Czytaj książkę: «Ость»

Глава 1

Не лучший день для мемуаров. Но раз я решилась, а ты, дорогой друг, открыл эту книгу, значит нас свела судьба. И пусть тебя не смущает мой бодрый голос – это пока. Говорят, в конце все будет хорошо, но почему-то молчат, как пережить промежутки и при этом не чокнуться. Сейчас я слишком близка к безумию.

Слишком пафосно?

Увы.

Вообще-то я не из фиф с наклеенными ресницами и томиками Коэльо в сумке. Скажу честно, меня тошнит от слащавых метафор вроде «его жаркие губы вонзились в мою плоть...». Я с детства читала слишком много, чтобы сейчас визжать от восторга, когда очередная беременная любовница вцепилась в волосы жёнушке босса.

К своим шестнадцати я перечитала море классики. В основном классики ужасов — Кинг, Лавкрафт, Баркер. Если эти фамилии говорят тебе о человеке столько же, сколько и мне — у меня наконец-то появится друг. В школе и во дворе не сложилось. Подруга детства Стефания учится со мной в одном классе, если, конечно, переписку с парнями можно назвать учебой. С начала года мы делим заднюю парту у окна.

Сегодня, девятого марта, наша парта простаивала. Стефа блестяще проигнорировала учебу, отпросившись к врачу, а я… Моя фамилия известна даже уборщицам — проскользнуть под шумок не выйдет.

Так уж вышло, в конце осени я здорово опозорилась на дискотеке. По просьбе Стефы пронесла мамин ликер во внутреннем кармане сумки. Мама не заметила. Умотала, как обычно, в командировку, а когда вернулась — прочла бестолковую нотацию про целомудрие и отключилась под «Тринадцатый участок» прямо на диване гостиной. Так вот, на дискотеке дежурила пани Козак, директриса лицея. Она ощупывала даже совершеннолетних парней после того, как нашла в рюкзаке одного всякое… Из числа перечеркнутого диагональю в красном круге. Когда подошла очередь Стефы, пани Козак придержала ее у дверей и подозвала меня.

— Ну, Алиция, пани Новак утверждает, что вы подготовили выпивку для веселья, так ли это?

Я слышала потом, как Стефания Новак упрашивала пани Козак простить ей сигарету в клатче. Директриса согласилась на бартер. Так, весь лицей увидел нутро моей сумки – злосчастный ликер, мазь от угрей младшего брата Томека, порванные носки (забыла выкинуть после физры) и запасные трусы. Увы, не осмелилась распрощаться с ними после того, как однажды меня прямо с улицы забрала скорая.

— Ну, засранка, — полетело мне в спину. Ужасно неловко, знаешь ли, когда весь лицей таращится на трусы с феями Винкс, а лучшая подруга хихикает под боком.

Но тут, не иначе, вмешалась сама Справедливость.

Завтрашний выпускник Руже, которого я до этого видела только мельком в коридорах, вывалил из рюкзака две банки пива и крикнул пани Козак:

— Я тоже принес. И что?

Весь коридор тогда засвистел в одобрение Руже. А он, показав кулак размеров с голову моего бульдога, сказал:

— Увижу, кто дразнит Алю — вы это видели!

В знак благодарности я не придумала ничего лучше, чем добавить его в друзья на Фейсбуке. Но дальше галочки «в друзьях» дело не пошло, да и я не хотела. В моем френдлисте были более интересные персонажи.

Например, Ярослав Покаржевский.

Закадычный друг Руже.

Все, что я знала про Ярека — ему восемнадцать, после занятий подрабатывает консультантом в бутике, куда вхожи дамы с силиконовыми сиськами и дорогими собачками. Думаю, Ярека взяли на работу за проникновенные голубые глаза и напористость.

Я ненавидела его за то, что влюбляюсь и каждый вечер молча водила курсором по аватарке, где Ярек светил загорелым прессом.

…Итак, как я сказала, к девятому марта меня знал весь лицей, от биохима до гуманитариев.

Сама я училась в гуманитарном классе: без ложной скромности скажу, что учителя хвалили мои эссе и даже печатали их в школьной газете. Жаль, но это не научило просыпаться по будильнику и собираться за пять минут. Поэтому в тот день я опоздала и на польский, и на историю. А когда все же попыталась незаметно прокрасться к кабинету математики, пани Козак прямо из-за спины схватила меня за локоть и гаркнула на ухо:

— Опять?!

Что я могла сказать? Лифт сломался? Мы жили в частном доме. Автобус опоздал? Пешком до лицея минут двадцать. Опустив глаза, я пялилась на лакированные лодочки, обязательную сменку, и пожимала плечами.

— Пани Алиция, третий раз за месяц. Мне очень не хочется контактировать с вашей матерью...

Я мысленно фыркнула и подавила улыбку. Ещё бы. Хоть маман на бумаге значилась простым продавцом в цветочном, на деле она с нуля сколотила бизнес, вымуштровала сотрудников под себя и очень (очень!) злилась, когда ее дёргали по пустякам. Пустяком для нее было все, кроме метеорита, летящего в ее магазин. Тут полномочия пани Козак, к счастью, заканчивались.

Но она все равно могла позвонить. Хуже всего, вечером, когда моя ма на третьем стакане виски. Пришлось бы выслушать, как ма что-то спьяну бурчит, а потом тяжело вздыхает и хлопает дверью спальни.

Сегодня и завтра она в командировке. Но пани Козак не промах — будет звонить по победного.

— Извините, — сказала я. — Брат долго возился с посудой. А у нас один ключ на двоих.

— Не вижу проблемы. Томек взрослый мальчик. Сообразит, как закрыть дверь.

— У него сегодня соревнование в Варшаве, – соврала я. – До глубокой ночи. Боюсь, ради ключа я не осилю такой путь.

— Ладно, — вздохнула директриса. — Последний раз. Что у вас? Математика?

Я кивнула. Кажется, пани Козак знает расписание лучше, чем студенты.

— Можно идти?

— Идите. И кстати... — Сделав два шага к лестнице, директриса снова повернулась ко мне. – Математика сегодня на втором, рядом с учительской. Надеюсь, вы хотя бы помните, почему.

Бросив эту загадочную фразу, она оставила меня переваривать мысль. А я так и пялилась на лестницу, где пропала пани Козак. Только спустя пару минут смысл услышанного все же дошел.

Сегодня день самоуправления! Лучшие студенты выпускных классов заменяют учителей. Учителя обязаны контролировать юных преемников – так распорядилась пани Козак. Но наш математик пан Козловский редко выползал из своего кабинета на первом. Больные суставы – неизменная расплата за старость. Ещё он путал семёрку с единицей, и пока доходил до нашей со Стефой парты – свистел от одышки и забывал, зачем шел.

Вывод напросился сам собой: математика пройдет без пана Козловского. Но кто вместо него? В физмате много сильных ребят. И Ярек...

Хотелось верить, что его средний балл проигрывает баллу одноклассников. И что пани Козак ещё не настолько выжила из ума, чтобы просить отъявленного хулигана побыть училкой.

Даже на день.

…Со звонком в коридор хлынула толпа, и скоро лестницу перегородила стайка сплетниц. Обычно их разгонял какой-нибудь старшеклассник, охочий до порядка. Вроде Руже. Но сегодня старшие тоже толпились на лестнице, подслушивали, кто провел урок на отлично, а кто облажался.

— Дайте пройти. — Я попыталась втиснуться между болтуньями. Кто-то пихнул в бок, нога соскользнула со ступени, я вцепилась в перила и оказалась зажатой между телами – от них пахло пудрой, гелем для волос и столовскими котлетами. – Да пропустите же!

— Аля! — вдруг позвал из толпы знакомый голос.

Кася, одноклассница, притянула меня к себе за рукав блузки.

— Слава Богу, ты пришла! Руже достал меня. "А где Квятковская? А почему прогуляла?"

— Руже вел урок? — Я ещё договаривала фразу, а Кася уже тащила меня к кабинету и разгоняла лестницу криком.

Мы уже вошли в коридор, но Кася по привычке кричала:

— Польский! Забавный такой этот Руже. Думает, его Прус нужен кому-то, кроме него.

— Тот самый? Болеслав?

— Фиг знает. Руже весь урок занудствовал, а в конце задал эссе и сказал, что прогульщики напишут отдельно, под его личным контролем.

Я вошла в класс и тут же уткнулась взглядом в Стефу, она стояла у окна и болтала с Агнежкой, которую всегда за спиной называла заучкой и крысой.

Думаю, исцелиться без врача Стефе помог день самоуправления.

Я почти угадала.

Едва мы сели за пару, Стефа повернулась ко мне и сказала:

— Я прикинула, зубы подождут ради шоу с Покаржевским на математике.

— Почему с Покаржевским? – спросила я с ужасом мистера Крида*, к которому ночью приполз мёртвый кот.

— Разве не слышала? Он провел математику у параллельного класса. Говорят, дрючил за каждый шорох.

— Ну и где он?

Мы со Стефой, не сговариваясь, посмотрели на стол, где вместо любимого паном Козловским пакета из Бедронки (он носил там тетради и бутерброд) стоял кожаный дипломат.

— О-о-у, — протянула Стефа и покачала каштановой головой. — Это кейс Ярека.

— Это рядовая штука для документов любого учителя, — засопротивлялась я, плохо понимая, что творится внутри. Ты спросишь: как это? Как можно горевать и радоваться одновременно? Очень просто. На какой-то момент я почувствовала себя биороботом, подключенным к мудреной системе, которая активирует все нейроны разом. Я знала, что не успокоюсь, пока не увижу своими глазами, чей это кейс. Когда прозвенел звонок, а учитель все ещё не пришел — внутри сжалось и заболело.

— Спокойно. — Стефа погладила меня по плечу. — Вот и отличный повод познакомиться ближе. Ты ведь давно хотела?

— Нет. — За секунду передумала я. Одно дело – тайком следить за Яреком в коридорах, пускать слюни на его фото. Другое – подойти к учительскому столу на виду у всех. Заговорить. О чем?

Ярек ещё не вошёл, а я уже видела, как он смотрит на нас. Как воспитатель на ораву детсадовцев: кто по уши в каше, кто снял грязный подгузник и возит им по столу.

Впрочем, он смотрел так на всех, и на Руже, в том числе, и на свою подругу Полу.

Они учились в одном классе.

На короткий миг я подумала, что так даже лучше. Чем сильнее он верит, что я малолетка с соломой вместо мозгов, тем приятнее удивится, когда мы познакомимся ближе.

И все-таки: о чем с ним говорить?..

«Мода и нижнее белье», — подсказал внутренний голос.

Я кивнула ему в ответ и увидела, как Стефа округлила глаза.

— Разбираюсь… — начала я, пока она не надумала лишнего. Стефа вцепилась мне в локоть и кивнула на доску.

Именно тогда я осознала, что в классе тихо. Слышно, как муха сонно скребется о подоконник. За окном барабанит дождь. За парком у лицея звенит старый трамвай.

Взгляд переместился к доске. Новой, белой, в отличие от потрепанной мелом в кабинете пана Козловского. И на фигуру около доски.

Там стоял Ярек.

*Луис Крид — герой романа Стивена Кинга «Кладбище домашних животных»

Глава 2

Когда-то я смотрела ролик про болезнь Урбаха-Вите. Это генетическое заболевание, которое может лишить человека страха. По-моему, при нем разрушается миндалевидное тело.

Пациентка равнодушно копалась руками в террариуме с пауками и змеями. Безучастно смотрела, как в фильмах ужасов выпускают кишки. И даже посетила дом с призраками, откуда улепетывали отчаянные «страхолюбы».

В итоге, ее заставили бояться. Искусственным способом.

Почему я об этом вспомнила?

В жизни не завидовала больным людям. Скучный урок можно прогулять, дурацкую книгу — закрыть, плохого друга — отправить в бан. Многое, что раньше казалось трагедией, с возрастом стало вызовом. Ах, ты так? Тогда я вот так! Но если ты безнадежно болен...

…Когда у доски появился Ярек, я всерьез позавидовала той бесстрашной пациентке. Ноги заколотились. Парта мелко задрожала в такт, зазвенели карандаши и линейки.

С руками за спиной Ярек ходил вдоль учительского стола, поглядывал на Касю и Агнежку за первой партой.

Потом остановился, покопался в дипломате и достал оттуда листы, подозрительно напоминающие те, что пан Козловский раздавал нам на тестах.

— Ваш учитель, — сказал Ярек и повернулся лицом к классу, — передал контрольные. Но я думаю, логичнее провести устный опрос.

— Почему? — спросила Агнежка с места.

— Вас не учили вставать?

— Так вы не учитель, — вмешалась Кася.

— И кто же я, по-вашему? — прищурился он, и взгляд его скользнул по центральному ряду. Кася пожала плечами. Лица я ее не видела, но, готова была поспорить, она покраснела и поджала губы. Оставалась крохотная надежда, что Агнежка сорвёт урок. Но и она вдруг замолчала и опустила голову к парте.

— Вот и отлично. — Пан Покаржевский потряс тестами, демонстративно отложил их на стол и, хвала небесам, сел.

Спинка его стула касалась доски, и чтобы взять маркер, нужно было подойти вплотную к Яреку.

Он мог передвинуть стул к окну, но, кажется, принципиально не шевелился, чтобы все видели, кто тут главный.

Пауза тянулась бесконечно долго.

Ярек стучал пальцами по клавиатуре, перекладывал какие-то бумаги. Молчал. Так долго и многозначительно, что я задумалась: если пробраться к окну и сигануть оттуда, всего-то второй этаж, заметит ли лжеучитель?

Наконец он оторвался от экрана и снова обвел взглядом класс.

Было что-то неправильное, непонятное в том, что мы должны подчиняться симпатичному раздолбаю, а он — оценивать нас. Я смотрела на него через щель между пальцев и мысленно перебирала список класса в алфавитном порядке.

Если Ярек начнет с А, к доске пойдет Кася. У нее с математикой хуже, чем у меня. Это хорошо. Я бы сказала, превосходно. Кася промучится у доски пол-урока. За ней Анджей, Майя... Я шестая. Может, повезет, и Ярек не узнает, что в математике я разбираюсь примерно, как в ядерном делении? Нет, Пани Козак точно сошла с ума. Неужели она поверила, что Ярек или любой другой старшеклассник не захочет отомстить мелким? Он реально вызовет к доске? Реально влепит единицу?

Я пялилась на парту, где кто-то уже нацарапал сердечко с А и R, переводила глаза на доску, когда слышала, как шевелится стул "учителя". И сразу отворачивалась к окну.

— Кто такая Кважовская? — вдруг ожил голос у доски.

— Квятковская, — не оборачиваясь, исправила я на автомате.

Потом в голове щёлкнуло, лихорадочно завертелись шестерёнки, и я, сообразив, что в классе одна Квятковская, встала. Машинально одернула юбку. Чем, похоже, дала Яреку повод оценить меня снизу до верху.

— А-а-а... — протянул он.

Это определенно значило больше, чем простое «понятно». Мы виделись с ним пару раз в неделю, и то, в столовой или на крыльце лицея. При этом он, как по заказу, трепался с какой-нибудь блондинкой и уделял мне не больше внимания, чем голубям. До сих пор я, признаться, думала, что у него «не стоит» на брюнеток или на вчерашних восьмиклассниц. Но его «ааа»...Он будто узнал меня и не собирался отпускать, пока не выпотрошит наизнанку.

— Вы Алина?

— Алиция, — опять исправила я. Сердце подпрыгнуло к горлу.

— Извините, здесь неразборчиво.

Здесь? Он про ноутбук?

— И что же Вы поведаете нам, Алиция Квятковская? — сказал он уже с улыбкой, опять глядя на Касю и Агнежку.

— Что танцевать и лепить из глины умею лучше, чем решать уравнения.

По классу пронеслись озорные смешки.

— Что ж, тогда танцуйте, — ответил Ярек.

— Простите?

— Я не тянул за язык. Или вы не умеете отвечать за слова?

— Вы в своем уме? То есть... Ой!

Сдвинув брови к переносице, Ярек постучал ручкой по подбородку. Встал, вышел из-за стола. Направился прямо к последней парте. Затем встал рядом со мной, в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, черных брюках со стрелками и ботинках, стоимостью в три зарплаты.

— Танцуйте, — настоял он с ехидной усмешкой.

— Может, Вы забыли, но я упоминала про глину...

Класс уже откровенно хихикал, только я не понимала, над кем. И если бы увидела шутника — свернула бы ему шею.

— То есть, вы, пани Кважовская, вдруг решили, что раз я не настоящий учитель, надо мной можно глумиться?

— Господи! Нет, конечно. — Я сказала чистую правду.

— И, тем не менее, решили проверить мое терпение?

— Да что ты так взъелся?

Ярек начертил в воздухе вертикальную линию. Со своего роста до моего — сантиметров двадцать. Затем ткнул пальцем мне в лоб, как глупому котенку, напрудившему мимо лотка. И за плечо вытянул меня из-за парты. Расстояние между нами сократилось до ладони. В это мгновение класс резко затих. За окном опять зазвенел старый трамвай, на подоконнике закопошилась муха. Мы с Яреком застыли друг напротив друга. Он, стиснув кулаки, а я — зубы. На скулах его грозно перекатывались желваки, но больше меня пугала тишина, в которой двадцать пар глаз метались от Ярека ко мне, и никто, ни один мальчик не спешил заступиться.

— Не думаю, что Аля нарочно оскорбила вас, — вступила Кася. К тому моменту воздух в классе стал густым, почти осязаемым, впору резать ножом.

— Я вас не спрашивал, — отрубил Ярек.

— Нам уже запретили высказывать мнение?

Ярек отвернулся от меня. Подошёл к Касе и навис над ней, как гора над крошечным путником. Я видела, как Кася сжалась, и ее плечи затряслись, но, в отличие от меня, она нарочито смело сказала:

— Сегодня день самоуправления, а не день самодурства. Я прямо сейчас пойду к пану Козловскому и расскажу. Всё расскажу.

— Ну и вали, — бросил Ярек.

— Псих, — сказала Кася.

За ее спиной громко хлопнула дверь. С минуту мы таращились на Покаржевского, а он на нас: то ли выбирал новую жертву, то ли думал, как избежать нагоняя от пана Козловского. Внезапно я поняла, что забыла, почему мы поцапались. Память восстановилась позже, под вечер; тогда я плохо представляла, чем закончится мимолётный конфликт.

Прозвенел долгожданный звонок, класс ожил. Загудели голоса, заскрипели стулья, захлопали двери. А мы с Яреком стояли, словно нас приклеили к полу и, готова поклясться, оба искали подходящие слова.

Но таких слов человечество, кажется, ещё не придумало.

Глава 3

— Аля, он идиот, наглухо отсаженный!

На перемене вокруг меня столпились одноклассники и ребята из параллели. За пять минут Стефа растрепала всему лицею, как Ярек унизил меня и Касю. Сомневаюсь, что кто-то сильно удивился. Ярек давно подмочил свою репутацию.

Поговаривали, он продал какому-то мальчику велосипед с поломанной педалью, мальчик поехал, слетел в кювет и сломал ногу. Потом мама этого мальчика обвинила Ярека в мошенничестве и стребовала с него пять тысяч за то, что нога срослась криво, и пришлось тратиться на санаторий. Мне эта история напоминала про слепого, которому продали мертвого попугайчика*. Короче, все знали, что Ярек тот еще гусь, но при этом рядом с ним постоянно вились девушки модельной внешности. Какой я, к сожалению, похвастаться не могла.

Ну и что?

Если я среднего роста, ношу лифчик двойку и падаю на каблуках, — теперь я не человек, что ли?

Ребята утешали меня, как могли. Анджей притащил из столовой круассан с шоколадом, Майя принесла сладкую газировку и сказала, чтобы я шла прямиком к пани Козак. Они облепили так плотно, что я еле дышала, но всё это не имело значения.

Почему? Почему, спрашивала я себя, они не заступились на уроке? Что им мешало?

— Ой, я слышала, вся его семейка как на подбор, — сказала Майя и протянула мне бумажный платок.

— Что это значит? — Всхлипнула я.

— Ебанутые. Его папаша лупил, а мама в детстве на кафель роняла.

— Свечку держала? — хмыкнула Агнежка.

— Отвали, Ага. Сама на уроке засунула язык в жопу.

— Так и ты засунула, — развеселилась Ага.

— Тебе надо к Руже! — отмахнулась от нее Майя. — Они вроде дружат с детства. И он говорил, что прогулявшие…

— Да-да, — остановила я ее. Лишь бы снова не слушать про дурацкое эссе. Да и что мог сделать Руже? Отобрать у Ярека карманные деньги и запретить гулять после десяти?

Честно говоря, я сама не понимала, зачем ябедничать на Ярека. Да, они правы, Ярек перегнул палку. Но и я тоже. Трудно представить, как я говорила пану Козловскому: ну и дрянь ваша математика, давайте лучше станцуем! Впрочем, потом я вспоминала, что шутка звучала иначе. Без злобы или подколки. Может, Ярек озверел потому, что до математики его вывела пани Козак? Она умела, честно-честно. Я проверяла на собственной шкуре.

Скоро толпа поредела, ребята разбились на группы и разбрелись к подоконникам. Одни поносили Ярека, другие спрашивали, где Кася. Она ещё не вернулась.

К концу перемены рыдающая Аля наскучила всем, кроме Майи. Стефа убежала рассказывать о моем унижении всему городу. А мы с Майей спустились в холл.

