел недостатки своего проекта. Однако ему очень хотелось включить Стэнборо в число участников путешествия. Огден там, или не Огден, но весельчак Билли Стэнборо – идеальный компаньон в такой затее. Проблема в том, что этот самый Стэнборо категорически отказывался покидать свою студию на неопределенный срок, ссылаясь на то, что у него нет времени на пустые забавы. Потому-то в голове его светлости, куда, надо сказать, редко забредали блестящие идеи, и зародился пресловутый план, коим, дивясь собственной гениальности, он и поспешил поделиться с миссис Форд.

Свои доводы он излагал вдохновенно и был крайне удивлен, заметив тень огорчения, пробежавшую по лицу собеседницы. Лорд Маунтри быстренько проанализировал заключительные слова своей речи. Нет, в них не было решительно ничего, что могло бы кого-то расстроить.

Он озадаченно умолк.

Миссис Форд смотрела мимо него. С выражением бесконечной скорби она разглядывала портрет.

– Боюсь, вы не вполне осознаете ситуацию, в которой я оказалась, – нервно, отрывисто произнесла она.

– А?

– Видите ли… я не… – Она помолчала. – Мой сыночек живет не со мной… в данный момент.

– Ну, понятно, он же сейчас в школе. Так ведь?

– Не так. Не совсем так. Позвольте мне рассказать все с самого начала. Наши отношения с мистером Фордом разладились. В прошлом году мы развелись в Вашингтоне по причине несовместимости характеров, а потом… потом…

Ее голос пресекся. А молодой пэр испытывал невыносимый ужас перед изъявлением искренних чувств, кто бы их ни выражал – женщина или мужчина. И потому молча корчился в своем кресле от страшных душевных мук. Уж эти американцы! Вот всегда они так! Вечно разводятся и всякое такое прочее, лишь бы подгадить приличным людям. Знать бы наперед, с кем связался – да, впрочем, откуда он мог знать? Почему этот типус, который их познакомил – припомнить бы, как звали этого мерзавца – подложил ему такую свинью? Ведь дамочка прикидывалась типичной гостьей из Нового Света, с удобным преданным супругом, который щедрой рукой отсчитывает долларовые купюры, оставаясь при этом за кулисами в своем американском захолустье.

– Э-э-э… – проблеял он. И только.

– А суд… – стиснув зубы, рассказывала миссис Форд, – суд предоставил мужу полную опеку над Огденом.

Пунцовый от смущения лорд Маунтри лишь сочувственно запыхтел в ответ.

– С тех пор я Огдена даже не видела. Вот почему я так воодушевилась, когда вы упомянули своего друга, мистера Стэнборо. Мне показалось, мистер Форд не будет против, если я закажу портрет моего малыша за свой счет. Я и сейчас не думаю, что он станет возражать, однако договариваться о сеансах во время нашей яхтенной прогулки… несколько опрометчиво с моей стороны, вы же сами понимаете.

– Да, боюсь, этому нашему плану каюк, – упавшим голосом отозвался лорд Маунтри.

– Вовсе нет.

– Нет?

– Не будем заглядывать далеко, но… вполне возможно, Огден все-таки присоединится к нам. Я намерена… кое-что предпринять.

– Стало быть, вы всё же рассчитываете взять его с собой на яхту?

– От души надеюсь, что у меня получится.

Лорд Маунтри, хоть и настроенный сочувственно, был слишком честным и прямодушным молодым человеком, чтобы одобрить столь откровенное игнорирование очевидных фактов.

– Что-то не пойму, каким образом вы намерены отменить решение суда. Ведь оно, полагаю, имеет законную силу и на территории Англии?

– Я… я надеялась, что все еще как-то уладится.

– О, я тоже на это надеюсь, от души надеюсь. – Исполнив свой долг и указав на очевидные факты, его светлость снова был готов проявить сочувствие. – А где Огден сейчас?

– Он в загородном поместье мистера Форда. Но я…

Ее прервал телефонный звонок. Лорд Маунтри поразился скорости и энтузиазму, с которым она вскочила, метнулась через всю комнату и схватила телефонную трубку. Когда она поднесла ее к уху, лицо ее озарилось восторгом. Она даже вскрикнула от радостного волнения.

– Пусть немедленно поднимутся! – распорядилась она и повернулась к своему гостю совершенно преображенная. – Лорд Маунтри, умоляю, не сочтите меня полнейшей невежей. Я не выпроваживаю вас, но ко мне кое-кто пришел, и я должна…

Его светлость поспешно вскочил.

– Ну, разумеется. Разумеется. Абсолютно. Куда же я дел свою… ах, вот она! – Схватив шляпу быстрым, экономичным движением, он заодно смахнул на пол собственную трость. Миссис Форд с растущим нетерпением наблюдала, как он ползает и шарит по полу, пока молодой пэр, наконец, не разогнулся и не предстал перед ней – порядком раскрасневшийся, но зато уже при полном параде: трость, перчатки, шляпа – все на месте.

– Ну что ж, скоро увидимся, миссис Форд. Вы же дадите мне знать, сможет ли ваш малютка присоединиться к нашей компании на яхте?

– Да-да, очень вам признательна за все. До свидания.

– До скорой встречи.

Он направился к двери и отворил ее.

– Разрази меня гром! – вскричал он на пороге. – Стэнборо! Что с ним-то делать? Он ведь, знаете ли, сидит там, внизу! Сказать ему, чтобы зашел попозже?

– Да, конечно! Передайте мистеру Стэнборо мои извинения за эту задержку и спросите, не согласится ли он подождать еще несколько минут в Пальмовом зале?

Лорда Маунтри осенила очередная гениальная идея.

– Я угощу его выпивкой! – сказал он.

– Да, да, чем вам только будет угодно. Лорд Маунтри, вам действительно нужно уйти. Наверное, я веду себя крайне грубо. Я сама толком не понимаю, что сейчас говорю. Но… мой мальчик возвращается ко мне.

Учтивость, накопленная поколениями рыцарственных предков, мгновенно воздействовала на его светлость нужным образом – точно шпоры на скакуна. Ему хватило мозгов смекнуть, что здесь вот-вот произойдет душещипательная сцена, в которой он явно будет лишним. Мать обретает давно потерянное дитя – можно ли вообразить что-то более священное, нежели подобная встреча? Это было ясно, как день, поэтому лорд Маунтри резко повернулся и поспешил улизнуть, а поскольку в номер в этот момент как раз кто-то входил, то в результате сиятельный пэр снова очутился в уже привычной позиции, поднимая упавшую шляпу и рассыпаясь в извинениях.

Новыми посетителями оказались высокая, поразительно красивая девушка с довольно жестким и даже циничным выражением лица и мальчик лет четырнадцати, которого она вела за руку. Сходство упитанного, коренастого подростка с портретом служило несомненным удостоверением его личности. Прямого столкновения с его светлостью он избежал, однако ситуация явно его разгневала, ибо глядя с холодным отвращением на ту часть пэра, которая в данный момент была доступна обозрению, свое мнение о нем он выразил кратко: «Растяпа!»

Лорд Маунтри разогнулся.

– Прошу прощения, – сказал он, должно быть, уже в седьмой раз, совершенно ошеломленный. Он и всегда-то отличался застенчивостью, а сейчас имелся целый ворох причин, чтобы смутиться не на шутку.

Окружающий мир был полон глаз. Глаза миссис Форд призывали: «Уходите!» – «Придурок!» – утверждал взгляд Огдена. «Идиот!» – вторил ему портрет. И, наконец, глаза этой потрясающе красивой девушки – большие, серые – с веселым презрением говорили (так показалось ему с перепугу в этот неловкий момент): «Кто этот странный краснолицый субъект, который мешает мне пройти?»

– Я… прошу прощения, – запинаясь, повторил он.

– Смотреть надо, куда прешь, – сурово заметил Огден.

– Все в порядке, – сказала девушка. – Неста, ты нас не познакомишь?

– Лорд Маунтри – мисс Драссилис, – представила миссис Форд.

– Боюсь, мы спугнули лорда Маунтри, – проронила девушка, и ее серые глаза показались его светлости еще больше, холоднее, насмешливее и презрительнее. Он барахтался в них, как неумелый пловец на глубине.

– Нет-нет, честное слово… – пролепетал он. – Просто мне уже пора. До свидания, миссис Форд, не забудьте сообщить, что вы решили насчет нашей яхты, ладно? Это будет страшно весело. До свидания, мисс Драссилис, до встречи. – Он метнул на Огдена затравленный взгляд, будто не осмеливаясь попрощаться заодно и с ним, а потом развернулся и убежал. Уже из коридора донесся стук упавшей трости.

Синтия Драссилис закрыла дверь и улыбнулась.

– Нервный молодой человек, – заметила она. – О какой яхте он говорил, Неста?

Миссис Форд оторвалась от зачарованного созерцания Огдена.

– А, ничего особенного. Кое-кто из нашей компании собирается на юг Франции на следующей неделе. Поплывем на яхте лорда Маунтри.

– Какая восхитительная идея! – В голосе Синтии слышалась некоторая задумчивость. – В самом деле, великолепная идея, – пробормотала она.

Миссис Форд набросилась на Огдена, окутав его шелестящим вихрем драгоценных шелков, прижала к себе.

– Мальчик мой!

Не каждому дано проявить деликатность перед лицом столь бурного изъявления чувств. Огден, например, и не пытался. Он весьма грубо вырвался из материнских объятий.

– Дай лучше закурить, – буркнул он.

Портрет на стуле в гостиной, написанный любящей рукой, явно льстил этому удивительно неприятному мальчишке. На картине Огден изображался пухлощеким, в жизни он был попросту жирдяем. Если там он хмурился, тут выглядел откровенным брюзгой. И, поскольку искусство, особенно любительское, связано определенными ограничениями, портрет никоим образом не мог передать его чрезвычайно отталкивающие манеры. Он был в высшей степени развинченным подростком. На нем лежала печать светского хлыща, испытавшего все, что может предложить ему жизнь, и теперь донельзя ею пресыщенного. Речь и манеры его были как у взрослого, причем весьма несимпатичного человека.

Даже миссис Форд на мгновение опешила.

– Не будь таким циником, солнышко, – с нервным смешком сказала она.

Синтия смерила наследника фордовских миллионов своим обычным насмешливо-презрительным взглядом.

– Он весь день вел себя подобным образом, – сказала она. – Ты даже не представляешь, как это скрашивало мне жизнь.

Миссис Форд повернулась к ней с восторженным выражением на лице.

– О, Синтия, дорогая, я ведь тебя так и не поблагодарила!

– Пока что нет, – сухо заметила девушка.

– Ты чудо, милочка, правда-правда! Я твержу это про себя с тех пор, как получила твою телеграмму из Истнора. – Она прервалась, чтобы воззвать к сыну: – Огден, солнышко, иди же ко мне!

Тот угрюмо придвинулся.

– Только не тискай больше! – потребовал он, прежде чем отдаться материнским объятиям.

– Но расскажи мне, Синтия, как тебе удалось все устроить? – продолжала миссис Форд. – Я говорила лорду Маунтри, что надеюсь в ближайшее время увидеть своего Огдена, но на самом-то деле я совсем отчаялась. Казалось невозможным, чтобы у тебя что-то вышло.

– Этот твой лорд Маунтри… – протянула Синтия. – Давно вы дружите? Почему я раньше его не видела?

– Мы познакомились осенью в Париже. В Лондон он долгое время не наведывался – ухаживал за больным отцом.

– Понятно.

– Он был так любезен, что взял на себя хлопоты по заказу портрета Огдена. Но при чем тут лорд Маунтри? С чего вдруг мы о нем заговорили? Лучше расскажи, как ты сумела увезти Огдена.

Синтия зевнула.

– Без особых хлопот, знаешь ли. Все прошло как по маслу.

– Огден, солнышко, – снова отвлеклась миссис Форд, – не уходи. Мамочка хочет, чтобы ты был рядом.

– Ой, да ладно.

– Останься со мной, ангелочек.

– Опять сопли распустила, – проворчал ангелочек себе под нос. – Слушай, я чертовски проголодался, – заявил он вслух.

Эти слова подействовали на миссис Форд, будто удар током. Она тут же вскочила.

– Бедняжечка моя! Конечно, тебе давно пора обедать! Синтия, позвони, пожалуйста. Я попрошу, чтобы Огдену принесли что-то покушать.

– А я посижу и посмотрю, – ввернула Синтия.

– О, ты ведь тоже не обедала! Я как-то даже не подумала.

– Я заметила.

– Вы оба пообедаете здесь.

– По-моему, будет куда лучше, если Огден спустится в ресторан, – намекнула Синтия.

– Что, языки почесать захотели, да?

– Огден, ну что ты, милый! – нежно упрекнула миссис Форд. – Ты права, Синтия. Ступай вниз, Огден. Ты ведь сумеешь сам заказать плотный, питательный обед, правда же, мой ненаглядный?

– А то! – лаконично ответило золотое дитя.

Когда дверь закрылась, в воздухе повисла пауза. Синтия послала подруге выразительный взгляд.

– Что ж, дорогая, я это сделала, – сказала она.

– Да! Это замечательно! Ты просто чудо, милочка.

– Ты это уже говорила.

Наступила еще одна многозначительная пауза.

– Кстати, – прервала молчание миссис Форд, – ты вроде бы упоминала о небольшой проблеме. Кажется, тебя тревожит какой-то глупый счет?

– Так я об этом упоминала? Что ж, одно просроченное долговое обязательство и впрямь тревожит меня довольно сильно. По правде сказать, ни о чем другом я уже и думать не могу. Вот этот счет.

– А сумма большая? – миссис Форд взяла протянутый листок, взглянула и не смогла сдержать вздох. Затем подошла к бюро и достала чековую книжку.

– Это очень великодушно с твоей стороны, Неста, – сказала Синтия. – А то они уже начали виться вокруг меня, как мстительные духи.

Она невозмутимо сложила чек пополам и убрала в сумочку.

– А теперь расскажи мне, как ты это устроила, – попросила миссис Форд, опускаясь в кресло. Казалось, она впервые за долгое время ощутила душевный покой и решила сполна им насладиться. Глаза ее закрылись, будто она приготовилась слушать любимую музыку. – Рассказывай во всех подробностях, с самого начала, – умиротворенно произнесла она.

Синтия сдержала зевок.

– Как скажешь, дорогая. Итак, в десять двадцать я села на поезд до Истнора – кстати, если вдруг надумаешь туда поехать, поезд вполне себе ничего. Прибыли мы в четверть первого, я двинулась прямиком к усадьбе – ты, как я понимаю, никогда ее не видела? Она просто очаровательна! – и сообщила дворецкому, что у меня важное дело к мистеру Форду. Я, конечно, заранее вызнала, что его в это время не будет дома. Он сейчас в Дройтвиче.

– Ревматизм разыгрался, – вставила миссис Форд. – Его частенько прихватывает.

– Дворецкий сообщил, что хозяина нет, и, похоже, возомнил, что на этом мой визит можно считать завершенным. Но я прицепилась к нему не хуже пиявки. Пожелала встретиться с домашним учителем Огдена, мистером Бростером – Реджи Бростером. Милейший молодой человек. Большой, широкоплечий, и лицо такое добродушное.

– Да-да, дорогая, и что же дальше?

– Я поведала ему, что делаю серию рисунков для журнальной статьи, посвященной интерьерам прославленных загородных поместий.

– И он поверил?

– Он такой доверчивый, что сразу купился. А я еще добавила правдоподобия, подчеркнув, что мой редактор в особенности желает заполучить изображение парадной лестницы. Об этой лестнице мне рассказали в гостинице, куда я заглянула по дороге. Сейчас уже забыла, что в ней такого особенного, но одно несомненно – это сущий уникум среди парадных лестниц.

– Значит, тебя впустили в дом?

– Меня впустили, и я вошла.

– И увидела Огдена?

– Только мельком. А потом Реджи…

– Кто?

– Мистер Бростер. Но в моем представлении он навсегда останется Реджи. Типичнейший Реджи – такое, знаешь, добродушное, открытое лицо. В общем, Реджи спохватился, что сейчас учебные часы, и быстренько спровадил Огдена наверх.

– Одного?

– Одного. А мы с Реджи поболтали немного…

Миссис Форд гневно распахнула темные глаза, и в них засверкали молнии.

– Мистер Бростер – абсолютно неподходящий наставник для моего сына, – вынесла она суровый приговор.

– Должно быть, Реджи и впрямь поступил легкомысленно, – согласилась Синтия. – Но видишь ли… на мне была вот эта самая шляпка.

– Продолжай.

– В общем, спустя какое-то время я сказала, что должна приступить к работе. Он настаивал, чтобы я начала с комнаты, в которой мы с ним сидели. Я сказала: нет, я выйду на территорию усадьбы, чтобы зарисовать восточный фасад дома. Я выбрала именно его, потому что он ближе всего к железнодорожной станции. Потом выдвинула предположение, что Реджи иногда выгуливает Огдена в окрестностях. Он сказал, что да, выгуливает, и сейчас как раз такое время. Сказал, когда они будут прохаживаться, то, вполне возможно, навестят меня за работой. Сказал, Огдену будет любопытно взглянуть на мой эскиз. Он явно переоценивает тягу Огдена к изобразительному искусству.

– Мистер Бростер – неподходящий учитель для моего мальчика.

– Ну, сейчас-то он уже не учитель твоего мальчика, верно, дорогая?

– Что же произошло дальше?

– Я удалилась со своими рисовальными принадлежностями на пленéр природу. Спустя какое-то время подоспели Реджи и Огден. Я сказала, что не смогла работать, потому что испугалась быка.

– Он и этому поверил?

– Конечно, поверил. Отнесся с большим пониманием и теплотой. Мы мило поболтали. Он рассказал о себе все. Раньше он был отличным футболистом. Сейчас уже не играет, но частенько вспоминает деньки былой славы.

– Но не мог же он не видеть, что ты и не начинала рисовать! Как же ты выкрутилась с этим своим заказом для журнала?

– Ну, вопрос о рисунках как-то сам собой отложился в долгий ящик. Мне даже не пришлось выкручиваться. Видишь ли, мы просто ворковали. Реджи рассказывал, как здорово он играл в футбол, когда учился в Оксфорде, и обещал как-нибудь показать газетную вырезку о матче, в котором он играл за команду университета. Я сказала, что с удовольствием взглянула бы прямо сейчас. Он сказал, что она лежит в его чемодане, в спальне. Я пообещала присмотреть за Огденом, пока он сбегает в дом. Я отправила его туда как раз с таким расчетом, чтобы мы успели на поезд. Он ушел, а мы остались, и вот мы здесь. А теперь, может быть, закажешь обед, о котором тут было упомянуто? Я просто умираю с голоду.

Миссис Форд встала и направилась было к телефону, но на полпути застыла, как вкопанная.

– Я только что сообразила, милая! Мы должны немедленно отсюда уйти. Он погонится за вами! Он сразу догадается, что Огдена похитили!

Синтия улыбнулась.

– Будь спокойна. Чтобы о чем-то догадаться, Реджи требуется немало времени. Кроме того, поездов в лондонском направлении не будет еще несколько часов. Мы в полной безопасности.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Я все просчитала, прежде чем организовывать побег.

Миссис Форд порывисто поцеловала ее.

– О, Синтия, ты и впрямь чудо!

И тут же задрожала, услышав, что в дверь позвонили.

– Ради бога, Неста, возьми себя в руки, – с ноткой раздражения в голосе сказала Синтия. – Тебе нечего бояться. Повторяю, мистер Бростер не мог добраться сюда за такое короткое время, даже если бы знал, где нас искать, а узнать это ему, как я понимаю, будет не так-то просто. Это, наверное, Огден.

Кровь снова прихлынула к побледневшим щекам миссис Форд.

– Конечно, конечно!

Синтия открыла дверь.

– Заходи, мое солнышко! – радушно позвала миссис Форд. И в гостиную шагнул жилистый седой коротышка в очках.

– Добрый день, миссис Форд, – сказал он. – Я пришел забрать Огдена и вернуть его домой.

II

Порой людям случается попадать в настолько неожиданные, настолько затруднительные ситуации, что, мы, сторонние наблюдатели, словно бы молчаливо соглашаемся не судить и не осуждать. И если человек пал жертвой исключительных обстоятельств, при оценке его характера мы попросту отказываемся брать в расчет его поведение в данных обстоятельствах. Мы позволим великому генералу, внезапно столкнувшемуся с рассвирепевшим быком, развернуться и пуститься наутек, не посрамив репутации храбреца. Епископ, поскользнувшийся на коварной заснеженной ледяной дорожке и потешивший публику кратким, но ярким танцем в стиле регтайма, по окончании представления не утратит в наших глазах своего епископского достоинства.

С таким же великодушием нам следует оправдать и поведение Синтии Драссилис, открывшей дверь в гостиную миссис Форд и впустившей туда вовсе не Огдена, а этого совершенно незнакомого человека, который вдобавок сопроводил свое появление краткой речью, изложенной в конце предыдущего эпизода. Синтия гордилась своим тщательно отработанным утомленно-высокомерным отношением к жизни, но этот внезапный фокус с подменой совершенно выбил ее из колеи. Она не то квакнула, не то пискнула, выпустила, дверную ручку, попятилась, и, распахнув пошире глаза и рот, застыла, изумленно взирая на пришельца.

Миссис Форд отреагировала на это явление совершенно иначе. Довольно-таки глупая приветственная улыбка исчезла с ее лица, словно ее стерли губкой. Глаза, обезумевшие, будто у загнанного животного, впились в незваного гостя. Задыхаясь, она шагнула ему навстречу.

– Что… Что вы себе позволяете? Как вы посмели ворваться в мой номер? – вскричала она.

Но незнакомец не дрогнул и остался стоять, где был. Его поведение представляло собой странную смесь робости и вызова. Он был настроен решительно и при этом преисполнен сожалений. Так мог бы выглядеть наемный средневековый убийца, твердо намеренный добросовестно выполнить порученную работу, но при этом осознающий, что причиняет определенные неудобства своей жертве.

– Тысяча извинений, миссис Форд, но я вынужден просить вас отдать мне мальчика, – сказал он.