Там-то и обнаружилась Кася.

Когда мы подошли, она пялилась в колонну стеклянными глазами, что озадачивало не меньше, чем слетевший с катушек Ярек.

— Что случилось? — осторожно спросила Майя. — Пан Козловский выгнал?

— Я вообще не дошла. — Качнула головой Кася.

— Фанатка бабкиных бус наорала? — Майя говорила про пани Козак.

— Нет. Пиздец. Наша училка по польскому.

— Уволилась? — Я и правда расстроилась, особенного после слова «пиздец». Своенравная бабуля, но бесшабашная и забавная.

— Она умерла, — сказала Кася. — Сегодня утром в больнице.

— Пиздец, — глухо повторила Майя.

Мы проводили с «веселой бабулей» каждый день по полтора часа. На перемене она курила прямо в кабинете. Единственная из учителей, кого не гоняли за это. Остальные спускались на крыльцо и в град, и в метель. Она швыряла в Анджея тряпкой, когда он нарочно коверкал имя писателя. А когда опаздывала на занятия, рассказывала, как упрашивала своего кота отойти от порога и выпустить ее на работу. Я мало запомнила про архетипы, поэзию Горация и идеалы Средневековья. И много — про ее бывшего мужа, любителя носков с аниме-персонажами и аллергией на крыс (он часто шутил, что стал аллергиком за годы совместного проживания с крысой).

— Очень жаль, — сказала Майя, а я кивнула и тяжело вздохнула. Что тут добавить? Человек смертен. Что хуже — иногда он внезапно смертен. Бабуля дотянула почти до восьмидесяти, и каждый божий день приезжала в лицей на кабриолете, и до последнего красилась в рыжий и носила высокий каблук.

— Кого-то поставят на замену. — Шмыгнула носом Кася. Наверное, тоже вспоминала про красный кабриолет и туфли на шпильке. — Жалко, блин.

— Жалко, — тихим эхом откликнулась Майя.

— Помните, как Покаржевский приперся к нам посреди урока, а она треснула его по шее метлой?

Майя улыбнулась и подхватила:

— А как он сказал ей «вот щас сломаете, а на чем домой полетите?»?

— Да, а она зарядила ему по заднице!

Майя в голос рассмеялась, и я наконец расслабила траурное лицо и усмехнулась.

— Хорошая была тетка.

— Хорошая, — грустно повторила Кася. — Интересно, кого пани Козак найдет?

— Главное, чтобы не хуже, — честно ответила я.

Несомненно, я скорбела по учительнице, но проникнуться болью Каси не могла. Или не умела. Мама часто говорила, что я эгоистка: тебе бы свои дурацкие книжонки листать и в шмоточных ошиваться.

Но если я любила и жалела только себя, то почему тогда рвалась узнать, что случилось у Ярека?

Шестое чувство кричало, нет, вопило: Ярек на грани. И хоть я убеждала тебя, мол, любой старшеклассник при власти рано или поздно сорвется на малолетках, но все равно искренне верила, что у жестокости Ярека была веская причина.

***

К последнему уроку мне столько раз напомнили про эссе, что я не выдержала и поднялась в класс на третьем. Буквально вчера мы там умилялись заботливому коту и разбирали Божественную комедию.

— Можно? — Я постучала в дверь, чувствуя себя круглой дурой. Мысль о том, что учительница умерла, ее раздели, накрыли простыней, увезли в морг, а там вскрыли и набили тряпками, преследовала всю дорогу до кабинета. Но я все равно стучалась, будто это могло отменить ее смерть или хотя бы отложить.

— Входите, открыто, — крикнул из-за двери мужской голос, подозрительно знакомый.

— Я насчет эссе. — Дверь, как и все в старом крыле, открылась со скрипом. Сразу за ней открылся вид на два узких окна с облупленной белой краской и портрет Яна Кохановского между ними. Правее, в углу класса стоял учительский стол, а за ним восседал Руже.

Как и положено «учителю» — в белой рубашке, на пять размеров больше рубашки Ярека. При галстуке. И в черных кожаных штанах с бахромой на бедрах.

Под носом у Руже обнаружились тетради, а сбоку — мотоциклетный шлем и замшевые перчатки без пальцев.

— О, это ты. — Руже отхлебнул кофе и поставил кружку на чью-то тетрадь. — Заходи, рад видеть.

— Эссе, — повторила я. — Прус?

— Почему Прус? — Руже наклонил голову, длинная кучерявая прядь плюхнулась в кружку с кофе. — Черт. — Он густо покраснел, отодвинул барахло в дальний угол стола и смахнул со лба мокрую прядь. Та свалилась ему на нос. Руже впопыхах заплел волосы в густой низкий хвост, это мало помогло — его широкое лицо стало похоже на блинчик, не спасала даже густая черная борода. А потом взглянул на меня как первоклашка, забывший дома хрестоматию, и скованно улыбнулся.

— Э-э-э… Ну, садись, да?

— Куда? — Я поставила сумку на первую парту. — Здесь писать?

— Ну… А где еще?

— Дома. Если я не вернусь через час — собака загадит пол.

— А брат?

— Томек? — Я весело фыркнула. — Мама напоминает ему, когда поменять носки, ау.

— Ох... — Посочувствовал, что ли? — Надеюсь, ты справишься за полчаса.

— Серьезно? Руже, я ужасно устала. Сначала пани Козак, потом Покаржевский. Пожалуйста, дай я просто уйду.

— Что Покаржевский? — Руже словно не услышал просьбу.

— Ха, так он не рассказал лучшему другу?

— Не разделяю друзей на лучших и худших.

— А Ярек? Вы вместе с детского сада.

— А Стефа?

Ох, черт.

Он уложил меня на лопатки.

Откуда Руже узнал, что Стефа умчалась, пока Майя и остальные прыгали вокруг?

— Ладненько... И по чем сочинение? Инферно? Я не читала. Можешь поставить единицу, пока пёс ещё выбирает, какую часть дома засрать.

— Хм, чем же ты занималась? — Кажется, он и впрямь пропускал половину слов мимо ушей.

Пообещав себе, что уйду, когда узнаю, чего он на самом деле хочет, я скользнула за парту и поставила локти на сумку.

— Чем занималась... Какой любопытный! — Думала, как залезть в штаны Ярека. — Ну... Собирала брата в школу, читала книгу, плевала в потолок.

— Что читала?

— Дина Кунца. Кстати, занудный дядька. Не советую.

Руже заметно оживился, полез в полку стола и вытянул оттуда какую-то книгу с черепом на обложке.

— Вот. Отличная штука. Недавно дочитал. Не понравится — принесу другую. Что вообще тебе нравится?

— А это что? — Я кивнула на книгу в его руках.

— Прочти и узнаешь.

— Хорошо, возьму книгу и уйду читать домой. А ты пообещай, что не будешь ныть, и сочинение — бац! — неожиданно появится у Пана Козловского.

— Ого, меня шантажируют!

— Играю на твоих условиях. — Я поймала себя на мысли, что невольно флиртую с Руже, а он, как малыш в сладком королевстве, глазеет на большой леденец и тянет к нему ручонки. Раз я начала игру, то должна была закончить ее. Иначе в кудрявой голове Руже могли ненароком родиться крамольные мысли. Я не собиралась читать его книги и, тем более, ждать его после уроков или, не дай Бог, переться к нему домой «на хороший фильм».

Как любой славный парень по мнению всех мам мира, он казался… таким скучным? Правильным? Чудаковатым?

Вместо туфель к его идиотским штанам просилась широкополая шляпа на завязках и ковбойские сапоги. Вместо мотоцикла — лошадь. А сам он смотрелся за учительским столом как бык в курятнике, и лучше всего его описывало емкое слово niezgrabny*.

— Я… пойду, пожалуй. Томек и книга и всё такое…

— Книга. — Руже подошел к парте, взял меня за руку и вложил туда книгу. — Прочти, пожалуйста. Там кое-что важное. Для тебя.

* Сцена из фильма «Тупой и еще тупее»

* Нескладный, неуклюжий

Глава 4

Когда Стефа говорила: «Так не хочу домой!» — я всегда удивлялась. Ну как можно не хотеть туда, где ждёт личная комната с щеколдой?

Мне повезло меньше: год назад мама затеяла ремонт в детской, в которой Томек прожил двенадцать лет, а на тринадцатый год заартачился. Мол, обои с машинками — это позорище, друзья из футбольной команды на смех поднимут. С тех пор они с мамой объездили все строительные, и каждый раз Томек канючил: и квадраты на обоях слишком квадратные, и голубой цвет слишком детский, и у белого — странный девчачий отблеск на рассвете.

Так, в моей комнате появилась перегородка вроде той, что ставят в массажных кабинетах. От последней она отличалась тем, что доходила почти до потолка. Вечером я не видела, чем занимается брат, а если и видела непристойные тени — отворачивалась к стене и приглушала бра над кроватью. Не скажу, что Томек особо мешал. Чаще всего он вваливался в комнату поздно вечером, прямо в бутсах плюхался на кровать и скоро уже храпел.

Тогда я затыкала уши берушами, открывала книгу и до двух-трёх ночи, пока не прижмёт по-маленькому, слепла над страницами.И хоть зрение падало, а мама ругалась, я не умела засыпать по-другому.Как ты уже знаешь, творчество Кунца разочаровало меня, а старого доброго Кинга я выучила наизусть. Поэтому книга Руже пришлась как нельзя кстати.На обложке без названия плясали черти, в огненной тележке толпились черепа. Тележкой управляло некое зелёное существо с хвостом и рогами.

Ух ты! Руже угадал.Немного смущало, что книга обернута в бумажную обложку. Будто под ней спрятали то, что могло разочаровать. Например, «Грозовой Перевал» или «Джейн Эйр». Извини, ненавижу писанину сестер Бронте.Я сняла бумагу. Уставилась на красную книгу с золотистыми буквами.Данте Алигьери. Ад.

Расхохоталась и хлопнула книгой о тумбочку.Ну и хитрец ты, Руже!

Только мама умела так искусно дурить меня (конечно, суп без лука!). И хоть к концу тарелки я просекала, что лук маскировался под сельдерей, а все равно снова и снова верила маме.Коварный Руже превзошел ее.

Мда, я недооценила его потенциал. Что ж, этой мелкой шалостью он дал мне зеленый свет. Скоро я, пролистав книгу, узнала из форзаца, что настоящее имя Данте — Дуранте, и весело хихикнула. Настроение поднялось, книга легла в тумбу. А я поставила ноутбук на колени и кликнула мышкой по списку друзей.

115 человек. Последний добавленный: Руже Моро.Руже — что за странное имечко? Он его сам придумал?

По внешности он напоминал, скорее, итальянца или испанца, или вообще турка. Мелкие карие глаза, чересчур наивные для парня с бородой в пол-лица, и крупный нос — приплюснутый, в отличие от типичных с горбинкой. Это сбивало с толку.Честно говоря, меня мало заботила его национальность, его вера, семья и друзья. Всё, кроме Покаржевского.

Я рассчитывала найти в его профиле какую-нибудь связь с Яреком. Фотографии, выпускной альбом, совместных друзей, кроме лицейских или хотя бы какой-то поддерживающий комментарий.Ничего.

Да и смотреть было особо нечего. Парочка фото на лыжах, на мотоцикле, шоколадный торт со свечами 18, аттестат с красной полосой на имя Rouget Moreau (Господи, ну и имечко!). И всякое по мелочи. Полосатая кошка на коленях, Руже с тремя золотистыми ретриверами, которые облизывали его лицо, он же с томиком Донны Тартт и, наконец, в спортзале. Судя по выпирающему животу и полным ляжкам спортзал ему не помог.Ни намека на Ярека. Словно Руже стыдился этой дружбы.Моя страница, наоборот, пестрела фотографиями со Стефой. Вот мы на колесе обозрения в Кракове, обе с джелато, вот мы в парке на велосипедах, вот мы с сигаретами… Ой.Я удалила фотографию, обновила страницу и уставилась на нее.

Интересно, как люди видят меня со стороны? О чем они думают? Замечают ли, что один глаз у меня синий, а другой ближе к серому? Что на велосипеде я смотрюсь, как цирковой медведь? Что заметно проигрываю Стефе, напомаженной и на каблуках?

Я закрыла раскалённый ноутбук, поерзала на кровати и прижалась затылком к холодной подушке.Где-то за дверью цокали коготки старичка Рэя, мама подарила мне его на пять лет. Хлопали дверцы шкафчиков, шумела в трубах вода. Томек вернулся... Рановато, всего восемь. Может, тренировку отменили?Обняв подушку, я перевернулась на бок, начертила на стене невидимую полосу, как Ярек во время урока. Ещё одну и ещё, пока не затекла рука.Зачем он это сделал? Да ещё при всех? Зачем приказал танцевать? Почему не сказал Руже, как мы повздорили?Эти вопросы мучили не меньше, чем таинственная фраза Руже. Он сказал, в книге послание, или я додумала за него?Возможно, Ад — это предупреждение, но о чем? Или в книге была записка, и она выпала?

Теперь, когда я знала, какой он изобретательный, в голову лезли версии одна фантастичнее другой.

Потом фокус переключался на Ярека, возвращался к Руже, опять к Яреку. В голове вдруг заговорила пани Козак: мне очень не хочется контактировать с Вашей матерью…

Вспомнилось, что я обещала позвонить маме, но раньше одиннадцати она редко снимала трубку. Работы навалом. Да она и сама позвонила бы, стоило только пани Козак ей нажаловаться. Я сомневалась, что в пятницу вечером пани Козак сидела над расстрельным списком и тарабанила родителям.

От скуки рука потянулась за телефоном. Я машинально открыла страницу Руже. И сразу выключила экран.

Зачем, Аля?

Удивительно… Пока он докапывался до меня в кабинете, хотелось сбежать, но теперь я бы задержалась рядом подольше. Расспросила бы, чем провинилась перед Яреком или кто допёк его.

Хотя…

Мир ведь не рухнет, если я напишу ему и спрошу про Данте. А уж там переведу тему на Ярека и разузнаю всё: от любимой марки творога до имени матери.

Страшно хочется полюбоваться на женщину, воспитавшую этого самовлюбленного выскочку.

Глава 5

Литературные критики возмущаются, когда глава начинается с пробуждения героя. «Нельзя ли как-то оригинальнее, господа писатели?»

Хм, имею право, ведь я не претендую на звание великого писателя.

В субботу утром я проснулась от того, что Рэй скребся в дверь и скулил. Вернее, сначала так показалось. Затем я прислушалась: за перегородкой часто дышали и постанывали, а то, что я приняла за когти, оказалось шуршанием одеяла.

— Томек, блять!

— Что? — Шуршание резко оборвалось. Томек выглянул из-за перегородки, завёрнутый в одеяло по пояс и безобразно лохматый, будто у него на голове плясали кошки.

— Доброе утро, — буркнула я. И чего вызверилась спозаранку? Когда мне звонила Стефа, и мы обсуждали сочные сплетни, брат включал режим "слепоглухонемого". С другой стороны, до ванной три шага, мог бы уже пощадить мою разболтанную психику.

Все ещё лёжа в кровати, я мысленно заходила в кабинет покойной бабули и воображала, как вынимаю из сумки Данте, и в классе вдруг появляется Руже. Со шлемом и тетрадями наперевес.

— Я буду заменять пани профессора до конца года…

Я вздрогнула, ущипнула себя за запястье и с макушкой нырнула под одеяло. Ужас. Абсурд. Ну и белиберда же думается спросонья!

Пани Козак, при всей ее склочности и мстительности, отбирала сотрудников куда тщательнее, чем Золушка отделяла чечевицу от пепла. Ты спросишь, а как насчет дряхлого пана Козловского или сумасбродной бабули?

Ну, так и они родились не в семьдесят.

Наш лицей и правда хвалили за сильных преподавателей. А то, что с нами они ехали крышей, мало кого волновало.

Так что я могла спать спокойно. Наверное, со дня на день пришлют тётку лет пятидесяти, спокойную, в меру строгую, но справедливую. Все, как любит пани Козак.

Я протрепалась с внутренним голосом почти до десяти. Нехотя выползла из постели и, пока Томек искал носок, прошмыгнула в санузел. Там уединилась на унитазе, слепо пялилась на плитку с темнеющими от плесени швами. Потом в дверь заколотил Томек. Малой надоеда. Лень ему, видите ли, спускаться в туалет на первый.

Когда кулак Томека не на шутку разошелся, я прямо со спущенными штанами затянула песню, от которой его тошнило — «фу, попса дурацкая выключи!»

План не сработал. К половине одиннадцатого мы дважды поругались, помирились, и наконец сели завтракать.

После завтрака я собиралась записать его в парикмахерскую и свозить за школьными брюками. С осени Томек вытянулся на пять сантиметров.

— Маман сегодня приедет, — напомнил он, явно намекая, что пора расчехлять пылесос.

— Ты загадил дом — ты и убирай.

— Меня дома почти не было! — От возмущения он закашлялся.

— Кстати, а где ты был? Я звонила Бартеку, он сказал, что позавчера ты ушел от него в десять. А домой приперся в двенадцать. Мама очень обрадуется этой новости.

— Ха, а я скажу ей, что ты не выводила Рэя, и он насрал на ковер в гостиной.

— А я скажу, что ты дрочишь на плакат Билли Айлиш, и те белые пятна, якобы от пластилина, совсем не...

— А я... — перебил он.

— Что?

— А я... — Он победно вскинул палец и выкрикнул: — Скажу маме, что ты залипла на старшеклассника и таращишься ночью на его фотки! А ещё ты создала страничку на имя какой-то Юльки и пасешь с нее фотки Ярека. Вот!

В щеки бросилась горячая кровь, и в голове промелькнула вспышка, предвестница грозы в доме. Про Юльку не знал никто. Даже Стефа. Черт, я и Рэю не рассказывала. Знаю, звучит странно, но порой мы дискутировали с ним на злободневные темы. Прятались под вечер в беседке, и пока я с маминой сигаретой убеждала его, как тяжко быть человеком, он вздыхал у меня в ногах: бедная, бедная моя хозяйка.

Наваждение ушло так же резко, как наступило.

Я схватила Томека за шкирку, притянула его к себе через стол и прошипела ему в лицо:

— Откуда знаешь про Юльку, крысеныш?

— Ай! — Он скривился и, кажется, пустил слезу.

— На меня не работают дешевые трюки. Откуда?

— Стефа! — прокряхтел он, пытаясь отцепить мои пальцы от воротника пижамы.

— Не ври! Стефа ничего не… Ах она сука!

Хватка сама собой разжалась. Томек потерял равновесие, плюхнулся на пол как мешок с картошкой и захныкал.

Но мне было не до обиженного братца.

Вот значит как! Стефа! А я-то гадала, почему время от времени вижу на почте сообщения вроде «в ваш аккаунт зашли».

Я и правда не придавала этому значения. Мама часто брала мой ноутбук, и я наивно полагала, что, когда она запускает браузер, мои соцсети автоматически оживают. Так чаще всего и случалось. Мама искала цены на гладиолусы в Голландии, почта присылала предупреждение... Как, скажи мне, Стефа угадывала, во сколько мама войдёт в интернет?

Близкая к паранойе, я прошлась взглядом по углам кухни, заглянула в столовую. Затем подала Томеку руку и усадила его на стул. Брат хмурился и шмыгал носом.

— Извини, психанула.

— Как обычно — косячат другие, а я отдуваюсь, — пробубнил он.

Я попыталась обнять его, но он дернулся и скрестил руки на груди.

— Томек, я ужасно испугалась. Вот представь: вы с командой разрабатывали стратегию, а соперник подглядел ее и использовал против вас. Приятно?

— Хм, мгм. — Он зыркнул на меня исподлобья и пожал плечами.

— Будь другом, вспомни, когда она разболтала про Юльку?

— Не знаю. Не помню. В ноябре, что ли?

— Уверен? — Запахло неожиданным поворотом.

— Говорю же, не помню! Она написала. Первая. Я обалдел. Стефа такая, ну... Такая!

— Поняла, успокойся, продолжай.

— Мы переписывались, и она отправила ссылку на фейковую страницу. Типа, смотри, что Аля сделала.

— А дальше? — Внутри вовсю бушевала злость, но я по-прежнему говорила спокойно, почти ласково.

— А дальше она сбросила страницу Ярослава и сказала, что он тебе нравится, а ей жаль тебя, потому что Ярек другой.

— Какой другой?

— Типа, первоклассный самец, и ему нужна нормальная девушка, типа нее. А ты фре...фри...

— Фритюрница, — бестолково ляпнула я и отвернулась от брата.

Кажется, я действительно... фритюрница. Мозгов у меня явно как у нее.

Пазл сошёлся с чудовищной точностью.

Ноябрь. Дискотека. Ты помнишь, как Стефа попросила меня принести ликер. Но я так спешила, что сразу перешла ко дню самоуправления, а между тем среди этих событий затерялось кое-что важное.

Послушай и рассуди. За полчаса до дискотеки Стефа взяла мой телефон. Якобы ее разрядился, и, если она не наберёт родителям — ей свернут шею.

Я охотно поверила, имела дело с пани и паном Новак.

Стефа пропала в недрах лицея, через полчаса вернулась довольная, всучила мне телефон и опять упорхнула куда-то.

В списке вызовов первым шел номер ее матери, а дальше — отца. С обоими она говорила от силы минуты три.