Синтия уже пришла в себя. Холодным взглядом, который так обескуражил лорда Маунтри, она окинула незваного гостя от макушки до пяток.

– Кто этот джентльмен? – осведомилась она с бесконечной скукой в голосе.

Но пришелец был явно изготовлен из более прочного материала, нежели его светлость, и выдержал убийственный взгляд с беспримерной стойкостью.

– Моя фамилия Мэнник, – сообщил он. – Я личный секретарь мистера Элмера Форда.

– И что же вам нужно? – спросила миссис Форд.

– Я это уже объяснил, миссис Форд. Мне нужен Огден.

Синтия вздернула брови.

– О чем это он говорит, Неста? Ведь Огдена тут нет?

Мистер Мэнник извлек из кармана телеграфный бланк и начал спокойно и деловито его разворачивать.

– Вот телеграмма от мистера Бростера, наставника Огдена. В его контракте, в частности, было прописано условие, что если он в какой-либо момент потеряет из виду Огдена и не будет знать о его местонахождении, он незамедлительно сообщит об этом мне. В телеграмме говорится, что сегодня днем он оставил Огдена в обществе незнакомой молодой леди, – очки мистера Мэнника на мгновение блеснули в сторону Синтии, – а когда вернулся, они оба исчезли. Он навел справки и выяснил, что означенная молодая леди села на лондонский экспресс в час пятнадцать пополудни, и что Огден уехал с ней. Получив эту информацию, я тотчас же телеграфировал мистеру Форду и запросил инструкций. Вот его ответ, – после недолгих поисков Мэнник достал вторую телеграмму.

– Я все еще не понимаю, что привело вас в мои апартаменты, – прервала его миссис Форд. – Из-за вопиющей халатности служащих мистера Форда мой сын исчез – судя по всему, похищен. И все же это не причина…

– Я зачитаю телеграмму мистера Форда, – невозмутимо продолжал мистер Мэнник. – Она довольно длинная. Кажется, мистер Форд диктовал ее в несколько раздраженном состоянии духа. «Мальчика, очевидно, похитила какая-то наемница его матери». Я всего лишь цитирую слова мистера Форда, – добавил он, обращаясь к Синтии с той же виноватой застенчивостью, что проступала в его манерах с первой минуты появления в номере.

– Не извиняйтесь, – сказала Синтия с коротким смешком. – Вы не ответственны за грубости мистера Форда.

Мистер Мэнник поклонился и стал читать дальше.

– «Освободите Огдена от незаконного удержания. Если потребуется, обратитесь к властям. При необходимости примените силу».

– Прелестно! – прокомментировала миссис Форд.

– Практично, – поправил ее мистер Мэнник. – И это еще не все. – сказал он и продолжил читать: – «Первым делом увольте этого дурака-репетитора, затем обратитесь в агентство и попросите рекомендовать хорошую частную школу для мальчиков. Ни в коем случае не нанимайте другого репетитора. Они мне осточертели. Позаботьтесь, чтобы все было улажено уже сегодня. Огдена отправьте обратно в Истнор в сопровождении миссис Шеридан. Она останется с ним там до дальнейшего уведомления». Вот подлинные слова мистера Форда.

Мистер Мэнник аккуратно сложил обе депеши и убрал их в карман.

Миссис Форд взглянула на часы.

– А теперь, мистер Мэнник, соблаговолите удалиться.

– Простите за назойливость, миссис Форд, но я не могу удалиться без Огдена.

– Я позвоню в администрацию, они пришлют швейцара, чтобы вышвырнуть вас отсюда.

– Я воспользуюсь его появлением в своих целях – отправлю за ближайшим постовым констеблем.

В пылу схватки стыдливость мистера Мэнника понемногу улетучилась. В голосе проступило раздражение.

С утомленным видом принцессы, вынужденной опуститься до перебранки с конюхом, Синтия воззвала к его разуму.

– Разве вы не видите, что Огдена здесь нет? – спросила она. – Где, по-вашему, мы его спрятали?

– Может быть, желаете обыскать мою спальню? – И миссис Форд гостеприимно распахнула дверь.

Но мистер Мэнник и бровью не повел.

– Это совершенно излишне, миссис Форд. Исходя из очевидного отсутствия мальчика в этом номере, я готов предположить, что он внизу, в ресторане – вознаграждает себя за пропущенный обед.

– Я позвоню…

– Вы позвоните и попросите поскорее прислать его сюда. Право же, миссис Форд, ничего другого вам не остается. Я глубоко вам сочувствую, но я служу мистеру Форду и обязан действовать исключительно в интересах моего нанимателя. Закон на моей стороне. Я приехал забрать Огдена, и я его заберу.

– Вы этого не сделаете!

– Могу добавить, что, поднимаясь сюда, я оставил внизу миссис Шеридан – это моя коллега, она тоже секретарь мистера Форда. Он упоминает ее в своей телеграмме. Так вот, я поручил ей проверить ресторан и гриль-бар, и если поиски увенчаются успехом, доставить Огдена ко мне, в этот номер.

В дверь позвонили и мистер Мэнник открыл ее.

– А вот и миссис Шеридан. Входите!

В комнату вошла девушка лет двадцати пяти в простом, но отлично скроенном синем платье. Невысокого роста, изящная и очень хорошенькая. И все же с первого взгляда можно было понять, что ей довелось хлебнуть лиха, в одиночку справляясь с житейскими невзгодами, и что из этой битвы она вышла победителем. Ясный, спокойный взгляд, губы чувственные, но твердо очерченные, вздернутый подбородок человека, способного дать отпор любой беде. Словом, стойкий оловянный солдатик.

Она ввела в комнату, погоняя, будто пастух барана, уже насытившегося, но по-прежнему угрюмого Огдена. Увидев мистера Мэнника, мальчишка остановился.

– Приветик! – фыркнул он. – А вас-то как сюда занесло?

– Он как раз обедал, – сказала девушка. – Я подумала, вы не будете возражать, если я позволю ему закончить.

– Да в чем дело-то? – насупился Огден. – Чего прицепились? Уже и перекусить спокойно нельзя.

– Твой отец хочет, чтобы ты вернулся в Истнор, Огден, – объяснил мистер Менник.

– Ясненько. Тогда, пожалуй, пора отчаливать. До скорого, ма.

Миссис Форд сдавленно всхлипнула.

– Поцелуй меня, Огден.

Мальчишка с мрачным видом перетерпел процедуру прощальных объятий.

Прочие повели себя каждый на свой лад. Мистер Мэнник смущенно потирал подбородок. Синтия повернулась к столу и сделала вид, что разглядывает иллюстрированную газету. На глазах миссис Шеридан выступили слезы. Она шагнула было к миссис Форд, словно намеревалась что-то сказать, но затем сдержалась.

– Пойдем, Огден, – севшим голосом позвал мистер Мэнник.

Да, наемным убийцам приходится несладко. Тяжкая у них работа – безусловно, необходимая для общества – но такая порой мучительная, черт побери. Словом, мистер Мэнник смог вздохнуть с облегчением, лишь утащив свою добычу в коридор. Миссис Шеридан на пороге замешкалась и обернулась.

– Мне очень жаль! – выдохнула она.

Миссис Форд молча отвернулась и пошла в спальню.

Синтия отложила газету.

– Подождите, миссис Шеридан. – Девушка уже выходила, но остановилась. – Вы согласитесь уделить мне минутку для разговора? Вернитесь, пожалуйста, и закройте дверь. Не хотите ли присесть? Что ж, очень хорошо. Мне показалось, только что вы искренне посочувствовали миссис Форд.

– Мне и вправду очень жаль миссис Форд. Очень. Сердце разрывается при виде ее страданий. Напрасно мистер Мэнник втянул меня в это.

– Неста без ума от этого мальчишки, – продолжала Синтия. – Хотя для меня это непостижимо. В жизни не встречала настолько дрянного ребенка. Однако перейдем к делу. Я тоже должна принести свои соболезнования. Со слов мистера Мэнника я поняла, что вам придется долго наслаждаться обществом Огдена. Что вы об этом думаете?

Миссис Шеридан направилась к двери.

– Мне пора, – сказала она. – Мистер Мэнник уже заждался.

– Еще минутку! Скажите, после той сцены, свидетелем которой вы стали, вы не думаете, что только миссис Форд сможет как следует позаботиться об Огдене? Вы же видите, как она ему предана.

– Хотите, я выскажусь начистоту?

– Сделайте одолжение.

– В таком случае, я думаю, что опека миссис Форд – худшее, что может случиться с Огденом. Мне ее жаль, но это не влияет на мое мнение. Именно благодаря миссис Форд Огден стал таким, какой он есть. Она баловала его, всячески ему потакала, ни в чем не ограничивала, и в результате он стал, как вы сами выразились, дрянным.

Синтия рассмеялась.

– Ну что ж, я разыграла карту материнских чувств лишь потому, что вы выглядели романтичной особой, которой это может прийти по вкусу. Теперь оставим всю эту чепуху и поговорим как деловые люди.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Возможно, вы вообразили, будто я похитила Огдена исключительно из-за моей привязанности к миссис Форд. Отнюдь. Неста мне нравится, но не настолько. Мой девиз: «Богатей, да побыстрей», в лучшем уоллингфордовском духе². Мне приходится самой о себе заботиться, больше ведь некому. Жизнь у меня не сахар. Отец умер, мать – сущая ехидна. Так что я…

– Перестаньте, пожалуйста, – перебила миссис Шеридан. – Не знаю, зачем вы мне все это рассказываете.

– Да всё вы знаете. Я не в курсе, какое жалованье вам платит мистер Форд, но едва ли вы как сыр в масле катаетесь. Почему бы вам не перейти под наши знамена? Миссис Форд вас озолотит, если вы поможете умыкнуть Огдена.

– Кажется, вы пытаетесь меня подкупить, – сказала миссис Шеридан.

– Вам не кажется. Так оно и есть.

– Счастливо оставаться.

– Не будьте дурочкой!

Дверь захлопнулась.

– Вернитесь! – крикнула Синтия и даже привстала, словно собиралась пуститься в погоню, но тут же рассмеялась, снова села на диван и принялась читать светскую хронику.

Вскоре дверь спальни открылась, вошла миссис Форд, на ходу промокая глаза носовым платочком.

Синтия подняла взгляд от газеты.

– Сожалею, что так вышло, Неста.

– Не бойся, я не раздавлена. И я не сдамся, – сквозь зубы сказала приятельница. – Во всяком случае, я убедилась, что это возможно.

Синтия перевернула страницу.

– А я только что окунулась в увлекательный мир взяток и подкупа.

– О чем это ты?

– Пыталась подкупить секретаря мистера Форда – не Мэнника, а ту женщину. От твоего имени сулила ей золотые горы, если побыстрее пришлет нам Огдена наложенным платежом. Но увы. Она испепелила меня взглядом и гордо удалилась.

Миссис Форд пренебрежительно пожала плечами.

– Да и бог с ней. Хватит с меня дилетантов, сыта по горло.

– Спасибо на добром слове.

– О, я знаю, ты сделала все, что могла. Для любителя ты справилась просто замечательно. Но любители никогда не добиваются подлинного успеха. Существуют десятки мелких уловок и предосторожностей, которыми мы пренебрегли. Здесь требуется настоящий специалист по части похищения людей, человек, для которого киднеппинг – профессия. Нам нужен кто-то вроде Ловкача Сэма Фишера.

– Кажется, ты не знакомила меня с этим джентльменом, дорогая. Кто он?

– Он пытался похитить Огдена в девятьсот шестом, когда мы жили в Нью-Йорке. Во всяком случае, полиция приписала попытку похищения ему, хотя доказать они так ничего и не смогли. Был еще один жуткий тип. Бак Макгиннис – так его зовут, опять же, по словам полиции. Этот пытался украсть Огдена в девятьсот седьмом, в Чикаго.

– Боже правый! Оказывается, похищение Огдена – популярный вид спорта, почище футбола! А я-то воображала себя первопроходцем!

В голосе миссис Форд послышались нотки материнской гордости:

– Не думаю, что в Америке есть другой ребенок, которого приходилось бы так тщательно охранять. Охотники за выкупом даже придумали для него особое прозвище: «Золотце». Долгие годы мы выпускали его из дома исключительно под присмотром детектива.

– Что ж, теперь мистер Форд, похоже, отказался от услуг подобного рода. Во всяком случае, я никаких детективов не видела. Наверное, он решил, что в Англии они не нужны. А возможно, всецело полагался на мистера Бростера. Бедняга Реджи!

– Это послужит ему уроком. Какая преступная небрежность! А Форд теперь будет знать, как оставлять ребенка на милость любого, кто пожелает его похитить.

– Что, кстати, нисколько не увеличивает твои шансы вернуть сыночка под крыло.

– Не знаю, на что и надеяться, – вздохнула миссис Форд.

– А я знаю.

Что-то в голосе Синтии заставило ее приятельницу повернуться и взглянуть на нее в упор. Миссис Форд могла сколько угодно изображать смирение, но была закаленным бойцом, и недавнее поражение хоть и выбило ее из колеи, но отнюдь не сломило.

– Синтия! О чем это ты? Ты все еще хочешь…

– Можешь презирать дилетантов сколько угодно, Неста, но твои хваленые специалисты, для которых похищение – плевое дело – тоже не слишком-то преуспели, не так ли? Я потерпела неудачу отнюдь не из-за недостатка опыта. Пол у меня неподходящий. Это мужская работа. Будь я мужчиной, при встрече с мистером Мэнником у меня был бы надежный козырь – грубая физическая сила.

Миссис Форд кивнула.

– Ты права, но я не понимаю, что тут можно…

– … И поскольку все эти ловкачи фишеры тоже остались с носом, очевидно, единственный способ добиться успеха – действовать изнутри. Нам нужен свой агент в логове неприятеля.

– Вот только где его взять? – удрученно спросила миссис Форд.

– Кто ищет, тот всегда найдет.

– Ты что, говоришь о каком-то мужчине?

– Причем о весьма конкретном мужчине!

– Синтия! О чем это ты? Кто он?

– Его зовут Питер Бёрнс.

Миссис Форд покачала головой.

– Я с ним не знакома.

– Вот я вас и познакомлю. Он тебе понравится.

– Но, Синтия, с чего ты взяла, что он захочет нам помочь?

– Он сделает это ради меня. – Синтия помолчала. – Видишь ли, – продолжила она, – мы с ним помолвлены.

– Синтия, милая! Почему же ты ничего мне не сказала? Когда это случилось?

– Вчера вечером на танцах у Флетчеров.

Миссис Форд широко распахнула глаза.

– Вчера вечером! Ты вчера вечером была на балу? И вдобавок две поездки по железной дороге, туда и обратно! Ты, должно быть, смертельно устала!

– Я-то в порядке, не беспокойся. Завтра как пить дать буду ни на что не годна и вряд ли смогу вылезти из кровати, но сейчас я бодра и энергична. Наверное, это благотворное влияние помолвки.

– Расскажи же мне о женихе!

– Богатый, красивый, добрый…. – Синтия перечисляла эти качества, загибая пальцы, – Еще он, по-моему, довольно храбрый и, уж конечно, не простофиля, вроде мистера Бростера.

– И ты страстно в него влюблена?

– Ну, он мне нравится. Он абсолютно безвреден.

– Вижу, ты не слишком-то романтично настроена.

– О, мы отлично с ним поладим! Слава богу, Неста, перед тобой мне нет нужды притворяться – это одна из причин, почему я так к тебе привязана. Ты знаешь, в каком я положении. Мне позарез нужно было подцепить богатого жениха, а из всех богачей, которых я встречала, Питер – самый симпатичный. Удивительно, но в нем нет ни капли эгоизма. Вот что меня покорило. Другой на его месте и с его-то деньгами давно превратился бы в сущее чудовище.

Миссис Форд пыталась что-то сообразить.

– Но раз он так богат… – начала она, но быстро осеклась. – Забыла, что именно хотела сказать.

– Неста, дорогуша, я отлично знаю, что ты собиралась сказать. Раз он так богат, к чему ему жениться на мне, если к его услугам добрая половина лондонских невест? Что ж, я тебе скажу. Он женится на мне по двум причинам: во-первых, из жалости, во-вторых, потому, что у меня хватило ума окрутить его. Он и не думал связывать себя узами брака. Несколько лет тому назад его постигло жуткое разочарование. Его бросила невеста. Должно быть, редкостная дура. И он намеревался остаток дней прожить в одиночестве с разбитым сердцем. Я не могла этого допустить. Пришлось проделать огромную работу – это заняло больше двух лет, но я своего добилась. Питер очень сентиментален. Я упорно старалась внушить ему горячее сочувствие к себе, и вот, вчера вечером на танцах у Флетчеров заставила-таки сделать предложение.

Эта исповедь глубоко взволновала ее приятельницу. Несколько раз она пыталась прервать откровения Синтии, но та лишь отмахивалась. Получив, наконец, возможность вставить слово, миссис Форд заговорила довольно резко.

– Я вовсе не собиралась говорить ничего подобного. И не думаю, что тебе следует выражаться так грубо и цинично, когда речь идет о… о…

Он запнулась и покраснела. Временами она ненавидела Синтию. Это, в основном, случалось, когда подруга, вот как сейчас, провоцировала у нее проявление искренних чувств, которых миссис Форд глубоко стыдилась. Она вот уже двадцать лет пыталась забыть, что муж повел ее к венцу буквально из-за прилавка магазинчика в иллинойской глуши, и редкие всплески эмоций, отзвук былого девичьего чистосердечия, вызывали у нее смятение.

– Словом, не приписывай мне то, чего я вовсе не собиралась говорить, – повторила она.

Синтия добродушно усмехнулась.

– Знаю. Я тебя просто поддразнивала. «Подначивала» – так, кажется, выражаются у тебя на родине?

Миссис Форд мгновенно смягчилась.

– Прости, Синтия. Я погорячилась. Но тем не менее… – Она замялась. Вопрос, который она хотела задать, непростительно отдавал Меканиксвиллем, штат Иллинойс. И все же она рискнула пойти напролом, ибо ее почему-то очень беспокоил этот неведомый мистер Бёрнс.

– Неужели ты совсем его не любишь, Синтия?

Синтия просияла.

– Конечно, люблю! Он такой душка! Я ни за что на свете от него не откажусь. Старина Питер – моя судьба. Я рассказала тебе все начистоту только затем, чтобы ты поняла, какой он добрый. Он сделает для меня что угодно. Ну как, прощупать почву насчет Огдена?

Волшебное слово отвлекло миссис Форд от размышлений о мистере Бёрнсе-потенциальном супруге и выдвинуло его на первый план в роли странствующего рыцаря. Она радостно рассмеялась. Мысль о том, что у них теперь имеется такой сильный резерв, как мистер Бёрнс, смягчила боль недавнего поражения. Удачный маневр мистера Мэнника в этом свете представал пустячной стычкой накануне генеральной битвы.

– До чего же здорово! – сказала она. – Но каким же образом мистер Бёрнс поможет нашей затее?

– Все очень просто. Ты сама слышала, как мистер Мэнник прочитал это в телеграмме. Огдена отдадут в частную школу. А Питер устроится туда преподавателем.

– Как ты себе это представляешь? Мы же не знаем, какую именно школу выберет мистер Мэнник.

– Узнаем, и очень скоро.

– Но как мистер Бёрнс сможет туда устроиться?

– Нет ничего проще. Представь себе молодого человека, который получил небольшое наследство и решил открыть на эти деньги собственную школу. Он идет к будущему директору Огдена и предлагает заплатить небольшую сумму, за то, чтобы поработать у него семестр-другой и изучить выбранную профессию, так сказать, с азов. Директор ухватится за такую выгодную сделку обеими руками. Конечно, будучи в Оксфорде в науках Питер не особо блистал, но, уверена, в спортивных играх ему не было равных. Для любой частной школы он – настоящее сокровище.

– Но… но захочет ли он на это пойти?

– Думаю, я смогу его уговорить.

Миссис Форд поцеловала ее с пылом, который доселе приберегался для одного лишь Огдена.

– Моя милая девочка! – воскликнула она. – Знала бы ты, какой счастливой ты меня только что сделала!

– Знаю! – решительно сказала Синтия. – А теперь и ты, в свою очередь, можешь меня осчастливить.

– Что угодно, только попроси! Тебе нужны еще шляпки?

– Нет, шляпки мне не нужны. Я хочу отправиться с тобой на Ривьеру на яхте лорда Маунтри.

– Понимаешь, – после непродолжительной паузы сказала миссис Форд, – это ведь не моя яхта, милочка.

– Понимаю, дорогуша. Но ты сможешь протащить меня на борт.

– Компания соберется небольшая… И не слишком-то шумная.

– Я устала от толпы. И полюбила тишину.

Миссис Форд оставила попытки к сопротивлению.

– Раз уж ты оказываешь мне такую услугу… Ты обязательно поплывешь с нами на яхте.

– Скажу Питеру, чтобы немедленно ехал сюда, – отозвалась Синтия и направилась к телефону.

Часть вторая, в которой другие заинтересованные лица, в частности, некий Бак Макгиннис и его конкурент по бизнесу, Ловкач Сэм Фишер, имеют собственные виды на будущее Золотца. О том, как в школе для юных джентльменов настали тревожные времена, а так же о хитроумных планах, ночных облавах и вторжениях похитителей. О путешествиях, что заканчиваются встречей влюбленных. Всё это в изложении мистера Питера Бёрнса, праздного джентльмена, который жертвует праздностью во имя благого дела. Рассказывает Питер Бёрнс

Глава 1

I

Я твердо убежден в том, что после наступления совершеннолетия мужчине не должно бодрствовать в четыре утра. Это час размышлений о жизни. В двадцать лет, когда жизнь – сплошное будущее, подобным размышлениям можно предаваться безнаказанно. Но в тридцать жизнь становится неприятной смесью былого и грядущего, и задумываться о ней можно лишь когда солнце уже высоко в небе, а мир полон тепла и оптимизма.

Этот закон я изобрел, вернувшись в свою квартиру после бала у Флетчеров. Когда я входил, только-только начало светать. Воздух словно бы застыл и уплотнился от неповторимой пустынности зимнего лондонского утра. Дома выглядели мертвыми и необитаемыми. Мимо прогрохотала телега. Грязный черный кот, крадущийся перебежками через серую мостовую, добавил еще больше уныния этой безрадостной картине.