Я не стала играть в детектива. Зачем? Главное, она предупредила родных, а чем занималась после — торчала в туалете, отчитывалась перед парнем или курила — меня не беспокоило.

Мама постоянно повторяла: настоящая дружба держится на доверии. Я доверяла Стефе и однажды показала бы ей страницу Юльки. Я создала ее как раз в ноябре, накануне дискотеки. С расчетом, что под видом симпатичной незнакомки выманю Ярека на крыльцо и там признаюсь в чувствах. Но все пошло не по плану. У Руже отобрали пиво и почему-то пропустили в актовый зал. Ярек вошёл следом. А меня развернули, и Стефа из солидарности ушла со мной. До вечера мы торчали в шоколаднице, воображали, как отомстить пани Козак. Я предлагала размазать масло по ее кабинету — от пола до потолка. Стефа — написать с чужого аккаунта мужу пани Козак и развести его на встречу, а потом скинуть ей доказательства. Я отлично запомнила, как Стефа спросила, найдется ли у меня запасной аккаунт. Тогда я соврала, и разговор незаметно переключился на Ярека.

Хуже всего было то, что Стефа скопировала мои пароли. И... О Боже!

— Томек! Черт... Где мой телефон?

Не дожидаясь ответа, я полезла в карманы, вывернула их наизнанку. Хрясь! — телефон брякнулся о плинтус, на экране расползлась трещина.

— Что ты делаешь? — Томек посмотрел на меня с опаской.

Я отмахнулась от него и загрузила фальшивую страницу. Из-за трещины лицо Юльки испещрили шрамы. Выдуманная девочка увлекалась модой, стилем, современными танцами и баскетболом. Его я вписала потому, что Юлька по легенде высокая, как и подобает модели.

Сообщения... Черт. Потные пальцы натыкались на сколы, телефон барахлил и выбрасывал на чужие профили. Я чуть не влепила лайк новому посту Ярека. Убрав телефон от греха подальше, понеслась за ноутбуком и там наконец зашла в профиль.

Пусто. Ноль друзей. Ноль переписок. Ноль фотографий, кроме главной, уже без шрамов. Будь я на месте Ярека — согласилась бы на кафе с этой милой блондинкой.

Мысль покружила вокруг словачки, чье фото после долгой обработки стало аватаром Юльки. Спасибо ей, здорово выручила. Жаль только, потеряла ссылку на ее настоящую страницу. Впрочем, сейчас следовало думать о других потерянных следах. Если кто-то залез в профиль и почистил его, он должен был наследить.

Сообщения любой дурак удалит. В отличие от цифровых хвостов.

Я открыла историю сессий. На экране тут же выстроились даты и время чужих визитов. Вчера 00:18. Позавчера 23:15. В это время мама колесила по Гданьску, а мой ноутбук, как помнишь, валялся дома. Томек близко не подходил к нему — ему купили собственный.

Оставался один человек — Стефа.

Моя лучшая подруга, с которой мы ходили в одну воскресную школу. Которая учила меня плавать, стоять на коньках и подстригать Рэю когти.

Стефа вела двойную игру?

Против меня?

Глава 6

Я сидела на кровати, прижимала к груди разбитый телефон. Экран ноутбука медленно заволакивала темнота. За ней еще слабо виднелись строки вчера 00:18, позавчера 23:15. Скоро экран стал сплошным черным зеркалом, но вместо отражения я видела там проклятые буквы и числа и перечитывала их по кругу. Словно они могли подсказать, что делать дальше. Звонить Стефе? Зачем?

Факт оставался фактом. Она открывала мой профиль, читала, смотрела, потом закрывала. Ложилась спать. А на следующий день гладила меня по плечу и подбадривала: «смелее, Аля, под лежачий камень...»

На моём месте Стефа уже позвонила бы всем друзьям, швырнула телефон о стену и рванула к предателю. Раньше я откровенно завидовала её смелости. Казалось бы, это так просто. Всего-то прижать телефон к уху и спросить: почему?

В голове бесконечно крутились фразы: «как ты могла», «я доверяла тебе», «ты же знала». Все они имели не больше смысла, чем стеклянная крошка под ногтями. И за ними, увы, скрывалось самое обидное: человек, которому я всегда звонила в таких ситуациях, был тем, кто заходил в 00:18 и 23:15.

... С каждым моим вдохом угол телефона всё больнее врезался в грудь. Я сжимала его крепче и крепче. Если выпустить, руки станут пустыми, а пустые руки — это самое страшное. Они требуют действия. Взять книгу или сигарету, но для этого нужно подняться, включить свет, подойти к тумбочке, наклониться, открыть ее.

Нет. Лучше просто лежать. Пока лежишь, ничего не случится. А если случится, то не со мной.

Я покорно закрыла глаза. Положила руку на сердце: удар-удар-удар, передышка. Так и должно быть?

И вдруг осознала так реально, будто кто-то позвал меня по имени. Если прямо сейчас я не встану, то сгнию в кровати, и меня тоже разденут догола, накроют простыней, увезут в морг, положат на ледяной стол, вскроют и набьют тряпками.

В ужасе я вскочила с кровати, заметалась под потолком. Добежала до стола, обратно, скомкала плед и швырнула его на пол. Туда же полетело одеяло, потом подушки. Я срывала с них наволочки, разбрасывала по комнате, они накрывали пол белыми лужами. На них шлепнулся огромный пододеяльник.

В состоянии, близком к помешательству, я схватила белье, бросилась в ванную и забила машинку доверху.

Потом прилетела в спальню, выдохнула и упала на голую кровать. С тумбочки красной лампочкой подмигивал ноутбук.

Надо встать. Нельзя валяться.

Иначе холодная каталка, скальпель, тряпки...

Я подползла к ноутбуку, зашла на свою страницу. И переместилась за стол. Из ста пятидесяти друзей половина была онлайн. Меня интересовал один. Руже.

Что ему написать? «Привет, как дела?» Детский сад.

Как могут идти дела у того, кто дружит с Яреком, обманом втюхивает мне «Ад» и носит волосатые штаны?

Нет, нужно что-нибудь посерьезнее, и в то же время, чтобы не оттолкнуть его. Память послушно выдвинула ящик с картотекой, где пылилось досье на Руже. Итак, он обожает питомцев и… Я поняла, что не знаю о нем ничего, ничегошеньки. Кроме того, что он почитает Данте. А я, в свою очередь, так и не прочла его.

Стул на колесах откатился к тумбочке, я выхватила оттуда книгу и покатилась обратно к столу. Божественная комедия. Почему она божественная? И почему комедия? Всеведущий интернет уточнил: раньше комедией называли любую книгу с хорошим финалом. Раньше? Это когда? За три минуты я узнала, что поэму (оказывается, это еще и поэма) написали семьсот лет назад. А божественной она стала потому, что какой-то умник впечатлился ее величием и глубоким смыслом.

С этими знаниями я вполне могла написать Руже, даже не открывая книгу. Но зачем-то открыла ее и пролистала. Наверное, еще надеялась, что между первым и девятым кругами Ада лежит послание.

Я слышала об этих кругах везде, кроме костела. Но если задуматься, не вникала в иерархию. Где-то томились некрещеные, где-то прелюбодеи, где-то лжепророки и насильники… Я долистала до девятого круга, круга предателей, по макушку увязших во льду. Перевернула книгу, потрясла ее — никакой бумажки. А когда собиралась закрыть, коснулась страницы — кто-то загнул ее угол. Пояс третий. Толомея. Предатели друзей и сотрапезников.

Предатели друзей. Не родителей, не детей, не супругов. Друзей!

Я быстро перелистнула назад, к предателям родины. Там угол не завернули. Потом вперёд. Тоже нетронутая страница.

Положила книгу на колени и повозила мышкой по пиксельному Руже.

Это он сделал?

Вот с чего стоило начать переписку. Сам того не подозревая, спустя семьсот лет Данте здорово услужил мне. Посидев с полминуты над фото Руже, я наконец открыла пустой диалог. И напечатала:

— Привет.

Для начала сгодится. Может, он занят или зубрит на понедельник, и проигнорирует сообщение. Через секунду рядом с его именем вспыхнула зелёная точка.

— Привет, Аля.

И все. Спросил бы ради приличия, как дела, что нового?

— Ты обманул меня, в курсе?

На экране появились серые точки. Печатает...

— Зато как искусно! Ты же прочитала, да?

— Нет. — Я нарочно поставила точку, и поставила бы ещё десять, если бы все имели одинаковый вес.

— Жаль. А я уже придумал отличную шутку про Вергилия.

— Что за хрен?

— Эй, да как ты смеешь?!

— Не поняла?

— Ну, я думал, ты прочитаешь и спросишь про Вергилия, а я скажу, что взял на себя его роль, ха-ха.

Брови поползли на лоб. «Вергилий» загуглила я. Древний поэт, почитаемый Данте. Провел его через ад.

— Извини, что испортила тонкую шутку. Она реально крутая.

— Честно? — Он добавил весёлый смайлик.

— Да. Тут такое дело... — Пальцы замерли над клавиатурой. Что писать? Съезди-ка к Стефе и врежь ей? Или пока что про Ад? — Ты сказал, там важное для меня. Нашла закладку в книге. Твоя?

— Моя. Рад, что ты её заметила. — Смайлик подмигнул.

— Что это значит? Ты Вергилий, я Данте? Почему мы в аду?

— А разве в раю? — Грустный смайл.

— Скорее, в чистилище. Ты когда-нибудь крепко ругался с Яреком?

Я сжалась на стуле, поднесла ладони к губам и сидела так, пока не увидела: печатает...

— Бывало. — Опять без подробностей.

— Из-за чего?

— Ну, всякое случалось. Почему ты спрашиваешь?

— Стефа, — ответила я. И замолчала.

Он тоже замолчал.

Какое-то время я таращилась на пустой диалог. Заносила пальцы над буквами. И неподвижно сидела.

Печатает...

— Аля.

Печатает...

— Давно хотел сказать.

Печатает...

— Ей нравится Ярек. Она подходила в пятницу. Спрашивала про него.

— В эту пятницу?

— Угу. Ярек сказал, что пригласил ее.

— Кудаааааааа? — Я еле заставила себя отпустить кнопку «А».

— «Светляк». Посмотри ее истории. А я гляну его.

Я послушно зашла на страницу Стефы. «Светляк». Последнее обновление в 21:18.

Полчаса назад.

Руже прислал снимок экрана. Ярек тоже отдыхал в «Светляке».

На мгновение я застыла, не веря глазам. Стефа лила на него тонны помоев. Мажор, папенькин сынок, белобрысый. Она не могла... Она же... Она…

Она дружила со мной, потому что я идеальный контраст, и это ломало сильнее всего. Теперь я даже примерно не знала, сколько лжи осталось за кадром.

Глава 7

Все понедельники, кроме тех, что выпадали на каникулы, я представляла одинаково: огромная грязная лужа, где солнцу противно свое отражение.

Сегодня солнцем и не пахло. По крышам и стеклам настойчиво барабанил ливень; серое небо резала молния, вдалеке гремело, и дерево у окна угрожающе гнулось и стонало под стать моему настроению.

Я и до того неохотно училась по понедельникам, а в этот и вовсе решила, что прогуляю. Решение созрело ещё до будильника. Много ли радости тащиться под ливнем на остановку, толкаться с зевающими незнакомцами и их мокрыми зонтами. Понедельник обычно начинался со сдвоенного урока польского, но найти нового преподавателя за два дня было невозможно. Даже для пани Козак. Вероятно, она попросила химика или математика заменить урок, что делало мой прогул законным. Жаль, что только в моей голове.

Сначала я спорила со здравым смыслом: прогуляю, учитель отметит, донесет пани Козак, а она позвонит матери… Мама только из командировки, значит напьется (дай матери расслабиться, Аля!). После бокала вина она обычно переходила на виски, а где виски — там и долгая лекция. То про контрацепцию, то про девственность, то про экономический кризис.

Признаться, я бы охотнее послушала про девальвацию, чем про свидание Стефы. К первому уроку, уверена, об этом узнали бы все.

Так я решила, что останусь дома. Все равно в выходной мама спала до двух.

Когда проснется — совру, что меня отметили по ошибке или пан Козловский заболел. К счастью для меня, его часто забирали в больницу.

А, может, сегодня вообще не отметят прогульщиков. Я слышала краем уха, что один из старшеклассников здорово накосячил на дне самоуправления, и в понедельник его и учителей ждала выволочка на ковре. Хорошо бы их замучили до беспамятства…

Я запретила себе думать об этом. Хотя бы, пока не проснется мама. Свободное пространство тут же заняли Стефа и Юлька.

В субботу Стефа гуляла с Яреком, дай-ка вспомнить… в «Светляке». В 21:18 выложила оттуда фото. Я же заходила на страницу Юльки около восьми и минут через пять переключилась на основную. В субботу почта молчала.

Я проверила на всякий случай папки с рассылками и спамом. Убедилась, что, кроме меня в субботу профилем Юльки не пользовались. Ну, естественно, Стефа занималась паном Покаржевским! Как именно — легко догадаться. Всех, абсолютно всех парней она после первого свидания тащила домой. Ах, но как же суровые пан и пани Новак? Ты плохо знаешь Стефу. Она соглашалась на свидания исключительно в те вечера, когда ее родители уезжали за город, в один из «спокойных домиков» где-нибудь за сто километров от города; величественный лес с комарами (если не повезет — с кабанами), и комнатушка с двухъярусной кроватью и столиком. Они работали писателями. Впрочем, это лишняя информация. Обычно они уезжали на выходные, и Стефа планировала свидания тоже на вечер пятницы или субботы. Она могла постелить Яреку или любому другому парню отдельно, но — ой, надо же! — постельное вдруг исчезало из шкафа или сохло после стирки. Как понимаешь, звонить родителям и спрашивать про запасное — отвратительная идея.

Поэтому давай смотреть правде в глаза: Ярек ночевал у Стефы. Со Стефой. В воскресенье утром она его выперла, он поехал… Куда? Да какая разница! Стефа видела, что я смотрела ее истории, и отмолчалась. И не написала мне сегодня, к какому уроку придет.

Она уже вычеркнула меня из жизни. Еще в ноябре, когда скопировала пароли.

С этими мыслями я до двух провалялась в кровати. И если ты думаешь, что это было ленивое валяние с книжкой и какао, то нет. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и таращилась в потолок, где с прошлого лета расплывалось пятно от протечки, похожее на профиль пани Козак в миниатюре. Пятно смотрело на меня, я на него, мы обе молчали. За окном дождь долбил с тем же упрямством, с каким Томек стучался в ванную, а Рэй скребся в дверь и периодически вздыхал, будто его тоже тошнило от понедельников.

Телефон я брала раза четыре. Заходила на страницу Юльки, убеждалась, что там по-прежнему ноль друзей и ноль переписок, выходила. Открывала основную страницу, смотрела на фото со Стефой, закрывала. Стефа так и не появилась в сети, и Ярек тоже. Это молчание злило больше, чем если бы они выложили совместное селфи с подписью «спасибо за вечер».

Лежи и жди, Аля. Очень продуктивно.

В половине третьего я решила, что если не встану сейчас, то пролежу до вечера, а вечером войдёт мама, и придётся врать про головную боль. Мама будет щупать мой лоб ладонью, пахнущей сигаретами и кремом для рук, и говорить, что я вру, как врал он, человек на букву Д. Умоляю, потерпи до середины, там ему посвящена целая глава.

Я всё-таки встала, механически натянула форму и вышла из комнаты. Рэй поднял голову, зевнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что я его разочаровала.

— И ты туда же, — буркнула я.

В конце концов, если пани Козак позвонит, и мама спросит, почему я прогуляла, я скажу, что заболела, а форму надела, чтобы мама не расстраивалась.

Скоро я спустилась в столовую, где уже кипела жизнь. Пахло солёными огурцами и остывшим кофе. Чашка Томека стояла с недопитым чаем, повсюду валялись крошки от печенья, разбросанные с той щедростью, с которой он обычно разбрасывал носки по всей комнате. Сам Томек ещё не вернулся. Зато за столом обосновалась мама в очках и с журналом, и вид ее говорил, что пахнет разборкой.

— Аля? Где ты была?

— В лицее. — Я наивно заморгала и натянула ангельскую улыбку.

— Точно? Я не слышала, как ты уходила.

— Потому что ты спала?

— Ладно... — Мама отхлебнула из кружки, посмотрела на меня, будто видела впервые. И снова пристала:

— Кто ходил с Рэем?

— Томек. Сегодня его очередь.

— Но я не...

— Ты спала! — уже раздражённо сказала я. — Мама, хватит уличать нас в тупости. Мы спокойно сходили на рынок, купили штаны и ни разу не подрались.

— Ладно, — повторила она с недоверием.

Присев рядом с ней, я подперла подбородок кулаком, уставилась в окно. Двор превратился в одну большую лужу. Наша любимая с Рэем беседка намокла и выглядела жалко. И забор потемнел. Где-то там, за этим забором, жил своей жизнью лицей, и Пани Козак, возможно, уже набирала номер моей мамы, и Ярек искал меня, чтобы извиниться...

Хотя, чушь это все.

Скорее, он женился бы на пани Козак, чем извинился передо мной.

Но одну штуку стоило проверить, причем как можно быстрее.

Увлеченная Юлькой и Яреком, я упустила из виду главное: личную страницу, откуда переписывалась с Руже. Она хранила в себе больше секретов, чем ватиканская библиотека и ежедневно пополнялась новыми. Там, в сообщениях самой себе, я вела личный дневник.

Пароль от этой страницы я сменила сразу, как расколола Томека. Страницу Юльки не трогала; пусть хакер думает, что контролирует ситуацию, но вот позже, когда расслабится...

Последнюю запись в цифровом дневнике я сделала в пятницу, после дня самоуправления.

«Мудак». — Начиналась она. «Ну почему именно он, Господи? Почему не Анджей или Куба? Они хотя бы дарили цветы и звали в кино. Блять, я бы и с Руже переспала назло Яреку, лишь бы сработало. Руже, конечно, та ещё горилла и пахнет от него дешёвым порошком и маминым сырником. Даю Яреку последний шанс — пусть извинится передо мной в понедельник, а иначе я реально подойду к Руже и приглашу его в койку".

Я крепко зажмурилась и хлопнула ладонью по лбу.

— Ужас... Позорище...

— Что? — немедленно обернулась мама. Она переместилась к раковине и мыла посуду.

— Покаржевский.

Эту фамилию знали благодаря тому, что когда-то дед Ярека отстоял в суде честь маньяка-душителя, который, как оказалось, в cвоей жизни задушил только петуха, и то случайно.

Я сказала:

— Ярек наехал на меня в пятницу. Я пошутила перед ним, а не над ним, это существенная разница.

— Как пошутила?

Пришлось рассказать без утайки. Мама всего-то пожала плечами и снова отвернулась к раковине.

— Нашла с кем якшаться. Толковый дед не сделал Ярека мудрецом.

— О чем ты?

— Я много слышала о старшем пане Покаржевском, дай Бог ему здоровья. И кое-что об его сыне, отце Ярослава.

По спине побежали мурашки.

— Что он сделал?

— Всего-то создал преступную группировку, — фыркнула мама. — Отсидел за это десять лет и осел где-то в стране.

— И давно это было? — я вспомнила, как Майя утверждала, что отец лупил Ярека в детстве.

Мама опять пожала плечами.

— В любом случае, аккуратнее с ним, Алуся. Я не верю, что у преступников вырастают хорошие дети.

Тут я могла и хотела поспорить.

— Как вышло, что у хорошего деда получился сын-отморозок?

— А вот это как раз очень частая история. — Мама вздохнула, выключила кран и пошла в гостиную.

Я направилась за ней. Концы не сходились. Если дед Ярека талантливый адвокат, то почему позволил сыну сесть аж на десять лет?

Хотелось уточнить еще и об этом, но мама и так сказала достаточно. Да и откуда ей знать, что творилось в голове у деда Ярека? Может, узнай я, что мой родственник криминальный авторитет, сама бы помчалась в полицию. Удивительно, как при всей знаменитости пана адвоката я никогда не слышала о преступном синдикате?..

Я смотрела на дверь, за которой исчезла мама, и чувствовала, как внутри разрастается необъяснимая тревога, сравнимая с той, когда я нашла закладку Руже. Дед – адвокат, отец — бывший зек, Ярек... Кто он? Если бы все было так просто: «отец — преступник и сын — преступник», полиция бы давно торговала помидорами на базаре.

Словно подслушав мысли, Рэй тяжело вздохнул, задрал голову и ткнулся носом в мою ладонь.

— Знаешь, — сказала я ему шёпотом, — кажется, начинаю понимать, почему Ярек ведет себя как король.

Глава 8

Во вторник я решила не испытывать судьбу. То, что мама прозевала отметку в электронном дневнике, — редкая удача, дважды так не повезет. Тем более, мне. Как и вчера, небо затянули грозовые тучи, но вместо ливня до лицея сопровождала противная морось. Когда я подошла к крыльцу и остановилась встряхнуть зонт, из главного входа выпорхнула Стефа, и я слабо верила, что это случайность.

Секунду мы молча смотрели друг на друга. Затем она приветливо улыбнулась и помахала мне рукой.

— Куда ты вчера делась? Хотела написать, но расквасила телефон. Прикинь? Живу как в каменном веке.