Меня пробил озноб. Я устал и проголодался, а после бурных ночных событий наступило эмоциональное похмелье.

Итак, я помолвлен. Час тому назад я сделал предложение Синтии Драссилис. Признаться откровенно, для меня самого это стало большой неожиданностью. Зачем я это сделал? Люблю ли я ее? Так трудно понять любовь ли это, и, должно быть, сама попытка подобного анализа уже является ответом на вопрос. Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, я не знал ни малейших сомнений. Я проживал день за днем в своеобразном беззаботном трансе, довольный уже там, что абсолютно счастлив, и не подвергал свое счастье критическому разбору. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри… ну, это Одри.

Придется рассказать, кто такая Одри, потому что без этого никак не получится объяснить Синтию.

Когда я впервые встретил Одри Блейк, у меня не было иллюзий относительно собственного характера. Природа сотворила меня самовлюбленной свиньей, а обстоятельства моей жизни сговорились довершить начатое. Я обожал комфорт и мог позволить себе любые излишества. С тех пор, как я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от заботы о моем состоянии, я закутался в удовольствия, как в роскошный халат. Я погряз в пучине эгоизма. Если между двадцать первым и двадцать пятым днями рождения меня когда-нибудь посещала хоть одна бескорыстная мысль, если в этот период мне довелось совершить хоть один альтруистический поступок, это совершенно выветрилось из моей памяти.

В разгар этой поры я и обручился с Одри. Теперь, когда я лучше понимаю ее и могу беспристрастно оценить Питера Бёрнса тех прежних дней, я в состоянии осознать невыносимую наглость своего поведения. Я по-настоящему любил ее – на свой лад. И каким, должно быть, оскорблением, была для нее эта снисходительно-самоуверенная любовь. Я корчил из себя короля Кофетуа из баллады, и разве что не говорил напрямую: «Корону нищенке я дам и возведу на трон». Впрочем, это и так проявлялось в тысяче мелочей. Одри была дочерью беспутного, взбалмошного художника, с которым я познакомился в одном богемном кабачке. Он перебивался случайными заработками – порой писал картины на заказ, порой иллюстрировал журнальные статьи, но в основном кормился за счет рекламы. Производитель патентованной детской смеси, не удовольствовавшись голословным заявлением «Малютка от нее в восторге!» – счел нужным донести сей факт до публики посредством изобразительного искусства, и мистер Блейк получил подряд на серию рисунков на эту тему. С тех пор шедевры, вышедшие из-под его кисти, регулярно украшали последние страницы популярных журналов.

Конечно, на жизнь можно зарабатывать и таким способом, но тогда поневоле вопьешься как клещ в богатого жениха своей дочери. И мистер Блейк впился в меня. Это стало едва ли не последним действием в его бренной жизни. Заставив (как я теперь подозреваю) Одри принять мое предложение, спустя неделю он умер от пневмонии. Его кончина имела ряд последствий. Во-первых, пришлось отложить свадьбу. Во-вторых, потеря единственного кормильца в семье Одри окончательно укрепила меня на позициях короля Кофетуа. И, наконец, сама Одри впервые в жизни обрела свободу, в том числе и в вопросе выбора мужа. Последний аспект я как-то не удосужился принять во внимание, но его очень быстро довели до моего сведения. Как-то вечером, когда я попивал кофе в клубе, размышляя о том, как прекрасна жизнь в этом лучшем из миров, мне подали письмо.

Оно было написано кратко и по существу, и уведомляло, что сегодня утром Одри вышла замуж.

Слова, что этот момент стал поворотным в моей жизни, даже близко не передают чувства, которые я испытывал тогда. Он попросту взорвал мою жизнь. В каком-то смысле он меня убил. Человек, которым я был, умер той же ночью, и, полагаю, мало кто оплакивал этого субъекта. Не знаю, что можно сказать обо мне теперешнем, но с тем благодушным прожигателем жизни я, слава богу, уже не имею ничего общего.

А тогда я сидел, скомкав письмо в кулаке и бессмысленно уставившись в пространство. Мой уютный свинский хлев был разрушен и я остался лицом к лицу с непреложным фактом: даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги. Я помню, как ко мне подсел прославленный клубный зануда, от которого я не раз спасался бегством. Росточком он был невелик, но обладал на редкость пронзительным голосом – не хочешь, да услышишь. Он говорил, говорил и говорил. Как же я его ненавидел, сидя напротив и пытаясь вычленить хоть одну осмысленную фразу из бесконечного потока слов. Теперь-то я понимаю: он поневоле спас меня от того, что я мог сотворить с собой. Я был ранен и истекал кровью. Я изо всех сил пытался постичь непостижимое. Ровную привязанность Одри я неизменно принимал как должное. Она была естественным дополнением в моей системе житейского благополучия. Я хотел ее, я ее выбрал и был вполне ею доволен, всё шло хорошо. А теперь мне нужно было смириться с невероятным фактом, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел самого себя. Оно было немногословным, но я все понял. Мое самодовольство разбилось вдребезги – и обнажилось чувство куда более глубокое. Внезапно я понял, что люблю Одри так сильно, что до сих пор не осмеливался признаться в этом даже себе самому.

А мой клубный знакомец все нудел и нудел. Сейчас я склоняюсь к мысли, что монотонная, безостановочная болтовня соседа по столику для человека, переживающего горькие минуты, куда целебнее, нежели молчаливое сочувствие. До определенного момента пустословие раздражает, почти что сводит с ума, но перейдя некий рубеж, начинает оказывать успокаивающее воздействие. По крайне мере, так случилось со мной. Мало-помалу я начал ощущать, что уже не так остро ненавижу своего визави. Вскоре я стал прислушиваться, а затем и отвечать. Я покинул клуб лишь когда схлынул первый приступ безумного отчаяния, в котором я был способен на что угодно. Домой я отправился, чувствуя себя на редкость слабым и беспомощным, но достаточно спокойным, чтобы начать новую жизнь.

Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец, как это обычно и бывает, я вернулся и осел в Лондоне, ведя жизнь, внешне очень похожую на ту, что вел до знакомства с Одри. Мой прежний круг был весьма широк, и я без труда подхватил концы оборванных нитей и восстановил утраченные связи. Завел я и новых друзей, среди них была Синтия Драссилис.

Синтия мне нравилась, и я глубоко ей сострадал. Кажется, в то время, когда мы познакомились, я сопереживал буквально всем и каждому. Так уж повлиял на меня шок от потери Одри. Подобно тому, как самый беспутный негр громче всех стенает и кается на молитвенном собрании, я принимал на себя все грехи этого мира. Я никогда не был способен делать что-то наполовину, или хотя бы соблюдать благопристойную умеренность. Как себялюбец я был последователен и крепок верой в собственное совершенство; теперь же, когда судьба пинками выбила из меня этот порок, я обнаружил, что обладаю почти болезненной эмпатией в отношении чужих невзгод.

Синтию мне было в особенности жаль еще и потому, что я хорошо знал ее мать. Вот к ней я никак не мог проникнуться сочувствием. Миссис Драссилис принадлежала к тому типу людей, к которым я испытываю инстинктивную неприязнь. Вдова, вынужденная жить на средства, которые считает недостаточными, она бросала вызов этому миру, облачившись в броню из сплава жадности и претенциозности. Слоун-сквер и Южный Кенсингтон кишат подобными дамами. Их положение исчерпывающе описано в жалобе Старого Морехода: «Кругом вода, но не испить ни капли, ни глотка». Иными словами, миссис Драссилис со всех сторон была окружена деньгами, но добыть их могла чрезвычайно редко и в ничтожном количестве. Среди ее родни по мужу нашелся бы десяток людей, любой из которых мог бы при желании утроить ее годовой доход без особого ущерба для собственного кошелька. Но они этого не желали. Они не одобряли миссис Драссилис. В их глазах брак достопочтенного Хьюго Драссилиса был мезальянсом – не до такой степени, чтобы превратиться в семейный позор, но достаточно, чтобы знатные родичи Хьюго с холодной вежливостью отнеслись к его жене, а позже с ледяным равнодушием – к его вдове. Старший брат Хьюго, граф Уэстборн, невзлюбил бесспорно красивую, но столь же очевидно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго внезапно представил семье одним летним днем в качестве своей невесты. Удвоив дивиденды от страховки покойного брата и приглашая Синтию в родовое поместье раз в год, пока она была маленькой, граф наивно полагал, что сделал все, что от него можно было ожидать. Однако миссис Драссилис ожидала от него куда большего, и крушение этих надежд испортило ее характер, внешность, а заодно и нарушило покой всех, кому выпало несчастье хоть как-то соприкоснуться с этой особой.

Меня раздражает, когда я слышу, как люди порой называют Синтию черствой. Хотя, видит бог, у нее было вполне достаточно оснований для того, чтобы очерстветь, сам я никогда ее такой не считал. Для меня она всегда была отзывчивым и верным другом. Никакое чувственное влечение к нашей дружбе не примешивалось. Наши умы так идеально дополняли друг друга, что у меня не было ни малейшего желания влюбляться. Я слишком хорошо ее знал, и к этому знанию нечего было прибавить. Ее прямая, бесхитростная натура была как на ладони. Ничего нового в ней уже не могло мне открыться. Отсутствовало то дразнящее любопытство, то желание большего, которое и порождает любовь. Мы достигли границы сердечного согласия, которую никто из нас не хотел переступать.

И все же на балу Флетчеров я попросил Синтию выйти за меня замуж. А она возьми, да и согласись.

* * *

Теперь, задним числом, я понимаю, что хотя катализатором послужил мистер Танкервиль Гиффорд, вся полнота ответственности лежит на Одри. Это она пробудила во мне человечность и жертвенность, и тем вечером моими устами говорило, прежде всего, искреннее сочувствие.

Тем не менее, непосредственным виновником, безусловно, был мистер Гиффорд.

Я прибыл на Марлоу-сквер, где проживали Синтия и ее мать, чтобы отвезти обеих дам на бал. Но, как выяснилось, немного опоздал. В гостиной я обнаружил миссис Драссилис – слишком нарядную и чрезмерно румяную – в обществе прилизанного бесцветного молодого человека. Звался он Танкервиль Гиффорд, а близкие друзья, к числу которых я не принадлежал, и борзописцы раздела сплетен в глянцевых еженедельниках, знали его под кличкой «Танки».

Я частенько встречал его в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то даже попытался нас познакомить. Но, поскольку в тот момент мистер Гиффорд был, мягко говоря, нетрезв, боюсь, общение со мной не доставило ему ни малейшего удовольствия. Как и любой, кто вращается в лондонских кругах, я знал всю подноготную этого субъекта. Говоря вкратце, это был самый отвратительный и ничтожный светский прыщ, и я бы изумился, увидев его в приличной гостиной, если бы эта гостиная не принадлежала миссис Драссилис.

Миссис Драссилис представила нас друг другу.

– Кажется, мы уже встречались, – сказал я.

Гиффорд уставился на меня как баран.

– Что-то не припоминаю.

Я не удивился.