— Какая трагедия. Надеюсь, ты справишься, — сказала я, плохо понимая, как общаться со Стефой. Вчера я убеждала тебя, что притворюсь глупой овечкой. Но сегодня еле сдерживалась, чтобы не ударить ее. Впереди ждали семь часов за одной партой. Я могла поменяться местами с Касей — она часто жаловалась, что соседство с Агнежкой ее раздражает. Но боялась, что в придачу к Стефе покалечу Агнежку.

Признаться, в этом здании почти не осталось друзей. Разве что Кася, но она на моем веку запятнала себя дружбой с Агнежкой.

В полном молчании мы со Стефой вошли в холл и, не сговариваясь, посмотрели на часы у входа: несколько лет назад наш лицей втянули в эксперимент. Министерство образования отменило звонки, якобы это травмировало психику детей и преподавателей. Меня куда больше травмировала неопределенность. В холле 7:53, на телефоне 7:49, а часы учителей достойны отдельной книги.

Поэтому пришлось ускориться. Стефа зачем-то провела меня до школьных шкафчиков, раньше она сразу шла в класс. И спросила, как бы невзначай, пока я ковырялась в замке:

— Как выходные?

— Нормально.

Я подергала ключ в замке. Чертов шкафчик. Опять заело.

— Какая-то ты злая сегодня.

— Неужели?! — Внутри замка что-то щелкнуло, но дверца застряла на месте. Я врезала ей со злостью, накопленной с пятницы, и острый железный угол прилетел прямо мне в лоб. Боль пришла не сразу: сначала в ушах зазвенело и по коже потекло что-то тёплое и липкое; я поняла, что это кровь раньше, чем увидела её на пальцах. Потом во лбу закололо, и боль пронзила от висков до корней зубов, так, что перед глазами поплыло.

— Кровь! У тебя кровь! — выкрикнула Стефа.

Я перевела взгляд на дверцу со следами крови, потрогала липкий лоб и отдернула ладонь. Красное. Похоже, сильно рассекло.

— Надо промыть и заклеить! У меня есть пластырь, сейчас, не трогай. Иначе в рану попадут микробы, начнется заражение, это ужасно, Аля!

— Не ужаснее, чем моя жизнь.

Пропустив слова мимо ушей, Стефа захлопнула проклятую дверцу, схватила меня под локоть и потащила вглубь коридора.

— Пойдем в туалет и к медсестре, она пришла, я видела.

— Зачем? Может, я хочу умереть.

— В смысле?

— Ничего не хочешь сказать?

— Аля… — Стефа отпустила меня, и попятилась, будто боялась заразиться сумасшествием. — С тобой все в порядке?

— А с тобой?

— Да что случилось?! Мозг повредился?

— Кажется, это по твоей части.

С обиженным лицом и упаковкой пластыря в руках Стефа застыла посреди коридора. Вокруг лязгали двери, шаркали подошвы, гудели недовольные голоса: — А ну, свалите с порога! Какой-то любопытный парень притормозил рядом с нами, поглазел на мой лоб и охнул, а другой нарочно задел Стефу груженым рюкзаком. С минуты на минуту нас ждали в классе немецкого, но заходить туда с ней, садиться за одну парту, терпеть ее до лета я просто не могла. Да, овечка из меня вышла паршивая, не лучше, чем из Стефы — подруга. Исправляться нам было поздно, да и смысл? Как бы Стефа ни извинялась, я знала, что в Толомее каждому предателю отведена своя прорубь.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла к кабинету немецкого. Во лбу слабо побаливало. Я бы выдержала до конца дня, вернулась домой и поехала с мамой в больницу. Но раз медсестра пришла раньше, и до урока оставалась минута, я ещё успевала отпроситься.

— Пан профессор?

Наш учитель, пан Зелинский, сидел за столом и листал тетради с таким выражением, точно каждый ее хозяин лично испортил ему утро. Я постучала о дверной косяк и вошла в класс.

— Пани Квятковская? — Пан Зелинский оторвался от работы, взглянул на рассеченный лоб и выронил ручку. — У вас кровь! Что произошло? Вы ходили в медпункт?

— Шкафчик, — сказала я и пошатнулась, чтобы впечатлить его на шесть баллов. — Пока не дошла...

— Идите, — перебил он. — Но после урока обязательно подойдите ко мне, хорошо?

— Хорошо. Спасибо, пан профессор, извините.

— Вы дойдете?

Кивнув ему, отчего пол угрожающе закачался, я наощупь добрела до двери, а там свернула к лестнице.

Чтобы добраться до медпункта, нужно было пройти мимо кабинетов химии и физики, мимо вечно запертой двери спортзала и мимо тех самых шкафчиков, которые уже успели отметиться на моём лбу.

Я почти дошла до лестницы, как услышала издалека знакомый голос.

— Аля?

У подоконника стоял Руже со стаканчиком кофе. Увидев меня, он выпрямился, стаканчик покачнулся, и кофе плеснул на куртку.

— Ох, блин.

В черной кожанке с шипами на плечах он смотрелся... э-э-э… весьма органично. Под ней виднелся серый пуловер с эмблемой лицея, но вместо брюк Руже натянул кожаные штаны, в этот раз без бахромы, зато с шипованным поясом. Всегда поражало, как он, безупречный зубрила, регулярно плевал на устав и до последней крови отстаивал любимые штаны. Ох, черт возьми, кровь!

Он посмотрел куда-то в район моего лба и раскрыл рот.

— У тебя…

— Да-да, вот шла... — начала я и осеклась. Коридор почему-то расплылся и закружился, ноги задрожали, и дышать стало трудно. Что со мной?

— Может, лучше к врачу? — недоверчиво протянул он и подошёл ближе. — Хочешь, позову дежурного учителя?

— Нет, спасибо.

— Точно?

— Руже, у тебя, кажется, урок?

Я машинально кивнула на класс и сделала шаг к подоконнику. А дальше…

— Ой!

Колени предательски подогнулись. Я почувствовала, что, если не сяду или не обопрусь, — потеряю сознание, и ухватилась за стену, но опора оказалась иллюзией. Стена поплыла вместе со мной, вниз, к линолеуму, исчерканному черными полосками от подошв. Я почти приготовилась встретиться с ним, как вдруг сильные руки выдернули меня из падения. Руже среагировал моментально: отбросив стаканчик, он поймал меня в охапку и притянул к своей груди. От неожиданности я схватилась за лацканы его кожанки, смяла пальцами воротник. Остро наточенные шипы на его плечах замерли в паре сантиметров от моего бедного лба. Теперь лицо Руже было так близко, что я видела расширенные зрачки и крошечные золотистые крапинки в карих глазах.

— Нам нужен врач, — прошептал он мне в губы.

Клянусь, его сердце ходило ходуном, я слышала даже через шерстяной пуловер и рубашку, и это было совсем не вовремя. Голова уже не кружилась, зато пространство вокруг исчезло. Остался только Руже, и он держал меня так крепко, будто я коллекционное издание Библии. Его лицо пылало ярче факела.

— Ты странно на меня смотришь, — прошептала я, цепляясь за кожаный воротник.

— Ты только что чуть не грохнулась, — тоже шепотом ответил Руже.

— Уже все в порядке.

— И поэтому держишься за меня?

— Ру, — я впервые назвала его так, как называл Ярек. В моем исполнении имя прозвучало чересчур мягко, почти интимно. Взгляд Руже прикоснулся к моим губам. В пустом коридоре повисла неловкая тишина, в которую ворвался голос диктора из кабинета немецкого: Was willst du wirklich, mein Schatz?*

На мгновение мной овладел какой-то странный, мстительный порыв. А что, если в одной из аудиторий Ярек? И ему приспичит в туалет, и он выйдет… Увидит нас. Поймет, что мне вообще-то плевать на него. Мысль казалась шальной и злой, но я не могла противостоять ей. Если Ярек появится, я ведь могу назло ему взять и поцеловать Руже. Это же не переспать ради мести, а так... легкий щелчок по носу.

Фу! В следующий миг меня передернуло от отвращения к самой себе. Господи, какой бред. От удара извилины закоротило, Руже прав, надо к врачу.

— Пусти, — буркнула я уже нормальным голосом и уперлась ладонями в его грудь. — Я сама стою, честно.

Он помедлил, глядя мне прямо в глаза. Медленно разжал руки и отступил к подоконнику. В пустоту между нашими телами нагло ворвался сквозняк, и коридор, только что принадлежавший мне и Руже, снова стал пыльным, чужим и тоскливым. У серого плинтуса растекалась кофейная лужа, а пластиковый стаканчик сиротливо валялся на боку. Вот и всё, никакой магии.

Руки, которые только что держали меня, теперь расстегивали рюкзак. А сам Руже стал отрешенным и помрачнел, как случилось бы на его месте с любым, кто понял, что его подпустили к себе по ошибке.

— Ладно, — буркнул он и кивнул в сторону лестницы. — Пойдем, раз стоишь. Не хочу опять отскребать тебя от плинтуса.

*Was willst du wirklich, mein Schatz?* — Чего ты на самом деле хочешь, моя дорогая?

***

Ты когда-нибудь слышал про корабль Тесея? Это философский парадокс. Предположим, есть дряхлый корабль, и по пути он разваливается на части, и его ремонтируют. Он ходит по морю десятки лет, и все это время его чинят и чинят. Сначала заменяют одну доску, потом целую палубу, и так, пока в корабле не останется ни одной старой детали. Скажи, это новый корабль или старый?

Я всегда агитировала за старый. Ведь если вместо корабля условный пан Матеуш, и ему пересадили чужое лицо и сердце, а заодно все органы, он все равно остался паном Матеушем. Так почему после того, как медсестра обработала рану, я почувствовала себя совершенно другим человеком? Важную роль тут сыграли Руже, Стефа и Ярек.

Давай по порядку.

С первым я увиделась сразу после медпункта. Он ждал меня в коридоре. Со Стефой — на истории.

К тому моменту все в классе обсуждали, как я «рехнулась и подралась с подругой».

К счастью, ровно к девяти пришла пани Козак, и сплетники умолкли. Впервые я обрадовалась, что историю ведёт директриса.

— Пани Алиция, зайдите ко мне после трёх, пожалуйста, — сказала она.

— Зачем? — напряглась я.

— Насчёт шкафчика.

Я облегчённо выдохнула. Хорошо, что она пропустила, как мы с Руже обжимались. Он, кстати, ушел практически сразу, как убедился, что столбняк миновал, а головокружение из-за паники. Именно из-за этого (не из-за столбняка, из-за качелей Руже) я полдня сидела как на иголках. К последнему уроку наконец устаканилось. Я опрометчиво понадеялась, что щедрый на потрясения день устал. От меня всего-навсего требовалось дойти до кабинета пани Козак и высидеть там. Возможно, подождать маму, сесть в ее машину и доехать до дома. Спокойно, без сюрпризов.

Но едва я очутилась у кабинета пани Козак и занесла кулак над дверью, из холла окликнули:

— Аля!

Я вздрогнула — кричал Ярек.

— Аля, — снова позвал он, рассекая холл широкими шагами. — На минутку. Сможешь?

— М-м-м... Ну... Э-э-э...

— Сможешь, — сказал он за меня и поманил за собой, к столовой.

Там я давно заприметила уютное местечко. Правда, до этой поры считала его тайным и приводила туда только Стефу. За столовой тянулся длинный коридор. С сентября там красили, штробили, молотили; двери сняли с петель, а пленку то ли пропили, то ли украли. Поэтому за редкими прохожими из полумрака следили черные прямоугольные зрачки. Стефа признавалась, что ей там жутко. Мне наоборот нравилось. Тихо, мало народу. Всяко лучше, чем отдыхать в туалете.

Ярек провел меня мимо столовой, к пустым кабинетам. Юркнул в самый дальний и позвал уже оттуда. Шепотом.

— Аля? Быстрее. Мало времени.

— Ты меня пугаешь. — Я шмыгнула в кабинет вслед за ним.

— У меня физика. Отпустили на пятнадцать минут.

Он стряхнул пыль с единственного стола, наверное, там отдыхали рабочие, и уселся туда. А потом похлопал по столешнице.

— Иди сюда. Быстрее.

Застыв на пороге, я впилась зубами в ноготь и откусила его до мяса. Что происходит? Ярека тоже контузило шкафчиком?

— Математика, — сказал он с парты. — Которую меня заставили провести. Помнишь?

Такое вряд ли забудешь.

Я осторожно кивнула и всё-таки присела рядом. Голова опять закружилась, и сердце ответило кувырком.

— Я хотел извиниться, — продолжил он. После близости с его другом это пугало вдвойне.

— Тебя Руже подослал?

— Причем здесь Руже, — отмахнулся Ярек. Вдруг осекся. И повернулся ко мне с победной ухмылкой. — Подожди, вы с Ру обсуждали меня?

— Нет.

— Да лааааадно! Девчонки лезут к нему в штаны, чтобы подобраться ко мне.

— Не знала, что ты бываешь в его штанах, — вырвалось изо рта.

Оцепенев, Ярек вылупился на меня. Потом оглушительно расхохотался и хлопнул меня по спине.

— А ты забавная девчонка. На уроке померещилось, что ебнутая, без обид. Я хреново разбираюсь в людях. Вот твоя подружка реально сука, уж извини. Корчила из себя богатую недотрогу, а сама...

— Раз ебнутая, зачем подошёл извиняться? — перебила я.

— Не поверишь, совесть замучила. В тот день, как бы сказать...

Он замялся и потеребил красную нить на запястье. Повисло молчание, перебиваемое криками поварих из столовой и далёкими шагами. Пятнадцать минут подходили к концу, но он, похоже, забыл об этом и гипнотизировал взглядом свои шнурки. Внезапно его рука легла на мою. Мы одновременно переглянулись, моргнули и открыли рты.

— Ярек...

— Аля...

— Давай ты первая, — прошептал он, сжимая мою ладонь.

— Нет, давай ты. Пожалуйста. — От того, что он скажет без преувеличения зависела вся моя жизнь.

— Ладно... В тот день у меня умерла бабушка. Вот. Я предупредил пани Козак, но она настояла провести сраную математику. Я был... В каком-то анабиозе. Понимаешь?

Я не знала, что такое анабиоз, но кивнула. Его признание окончательно выбило из колеи. Нормальные люди обычно находили правильные, а, главное, искренние слова. Все, что пришло мне на ум — это подольше выдержать паузу и выдать ее за минуту молчания. Наверное, его бабушка была замечательной, у справедливого адвоката не может быть плохой жены. Я прокрутила в голове ту пятницу, от математики до вечера, и среди ссор и бытового мусора нашла важную зацепку.

— Подожди, Ярек. Твоя бабушка вела у нас польский?

— Да, — глухо ответил он.

Черт...

— Ну вот, я осмелился и признался. Теперь твоя очередь.

Я хотела сказать, что сочувствую его утрате, но это звучало как-то по-идиотски, по-сериальному несмотря на то, что его бабушка покорила меня с первого занятия.

Он заслуживал не пустой болтовни, а поступка. Чего бы мне хотелось на его месте? Чтобы меня обняли, погладили по волосам. Не лезли с салфетками и советами, когда я рыдаю.

Ярек не плакал. Может, сдерживал слезы, а может, давно подготовился к смерти бабушки. Конечно, сложно к этому подготовиться, но чем ближе моя бабушка подходила к семидесяти, тем сильнее меня штормило. Вроде бы глупо паниковать из-за круглой цифры, но я ловила себя на том, что невольно веду обратный отсчет. И от этого становилось чертовски жутко.

— Извини, — пробормотала я. Других слов не нашлось.

Он не ответил.

Его напускная броня уже дала трещину: из самоуверенного пижона и казановы он вдруг превратился в обычного Ярека. И вся глупая злость, все обиды последних дней мгновенно рассеялись, показались мелкими и ничтожными на фоне его трагедии. Какая разница, кто из нас прав?

Моя ладонь осторожно скользнула к его шее, потом к волосам; он вздрогнул, но не отстранился. И в этот миг я окончательно и безоговорочно простила его. За всё. Ему гораздо хуже, а я… потерплю, чего бы это ни стоило. И, может, шторм внутри него наконец уляжется.

Глава 9

В кабинете директрисы отчаянно не хватало Ярека. Настоящего, честного и смелого.

Он бы разделал её под орех или позвонил деду. Просмотрев камеры, пани Козак заключила, что в травме виновата исключительно я. Мол, нечего крушить школьное имущество, и маме придется заплатить за раскуроченный замок.

— Вы в своем уме? — К тому моменту мама сидела рядом со мной, сонная и растрепанная. Пани Козак позвонила ей полчаса назад и срочно дёрнула в лицей. — И слепому видно, что вы нарушаете технику безопасности.

— Пани Квятковская, — обратилась директриса к моей маме. — Вы флорист?

— Причем тут моя профессия?

— При том, — припечатала пани Козак, — что электрику полагается чинить проводку, а сантехнику — унитазы.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Хорошо, что без сотрясения обошлось. Это раз. Два: у моей дочери под боком ошивается сын убийцы. Нормально, по-вашему, пани как-вас-там?

— Козак, — пролепетала я, блуждая взглядом по потолку. Обе — и мама, и директриса шикнули, а мама вдобавок ударила меня под столом, прямо по лодыжке.

— Ай, ну мам! Отстань от Ярека, мы взрослые люди и умеем договариваться.

— А я вот не умею! — Мама лязгнула ключами по столу и встала. — Вы бы вместо навороченных камер повесили безопасные шкафчики. Иначе натравлю санэпидемстанцию, а там недолго до пожарных и министерства образования. Учтите, я сказала — я сделала.

— Помню, — мстительно бросила пани Козак.

Она указала подбородком на приемную секретаря, за которой был выход, и, не комментируя слова моей мамы, уткнулась в монитор.

А мы отодвинули стулья (мама нарочно протянула его по линолеуму), переглянулись. И обе двинулись к секретарю; она торчала на пороге с бумагами: я, Анна Квятковская, не имею претензий к лицею...

— Имею, — обронила мама на пороге и утянула меня за собой.

Уже в машине, пристегнувшись, она сунула в рот сигарету. Мы ещё куковали на парковке, а мама курила третью подряд и цедила сквозь зубы:

— Jebana kurwa, wszystko mnie wkurza*.

— Мама. — Я приглушила радио, из которого безымянная певичка блеяла «мы две галактики, две черных дыры, посмотри на себя, кто я, а кто ты». Воображение почему-то перенесло к Яреку в темном закутке лицея, потом к Руже и одинокому стаканчику на линолеуме. Вчера мы считали друг друга просто знакомыми. Сегодня ситуация резко сдвинулась, но я пока не понимала, хорошо ли это.

— Домой, — рявкнула мама и выкинула окурок в окно.

Домой так домой. Спорить с ней, когда она только что чуть не перегрызла горло пани Козак, было чревато новой травмой. Но на половине пути я всё же осмелилась и выдавила:

— Пан Покаржевский убийца? Ты говорила, он сколотил группировку…

— Ага, а что он там делал, по-твоему? — фыркнула мама, пока стрелка на спидометре качалась от 80 к 90. — Огурцы выращивал?

— Кого он убил?

— До фига кого. Страшно жить было, Аля. Бабушка стояла на рынке с тряпками, так и ее за волосы оттаскали, уроды. Я чуть без матери не осталась. Суки.

— Зачем они это делали? — тихо спросила я. Мама увильнула от ниссана, подрезавшего ее, ляпнула ладонью о клаксон и крикнула:

— Жене своей зад подставляй, придурок!

Потом сорвала с носа очки-хамелеоны и вцепилась в руль так, что кулаки покраснели.

— Чего тебя потянуло на историю криминала? И особенно на Покаржевского? Больной выродок и психопат. Надеюсь, бывшей женушке хватит мозгов спустить его с лестницы.

— А он возвращается?

Не отрывая рук от руля, мама перекрестилась перед иконой, которую лично прилепила к торпедо.

— Упаси Бог, Алуся. Я прошу, нет, умоляю, держись подальше от его сынка. В городе разное поговаривают. Не хочется проверять на практике.

Про Ярека я слышала только то, что все девушки наскучивали ему через неделю, и он бросал их, тут же находил новую, и так по кругу. Но почему-то наивно верила, что моя поддержка растопит его сердце, и я стану единственной, кого он по-настоящему полюбит. Ох, как разозлилась бы мама, умей она читать мысли. В любом случае, я не горела желанием спрашивать, что именно судачат про Ярека.

Будто мама могла сказать нечто настолько мерзкое, что после этого я бы влепила ему пощечину. Уж больно хотелось дать шанс его светлой стороне. А скелеты в шкафу — дело десятое. Они есть у всех. Даже у Руже.

...Дома мама отлепила от меня пластыри, залила многострадальный лоб антисептиком и уселась за ноутбук. Мой ноутбук. Я выждала, пока она войдёт в браузер, проверила почту. Пусто. И полностью убедилась, что не зря порвала со Стефой. К гадалке не ходи — она шпионила за страницей Юльки.

Дел осталось мало: уроки на среду я сделала вчера вечером, а сегодняшний освободила для безделья. Неплохо бы углубиться в Божественную комедию. Завтра по расписанию два польского, а яркий розовый стикер на столе у пани Козак шепнул по секрету, что на должность преподавателя взяли некого пана Кравчика.

Вот так, без возраста, без крошечной пометки: кто, откуда, почему именно он?

Сначала я попробовала поискать его в соцсетях. Черт, легче найти потерянные носки Томека.

Представляешь, сколько Кравчиков в Польше?

«Д» вместо имени не помогала. Д — это кто? Давид? Доминик? Даниэль? Или, может… На лбу выступила липкая испарина. Хватит, Аля. Не думай о человеке по имени Д. Он не заслуживает твоего внимания. Думай о новом преподавателе. С чего ты решила, что он пользуется соцсетями?

Если он возраста пана Козловского, то с трудом понимает, где верх, а где низ у кнопочного телефона. Но хуже, если он только выпустился, а худшее — если выпустился с отличием.

Я ненавидела вчерашних выпускников так же рьяно, как мама Ярека и его отца. Либо слишком угодливые и косят под подростков (это смешно, честно слово!) либо дотошные ботаники и песочат за лишнюю запятую.

Завтра еще не наступило, а я уже накрутила себя до той степени, когда руки нужно срочно занять. Иначе они потянутся к телефону, настрочат Яреку лишнего. Ой, нет!

Руже! Мы не прояснили ситуацию в коридоре. Не закончили о Вергилии и предателях. И вообще, почему я должна сочинять предлог, чтобы взять и написать ему? Мама пока работала за моим ноутбуком. Поэтому я открыла диалог на телефоне и уставилась на полотно текста.

Суббота, 23:55. Мое: «Понятию не имею. Читала Паланика. Мужик дрочил в бассейне, сел на насос. Кровища-кишки — бац! — мужик стал инвалидом. Как взрослому человеку взбрело дрочить рядом с насосом. Ты бы осмелился?»

Руже: «Меня вполне устраивает кишечник, функционирующий без стомы. Жаль мужика. Мой отец полицейский, часто сотрудничает со скорой. Ты бы знала, что люди суют себе в зад…»

«И что же?»

«Ручки, пульты, бутылки — самое безобидное. Один запихнул в себя змею. Живую».

«Охуеть. Змея-то выжила?»

«Увы и ах».

«Блин. Как страшно и неожиданно порой обрывается жизнь. Ползла змея домой к деткам-змеёнышам…»

«Неожиданно, что мы проболтали до полуночи, а я не заметил и забыл покормить кота. Зато я предупрежден и вооружен: НЕ САДИТЬСЯ НА НАСОС!»

«Оу! У тебя есть котик?»

«О да. Завидую его наглости и беспечности».

К половине первого диалог завершился. Руже убежал кормить кота, а я после трёх часов вдохновляющей переписки опять захандрила. И сегодня мне срочно и безоговорочно требовалось вдохновение.

Я прикусила губу, побродила пальцем по экрану. И отважилась:

— Ты здесь?

— Здесь, — молниеносно ответил он. — Что случилось?

— Почему спрашиваешь?

— Не верю, что ты написала от безделья.

Какой проницательный!

— Я толком не поблагодарила за то, что ты спас меня. Иначе сидела бы в больнице как мумия.

— Не сидела бы. Я всегда наготове.

— К чему ты готов сейчас?

Он неожиданно вышел из сети. Ровно десять минут я обновляла страницу и проверяла сеть — опять барахлит?

И ровно в пять снова объявился и стал печатать.

Неимоверно долго. Он будто переписывал «Божественную комедию» в оригинале.

Спустя пятнадцать минут карман интригующе пиликнул. Я швырнула книгу за кровать, схватила телефон и ткнула в чат.

— Я готов пригласить тебя в кафе. Если ты не занята, конечно.

Он? Меня? В кафе?

Напиши это Ярек, я бы носилась в одном чулке от ванной до шкафа, судорожно сдирала с вешалок платья. Красное? Чёрное? Нет, малиновое.

Я бы добралась до туфель на чердаке и научилась бы порхать на них за минуту, и повторила бы самый пленительный макияж.

Но позвал Руже. Вот его имя рядом с сообщением «Я готов пригласить в кафе». Сколько бы я ни моргала, ни щипала себя — факт оставался фактом. Сердце слабо встрепенулось, и вместо радостного импульса я почувствовала, как энтузиазм истлел. Его сменило разочарование, смешанное с удивлением. Он пригласил меня как подругу или как девушку? Уточнять? Ой, а вдруг он напишет, что это свидание? Ведь Ярек извинился, сам.... Значит не всё потеряно, и стоит подождать. Вежливо извиниться перед Руже, сослаться на кучу домашки.

И что?

Я посмотрела на книгу за кроватью, на унылые четыре стены. Ну уж нет.

Останусь здесь — и к завтрашнему утру отчалю в психушку. К тому же, перед глазами отчетливо возник образ Руже. Его безупречный маневр у подоконника и резкий запах дубленой кожи и бензина, который, кажется, до сих пор преследовал меня. И то, как близко — критически близко — я видела его губы всего несколько часов назад.

От этого воспоминания по спине пробежал вполне конкретный холод. К черту сомнения. Я разблокировала экран и напечатала:

«Да. Во сколько?»

***

Около шести я спустилась в гостиную в джинсах и черной водолазке. Черный — это практично, строго и безопасно. Мозг Руже автоматически настроится на дружеские посиделки. Мы закажем кофе, обсудим Паланика и котов, я посоветую ему сомнительных авторов, он мне — вечную классику. После я аккуратно уточню, правда ли, что отец Ярека убивал и грабил. Руже замнется, попробует перевести тему, но я дожму его, и он сдастся.

Решено. Встречусь с ним как с другом и обозначу границы: никаких поцелуев и секса, максимум обниму его на прощание.

Мы договорились на начало седьмого, в кафе недалеко от меня. Его я выбрала по двум критериям — безопасности и отдаленности от центра. Большинство одноклассников жили в других районах. Правда, через квартал от кафе жила Кася, но мы обычно встречались в соседнем районе. В нашем развлечений раз два и обчелся.

Руже обещал подъехать к кафе через двадцать минут. В этот раз я поклялась себе не опаздывать, а лучше — прийти заранее и ждать его за столиком.

План провалился. Когда я подлетела к кафе, Руже торчал у входа, переминался с ноги на ногу и клацал пальцами по телефону. Как и я, он пришел в джинсах, а под кожанку надел черную футболку, и на фоне мелькающих мимо девчушек и их кавалеров выглядел как живая скала.

— Привет. — Я робко дёрнула его за рукав куртки. Руже оторвался от телефона, затолкал наушники в карман и оглядел меня с головы до ног.

— Непривычно видеть тебя без формы.

— Непривычно, что ты причесался. — Я кивнула на его шевелюру.

— Они от волнения сбились в хвост.

— Почему ты волнуешься?

— Жаль, не прихватил пособие, как отвечать на риторические вопросы.

Мои губы растянулись в широкой улыбке. И вовсе он не горилла, не гиппопотам. Чуть полноват, но это неудивительно. Столько корпеть над конспектами. Ох, Аля-Аля...Ты оценила его как мужчину, плохой знак.

Мысль вильнула к его штанам, вернее, тому, что под ними. Внизу живота волнительно защекотало. Зачем, ну зачем я позволила фантазии пробраться к нему под одежду? Наверное, у него волосатая грудь, и спина в прыщах... Хотя, на лице прыщей нет.

Я пригляделась к его лбу и щекам, что Руже, видимо, воспринял за вопрос: «чего стоим?»

Он придержал дверь с колокольчиком и пропустил меня в полупустое кафе. За барной стойкой зевала официантка. Когда мы вошли, она шумно вздохнула и сразу натянула гостеприимную улыбку.

Мы с Руже заняли столик в конце зала. Я села лицом к двери, чтобы видеть, куда бежать, если испорчу «свидание». Но он сел напротив. И я с ужасом осознала, что пути назад нет. Мы вдвоем, люди за соседним столиком расплачиваются, официантка идет к нам. Врать про утюг уже поздно. Все по-настоящему.

— Как поживает лоб? — спросил Руже, едва мы заказали по кофе. — По-моему, отек потихоньку спадает.

Он врал. Над бровью набухла шишка с бордовым рубцом. Мне казалось, ее видно даже из Германии.

— Ничего, могло быть и хуже. Спасибо тебе, Ру.

— Это не я. Это чуйка. Перепутал уроки и вместо второго приперся на час раньше.

— И чуйке заодно спасибо. Не представляю, как отблагодарить ее.

— Правда этого хочешь? — Он взял со стола зубочистку, покрутил между пальцев и сломал пополам. И у меня внутри будто надломилось.

Он спросил не из вежливости. Он проверял, а на что я готова ради него. Уровень сложности от одного до шести, где один: наконец прочесть его книгу, а шесть — подвинуть Ярека.

— Да, — тем не менее, ответила я.

Наши взгляды встретились и завязали красноречивый диалог, в котором уже вовсю сквозила атмосфера свидания. Я пыталась сопротивляться этой магии, и, скажу честно, обрадовалась, когда вмешалась официантка. Она принесла черный кофе — мне и ему. Убралась. Руже откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Я невольно скопировала этот жест и тут же склонилась над кофе.

Когда мы синхронизировались? До того, как прикоснулись друг к другу или после?

В голове опять помутилось.

Я вспомнила, что сказала ему «да», и он волен просить что угодно. Все, на что хватит (или не хватит) совести.

— Слышал, вы с Яреком помирились? — спросил Руже совсем некстати. С тех пор, как мы вошли в кафе, Ярек остался за порогом.

— Ах… Да. Извинился передо мной. Поразительно, да?

— Его настоятельно попросили, — усмехнулся Руже.

— То есть? Он попросил прощения из-под палки?

— А сама как думаешь?

— Я не… Блин! Это ты! А он клялся и божился…

Руже залпом допил кофе, сместил чашку вбок и навалился локтями на стол.

— Ха, мимо! За тебя вступилась Пола.

— Пола? — Мы общались с ней раза два, и то на на бегу. — Зачем?

— Есть у нее пунктик насчет правильности. Уверен, именно благодаря ей Ярек еще не отравил шумных соседей и не угнал тачку пани Козак.

— И часто она борется за справедливость?

— Да всё время! — Руже криво усмехнулся. — Она ещё в понедельник заставила Ярека, но ты...

— Блядь, — вырвалось изо рта. А я утешала его, гладила по волосам. Насочиняла, глупая, что понравилась ему, и со Стефой покончено. Дура!

— Зачем он тебе?

В гневе я и не заметила, как Руже раскрошил зубочистку на щепки и взял две новых.

— Зачем? — Я тоже схватила одну и расковыряла заусенец до крови. — Ру, послушай! Со сраного сентября я целюсь в него, а он ускользает как ебаный комар из-под носа. Зачем? Потому что хочу. Потому что он нравится мне.

— И все? — Его голос дрогнул.

— Тебе недостаточно?

— Я к тому, что сейчас всё звучит как цель ради цели. Либо он с тобой, либо ни с кем.

— И что? Казнить меня?

— Ну отчего же. Просто ты выбрала ложный путь.

Жёлтые стены заволокло пеленой, и вместо Руже перед глазами закружил фантом Ярека, настоящего, каким впервые увидела его сегодня. Слова стали стрелять в Руже пулеметной очередью, и стоило бы заткнуться, но я уже не могла.

— Давай без нотаций, а? Ты весь из себя положительный и распрекрасный, и, конечно, за километр видишь и трясину, и яму. Но у меня на пути свои ямы. И лучше я сто раз оступлюсь, чем буду по чьей-то указке маршировать по гладкой дороге. Меня так учили, Ру: бороться, даже если весь мир против. И я буду бороться за Ярека. Сама. И падать тоже буду сама.

— Я не призывал послать Ярека. Я сказал, что твой метод заранее обречен.

— Почему, черт возьми?

— Потому что Ярек игрок, — перебил Руже. — Не просто игрок, а помешанный на адреналине.

— Мне в казино за него бороться?

Руже рассмеялся и махом разделался с двумя зубочистками. А затем разложил передо мной три обломка и указал на крайние:

— Это ты. А это Ярек. А это... — Он убрал среднюю и зажал ее в кулаке. — Пропасть между вами.

Казалось, он спятил. Но тут он разжал кулак и бросил на стол третий обломок.

— Это человек! — Осенила догадка.

— Верно.

— Но зачем нам посредник?

— Потому что у Ярека тоже есть пунктик.

— Он играет с двумя?

— Он просто играет, — припечатал Руже. — Игра называется "отбери чужое".

Он говорил настолько прямо, насколько я не хотела признавать, что это правда. Куда проще было внушить себе, что он манипулирует. Я мысленно возвращалась к обшарпанной парте, где днём обнимала Ярека. К его странным скачкам от отчаяния к смеху и обратно. Днём я списывала это на шок. К тому же, раз Ярек любил игры — почему не выдумал для меня особенную, с лабиринтом и ставками?

— Но человек не велосипед, не свитер, — пробормотала я. — Как можно отобрать девушку?

— Так же, как он отобрал у меня Полу, — сказал Руже, и на щеках его проступили красные пятна.

— Ты... Вы с Полой встречались?

Он понуро кивнул.

— И все равно дружите с Яреком?

И опять кивнул.

— Почему?!

— Это сложно, Аля. Пола вытянула меня из задницы, в которой я чуть не сдох, а с Яреком мы в началке кидали друг в друга кашей. Ты бы сдюжила?

— Я послала Стефу, ау!

— Значит, я тюфяк и размазня! Я простил его. Простил Полу.

— Куда же подевалось ее стремление к справедливости?

— Сконцентрировалось на Яреке.

— Почему он не с ней?

— Потому что игрок. — Руже сгреб древесную пыль, повозил по ней пальцем и поднял глаза на меня. — Они продержались целых семь месяцев. Мало похоже на Ярека, да?

— А потом?..

— Как видишь.

— То есть, чтобы Ярек обратил на меня внимание, нужно стать девушкой его друга?

Руже медленно кивнул. Отвернулся к выходу — никто не входил, не выходил; мы одни сидели в кафе. И дёрнул плечом, словно сбрасывал с себя ответственность за все сказанное.

Теперь уже я терзала зубочистки и втыкала обломки в салфетку.

Отношения... Ясно, зачем он позвал меня. Интересно, это спонтанный ход или отточенный план?

И почему я, подозревая, что он выдал главную слабость Ярека, все равно хотела сказать...

— Нет. Исключено.

— Как пожелает пани, — спокойно ответил он.

— Ру, я живой человек! Это как... Передержка питомцев! Какое-то извращение, фу.

— Зато со стопроцентной гарантией.

— Ага, сначала я сплю с тобой, потом сплю с Яреком, так?

— Мы не обязаны спать. Нужна видимость.

— Фиктивные отношения?

— Ну да.

Я возмущённо фыркнула. Ну да. Как конфетку съесть! Актриса из меня никудышная, прогорю на первом же дубле.

Да и как он представляет себе фиктивные отношения? Несомненно, с ним забавно болтать, и он кладезь мудрых цитат и единственный стабильный человек в моей жизни. И да, я разглядывала тайком громадные ладони, куда помещалось три моих. И краснела, когда воображала, куда мог завести лицейский коридор. Но мучительнее всего — фантазия металась от Ярека к Руже, от Руже к Яреку.

«Скажи да», — уговаривал черт на плече.

«Нет!» — возмущалось все естество. — «Ищи план Б!»

Из самых доступных и лёгких — сблизиться с Полой. Раз Руже утверждал, что она совесть Ярека, она вполне могла повлиять на него и без хитрых стратегий.

Но это займет недели, а то и месяцы...

На носу выпускной. Ярек получит диплом, поступит в универ — хорошо, если рядом с домом. Как, скажи мне на милость, я успею до лета? Легче и правда послать его.

Предложение росло в цене быстрее акций. Но рассудок отчаянно бунтовал. План Руже казался слишком сложным, слишком рискованным. Заключить сделку, притвориться парой, разыграть спектакль перед Яреком… Звучало как сценарий дешёвой мелодрамы. Одно неверное слово, один фальшивый жест — и вся эта карточная крепость рухнет. Похоронит меня под обломками позора. Я ведь запутаюсь в собственной лжи на первом свидании!

Но стоило отмотать назад и оценить масштаб бедствия, как круг неизбежно замыкался. Схема казалась чересчур хитрой, паршивой, но единственной. И я ненавидела себя за то, что понимала это.

Срочно требовался глоток кислорода. Добраться до дома, запереться в комнате, разложить всё по полочкам на трезвую голову. Прежде чем бросаться в омут, следовало хорошенько взвесить все «за» и «против».

*Сука, меня всё бесит.

Глава 10

Всю неделю я приходила в лицей за минуту до урока и покидала класс последней. Преподаватели подозрительно косились, но молчали. Однако в среду пан Зелинский явно забеспокоился. Одноклассники давно разбежались по домам — в тот день немецкий перенесли на последний урок. А я в очередной раз приклеилась к парте и собиралась торчать там до той поры, пока не лопнет терпение учителя.

— Пани Квятковская, — сказал пан Зелинский из-за стола. — Предпочитаю не вмешиваться в личную жизнь учеников. Но, извините, вынужден поинтересоваться: у вас что-то случилось?

— У меня? — Я глупо хихикнула и потрясла тетрадью, где всю перемену рисовала рожицы и каракули. — Ой, спасибо за беспокойство. Информации много. Вот, записываю.

— Но вы же врёте, — сказал он, и в голосе промелькнула жалость. — Поймите, учителя тоже люди. Мы списывали контрольные, влюблялись, расставались и даже дрались.

— И вы? — Я отложила мокрую от пота ручку. — Сложно представить, как вы деретесь, пан профессор.

— Это потому, что на работе я сдерживаюсь, — скромно улыбнулся он.

— Ну не знаю. Будь я учителем, то не вытерпела бы.

— Поэтому каждый выбирает профессию по себе, — сказал пан Зелинский и закрыл свои записи. — Вы размышляли когда-нибудь, кем станете?

Он надавил на больное. В детстве я грезила космосом, к двенадцати увлеклась судмедэкспертизой, через два года — неизлечимыми болезнями. А к шестнадцати выгорела и отупела. Если бы существовала профессия, где нужно сутками мечтать об Яреке, я бы её освоила на крепкую шестерку.

— Наверное, журналист или писатель. — Пришел запоздалый ответ. — Хотя мама говорит, это блажь. И тех, и других как грязи, а пробиваются единицы.

— Поэтому вам кажется, что логичнее слушаться маму и идти на хлебную специальность? Экономист, юрист. Да?

— Вы телепат?! — Иначе как объяснить, что он скопировал слова моей мамы с ее интонацией.

— Учителя тоже люди, — повторил он с усмешкой.

Замок на его портфеле щелкнул, намекая, что мне пора.

Я не могла прятаться здесь до пенсии. Рано или поздно зашла бы уборщица и погнала меня веником в шею. И правила запрещали пану Зелинскому дать мне ключ, даже личный. Хотя, Руже как-то признавался, что их англичанка с вечера оставляла ему ключи. Она жила за тридевять земель и, бывало, опаздывала из-за утренних пробок. Без пяти восемь Руже открывал кабинет, впускал одноклассников. С началом урока включал случайное аудирование и, внимание, иногда отмечал отсутствующих. Невероятно, да? Я так и не выяснила, в чем секрет его вседозволенности, но, казалось, учителя доверяли ему больше, чем родным детям.

Руже сделал дубликат ключа. В этом он тоже признался исключительно мне. И я с превеликой радостью воспользовалась бы этим ключом, если бы не подлое «но». Чтобы спрятаться от Руже, нужно было сначала к нему подойти.

Пан Зелинский стоял у двери, в пальто и с кейсом, на локте шерстяной змеёй болтался шарф — им пан профессор утирал краснеющий лоб. А я заторможенно, точно после маминого диазепама, собирала тетради и ручки. И поражалась терпению учителя. Не зря он сказал: профессию выбирают с умом. Если совсем откровенно — я бы уже раскричалась и назло заперла нахала, посягнувшего на мое время.

— Извините. — Нарушила я паузу и то потому, что меня ждал сам пан Зелинский.

— Ничего. — Промокнул он бордовые щеки. — Не торопитесь. Я не спешу.

Вот с кого следовало рисовать портрет современного рыцаря.

Я закинула сумку на плечо, сгребла в охапку карандаши и маркеры и поравнялась с паном Зелинским. На пороге застигла короткая заминка. Мы вроде как не закончили. Он так и не сказал, почему поступать на юриста — дрянная затея.

— А если мама против всех моих увлечений? — помедлив, спросила я.

Пан Зелинский провернул ключ в замке и буднично ответил:

— Тогда скажу вам по секрету как старший товарищ. Необязательно во всем и всегда слушаться маму. Ну, ладно. До завтра, пани Алиция.

Он махнул мне рукой на прощание и двинулся к лестнице. А я отошла к подоконнику и выглянула в окно. Вот пан Зелинский спустился на крыльцо, на ходу застегнул пальто и набросил на шею шарф. Свернул к парковке. Счастливый человек. Наверняка, его дома ждала жена. Или дети. Сама концепция "ребенок учителя" немного смущала. Это значило, что костюм и галстук жили отдельной жизнью в шкафу, а трусы — на полу, пока учитель пускал семя в женщину. Или, наоборот, пани Козак когда-то растопыривала ноги, впуская в себя чей-то член, и так минимум трижды. Иначе откуда у нее трое детей?

Я живо вообразила, как живот пани Козак колышется под толчками ее мужа. С трудом сдержала тошноту и отошла подальше от кабинета немецкого. К подоконнику, где впервые прикоснулась к Руже. В нос бросился призрачный запах кожаной куртки, бензина, кофе...