И тут вошла Синтия. От меня не укрылось смутное раздражение, скользнувшее по лицу Танки, когда он увидел, до чего она мне рада. Еще никогда не выглядела она так блистательно – высокая, стройная, с манерами герцогини.

Изысканная простота покроя вечернего платья Синтии выгодно контрастировала с вульгарной пышностью туалета ее матушки. А черный цвет чудесным образом подчеркивал ослепительную белизну ее кожи и сияние золотых волос.

– Ты задержался, Питер, – мягко упрекнула она, глядя на часы.

– Знаю. Извини.

– Ну, так будем выдвигаться, что ли? – заерзал Танки.

– Мое такси ждет у подъезда, – сказал я.

– Вас не затруднит позвонить, мистер Гиффорд? – подала голос миссис Драссилис. – Я велю Паркеру поймать еще одно.

В моем ухе раздался шепот: «Я хочу поехать с тобой». Я посмотрел на Синтию. Ее лицо хранило привычное безмятежное выражение. Затем я более пристально вгляделся в Танки Гиффорда и мигом смекнул. Эту мину, точь-в-точь как у рыбьего чучела, я уже видел – в момент нашего знакомства в «Эмпайре».

– Поезжайте с мистером Гиффордом в моем такси, – предложил я миссис Драссилис, – а мы отправимся следом.

Миссис Драссилис была решительно против. Возможно, Танки не расслышал гневные нотки в ее голосе, но для меня они прозвучали как набат.

– Я не спешу, – сказала она. – Мистер Гиффорд, возьмете на себя заботу о Синтии? Я поеду с мистером Бёрнсом. Встретите Паркера на лестнице – прикажите ему остановить для нас другую машину.

Когда дверь за ними закрылась, она метнулась ко мне, как пестрая ядовитая змея.

– Как вы можете быть до такой степени бестактным, Питер? – вскричала она. – Что за выходки? Вы что, слепой, или просто дурак?

– Мне очень жаль, – сказал я.

– … Он так ею увлечен!

– Ужасно, ужасно жаль.

– Что вы имеете в виду?

– Что мне очень жалко Синтию.

Она напряглась как пружина. Глаза ее угрожающе сверкнули. У меня пересохло во рту. Сердце бешено заколотилось. Мы оба разозлились до предела и оба сознавали: вот он – момент, который назревал годами. И что касается меня, я был рад, что он наконец настал. Когда приходится сражаться за то, что тебе по-настоящему небезразлично, так приятно иногда высказаться начистоту.

– О! – выдохнула она. Ее голос дрожал, будто она изо всех сил старалась вернуть самообладание – но тщетно. – Вот как! А позвольте осведомиться, мистер Бёрнс, какое дело вам до моей дочери?

– Мы с ней хорошие друзья.

– И, очевидно, вы считаете, что это дружеский поступок – лишить ее шанса на счастье?

– Если этот шанс – мистер Гиффорд, то безусловно, да.

– На что это вы намекаете? – вскипела она. – А-а, понимаю. Но я намерена раз и навсегда положить этому конец. Слышите? Я давно уже кое-что замечаю. Только потому, что я позволила вам запросто являться в мой дом, приходить и уходить, когда вздумается, будто приблудному коту, вы возомнили, будто…

– И что же именно я, по-вашему возомнил?

– Вы намеренно встаете у Синтии на пути. Ловко манипулируя нашими дружескими чувствами, вы претендуете на исключительное внимание с ее стороны. И лишаете бедную девочку всяких перспектив. Вы…

Тут, к счастью, явился бесценный Паркер и сообщил, что такси уже у крыльца.

Весь путь до особняка Флетчеров мы проделали в полном молчании. Ни один из нас не смог воскресить в себе упоительную, первобытную ярость, овладевшую нами в начале схватки. А продолжать в том же духе на менее эмоциональном уровне уже не имело смысла. Так что мы, словно боксеры между раундами, восстанавливали силы каждый в своем углу.

Когда я добрался до бального зала, звучали заключительные такты вальса. Танки Гиффорд кружил в объятиях Синтию, скованную, будто статуя в черном. Когда танцоры поравнялись со мной, музыка как раз затихла. Заметив меня через плечо партнера, Синтия решительно высвободилась и шагнула ко мне.

– Забери меня отсюда, – выдохнула она. – Куда угодно. Скорее.

Сейчас уже было не до нарушений бального этикета, хотя Танки, сраженный тем, как внезапно он оказался в одиночестве, судя по выражению лица, изо всех сил пытался размышлять о своих попранных правах. Пара, направлявшаяся к дверям, отрезала нас от незадачливого кавалера Синтии, и мы незаметно выскользнули из зала.

В молчании мы добрались до маленькой комнаты, где я имел обыкновение медитировать, пока другие танцевали. Синтия опустилась в кресло. Она была бледна и выглядела бесконечно утомленной.

– Боже мой… – только и смогла произнести она.

Но я и так уже понял все. Я во всех подробностях представил себе эту жуткую поездку в такси, эти кошмарные танцы и тягостные перерывы между ними.

Все произошло как-то вдруг. Я взял ее за руку. Она повернулась ко мне с вымученной улыбкой. Глаза ее были полны слез. Я услышал собственный голос. Она все еще смотрела на меня, но теперь ее глаза сияли. Казалось, ее усталость и апатия развеялись как дым. Я пристально вгляделся в ее лицо. Что-то не так. Чего-то не хватает. Я почувствовал это, едва задал главный вопрос. Он прозвучал как-то неубедительно, будто я сам не верил в то, что говорю. А потом я сообразил, в чем дело. Не было никакой романтики, ни малейшего намека на тайну. Мы слишком хорошо друг друга знали. Дружба убивает страсть.

Синтия облекла мою мысль в слова.

– Мы ведь всегда были точно брат и сестра, – сказала она с сомнением в голосе.

– Да, до сегодняшнего вечера.

– И что же изменилось нынче вечером? Скажи, я действительно тебе нужна?

Так ли это? Я попытался быть честным хотя бы в мыслях. Да, в каком-то плане я и впрямь стал иным. Я стал больше ценить изящество и красоту моей подруги, обострилось то смешанное чувство восхищения и жалости, которое я всегда к ней испытывал. Всем сердцем я желал ей помочь, избавить от ее ужасного окружения, сделать ее счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, который сама Синтия вкладывала в это слово? Хотел ли я ее так же, как хотел Одри Блейк? Я мысленно содрогнулся от этого сравнения. Одри давно в прошлом, но мне все еще больно вспоминать о ней. Неужели былой огонь, пылавший во мне, угас навеки лишь потому, что я стал на пять лет старше?

Я отогнал прочь сомнения.

– Сегодня вечером изменился я. – И я наклонился и поцеловал ее. Мне казалось, я бросаю вызов кому-то. И внезапно я понял, что этот кто-то – я сам.

* * *

Я налил горячего кофе из термоса, который мой камердинер Смит заблаговременно приготовил. Это вдохнуло в меня жизнь. Уныние начало рассеиваться. И всё же в глубине души оставалось какое-то беспокойство, своего рода дурное предчувствие. Я сделал шаг в темноте, и теперь боялся за Синтию. Я взял на себя обязательство подарить ей счастье. Но смогу ли? Рыцарственный задор покинул меня, зашевелился червячок сомнения. Одри безвозвратно отняла у меня кое-что – мечту, поэзию, иначе и не скажешь. Женившись на Синтии, я всегда буду прочно стоять на земле обеими ногами. До конца наших дней мы обречены быть добрыми друзьями и не более того. И я еще сильнее пожалел Синтию. Я словно воочию видел ее будущее, череду лет невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы оказаться привязанной на всю жизнь к такому сломленному существу, как я.

Я отхлебнул еще кофе, и мое настроение изменилось. Даже серым и унылым зимним утром здоровый и полнокровный мужчина тридцати лет не может всерьез считать себя каким-то отребьем, в особенности если взбодрится чашкой-другой горячего кофе. Я быстро восстановил душевные силы и посмеялся над своей притворной чувствительностью.

Разумеется, я смогу сделать Синтию счастливой. Мне еще не встречались мужчина и женщина, которые подходили бы друг другу так идеально. Что до предыдущей любовной неудачи, из которой я умудрился раздуть целую трагедию – это просто первый детский опыт. Нелепый эпизод, который… – и я встал, с намерением осуществить это немедля, – я должен вычеркнуть из своей жизни. Быстро подойдя к столу, я открыл ящик, достал фотографию. И тут (несомненно, четыре утра – не лучшее время для того, чтобы человек проявлял решимость и целеустремленность) я заколебался. Я собирался порвать карточку на кусочки, даже не удостоив ее взглядом, и швырнуть обрывки в корзину для бумаг. Но я все же взглянул… и дрогнул. Девушка на фотографии была маленькой и хрупкой, она выглядела, словно волшебное большеглазое создание с картинки в книге сказок. Как хорошо я их помнил, эти синие ирландские глаза под смело очерченными, довольно густыми бровями. Как удачно фотограф запечатлел этот неподражаемый взгляд – дерзкий и грустный одновременно, и этот поворот головы – подбородок приподнят, губы изогнуты в полуулыбке. В один миг прежние сомнения нахлынули на меня с удвоенной силой. Было ли это всего лишь минутной слабостью, скорбной данью минувшей юности, или она действительно завладела моей душой и ревниво хранила ее, не давая другой ни малейшего шанса занять ее место? Не знаю, сойдет ли за ответ тот факт, что я убрал фотографию обратно в ящик. Сейчас я ничего решить не могу – все оказалось куда сложнее, чем я думал.

К тому времени, как я лег спать, уныние уже владело мною безраздельно. Изнемогая от бессонницы, я ворочался с боку на бок, и, казалось, это длится уже много часов. А когда я проснулся, в голове сразу всплыла последняя моя четкая мысль. Перед тем, как погрузиться в забытье, я дал непреложный обет: что бы ни случилось, я не предам Синтию. Я не отступлюсь от нее, даже если эти ирландские глаза будут преследовать меня до смертного часа.

II

Телефон зазвонил в тот момент, когда я уже выходил из дома, чтобы отправиться на Марлоу-сквер. Нужно же повидать миссис Драссилис и ввести ее в курс дела. Я надеялся, что Синтия уже сообщила ей главную новость – это сгладит кое-какие углы при нашей встрече, однако воспоминания о вчерашней схватке все же не позволяли предвкушать эту встречу.

В трубке раздался голос Синтии.

– Привет, Питер. Это ты? Немедленно приезжай ко мне.

– Я как раз собирался.

– Только не на Марлоу-сквер. Я сейчас не там, а в отеле «Гвельф». Спроси, где остановилась миссис Форд. Дело срочное. Приезжай поскорее, и я все тебе расскажу.

Наведаться в отель «Гвельф»? Ничего не может быть проще. Мой дом буквально в двух шагах от него.

Апартаменты-люкс миссис Форд располагались на третьем этаже. Я позвонил. Дверь открыла Синтия.

– Входи. Какой же ты милый, что примчался так быстро.

– Да ведь я живу по соседству.

Она впустила меня в номер. И мы посмотрели друг на друга – впервые после заключения помолвки.

Не то чтобы я нервничал, но в атмосфере определенно чувствовалось напряжение. Прошлая ночь казалась далекой и какой-то нереальной. Полагаю, у меня все на лице было написано, потому что Синтия внезапно нарушила молчание, издав мелодичный смешок.