Скажу как на духу, дни без Руже стали пресными. За неделю мы ни разу не виделись, не переписывались. Он часто сидел в сети, выходил к часу ночи. Примерно тогда выходил и Ярек. Черт разберёт, что они обсуждали. Может, меня. Ай, кто я такая? Очередная влюбленная глупышка. Ярек тоже не подходил, в последний раз мы виделись в тайном месте.

Либо оба играли со мной, либо им стёрли память. Другого объяснения не было.

Взгляд сперва бродил от крыльца до лицейской аллеи, где целовалась какая-то парочка. Потом метнулся к лестнице — там легко цокали каблуки. И опять ощупал каждый метр аллеи. Никого. И влюбленная парочка испарилась. Хоть на этом спасибо. Теперь я спокойно переобуюсь, прогуляюсь до дома... Вызубрю три параграфа на завтрашний тест. Схожу в душ. Отругаю Томека за полчища кружек с плесенью. А дальше?

В груди защемило от тоски. Я всеми силами отгоняла мысли про вечер и наверное, сошла бы с ума ещё по пути домой. Но тут каблуки переместились в коридор, и я машинально обернулась. К кабинету пана Зелинского шла Пола.

В одной руке она несла тетрадь, а в другой стаканчик с кофе, похожий на тот, что пал жертвой моего спасения.

— Ты к пану Зелинскому? — спросила я от скуки. Пола дёрнула закрытую дверь, чертыхнулась и наконец взглянула на меня.

— Давно он ушел?

— Минут пять назад. Извини, если разочаровала.

— Да нет, ты тут причем. — Пола тоже обосновалась у подоконника и вздохнула так тяжело, будто пан профессор не просто ушел домой, а уволился или умер. А потом виноватым тоном сказала:

— Я обещала ему художественный перевод. Ещё на той неделе. Забегалась. Наверное, он решил, что я безалаберная. А я до ночи стояла за кассой, и до утра сутулилась над домашкой.

— Надеюсь, это окупилось, — сказала я первое, что пришло на ум.

— Нет! — Пола швырнула бесполезную тетрадь на подоконник. — Они не досчитались трёх злотых и уволили меня. Сволочи. Правильно говорят: инициатива наказуема.

Я недоуменно вскинула брови. Ей некому пожаловаться? Раньше наш диалог заканчивался на банальностях вроде «как дела?», на что я заученно отвечала: «спасибо, нормально». Иногда Пола помогала мне со шкафчиком, но чаще ограничивалась кивком и проходила мимо. Она вечно куда-то спешила, из-за чего рассмотреть ее толком не получалось. Сейчас же я бессовестно изучала ее лицо. Вполне симпатичное, кстати, но недостаточно породистое для глянца. Обычно такие лица называли миленькими — с обязательными крошечными веснушками на носу и глазами ребенка, потерявшего маму в толпе. Именно это невинное личико, думаю, покорило Ярека и Руже и, честно говоря, покорило бы и меня, будь я мужчиной.

Пола зевнула, вытянула карандаш, на котором держался пучок. Ее темные волосы с голубыми прядями разметались по спине. Глядя на эту разноцветную волну, я невольно представила, как Руже наматывает пряди на кулак и рывком тянет к себе, заставляя Полу до боли запрокидывать голову и выгибаться под ним. Или как Ярек, тяжело дыша, давит на ее затылок, пока она стонет в подушку.

От этой мысли в животе завязался тугой узел. Я мотнула головой, прогоняя бесстыдный бред. Интересно, кто кого бросил? Ярек ее? Она — Ярека? Не спрашивать же об этом вот так, с бухты-барахты.

Жаль, но я так и не выяснила, как подобраться к ней и все чаще мучилась вопросом: как вообще зарождается дружба?

А давай-ка дружить? Ну и чушь. Интуиция подсказывала, что стоит начать издалека. Например, спросить, какую книгу она переводила для пана Зелинского или как она справилась на дне самоуправления. Я поколебалась между вариантами, и остановилась на третьем, вполне удачном.

— У моей мамы своя сеть цветочных. По-моему, им требовался сотрудник. Это не точно, но...

— Аля! — Пола даже подалась вперед от волнения. — Пожалуйста, спроси у нее.

— Хорошо. Но там график дурацкий...

— Ничего, — отмахнулась она, и голос ее заметно потеплел. — Боже мой, ты так меня выручишь! Я очень способная, так и передай маме. У меня куча положительных характеристик и грамот...

— Это прибереги для собеседования, — перебила я. Пола воодушевленно всплеснула руками, бросилась ко мне и... Я не успела сообразить, как это случилось, а она уже обнимала меня. Так просто? Вот как, оказывается, располагают к себе взрослые люди. Я сомневалась, что мама согласится: она искала не сотрудника, а робота. «Да, пани Анна. Как скажете, пани Анна». Но не смела вывалить неудобную правду, особенно в тот момент, когда Пола сияла от счастья и строчила на бумажке свой номер. Отлично, мы только что обменялись контактами.

Достаточно, чтобы спросить про Ярека?

— Пола... — закинула я удочку. Навострила уши и моментально прикусила язык. — Ой!

За поворотом на лестницу загремели подошвы. Черт!

По примерным расчетам, все обладатели подобных ботинок уже добрались до дома и хлебали суп. Но я не видела, чтобы Руже выходил из лицея. И с моим везением не сомневалась, что именно он появится в коридоре. Через три-два…

Господи!

Я разворошила сумку, делая вид, что ищу, где надежнее спрятать номер Полы. И Пола зашевелилась, выпрямила спину и перебросила волосы набок. Словно… Хотела ему понравиться?

Странно. Помнится, Руже убеждал в обратном.

Главное — держать дистанцию и от него, и от постыдных фантазий, а они с каждым шагом Руже все сильнее штурмовали мою бедную голову.

Когда его ботинки наконец отбили два завершающих такта, я затаила дыхание и вдавила ногти в запястье.

Но его, кажется, интересовала только Пола.

— Куда ты пропала? — проворчал он, взглянув на меня, как смотрят на гору немытой посуды. — Когда ты научишься отвечать вовремя?

— Извини. — Покраснела Пола и потянулась к телефону, где я насчитала пять уведомлений и пару пропущенных вызовов. Мне же он, напомню, ни разу не написал и не позвонил.

— Ярек на смену опоздает из-за тебя. Пойдем!

— Да, извини, — шепотом повторила она. Прежде я не слышала, чтобы он командовал, причем так грубо и бесцеремонно. И уж точно не представляла, что перед ним можно лебезить и оправдываться. Вместо мягкого и покладистого Руже рядом с нами оживал опытный дрессировщик, и мне он совсем не нравился.

— Пойдем, — дернул он ее за рукав пиджака.

Схватив тетрадь, Пола быстро кивнула мне, закинула расстегнутую сумку на плечо и прошептала:

— Держи в курсе, ладно?

— Хорошо, — начала я. Но она уже развернулась и поспешила за Руже. Он так и не попрощался. Хотя бы из вежливости. Что-то случилось, я чувствовала. Что-то серьезное и неотложное.

Словно под гипнозом, я наблюдала, как Пола тянется к его руке, но он мотает головой и засовывает руку в карман. После чары лопнули, и я осталась пережёвывать гадкое послевкусие этой встречи. Какой же Руже настоящий? Тот, кто искусно притворялся славным парнем, или тот, чьё ангельское терпение Пола только что довела до точки кипения?

Секунду сомнение спорило с любопытством. Затем ноги сами двинулись следом, к лестнице.

Через перила хорошо просматривался нижний пролет: обе фигуры торопливо спускались на первый этаж. Стоило их силуэтам скрыться, как я бесшумно скользнула по ступеням и затаилась за углом. Шаги впереди отдалялись. Скоро Руже и Пола уверенно свернули в полумрак коридора за столовой — прямо к тайному месту.

Действовать нужно было с умом. Осторожнее, чем в шпионских фильмах. Я прокралась в холл. Перебежала от одной колонны к другой и притаилась там. Чертова скрипучая подошва. Завтра же раскошелюсь на новую обувь.

Руже и Пола уверенно шли в конец коридора. Скинув балетки, я запихнула их в сумку и на цыпочках прокралась к столовой. Руже и Пола прошмыгнули в дальний кабинет. К счастью, там еще не поставили дверь.

И соседний кабинет в полутора метрах от тайного места тоже стоял без двери. Юркнув туда, я перевела дух, облегчённо вздохнула и... Боже мой! Ну и вонь! Класс встретил едким запахом свежей краски. Один неосторожный чих мог выдать меня с потрохами. Поэтому я зажала нос и стала дышать ртом. Сердце бешено колотилось в ушах, но сквозь этот стук и прерывистое дыхание из-за стены наконец донеслись голоса. Первым заговорил Ярек и, судя по тону, он едва сдерживал крик.

— Почему нет, Ру?

— Потому что не твое дело, — твердо ответил Руже.

— Но я еле уговорила маму уехать! — Слезливо пробормотала Пола.

— Поздравляю, — отрезал Руже. Да что с ним, черт возьми? Подослал своего злобного близнеца?

— Ты не можешь кинуть меня и Полу, — возмутился Ярек и перешел на свистящий шепот. — Я две недели ждал!

— Ну так иди, чего до меня доебался?

— Нет-нет, — пролепетала Пола. — Я не хочу без тебя.

— Почему? — проскрежетал Ярек сквозь зубы. Но Пола, задыхаясь от слез, опять обратилась к Руже и сказала вдруг то, от чего время потеряло свой ход, а тело размякло и пошатнулось — я чуть не шлепнулась в банку с краской.

— Ру, делай со мной все, что захочешь. Больше никаких дурацких правил. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Ничего, — мрачно протянул он.

— Да он издевается, сука, — немедленно вступил Ярек. — Мы прекрасно справимся без него, Пола.

— Я не хочу без него, — повторила она слабым голосом. — Это будет не вечер пятницы. Это будет жалкая пародия.

— Ты намекаешь, что у меня мало опыта? — Тон Ярека сменился на недовольный, даже обиженный. — Блядь, я в шоке. Вы, ребята, порядком достали своими бзиками. Пола... — Шлепки подошв подсказали, что Ярек приблизился к ней. — Я опоздал на смену. Ладно, хрен с ней. Раз мы в кои-то веки собрались без лишних ушей, я прошу, нет, я требую. Давай начистоту.

— Хорошо, — после заминки ответила Пола. — Пообещай, что не будешь злиться. И что это никак не повлияет на нашу дружбу. И ты тоже пообещай, ладно?

— Как я могу обещать, не зная, что меня ждёт? — фыркнул Руже.

Пола жалобно всхлипнула. Цокнули каблуки. Воображение нарисовало, как она приближается к Руже, а Ярек отходит вбок и падает на стул — за стеной и правда скрипнуло. Смутно догадываясь, о чем они, и что входит в программу пятничного вечера, я прижалась к дверному косяку и осторожно выглянула в коридор. В коридоре висела неловкая тишина, в которой отчетливо слышался каждый вдох и всхлип. Но в следующий миг за стеной шевельнулось. Я испуганно отпрянула от порога, скользнула вглубь кабинета и случайно мазнула ладонью по выкрашенной стене. Пальцы мгновенно увязли в салатовой краске. Затяжное молчание прервал судорожный вздох.

Затем Пола сдавленно пробормотала:

— Я затевала вечера пятницы только ради тебя.

— А я предупреждал, что рано или поздно откажусь, — равнодушно сказал Руже.

— Ну почему?! — простонала Пола. — Что со мной не так?

— Все отлично. Но я устал.

— Мне бы твои проблемы, — раздраженно выпалил Ярек. — Это из-за меня?

— Нет.

— Тогда почему?

Руже не отвечал.

Снова застучали каблуки, долетел глухой плач. Я подумала было, что разговор окончен. Но Ярек снова заговорил. С издевкой, знакомой мне по роковой математике.

— Пола, у тебя память отказывает? Ты сама мне жаловалась, что после Руже тебе больно.

— Больно, — эхом пробормотала она. — Это правда. Потому что я… Сложно выразиться.

— Говори, как есть, — еле слышно сказал Руже.

— Потому что я слишком концентрировалась на твоем удовольствии. Я постоянно думала, а что, если ты вот-вот кончишь, а я посмею передвинуть ногу, и ты разозлишься…

— Подожди-ка… — протянул Ярек так уязвленно и одновременно жалобно, что я чуть не бросилась утешать его. — Значит, когда я готов кончить, тебе плевать. Ты встаешь, блядь, и мчишься в душ. Дрочи на здоровье, Ярек! Когда я прошу то, что просит Руже, — это табу, да? Да пошли вы на хуй!

— Стоп, — неожиданно жестко обрубил Руже, в Ярек на удивление подчинился, только хмыкнул вдогонку. — По пунктам и тезисно: что делала Пола со мной, в чем отказывала тебе? Загну пять пальцев — и спокойно отчалю на хуй.

— Нет! — взмолилась Пола, но ее просьба утонула в азарте, с которым Ярек стал перечислять, как именно его ущемляли. Я бы лично продала душу дьяволу, лишь бы не слышать беспощадных подробностей. Клянусь, я пыталась зажать уши, но пальцы колотились, потные ладони сползали к шее. И хоть слова громоздились друг на друга, смысл мало менялся.

— Хорошо-хорошо, — с каким-то злорадным удовлетворением заявил Ярек. — Ты можешь спокойно долбить ее в зад. Мне нельзя. Почему? Второе...

— Ну-ка, — ехидно подстегнул его Руже.

Сука, заткнись, Ярек. Ограничься единственным пунктом. Мольбу оборвал упрямый голос:

— Презервативы. Почему, Пола?

— Потому что ты спишь со всеми подряд, — устало вздохнула она.

— Я, блядь, сказал уже, что две недели ждал этой ебаной пятницы.

— Дальше, — властно перебил Руже.

— Дальше? Ладненько. Меня она не целует. Только тебя.

— Ревнуешь?

— Иди на хуй, а?

— Я отправлюсь туда после двух последних пунктов, — Руже тоже включил издёвку.

— А как тебе то, что ты кончил в нее, и она не закатила истерику?

— Это было случайно, мы увлеклись, — робко прошелестела Пола.

— Ах да, блядь, вы увлеклись! Слушай, Пола, запишись к врачу. Мало ли, и Ру трахается направо-налево. Он в последнее время ужасно скрытный, сама говорила.

— Это неправда, — отрубил Руже.

— Тогда почему отказываешься? Появилась телка?

Я заглотила полную грудь тяжелого химического воздуха. Сквозь дурман доползла до парты и впилась в нее мертвой хваткой. Эта чертова парта осталась единственным куском тверди посреди мира, летящего в тартарары. Ярек говорил про меня. Значит, Руже не рассказывал ему про кафе, переписки… Про то, что я та самая телка, разрушившая их тайную связь. Я посмела посягнуть на святое, и Ярек никогда, ни за что в жизни не простил бы меня. Что ты наделал, Руже? Нет-нет-нет…

Или он специально отогнал Ярека от Полы? Черт. Но он мог согласиться на вечер пятницы без Ярека. Обрадовать Полу. Твою мать. Руже не обязан спать с ней только потому, что я втрескалась в Ярека!

Тогда почему спал с ней две недели назад?

Вопрос остался без ответа. Гул за стеной оборвался, уступив шорохам и скрипу единственного стула. Грузно застучали ботинки, потом что-то металлическое ударилось о дерево. Шипы на куртке! Пока я спорила с внутренним скептиком, переговоры закончились. Я пропустила самое важное: пятый, финальный пункт сделки. Они собирались на выход. Вместе или по отдельности. Класс без двери больше не казался убежищем, он просматривался из коридора насквозь. Я бесшумно отскочила назад, спиной вжалась в простенок у самого проёма и замерла в этой слепой зоне. Мир вокруг внезапно потерял громкость, остался только мерный стук тяжелых ботинок. Они поравнялись со мной. В полутьме промелькнула быстрая тень.

Затем еще одна, едва уловимая.

Две. Всего две. Где третья? Они бросили лучшего друга?

В одиночестве?

Глава 11

Обычно по пятницам я неслась домой с таким предвкушением, будто мне шесть, а на носу — вечер Сочельника.

Но в ту пятницу, ради которой Пола унижалась перед Руже, я нарочно пряталась в раздевалке и ждала, пока все разойдутся. Особенно любвеобильная троица. После ссоры они, наверное, не смели дышать друг на друга. Не то, что разговаривать.

Еще теплилась вера в чудо: может, Руже отшил Полу, а Ярек принципиально укатил домой. А может, рванул к одной из телок, готовой, как и я, на что угодно: вплоть до отношений с его лучшим другом.

Да, мой верный читатель. Шутки в сторону.

Позавчера, пока я ежилась на ледяном бетоне, а за стеной что-то с размаху летело на пол, я четко осознала всю ситуацию. И вместо того, чтобы босиком бежать к Яреку, надавала себе пощечин. Это, надо сказать, отрезвило.

Любовный треугольник, который я раньше считала помехой, играл мне на руку. Смотри: Ярек хотел Полу. Пола сохла по Руже. Руже, в свою очередь, доминировал над ней, из-за чего Ярек злился. Еще бы! Однажды он отобрал ее у Руже, но она снова переметнулась к нему. Вывод напрашивался сам: Яреку важно быть главным, единственным. Неважно, с кем. Он мог покуситься и на чупакабру, увидев ее в компании лучшего друга. Слава Богу, по сравнению с ней я выигрывала.

И раз уж Ярек желал видеть себя победителем, я смирялась с его правилами. А пока готовила почву для своего хода.

Впереди ждала самая тяжелая часть. Написать Руже. Выманить его на откровенный разговор. По-моему, он упоминал, что отец часто задерживался на дежурстве, а иногда не приходил домой по трое суток. Любопытно, почему, имея в распоряжении свободную квартиру, он не приглашал к себе Полу и Ярека?

Стоп, Аля. Вернись к плану.

Итак, придушить гордость, снизойти до Руже… Уточнить по поводу выходных — найдет ли свободную минутку? Чутье подсказывало, что найдет. И не только минутку.

Мы встретимся… Где? Кафе не подходит, зачем нам свидетели? Постой-ка, завтра двадцать второе? Я выхватила телефон из кармана и проверила дату. Замечательно! Завтра мама уезжает, а Томека можно спровадить к Бартеку. Или кто его лучший друг? Подростки меняют их как перчатки.

Так до утра субботы я буду одна, что значит, мы с Руже сможем договариваться хоть до рассвета.

Я собиралась черкнуть ему ближе к ночи. Ночью, знаешь ли, особая атмосфера, когда из тихого омута вылазят самые порочные черти. В конце концов, я так и не погрузила его на дно запрещенной литературы. А он не признался, почему вызвался на роль Вергилия, и почему начал именно с последнего круга.

Почему бы нам не начать со второго? Туда ведь попадали сладострастники?

Да, я всё-таки осилила «Божественную комедию». Новый преподаватель заставил.

И теперь, владея полной картиной, хотела бы признаться тебе кое-в-чем, мой верный друг.

Ирония заключалась в том, что я сама застряла в Лимбе — на самом пороге, среди невинных душ без единого плотского греха. Моя книга жизни пока томилась на полке в нетронутой обложке. До второго круга я не добралась.

Но Руже знать об этом не обязательно. Для него я разыграю совсем другую карту.

Карту опытной грешницы, знающей все круги ада наизусть. Но едва я примерила эту маску, как память некстати подсунула темный кабинет и обшарпанную парту. Ладонь Ярека поверх моей. Его теплое плечо и мягкие волосы, и сдавленный голос, каким он вспоминал о бабушке. Его запястье с дрожащей веной. Оглушительный смех и шлепок по спине. Ярость, с которой он обозвал Стефу. И крик из-за стены: я две недели ждал пятницы! Он не прыгнул в ее постель на первом свидании, и это автоматически обнуляло мои обиды.

Но потом темнота растворялась и уносила меня в светлый коридор, к подоконнику. Запаху кофе и кожанки. К приоткрытым губам Руже и его взволнованному дыханию. Его сердце до сих пор колотилось у меня в ушах, и стоило подумать, как он прижимает меня к себе, а его член твердеет — я забывала, как дышать. И когда в голове проносилось, как они с Яреком раздевали Полу, внутри все обрывалось.

Я не думала, что скажу это. Но не хочу водить тебя за нос. Предложи они мне пятничный вечер без Полы — я бы согласилась.

Но пока Ярек выбирал Полу. А я пряталась в раздевалке и едва не рыдала от жалости к самой себе.

Первое, что следовало сделать — устранить Полу. Загрузить ее по пятницам так, чтобы ноги еле плела. И я уже договорилась с мамой о собеседовании. Мама просила сказать об этом Поле сегодня, ведь собеседование уже в понедельник.

А мама ужасно злилась, когда срывали планы. Значит, Поле будет не до Руже и Ярека. Идеальное окно для маневра.

Итак, я решила, что сначала напишу Поле, потом Руже. Главное, чтобы в это время он не «долбил ее в зад».

Уверенная, что держу похотливую троицу под колпаком, я высунулась из укрытия. Прошлась взглядом по закрытым дверям. Юркнула к шкафчикам и снова оглянулась. Никого. Замечательно. Факультативы закончатся к пяти вечера, в запасе полчаса. Раньше Пола, помнится, ходила на религию. Ха. Видно, сложно совмещать вечер пятницы и проповеди о чистоте.

Я ухмыльнулась и двинулась в холл. Туда, где в среду пряталась за колоннами.