– Питер! Да ты же стесняешься!

Горячо, но не слишком убедительно, я попытался опровергнуть это обвинение. Я и впрямь чувствовал себя неловко.

– Тебе и следует смущаться, что уж там! – продолжала Синтия. – Прошлой ночью, когда я так шикарно выглядела в своем лучшем платьице, ты сделал мне предложение. А сейчас ты прозрел и пытаешься сообразить, бедняжка, как же дать задний ход, не задев при этом моих чувств.

Я ухмыльнулся, а потом понял, что Синтия вовсе не шутит, и улыбка сбежала с моего лица.

– Питер, – сказала она. – Ты уверен?

– Синтия, дорогая, что это на тебя нашло?

– Ты в самом деле уверен? – повторила она.

– Абсолютно уверен, на сто процентов.

Пара неправдоподобно больших глаз с запретной фотографии… Казалось, эти глаза заглянули мне в душу и тут же исчезли.

Я поцеловал Синтию.

– До чего же у тебя роскошные волосы, – заметил я. – Грех прятать такую красоту под шляпками. – Она оставила комплимент без ответа. – Ты и впрямь сегодня какая-то странная, Синтия. Что-то случилось?

– Просто я подумала…

– Выкладывай. Что не так? – Тут меня осенило. – А-а! Должно быть, твоя мать разозлилась из-за того, что мы…

– Мама как раз в полном восторге, Питер. Она всегда тебя обожала.

Я сдержал саркастическую усмешку.

– Тогда в чем же дело? Переутомилась на балу?

– Да нет, причина не так банальна.

– Ну давай, поделись со мной.

– Так трудно найти нужные слова…

– А ты попробуй.

Она отвернулась и принялась молча и бесцельно перекладывать газеты на столике.

– Мне как-то не по себе, Питер, – наконец вырвалось у нее. – Ты такой самоотверженный, такой рыцарь! Прямо Дон Кихот. Вот что не дает мне покоя. Ты женишься на мне только из великодушия? Погоди, не отвечай. Позволь мне закончить. Я должна одним духом выложить все, что накопилось. Мы дружим уже два года. Ты все обо мне знаешь. Знаешь, как я несчастна дома. Ты ведь обручился со мной не только потому, что жалеешь меня и хочешь вытащить из этого… болота?

– Малышка, да с чего ты вдруг…

– Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

– Я ответил на него две минуты назад, когда ты спросила, уверен ли я.

– Значит, ты меня любишь?

– Да.

Все это время она старалась не смотреть на меня, но теперь повернулась и заглянула прямо в глаза, да так пронзительно, что я, признаюсь, даже оторопел. А последовавшие за этим взглядом слова поразили меня еще сильнее.

– Питер, ты любишь меня так же сильно, как любил Одри Блейк?

Несколько секунд, что пролегли между ее вопросом и моим ответом, в голове у меня бушевал целый ураган мыслей. Разве я упоминал когда-нибудь Одри? Нет, исключено! Я вообще ни с кем и никогда не заговаривал о ней.

Даже у самого здравомыслящего человека в глубине души сохраняется капля суеверия. Я отнюдь не претендую на здравомыслие, и суеверия во мне хоть отбавляй. Жуть какая – с того момента, как я сделал предложение Синтии, меня будто бы преследует призрак Одри.

– Господи, Синтия! Что тебе известно об Одри Блейк? – вырвалось у меня.

Она снова отвернулась.

– Видишь. Ты даже имени ее не можешь слышать спокойно, – уронила она.

Я уже овладел собой.

– Старые раны порой ноют, даже если давно зарубцевались. Это тебе любой бывалый солдат скажет.

– А эта твоя рана и впрямь зажила?

– Да. Если я гадаю, как мог быть настолько глупым, чтобы ее заполучить – стало быть, все забылось.

Она на это ничего не сказала.

– Откуда ты вообще об этом узнала? – спросил я.

– Мы тогда только-только познакомились с тобой. И какой-то наш общий приятель в случайном разговоре упомянул, что ты был помолвлен с девушкой по имени Одри Блейк. Он еще сказал, что должен был быть твоим шафером, но накануне свадьбы ты написал ему и сообщил, что все отменяется, а потом исчез, и целых три года о тебе не было ни слуху, ни духу.

– Да, – выговорил я. – Что-то в этом роде.

– Это дело нешуточное, Питер. Я хочу сказать… мужчине подобное не так-то легко забыть.

Я криво улыбнулся, понимая, что едва ли смогу обмануть ее. Каждое упоминание об Одри причиняло мне невероятную боль.

– Почти невозможно. Разве что у этого мужчины исключительно скверная память.

– Я не об этом. Ты понимаешь, что я имею в виду под словом «забыть»?

– Да, – сказал я. – Понимаю.

Она стремительно приблизилась, положила мне руки на плечи, требовательно посмотрела в лицо.

– Питер, ты можешь поклясться, что забыл ее – в том смысле, который я подразумеваю?

– Могу, – сказал я.

И снова на меня нахлынуло это странное чувство – будто я в разладе с самим собой.

– Она не встанет между нами?

– Нет.

Это слово я произнес с усилием. Будто какая-то часть меня, таящаяся в подсознании, не давала его вымолвить.

– Питер!

Синтия подняла ко мне лицо, озаренное нежной улыбкой, я заключил ее в объятия. С тихим смешком она тут же выскользнула из кольца моих рук. В ней произошла разительная перемена. Это была уже не та девушка, которая минуту назад так серьезно и пытливо смотрела мне в глаза.

– Милый, ты чуть меня не раздавил! Вот это мускулы! Уверена, на футбольном поле ты был великолепен. Затмил бы самого мистера Бростера.

Я ответил не сразу. Я не умею отключать искрение эмоции, как только в них пропадает нужда. А тут от меня требовалось перестроиться на ходу и вести беседу совсем в ином ключе.

– Что еще за мистер Бростер? – наконец спросил я.

– Учитель. Точнее, был учителем… вот у этого. – И она повернула меня лицом к картине, стоявшей на стуле.

Я заметил ее, когда входил в комнату, но не стал разглядывать. Теперь пришлось присмотреться повнимательней.

Это был посредственно намалеванный портрет ребенка лет десяти-одиннадцати, весьма отталкивающего на вид.

– Ах вот как. Что ж, не позавидуешь мистеру Бростеру. Но каждому из нас уготованы свои испытания, не так ли? Кто этот малолетний преступник? Надеюсь, он не входит в число твоих близких друзей?

– Это Огден, сын миссис Форд. Знаешь, тут целая трагедия…

– Ну, может, портрет просто неудачный. Он действительно такой косоглазый, или это фантазия живописца?

– Брось смеяться. Неста потеряла своего мальчика, и это разбило ей сердце.

Меня точно ледяной водой окатили.

– Мальчик умер? Мне страшно жаль. Я ни за что на свете не стал бы…

– Да нет, он жив-здоров. Но для нее он все равно что умер. Его отец отсудил полную опеку.

– Отсудил?

– Неста была замужем за Элмером Фордом, американским миллионером. Год назад они развелись.

– А, теперь ясно.

Синтия мрачно разглядывала портрет.

– Этот мальчишка – в своем роде знаменитость. В Америке его прозвали «Золотце».

– А почему?

– Такую кличку дали ему охотники за выкупом. Они много раз пытались его похитить. – И она умолкла, как-то странно на меня посматривая. – Я сегодня тоже сделала такую попытку, Питер. Приехала в деревню, где он живет, и умыкнула его.

– Синтия! Что ты такое говоришь?

– Ты что, не понимаешь? Я сделала это ради Несты. Сил уже не было смотреть, как она изнывает от разлуки с ее дорогим мальчиком. Так что я отправилась туда, выкрала его и привезла в этот отель.

Не знаю, в полной ли мере отразилось на моем лице изумление, которое я испытал, услышав это признание. Надеюсь, что нет, потому что у меня просто мозги вскипели. Абсолютное спокойствие, с которым Синтия рассказывала о своей немыслимой выходке, только усиливало мое замешательство.

– Ты, должно быть, шутишь?

– Отнюдь. Я действительно его похитила.

– Господи! Но ведь это уголовное преступление! Ты осознаешь, что нарушила закон?

– Ну, значит, нарушила. Такому человеку, как Элмер Форд, нельзя доверять воспитание ребенка. Ты с ним не знаком, но поверь – это бездушный, беспринципный стяжатель, которому наплевать на все, кроме звонкой монеты. Только подумай, в какую порочную атмосферу угодил бедный ребенок – да еще в таком впечатлительном возрасте. Это погубит зачатки всего доброго и благородного, что еще сохранялись в его душе.

Мой разум продолжал слабые попытки сопротивления, цепляясь за юридический аспект дела:

– Но, Синтия, пойми – преступление есть преступление! Закон не примет во внимание благородство твоих мотивов. Если тебя арестуют…

Она оборвала мое бессвязное бормотание.

– А ты побоялся бы это сделать, Питер?

– Ну… – Такая постановка вопроса сбила меня с толку.

– Уверена, ты бы не испугался. Если бы я попросила сделать это …

– Но, Синтия, послушай, похищение ребенка – это чертовски подлая штука!

– И все же я совершила эту подлость. Теперь ты меня презираешь?

Я покрылся испариной, не зная, что сказать.

– Питер, – снова заговорила Синтия, – я вижу, что тебя мучает совесть. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но разве ты не видишь, что это не обычное похищение, не то преступное деяние, которое внушает тебе такую неприязнь? Мальчика просто изымают из окружения, которое может причинить ему вред, и возвращают любящей матери. В этом нет ничего плохого. Это благородный поступок! – Она помолчала. А потом спросила: – Питер, ты сделаешь это ради меня?

– Я не понимаю… Ты же сказала, что уже выкрала его.

– Они выследили нас и забрали Огдена. И теперь я хочу, чтобы в игру вступил ты. – Она приблизилась ко мне вплотную. – Питер, если ты согласишься попробовать… пойми, это будет очень много значить для меня. Я всего лишь человек, и ничего не могу с собой поделать. В глубине души я все еще немного ревную к этой Одри Блейк. Нет, ничего не говори. Слова меня не излечат, но если ты сделаешь для меня это, я буду довольна. Я буду знать наверняка.

Она стояла совсем рядом. Держала меня за руку, смотрела мне в лицо. Ощущение иной, фантастической реальности, которое преследовало меня с того самого момента на балу, нахлынуло на меня с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченным и довольно тусклым расписанием, в котором день сменялся новым днем без тревог и происшествий. Ее ровный поток разбился на пороги, и меня захлестнуло течением.

– Ты сделаешь это, Питер? Обещай мне.

Голос – предположительно мой – ответил:

– Да.

– Ах, ты мой милый старый ворчун!

Она толкнула меня в кресло, села на подлокотник, положила свою руку на мою и внезапно стала на диво деловитой.

– Давай-ка я расскажу тебе, что я придумала.

И пока она излагала свой план, до меня дошло: хотя мое согласие было его краеугольным камнем, Синтия, строя расчеты, словно бы с самого начала была уверена, что сумеет заручиться моей поддержкой. У женщин поразительно развита интуиция.