Чёртовы балетки скрипели на весь коридор, а подмышкой болтались весенние сапоги. Я поставила их у центральной колонны, чтобы переобуться, как вдруг тишину этажа что-то нарушило. Сначала показалось, что на сквозняке хлопнула какая-то дверь. Затем послышался шорох и прерывистый вдох. А следом — приглушенный, едва различимый голос, усталый и слабый, как у Полы вчера. Я отставила сапог, прислушалась — вроде ничего. Немного поколебалась. И все же пошла на фантомные отголоски, проверить, не схожу ли с ума. За колоннами, бывало, шептались прогульщики. Вроде меня и Стефы. Еще месяц назад мы прятались там от пани Козак — местные колонны надежно скрывали двоих, а то и троих.

Двоих-троих… Проклятые балетки! Уж слишком разоблачительно они скрипели. Оставалось только закричать во все горло: «Ау, я иду!» Пришлось срочно замедлиться. Зато в тишине снова ожил голос, на этот раз — на грани комариного писка. Одно я могла сказать с уверенностью: бормотала девушка.

За следующей колонной встретила пустота, и за второй тоже, если не считать фантиков и крошек, которые разбросала какая-то свинья.

Я притормозила, осторожно выглянула из-за угла — и снова ничего. Но только надумала вернуться к сапогам, как из тишины донеслось отчетливое:

— Я знаю, что виновата. Мы можем забыть об этом и начать с чистого листа?

— Зачем? — ответил ей голос; пульс тут же взвинтился и забарабанил в висках. Руже!

— Потому что я люблю тебя.

— Пола... Прости, но я немного иначе представляю любовь.

— Как? — прошелестела она. — Скажи.

Они вдруг замолчали. Обмирая от страха и любопытства, я ждала хоть вздоха, хоть всхлипа, но вместо этого услышала причмокивание и шелест одежды. Затем — скрип кожанки и знакомый металлический стук, с каким Руже вылетал из кабинета. Казалось, Пола прижала его к колонне и уже пробирается под футболку. Второй день подряд я проклинала свой идеальный слух и дурацкую привычку совать нос в чужие тайны.

Пола и Руже целовались.

Зажатая в тупике между колоннами, я крутила головой, надеясь, что рядом материализуется портал и вышвырнет меня прямиком на крыльцо лицея.

Потом ущипнула себя и усмехнулась. А чего я, собственно, нервничаю? Пусть знают, что я здесь. Пусть оправдываются. С удовольствием загоню их в угол, размажу Руже одним взглядом и заставлю обтекать прямо на глазах у Полы. Пусть его фальшивое величие стекает прямо в кожаные штаны. Зачем я это делаю? За что? Я ведь сама его бортанула!

Ну, вот такая я дрянь.

Перекрестившись, я набрала в легкие воздуха и с вызовом шаркнула подошвой по линолеуму. Отлично! Звук получился громогласным — в тишине он прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Тут же колонна ожила, за ней громко вскрикнули и мгновенно отпрянули друг от друга. Пола отскочила первой. Она чуть не припечаталась затылком к стене, и судорожно дернула край футболки, будто хотела натянуть её до самых пяток. Руже оказался куда хладнокровнее. На его лице промелькнула тень облегчения, после чего он на автомате поправил воротник и скрестил руки на груди.

Он смотрел на меня в упор, явно пытаясь вычислить, сколько именно я успела увидеть и услышать.

— Мамочки, ты меня напугала! — Пола зажала рот ладонью. Увы, поздно. Я успела заметить размазанную помаду. И Руже, видимо, тоже — он поджал губы.

— Извините, — навесила я самую любезную из своих мин. — Услышала твой голос, Пола. Подошла сказать, что всё в силе. Получится в понедельник в пять вечера?

— Ох… Аля! — Ее взгляд заметался между мной и Руже. — Да-да, конечно. Понедельник… А что у нас в понедельник?

— Латынь, обществоведение и два польских, — отчеканил Руже.

— Да-да, — быстро сказала Пола. — Я приду. Напиши мне адрес и телефон. Я буду, честное слово.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась я. Стоило развернуться и уйти, но я решила давить до конца. — А где твой лучший друг, Пола? Или теперь он твой лучший друг? — Я кивнула на Руже. — Простите, запуталась, вокруг столько событий.

— Дома, наверное, — сухо бросил Руже. — Напиши ему и узнаешь.

— Я бы с радостью. Но, боюсь, он перенял у тебя скверную привычку молчать неделями.

И тут случилось то, что вышибло из-под ног опору.

Руже широко улыбнулся — точно так же, как тогда, в кафе. А я с ужасом поняла, что перехитрила сама себя. Я только что вслух призналась, что скучала по нему и ждала его сообщений. Но хуже всего — это дошло до Полы.

На секунду она нахмурилась. Её глаза недобро сузились, изучая сияющего Руже, а затем меня. Она явно сопоставляла факты. Но в следующий миг её губы растянулись в приторно-сладкой улыбке. Пола поправила ремешок сумки, приобняла Руже за шею и демонстративно чмокнула его в губы.

— Ну, мне пора, — нарочито легко сказала она и бесцеремонно хлопнула меня по спине. — Увидимся в понедельник, Аля. Созвонимся, Ру.

Она развернулась и зашагала к выходу. А я осталась стоять, сгорая под ликующей усмешкой и проклиная свой длинный язык. Я была уверена: первое, что она сделает, выйдя из лицея — напишет Яреку. Он сорвётся к ней и «утешит», как утешал вечерами пятницы.

Какая я дура... Господи! Щеки запекло от жара; наверное, они полыхали ярче сигнального маяка. А кожа под блузкой, там, куда прилетела ладонь Полы, зудела от унижения.

Я молча пялилась на мыски балеток и молилась, чтобы пол подо мной провалился. Увы, строители поработали на славу. Как назло, Руже продолжал смотреть, и я задыхалась от его торжества.

Он выждал идеальную, мучительную паузу. И тихо, с явным наслаждением, произнес:

— Я целиком в твоем распоряжении.

— Вижу, — буркнула я. — Могу догнать Полу и вернуть тебе.

— Спасибо, обойдусь.

— А зря. По ней же все видно. Девушки такие вещи сразу считывают.

— Тогда, надо полагать, ты тоже всё считываешь.

Я прочла его намерения еще в кафе, пока он ломал зубочистки и притворялся несчастным бывшим. И больше всего боялась очутиться на месте Полы. Руже сказал, что Ярек игрок? О нет. Пока Ярек пускал слюни на фотографии Полы, Руже играл по-крупному. И в этом азарте мы стоили друг друга. Мне хотелось выставить ему встречные условия, установить свои правила игры. Но как подступиться? Соберись, Аля! Смелее!

— Я запуталась, — выкатилось изо рта прежде, чем я осознала, что сказала.

— Помочь тебе распутаться? — прошептал он.

— Да. Нет. Блядь. Зачем ты это делаешь?

— Пока я ещё ничего не делал.

— Вот именно!

— Скажи, что нужно, и я сделаю.

— Скажи мне правду.

Улыбка мгновенно сползла с его лица. Я никогда не видела, чтобы люди так быстро сдавались. Руже потупился в пол, опустил руки в карманы и замер. Хотелось тряхнуть его за шкирку, отвесить подзатыльник. Наорать на него. Он опять играл в кошки-мышки, корчил из себя страдальца. Он опять ждал, пока я решу за него.

— Руже, — твердо сказала я, хотя по щекам катились слезы. — Мы обязаны проговорить это вслух. Я хочу, чтобы ты открыл рот и извлёк оттуда внятные слова.

— Хорошо. — Вдруг поднял он глаза на меня. Его кадык дернулся, и большой палец забарабанил по бедру. — Ты слышала, что говорила Пола, не отрицай. — Я и не собиралась. — Правда в том, что мы встречались полтора года. Пока она не ушла к Яреку. Это было больно. Нет, пиздец как больно. Я думал, когда они расстанутся — мы снова сойдёмся. А потом...

Он громко сглотнул и взял паузу, самую долгую в моей жизни.

— Ладно... Все семь месяцев их отношений я вел себя... Недостойно.

— Как? — выдавила я, неуверенная, что хочу это знать.

Он подался ко мне. Его кожанка коснулась рукава моей блузки, а в нос ударил еле уловимый запах мятной жвачки и дорожной пыли.

Любой парень обнял бы меня. Любой, но не Руже. Его теплая ладонь коснулась моей щеки, стирая дорожку слёз. Я перехватила его руку. Наши пальцы переплелись, и я сжала их со всей силы, будто иначе Руже мог исчезнуть. Зачем? Зачем я этого сделала? Вдруг захлестнул жгучий стыд. Ладонь еще пекло от прикосновения Ярека, а я уже вцеплялась в его лучшего друга. Предательница.

Но что я могла поделать, если хотела удержать обоих?

Да, пусть я собственница и гореть мне в пасти Люцифера. Зато я живая. Настоящая, в отличие от пластмассового мира. Может, поэтому так нестерпимо тянуло к Яреку? Отогреть его, расшевелить, оживить… Но почему в то же время так сильно влекло к Руже?

Почему, зная, что он вот-вот вывалит порцию грязи, я все равно сжимала его ладонь?

— Как? — повторила я под тяжелый стук сердца.

— Я спал с ней, — выдавил наконец Руже.

Эта новость опоздала на два дня. Но в его исполнении ударила наотмашь.

Он не должен был видеть, как я плакала. Как ревность и обида перекосили мое лицо. Нельзя, не сейчас. Я уткнулась лбом в его грудь, уже не понимая, чего или кого желаю больше. А может, хочу, чтобы оба ревновали или дрались из-за меня? Все запуталось. Господи, помоги.

— Все равно, — вопреки всему прошептала я. — Я согласна, если твое предложение еще в силе.

Он не ответил.

Я чувствовала, как под моей щекой участились толчки, а пальцы Руже окаменели, и сам он не двигался, будто боялся, что я оттолкну его, очнусь и передумаю. Каждая секунда ожидания весила тонну. Я шмыгнула носом, и тогда его ладони скользнули к моей талии и сомкнулись в замок. Отныне нас связывал общий секрет. Одна на двоих ловушка.

— Аля… — Отозвался он сверху, и в голосе впервые прорезалась неуверенность. — Я уже не уверен, что у нас получится…

Его внезапная слабость смахивала на фальшь. Очередной трюк? Новая уловка?

— Почему? — Я упрямо ждала подвоха.

— Пожалуйста, не спрашивай очевидное, — ответил он шепотом.

В этой заминке я на миг увидела себя со стороны — нелепую, зарёванную девчонку с размазанной тушью. Жалкое, отвратительное зрелище. И это была я, а не Пола или кто-то ещё.

Черт возьми, я ведь упрямо рыла себе яму сразу двумя лопатами.

Ничего не выйдет. Никакой план не сработает, всё полетит к чертям, и этот аттракцион размажет нас вместе с костями. Но я уже купила билет и села в кабинку. Все, нас закрыли внутри.

— Получится, — упрямо соврала я, глядя ему прямо в глаза. — Всё под контролем. Слышишь? Мы справимся.

Глава 12

В прихожей лязгнул замок, захлопнулась дверь. Эхо оттолкнулось от стен, побродило под потолком и замолкло. Отныне дом принадлежал мне, от чердака до подвала (на случай, если Руже надумает удрать). Маловероятно, конечно. Он ведь писал утром. Предупреждал, что будет к одиннадцати. В запасе оставалось три жалких часа. Чем позже придет — тем лучше. Нет, я хотела его видеть, особенно ночью в пустом доме, где нас не достанет Пола. Загвоздка в том, что пока я выпроваживала маму и Томека, в доме и в голове нарастал бардак. Из-за него я добровольно лезла в новую ловушку. Уборка могла выдать незваных гостей. В принципе, мама разрешала приводить друзей: иногда Томек собирал дома всю футбольную команду, но мама выучила их имена и амплуа. Ага, это Якуб, нападающий, хороший мальчик, его мать домохозяйка, а отец водитель.

Я же и сама толком не знала, кого привожу. Руже молчал о своей матери, молчал о сестрах, братьях. Черт, он утаил, как зовут кота.

Спроси меня мама, а что за парень, я бы проблеяла: ну, он вроде разбирается в литературе и собирается поступать в Варшаву. А еще, мама, шанс умереть у него в пятьдесят раз выше, чем у автомобилиста. Кстати, знаешь, кто его друг?

К счастью, мама отчалила до воскресенья.

А я потратила целый час, прикидывая, как разобрать свинарник и не подстегнуть подозрения мамы. Первым делом подобрала полотенце Томека, запихнула в шкаф лишние куртки, прошлась тряпкой по столам и комодам. Затем вернулась в гостиную, чтобы оценить масштаб бедствия. Если не валяться на полу в белых штанах — вполне ничего. Надеюсь, Руже до рассвета прилипнет к дивану, и мне не придется… Ох, туалет и ванная!

Может, соврать, что у нас сгорела проводка? Нет. А если он до кучи хороший электрик или знает хорошего электрика, или знает друга хорошего электрика... Остановись, Аля.

Я пнула торшер у дивана, ударилась мизинцем и взвыла от боли. Ну не ставить же свечи, как в мыльных операх. Тогда он решит, что у нас свидание. А я пока сомневалась, куда заведет этот вечер. Именно поэтому металась от комнаты к комнате — какую закрыть? Какую отдраить?

Но сначала разобраться бы с санузлом. Я могла запретить Руже соваться в спальню мамы. Но приказать «терпи до дома» было бы слишком жестоко. А то у меня, видишь ли, старый унитаз и зеркало в разводах.

Но если не поить Руже кофе... Или отвести его в санузел на первом, туда, где за чистотой следила мама…

Решение созрело за час до встречи. Приглушить свет всюду, куда Руже, по идее, мог сунуться. Так я ловила двух зайцев сразу. И при этом встревала в очередную ловушку. В полумраке фокус смещался на меня, а я до сих пор носилась по дому в футболке Томека и морщилась, когда наклонялась к босым ступням. Пятьдесят минут требовали невероятного: принять душ, перебрать платяной шкаф, отобрать два образа: платье и футболку с шортами. Зачем? Ох, я ведь не посвятила тебя в свой план. Платье — на первые десять минут. Открыть дверь, встретить Руже, затем соврать ему, мол, только вернулась. Пусть верит, что я наряжалась и красилась для более важного случая. Затем попросить его подождать, вернуться в комнату и переодеться в футболку и шорты. Знаю, звучит по-дурацки. Но если встречу его в шортах и футболке — задам вечеру дружеский тон. А если весь вечер пробуду в платье — рискую обратным.

Если мою книгу когда-нибудь опубликуют и Руже прочтет ее — прошу, пристрели меня.

...Без десяти одиннадцать я вжималась в диван и молилась Иисусу, Аллаху и Будде одновременно. Десять минут. Девять... Вдруг он забудет? Заснёт? Забьет? Вдруг я пойму, открыв дверь, что напрасно затеяла эту встречу? Я ведь даже не думала, что скажу ему. Последний час мысли метались от красного платья к черному, от распущенных волос к косе, от розовой помады к бордовой. И вот без пяти одиннадцать я тряслась в ледяной беседке и подпаливала вторую сигарету. Роняла зажигалку, сыпала пеплом на чёрное платье и облизывала бордовые губы.

Наверняка Руже подъезжал. Где-то вдалеке визжал мотоцикл. Гудела машина. Стрекотал трамвай.

Потом звук уносился в ночь и исчезал так резко, точно его накрывали куполом. Вместе с этим улетучивались остатки здравого смысла. Темнота будоражила фантазию, заставляя снова и снова переигрывать каждую встречу с Руже. Все сплеталось воедино: и дискотека, и подоконник, и сделка. Память настойчиво тянула меня в кабинет, где Руже играл роль учителя, и тут же уступала воображению. Я подходила к учительскому столу, огибала его, ставила руки на спинку стула. Руже поднимал голову, я наклонялась, припадала к его губам… В моем сценарии он медленно разворачивался, бережно обнимал меня за талию и притягивал к себе. Я грелась в теплой иллюзии, пока реальность не начала рассыпаться. Потом наваждение лопнуло, и память подсунула другой кадр, где я с сапогами подмышкой липла к колонне, а Пола шептала «я люблю тебя». Ну и стыд!

Унизительное видение сдуло порывом ветра. Вздрогнув, я отбила зубами чечетку и покосилась на калитку. Часы показывали 23:07, а телефон молчал. Рука сама нащупала сигарету и зажигалку. Первый раз в жизни я курила третью подряд, и первый раз в жизни ждала ночью парня. Удивительно, как я осмелилась? Особенно после недели пряток. Вчера, пока я врала, что мы справимся, Руже вдруг спросил: что будем делать, если афера раскроется? Когда, а не если. Что, черт возьми, мы будем делать? Именно ради ответа на этот вопрос я жертвовала сном и доверием мамы. И, возможно, собой.

23:10. Ну, где же он? Может, дал заднюю? Или укатил к Поле? Но сегодня мой вечер! Сука! Гордость сдулась быстрее, чем после математики с Яреком. Примерзая к беседке, я сверлила глазами лавку напротив и воевала с призраком Руже. Воображение рисовало его в расстёгнутой кожанке и с сигаретой, хотя он вроде бы не курил. Фантомный Руже пытал меня взглядом, от которого вполне реально горели щеки. А я казнила его упрямым молчанием.

И как раз собиралась вынести новый приговор, когда надрывный скрежет выдернул из иллюзий.

Я вздрогнула и выронила окурок. Выдуманный Руже испарился. Зато у калитки появился настоящий. Совсем не похожий на байкера из дурацких фантазий. Сейчас в ореоле единственного фонаря мой главный страх воплотился в джинсах и толстовке, и это насторожило больше, чем если бы он пришел в костюме. Без слов, одним своим появлением, он загнал меня в рамки, где собственноручно застрелилась романтика.

— Привет. — Я с трудом разлепила губы и заставила себя подняться.

Сколько бы ни внушала себе, что привет — плохое начало, другого выдавить не могла.

— Привет. — Руже проскользнул в беседку и устроился напротив. Может, и к лучшему, что я не репетировала. Из черепной коробки будто вынули содержимое, и тело теперь подчинялось рефлексам. Я трясла ногой, то ли от холода, то ли от страха. Смотрела на тлеющий огонек. И мечтала провалиться сквозь землю.

— Прохладно, — прошептал Руже. Его внимание задержалось на моих руках, белых от холода, а затем на пепельнице.

— Прохладно, — шепотом повторила я и обернулась на дом. Он показался огромной мышеловкой. Едва мы войдем — дверь захлопнется, а я стану добычей. Парадоксально, но мне этого хотелось.

— Пойдем? — Я кивнула на окна гостиной. Руже тихо, почти невесомо, вынырнул из беседки, подал мне руку и будто невзначай скользнул пальцами по запястью.

Секунда — и тело затрепетало, а в груди вспыхнул горячий импульс. Я не помню, как добралась до крыльца. Как открыла дверь и впустила Руже. Как очутилась на кухне с кружками и кипятком.

Первый осознанный эпизод настиг в гостиной.

Я сидела на диване, поджав ноги. Пар из кружки обжигал подбородок. Вторая кружка томилась на журнальном столике. Руже расположился на краю дивана и поставил локоть на бархатную спинку. Мы играли в молчанку, пока он не заметил плюшевый плед на мамином кресле. Он встал, без разрешения взял его и положил рядом со мной.

Я отставила чай и робко взглянула на Руже.

— Уже хорошо, правда.

— Будет еще лучше, — мягко сказал он и снова подал мне руку. А я покорно подала свою.

Второй эпизод: дежавю. Нас снова связала коварная близость. Только в этот раз исчезли препятствия. Никаких прохожих и бывших девушек — бери и целуй, вот я, готова растаять от ласки и предвкушения.

Я пыталась напомнить себе о Яреке, честно. Пыталась вернуть ногам твердость и побороть дрожь. Одно неловкое прикосновение к его бедру — и робкий протест отступил. Если бы Ру не потянулся за пледом — я бы сама поцеловала его и отдалась течению.

Но он легко перехватил плед и набросил мне на плечи, сократив расстояние до неприличного. Тяжёлое, пушистое тепло окутало спину. Я замерла, боясь спугнуть внезапное волшебство. Сквозь мягкий ворс чувствовалось, как он нежно, но настойчиво удерживает меня на месте. Он чуть наклонил голову, изучая моё лицо: казалось, он проверял, насколько глубоко я увязла. А затем прикоснулся взглядом к моим приоткрытым губам и спросил:

— Все еще прохладно?

Вместо ответа я робко подалась вперед. Руже больше не медлил. Его ладони скользнули выше, ласково обняли мое лицо, и мы слились в поцелуе.

Капкан захлопнулся.

Существовали только его пальцы в моих волосах и то, как бережно и упоительно он меня целовал. Он прижимал меня крепче и крепче, и поцелуй становился глубже и плотнее, так, что я еле успевала схватить воздух. Я подчинялась, и скоро голову затуманил гипнотический гул, в который на миг затесался всхлип Полы, но я без стыда прогнала его прочь, а вместе с ним все сомнения и страхи.

Знаешь, когда пришло время поставить точку в абзаце про поцелуй, я разрыдалась и вернулась к середине главы, туда, где скрипнула калитка.

Ведь именно в этот момент я передала власть Руже и разрешила ему играть любую роль, будь то Вергилий с котом или учитель на байке. Главное, я подписала договор, даже не читая его. Да, черт возьми, я цеплялась за него как за последний оплот нормальности. И если бы в ту ночь он решил, что пора освоить второй круг — я бы поддалась.