III

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, когда безумная авантюра, в которую меня втянули, перестала казаться дурным сном (даже от самого страшного ночного кошмара надеешься рано ли поздно очнуться) и обрела черты ближайшего и неотвратимого будущего. Момент этот наступил, когда я, согласно предварительной договоренности, встретился с мистером Арнольдом Эбни в его клубе.

До сих пор наша затея выглядела довольно иллюзорно. От Синтии я узнал, что юного Огдена вскоре отправят в подготовительную школу, куда я должен проникнуть и, улучив удобный момент, выкрасть мальчика. Препятствия, которые мешали воплощению этой сравнительно разумной схемы, казались непреодолимыми. Во-первых, как узнать, на какой из сонма английских подготовительных школ остановят свой выбор мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, даже если мы добудем данную информацию, идея Синтии с почетом внедрить меня в преподавательский состав этой школы, представлялась мне верхом нелепости. По ее задумке, я должен был выдать себя за молодого человека с круглым капитальцем, который намерен вложить его в собственную частную школу и желает основательно изучить это дело. Мои возражения сводились к одному: поскольку никогда в жизни у меня не было подобных амбиций, то и на такую роль я не гожусь – и речь не та, и манеры.

– Меня разоблачат в два счета, – заверил я Синтию. – Человек, который хочет основать свою школу, должен быть башковитым парнем. А я в науках ни бельмеса не смыслю.

– Ты же закончил университет.

– Моему диплому грош цена. Если я что-то и знал когда-то, то давно позабыл.

– Это не важно. Главное – у тебя есть деньги. А с деньгами кто угодно может открыть школу, даже если он полный невежа. И все воспримут это как должное.

Сперва ее рассуждения показались мне чудовищным поклепом на нашу систему образования, но, поразмыслив, я понял, что в них есть рациональное зерно. Владелец подготовительной школы вовсе не обязан быть первоклассным преподавателем, так же, как импресарио не должен самолично писать пьесы.

– Ладно, вернемся к этому позже, – сказал я. – Есть проблема посерьезнее. Как ты собираешься выяснить, в какую именно школу мистер Форд поместит сына?

– А я уже это выяснила – ну, если точнее, это сделала Неста. Она наняла частного сыщика, и он моментально все разузнал. Огдена пошлют к мистеру Эбни в Санстед-Хаус. Это где-то в Хэмпшире. Школа небольшая, но под завязку набита маленькими графами, герцогами и прочими вельможными отпрысками. Там учится младший брат лорда Маунтри, Огастес Бекфорд.

Когда-то давно я был довольно близко знаком с семейством Маунтри и даже смутно припомнил Огастеса.

– Маунтри? Ты его знаешь? Мы с ним вместе учились в Оксфорде.

Синтия вроде бы очень заинтересовалась.

– А что он из себя представляет?

– Славный парень. Хотя порядочный обалдуй. Я уже много лет его не видел.

– Это друг Несты. Сама я встречалась с ним лишь однажды. Он и выступит твоим рекомендателем.

– Кем-кем?

– Тебе понадобятся рекомендации. По крайней мере, мне так кажется. Да и в любом случае, если сошлешься на знакомство с лордом Маунтри, это поможет растопить лед в разговоре с директором школы, где учится младший сын семейства.

– А сам-то Маунтри в курсе дела? Ты рассказала ему, почему мне приспичило попасть в эту школу?

– Не я, Неста. Он решил, что ты поступаешь очень благородно. И подтвердит все, что мы сочтем нужным наплести мистеру Эбни. Кстати, Питер, тебе, наверное, придется заплатить этому Эбни определенную сумму. Но Неста, разумеется, возместит тебе все издержки.

Тут я решил проявить принципиальность – впервые за день мне выпала возможность настоять на своем.

– Ну уж нет! Она, конечно, весьма любезна, но раз я сам в это ввязался, то сам и расплачиваться буду. Я делаю это для своей невесты, значит, и расходы тоже на мне. Боже правый! Да кем надо быть, чтобы брать деньги за участие в подобном деле!

Синтия посмотрела на меня с довольно странным выражением.

– Что ж, Питер, это очень мило с твоей стороны, – сказала она после небольшой паузы. – А теперь приступим к работе.

И мы вместе сочинили письмо, повлекшее за собой судьбоносную встречу в клубе, на которой присутствовали ваш покорный слуга и мистер Арнольд Эбни, магистр гуманитарных наук из Санстед-Хауса, графство Хэмпшир.

Мистер Эбни оказался рослым, благодушным и весьма обходительным господином с оксфордскими манерами, высоким лбом, изящными белыми руками и вкрадчивыми интонациями. Весь его вид свидетельствовал о том, что он постоянно вращается в кругу знатных персон. Было в его повадках что-то от замкового капеллана или семейного адвоката, которому доверяют свои тайны разные титулованные особы.

В первые же минуты знакомства мистер Эбни предоставил мне ключ к пониманию своего характера. Мы только что уселись за стол в курительной комнате. Мимо прошествовал пожилой джентльмен, небрежно кивнув на ходу. Мой собеседник судорожно вскочил, поклонился в ответ и медленно опустился обратно в кресло.

– Герцог Девайсский, – сообщил он конфиденциальным полушепотом. – Выдающийся человек, выдающийся. Его племянник, лорд Рональд Стоукшей, был моим учеником. Весьма достойный юноша.

Я понял, что старый феодальный дух еще не угас, по крайней мере, в сердце мистера Эбни. Затем мы перешли к делу.

– Итак, мистер Бёрнс, вы решили примкнуть к нашей братии и заняться преподаванием? – Я, как мог, постарался его в этом убедить. – Что ж, в определенных обстоятельствах, в коих… э… можно сказать, пребываю и я сам, нет более приятного занятия. Работа, знаете ли, захватывающая. Необычайно увлекательно день за днем прослеживать развитие этих юных личностей и способствовать их совершенствованию! И к тому же, какая головокружительная перспектива – иметь возможность формировать умы молодых людей, которые со временем займут место среди потомственных британских законодателей – этой небольшой, но сплоченной идеалами группы патрициев, которые, не взирая на вульгарные нападки крикливых демагогов, по-прежнему, и даже с еще большей энергией, вносят свой вклад в благосостояние нашей отчизны. М-да.

Он перевел дух, а я поспешно вставил, что совершенно с ним согласен.

– Вы, мистер Бёрнс, если мне не изменяет память, выпускник Оксфорда? Ах да, вот же при мне ваше письмо. Именно так. Вы учились в… ну, как же! Превосходный колледж. Декан – мой старинный друг. Возможно, вы знали моего бывшего питомца, лорда Ролло? Ах, нет – он проходил курс уже после вас. Прекраснейший юноша. Просто замечательный. И вы получили степень? Да-да. А также выступали в университетских сборных по крикету и регби. Отлично, просто отлично. Mens sana in… м-м-м… corpore, так сказать, sano³ … именно так!

Он аккуратно сложил письмо и вернул его в карман.

– Насколько я понял, мистер Бёрнс, ваша главная цель состоит в том, чтобы изучить… э…. азы избранной профессии? У вас не имеется никакого… э…. преподавательского опыта?

– Ни малейшего.

– Тогда вам, несомненно, следовало бы… э…. первое время поработать рядовым учителем. Таким образом вы… э… освоите все тонкости, так сказать… э… ремесла, что, несомненно, весьма пригодится вам, когда вы решитесь открыть… э… собственную школу. Преподавание – это наука, которую невозможно постичь без надлежащей практики. И лишь тот, кто… э…. в поте лица возделывает ниву, пожнет урожай. Да, я определенно рекомендовал бы вам начать с нижней ступеньки лестницы и таким образом изучить, знаете ли, всю кухню.

– Вы абсолютно правы, – закивал я. – Так я и сделаю.

Моя сговорчивость очень его порадовала. Он вздохнул с явным облегчением. Очевидно, приступая к этой беседе, он опасался, что мне не слишком-то улыбается практиковаться в педагогике без сна и роздыху.

– Так уж вышло, – продолжал мистер Эбни, – что в конце прошлого семестра нас покинул преподаватель классических языков. Я намеревался подыскать ему замену через агентство. И тут пришло ваше письмо. Возможно, вы…

Здесь было над чем поразмыслить. В конце концов, мистер Эбни не сделал мне ничего плохого, и хотелось бы в порядке ответной любезности причинить ему как можно меньший ущерб. Я ведь намеревался лишить его питомца. Даром, что никакое формирование этого растущего ума не поможет сотворить из него потомственного британского законодателя, но все же он, как-никак, представляет собой немаленькую часть годовой прибыли своего директора. Стоит ли усугублять свою вину, обременив мистера Эбни никудышным сотрудником? Но потом я рассудил, что хоть я и не Джоуитт⁴, моих познаний в греческом и латыни хватит, чтобы внедрить зачатки этих языков в головы малышей. На этом я и помирился со своей совестью.

– Рад быть полезным, – сказал я.

– Превосходно. Тогда… э… будем считать, что это дело решенное, – изрек мистер Эбни.

Последовала пауза. Мой собеседник начал застенчиво двигать пепельницу туда-сюда по столешнице. Я задумался, с чего бы это он занервничал, и тут меня осенило. Мы вплотную подошли к теме презренного металла. Предстояло обсудить условия. И, осознав это, я тут же понял, как подсунуть еще одну взятку своей беспокойной совести. В конце концов, все сводится к денежным потерям. Похитив Огдена, я ударю по карману мистера Эбни. Заплатив взнос за свою стажировку, я компенсирую ему финансовые убытки. Я пустился в расчеты. Огдену сейчас тринадцать или около того. Подготовительную школу покидают лет в четырнадцать, не позже. Таким образом, под кровлей Санстед-Хауса он прожил бы не больше года. Доход мистера Эбни от пансиона и обучения мальчишки пришлось прикинуть на глазок. На всякий случай я округлил предполагаемую сумму, и озвучил ее как предложение своей лепты. Мои способности к вычислениям в уме оказались на высоте. Мистер Эбни благосклонно улыбнулся. Чай с кексами прямо-таки сдружил нас. Всего за полчаса я услышал больше теорий из области педагогики, чем был в состоянии переварить.

Мы попрощались у клубного подъезда.

– До свидания, мистер Бёрнс, до скорого свидания, – лучился благожелательностью с верхней ступеньки крыльца мистер Эбни. – Встретимся мы… э… встретимся при Филиппах!⁵

Добравшись до дома, я вызвал звонком Смита.

– Смит, вам с утра пораньше придется раздобыть для меня несколько книг. Лучше запишите названия.

Смит послюнил химический карандаш.

– Латинская грамматика.

– Да, сэр.

– Греческая грамматика.

– Да, сэр.

– «Переложения в прозе для начального курса обучения» Бродли Арнольда.

– Да, сэр.

– И еще «Записки о Галльской войне» Цезаря.

– Продиктуйте, пожалуйста, фамилию автора последнего произведения, сэр.

– Це-зарь.

– Благодарю, сэр. Будут еще какие-нибудь распоряжения, сэр?

– Нет, это всё.

– Очень хорошо, сэр.

И он выскользнул из комнаты. Слава богу, Смит уже давно считает меня законченным психом, так что никакие, даже самые нелепые просьбы не могут его удивить.