После поцелуя мы, не сговариваясь, отпрянули друг от друга. Руже словил ускользающий плед и бросил его на диван. Казалось, он в шаге от того, чтобы бросить меня туда же. Но потом, отпустив мою руку, он еле слышно сказал:

— Не получилось.

— Что не получилось? — эхом откликнулась я и намеренно шагнула к нему.

— Создать видимость, — нахмурился он. — Я переступил черту, да?

— Нет. — Я провела ладонью по его переносице, разглаживая морщину. — У нас ночь откровений, верно?

— Допустим.

— Тогда я искренне говорю: ты поступил правильно.

В его глазах отразилось явное недоумение.

— Вроде мы собрались по другому поводу?

— Ру, ты такой умный. И такой глупый.

— Почему? — Он обнимал меня, но упрямо хмурился. Ох уж эти мужчины: они отправили людей в космос и придумали интернет, и все равно возводили баррикады у ног обожаемых женщин.

— Глупый, — повторила я, встала на цыпочки и прильнула к нему губами.

На этот раз я отчетливо ловила каждое движение. Его пальцы скользнули под воротник платья. Я перехватила их и легко подтолкнула Руже к дивану. В следующее мгновение он уже сидел, а я, не разрывая поцелуя, забралась сверху.

Внутри всё сорвалось в крутое пике. Не дав мне вдохнуть и опомниться, Руже перехватил инициативу, откинулся на спинку дивана и увлек меня за собой. Я почти лежала на нем, и был бы диван шире, а я смелее — эта ночь одарила бы новым сюрпризом, но вот поцелуй замедлился, стал совсем ленивым, и мы нехотя оторвались друг от друга. Я тяжело выдохнула, уткнулась в его шею и зажмурилась. Пахло улицей, мужским шампунем и чем-то только его, исключительно собственным. И этот запах успокаивал лучше любого лекарства. Сердце встрепенулось и наконец, впервые за вечер, успокоилось.

— Голова кружится, — призналась я, не открывая глаз.

— Сиди спокойно. Больше не нужно бежать.

Я давно смирилась с тем, что не хочу убегать, но Руже, похоже, в это не верил. Он зашевелился, приподнял меня как пушинку и усадил удобнее. Третий, самый красочный эпизод: сидя на Руже, я увидела перед собой старую исчерканную парту, и Ярека на ней. Невольно качнулась и едва не потеряла равновесие. Ладно Ярек, но я...

На секунду почудилось, что за спиной появилась мама — она цокнула языком, покачала головой и прошипела: ну и потаскуха…

Я неуютно поерзала, слезла с Руже и присела рядом. Ладони, только что гревшие меня, безвольно легли ему на колени. Минуту назад мы ощущались неделимым целым, а теперь превратились в немых чужаков. Что хуже — сквозь тишину пробивался вопль совести, и это досаждало сильнее любого признания Руже. Не выдержав, я встала и заходила от дивана к креслу и обратно. Пару кругов Руже наблюдал за мной с опасением исследователя, чей эксперимент вышел из-под контроля. Потом поймал меня за рукав и тоже поднялся.

— Аля. Все в порядке?

— Да. Нет. Можно вопрос?

— Конечно.

— Ты пришел ради этого, да?

— По-моему, это ты хотела что-то обсудить.

Я кивнула и тут же помотала головой.

— Сомневаюсь, что момент удачный.

— Мне уйти?

— Нет, пожалуйста, — выпалила я, чувствуя себя Полой. — Просто все так запуталось.

— Что же делать? — ответил он с притворной жалостью.

Старый вопрос заиграл новыми красками.

— Не знаю, — наконец перестала я врать и себе, и ему. — Я вообще ничего не знаю. Особенно про тебя. Например, та книга с закладкой. Или твои отношения с Полой.

— При чем тут Пола? Она в прошлом. Причем в том, которое тебя не касается. — Прозвучало довольно грубо. Впрочем, он сразу заметил, как я замерла и смягчился. — А книга… Почему ты сразу не спросила?

— Я не всегда хочу слышать правду, Ру. То есть, я требую от людей искренности, и при этом злюсь, когда они честны. Это лечится?

— Почему ты думаешь, что больна?

— Была бы я здорова, мы бы не торчали здесь в половину первого.

— Мне уйти? — повторил он.

— Нет, извини.

Он помолчал, разглядывая меня так, словно подбирал пароль к моим извилинам. Беда в том, что я и сама забыла его.

— Чего ты на самом деле хочешь, Аля?

— Ответов, — выдавила я, отворачиваясь от его растерянного лица.

— И ты обещаешь, что примешь неудобную правду?

«Как я могу обещать, не зная, что меня ждёт» — вспомнилось, как он огрызнулся на Полу.

— В книге нет ничего, что могло бы навредить, — сказал Руже. — Но если тебе нужно время, чтобы научиться мне верить, я подожду. Больше никаких секретов. Задавай, я отвечу на все вопросы.

Ему бы и года не хватило — слишком много всего накопилось. В первую очередь беспокоили вечера пятницы. Кто предложил? Зачем? Раньше я бы не церемонилась, но сейчас на кону было нечто большее, чем «любой ценой добраться до Ярека». И это пугало.

— Мне на днях сообщили кое-что. Про тебя, Полу и Ярека.

— Кто?

— Неважно. Скажи, кто начал и почему Пола согласилась?

— Нам обязательно обсуждать это?

— Я за честность, Ру. Ответишь — и спрашивай что угодно.

— Ладно. — Руже ненадолго замялся, снова сел и потянулся за чаем. — Боюсь, правда разочарует тебя.

— Пола?

— Извини. — Теперь он делал вид, что заинтересовался узором на кружке. – Я подтянулся позже, когда Пола заявила, что с ним скучно и однообразно.

— Зачем? Давно?

— Где-то год...

Целый год...

— То есть, каждую пятницу Пола позволяла пользоваться собой?

— Какое громкое заявление. Она сама звала. Или я похож на насильника?

— Нет, прости... — Голос подвел и сломался. Я так жаждала драмы с кровью и пистолетами, что не заметила, как застряла в куче чужого грязного белья. Единственное оружие, которое я повернула против себя, — это нездоровая мнительность. Одного выстрела хватило с лихвой. Я почувствовала себя дурой, которая умудрилась прострелить себе ногу в самом начале боя.

— Надеюсь, мы раз и навсегда закрыли эту тему, — сказал Руже тоном, не терпящим возражений. Я послушно закрыла рот и прямо в платье осела на пол. Наступил мой черед отвечать, и будь я Руже, то отомстила бы самым болезненным вопросом. Допив холодный чай, он отставил кружку и развернулся ко мне.

Глава 13

Я допрашивала его до пяти утра. Он оказался достойным соперником и выкорчевал из меня воспоминания, которые не поддались бы и гипнозу. Я сама вывалила ему кучу грязных историй.

Ими, конечно, я поделюсь и с тобой. Чуть позже. Дай мне пару минут, чтобы собраться с духом.

Первым делом Руже спросил про Ярека. Ну ещё бы. Почему я на нем зациклилась? Проще на ходу сочинить поэму, чем признаться, особенно, перед Руже: пока я охотилась на Ярека, жизнь имела смысл. Но это следствие. Мне внушили, или я внушила себе — уже неважно, что парни вроде Ярека западали исключительно на моделей. Ты спросишь: а как же Пола? Ну, в любом правиле есть исключение. Этим исключением должна была стать я. Не Пола. Но мы тут не Пруса анализируем. Поэтому, если совсем уж честно, — мечты о Яреке распространялись только на совместную ночь.

А видя его рядом с длинноногой блондинкой, я мысленно точила ножи. Как сказал бы какой-нибудь драматург: "трагикомизм ситуации" заключался в том, что моя ревность вгрызлась ещё и в Руже.

Да, я точно сошла с ума. Отношения с ним бодрили круче трёх кофе подряд. Я никогда не играла в настолько сложную игру. Мы сходу начали целиться в самые уязвимые точки. И некоторые выстрелы, скажу я тебе, пришлись близко к сердцу.

Не беспокойся, я отыгралась.

Образ маминого питомца с красным аттестатом разбился вдребезги, едва я заинтересовалась семьей Руже.

Он вырос с отцом.

Когда я спросила его про маму, он насупился, попросил ещё чая, а потом стал выпытывать, куда я сослала домашних.

— Ты не ответил, — напомнила я, передавая ему бесхозную литровую кружку.

— Она умерла, — сухо бросил Руже. — Давно.

— О Боже...

Многие обвинили бы меня в чёрствости и бестактности, узнав, что после паузы я все же рискнула и уточнила:

— Как это случилось?

— Буднично и прозаично. Авария.

Он оторвал ярлык от чайного пакетика, скомкал его и зажал в кулаке. Тогда я поколебалась и отступила. Если бы меня спросили про человека по имени «Д» — я бы порвала на куски любого, и отбывая пожизненное, никогда и ни за что не усомнилась бы в том, что поступила правильно. Руже спасла его проницательность. При этом он полночи выжидал, пока я расслаблюсь, прежде чем спросил про Стефу.

Запретная тема номер два.

— Стефа скопировала мои пароли, — рассказала я ему. — Шарила по фальшивой странице. Это сделала она, не надо ее защищать.

— Ты поймала ее на горячем?

— Я умею складывать два плюс два, Ру. Кто, кроме Стефы?

— Может, ты кому-то давала свой телефон?

— Зачем?

— Списать домашку. Посмотреть расписание автобуса.

— Касе, Агнежке и ещё половине города, — съязвила я. — Каким идиотом нужно быть, чтобы доверять священное проходимцам?

— Я спокойно даю телефон Поле и Яреку, — возразил Руже.

— Сочувствую твоей доверчивости. Небось Пола истыкала булавками мою куклу вуду.

— Люди не настолько гадкие, как мы о них думаем.

— Серьезно? — На ум пришел отец Ярека и подобные ему, из-за кого я чуть не лишилась бабушки. — Посмотри вокруг. Век за веком люди калечат друг друга самыми изощрёнными способами и находят этому оправдание. Миру крышка, а Богу давно плевать, потому что его силы мало, чтобы вразумить свой зверинец.

— Правда думаешь, что Бог когда-то что-то решал?

— Да, — ответила я, плохо понимая, как от Стефы мы перешли к всевышнему. — Где-то на этапе мамонтов.

— Значит, наша ночь вне Его компетенции?

Я развела руками.

— Если Он наблюдал, значит, разрешил. — Произнести вслух «поцелуй» не хватило смелости.

— По-моему, рано или поздно мы бы нарушили его запрет. Дело в другом. Для тебя это рано или уже поздно?

Он опять подловил меня на пустом месте. В жизни не встречала человека находчивее, чем Руже.

— А для тебя?..

— Мы вроде выяснили, что ты легко складываешь два плюс два.

— Пожалуйста, признайся. Ты выдумал фишку Ярека? Ну, про его любовь к чужому…

— Понятно, — перебил Руже. — Нет, его избирательную клептоманию подтвердит кто угодно. Но давай-ка вернемся к пропущенным пунктам.

— Каким? — Тогда я еще не знала, что включать дурака перед ним — пустая затея.

— Например, кто растрепал про меня, Полу и Ярека?

Часом раньше он пресекал любой намек на вечера пятницы, и сам же запрещал ворошить неудобное прошлое. Он защищал Полу, как я когда-то защищала Томека от человека по имени «Д». С единственным различием: меня выворачивало от мыслей, где брат с сестрой ублажали друг друга. А еще выворачивало, когда на ходу меняли правила. Ты фыркнешь: ой, Аля, а сама-то? Не ты ли нарушила свои принципы, чтобы добраться до Ярека? Не ты ли соврала Руже, что его план рабочий?

Да, но Ру первый поцеловал меня. Неважно, хотела я или нет. Он мог пересесть или перевести тему. Он мог напомнить: эй, фиктивные отношения, да?

Но он единолично установил новые правила, а потом добил меня вопросами, на которые невозможно ответить правильно, даже солгав. Как помнишь, я пообещала быть честной. Хотя бы на ночь.

— Тайное место превратилось в общественную исповедальню, — призналась я. — И вы говорили довольно громко. Особенно Ярек.

— Блядь. — Лицо Руже пошло бордовыми пятнами.

— Странно, отчего вы решили, что в лицее безопасно обсуждать, кому и с кем спать.

— Ебучий Ярек со своим ебучим графиком. Мне жаль, что ты слышала это. И очень стыдно. Поверь.

— Почему ты отказался? — Хотелось верить, что моя искренность вернется с лихвой.

— Неверная формулировка.

— Хорошо. Почему ты не согласился? Ты же соглашался две недели назад?

Какое-то время Руже молчал, наверное, выбирал меньшее из двух зол. На его месте я бы уже натягивала ботинки и врала про пожар. Его же словно пригвоздили к дивану.

— Хочешь услышать, что я отказался из-за тебя? — произнес он в конце концов с какой-то подлой ухмылкой, явно перенятой у Ярека. — Я почти полгода выдумывал поводы, чтобы избежать вечера пятницы.

— Но приходил…

— Угадай, почему?

С каждой новой загадкой он все больше загонял меня в угол. Иногда я жалела, что жизнь сложнее бульварщины, где у героев всего две извилины: одна на любовь, другая на ненависть.

Мои же несчастные извилины полночи работали над его ребусами. Услышав очередной, я в два счета сдалась.

— Ты видела Полу вчера, — помог мне Руже. — Видела, как она топталась по собственной гордости. А я, выходит, тот, кто допустил это.

— Ты не поменяешь людей, пока они сами не захотят.

— Поменяю, — упрямо ответил он.

— Как?

— Ну ты же собралась менять Ярека.

— Это другое! Кроме того, меня вполне устраивает теперешний.

— Уверена? — Подлая ухмылка вернулась. — Жаль, совесть не разрешает мне слить его супер-секреты. Думаю, ко мне Ярек не настолько благосклонен.

— Можешь лить воду хоть до утра. Я не отпущу тебя, пока все не узнаю.

— Значит, мы здесь надолго.

— Нет, Ру. Хватит юлить. Я уже рассказала, почему послала Стефу. И даже больше.

— Почему ты постоянно споришь? — вдруг спросил он. Оторопев, я споткнулась о кресло и приземлилась на подлокотник.

— Неправда!

— Вот опять. В глубине души ты знаешь, что ничего не выйдет, но упорно притворяешься. Почему, Аля?

— И снова сраная шарада…

Комната закачалась и сузилась до размеров дивана. Я заставила себя встать, добраться туда. Сил не осталось даже на то, чтобы подпереть голову, поэтому я безвольно опустила её на колени Руже. И почему-то это принесло странное, почти болезненное чувство безопасности.

Помедлив, Руже коснулся моего виска. А я закрыла глаза и разрешила ему делать все, на что хватит пресловутой совести.

С каждым его прикосновением внутри росло замешательство — зачем я здесь? Какого чёрта раскисла перед человеком, который только что выворачивал меня наизнанку? Гордость требовала сесть, оттолкнуть Руже, вернуть дистанцию. Но я продолжала лежать на его коленях.

— Честно?

Следующая фраза тянула на чистый расстрел. Здравый смысл приказывал: прикуси язык, сверни к первоначальному плану. Ты роковая женщина, а Руже — привал на пути к Яреку. Какая к черту любовь? Так, тренировка перед коронным выходом. К тому же, опыт его пятничных вечеров мог пригодиться. Все это ломало сценарий сделки и приближало нас к реальным отношениям. Где один поцелуй — там и десять. Там переписки, звонки и ревность… Сопротивление еще цеплялось за тонкую соломинку. Но и та сломалась под весом минутной слабости.

— Ты мне нравишься, Ру. Очень.

— Ты мне тоже, — ответил он после заминки. — Очень.

— И я прекрасно понимаю, почему Пола влюбилась в тебя...

— Почему? — Вопрос явно был риторический. Но мне хотелось ответить:

— Когда в ноябре ты за меня заступился, я подумала: славный парень. Отличники либо спасают всех, либо приходят на выпускной с пистолетом. Теперь я не исключаю, что ты из благородства застрелишь кого-нибудь.

— В тебя я не выстрелю, — усмехнулся он.

— Даже если скажу, что согласна только на фиктивные отношения?

— Даже если. Я сам предложил их.

— Или выставлю неприятные условия?

— Да.

Его терпение заслуживало памятника из титана. Где-то в параллельной вселенной моя мудрая копия просила прощения у Руже, целовала его и навсегда отрекалась от Ярека. В той же вселенной я вела Руже за руку к моей маме и признавалась, почему мы больше не произносим вслух имя «Д». Через пару лет мы, возможно, обменялись бы кольцами и сняли квартиру где-нибудь на окраине. И это было так... правильно и предсказуемо. Так, как мечтала моя мама. Но я запретила себе думать об этом. По крайней мере, пока не добьюсь Ярека. Я приподнялась, наши взгляды пересеклись — последний шанс поменять решение. Потом рассудок влепил мне пощечину, и я отползла на другой конец дивана.

Фиктивные отношения, Аля. Fictio. Нам не зря преподавали латынь. Признаться, в глубине души все еще жила надежда, что Руже заткнет меня поцелуем.

— Ладно... Раз мы решили поиграть в парня и девушку, давай определимся с границами.

— У меня единственное условие, — невозмутимо ответил Руже. Мои расчеты, конечно, не предусматривали его требований.

— Хорошо, — тем не менее, сказала я. — Компромисс — это по-взрослому. Говори.

— Я буду встречаться с другими девушками.

— Зачем?..

— Ты сама сказала: отношения по контракту, — напомнил он. — Жизнь, между тем, продолжается. Не вижу смысла ставить ее на паузу, пока ты гоняешься за Яреком.

Логика казалась железной, но от нее почему-то тошнило.

Перед глазами вспыхнула яркая картинка: он обнимал брюнетку, похожую на меня, но не меня. Или Полу… И теперь не она, а я валялась у него в ногах, а он мялся и давил из себя кривую ухмылку.

Вдруг послезавтра от него будет разить духами какой-нибудь стервы? Пять минут назад мой личный Вергилий чуть не признался мне в любви. А теперь он хладнокровно захлопнул передо мной ворота ада, будто я настолько прокажена, что мне даже котла не положено. Круг замкнулся. Тупик. Вот тебе и не врать до рассвета.

Достоинство пришлось отскребать от плинтуса. Меня могла спасти только старая добрая ложь. И пусть нас с детства учили, что ложь порождает новую ложь, эту я списала на издержки контракта. В конце концов, Ярек стоил ма-а-ленькой сделки с совестью.

Я развернулась к окну. За стеклом плескалась густая, мокрая тьма — ни звезд, ни горизонта, только мое бледное лицо в отражении и капли, ползущие вниз. И глядя в эту пустоту, я дернула плечом и сквозь зубы бросила:

— Отлично. Встречайся хоть со всей параллелью. Ты прав. У нас ничего бы не вышло.

***

В семь утра я обнаружила себя на мамином унитазе. С туалетной бумагой в одной руке и телефоном в другой: на экране в лучах софитов плясала какая-то балерина. Сначала вдалеке, потом крупным планом. Дальше фокус резко смещался в зал — все хлопали и кричали браво. И эти «все» вместе с балериной вдруг вызвали странную растерянность, почти стыд. Нам показывали, как дамы в вечерних платьях и господа в костюмах восторгались искусством, но за кадром они выходили из театра, садились в машины, приезжали домой... Переваривали впечатления и уходили в сортир. А балерина, известная во всем мире, снимала пачку, пуанты. И ее голый зад устраивал перформанс на унитазе. Вот так парадокс. Общество играло в театр абсурда, упрямо делая вид, будто все эти господа во фраках и гениальные балерины не срут точно так же, как и я в семь утра.

И Ярек. Возможно, прямо сейчас он пыхтел в той же позе, пялился на спущенные трусы или на фотку какой-то смазливой девки. Его идеальное лицо никак не вязалось с хлюпаньем дерьма о воду. Стало до тошноты неловко, будто он торчал за дверью и слушал, на что способен мой нервный кишечник. Я быстро оторвала бумагу, вытерлась и натянула штаны.

Курить. Срочно.

— Рэй!

По полу зацокали острые коготки.

— Пожалуйста, не сри сегодня на асфальт, ладно?

Задрав морду, Рэй то ли всхлипнул, то ли хрюкнул. Переваливаясь, добрел до моих ног и свалился на них рыжим пузом кверху.

— Ох, милый. Где ты был, пока Руже вытряхивал мою душу?

Я присела рядом с ним, погладила бархатные бока. А он лениво приподнялся и скосил на меня круглые глаза. Весь его вид говорил: сама иди, дура, там слякоть и ветер. Я бы с радостью подремала до обеда — последний раз я спала больше суток назад. Веки каменели, а моргнув лишний раз, я могла отрубиться прямо на входном коврике.

Сначала внутри боролись противоречия: вывести Рэя под дождем или напиться кофе и ждать, пока посветлеет небо.

До восьми я глазела в окно, надеясь, что под натиском сурового взгляда тучи испугаются и расступятся. Будто в насмешку морось переросла в косой ливень. Тогда я оглянулась на Рэя и вытащила из шкафа резиновые сапоги. Хорошо, хоть Руже укатил до дождя. Интересно, как бы он отреагировал на спортивки, торчащие гармошкой над сапогами? Или на дождевик, который болтался на мне как на пугале. Как вообще люди выбирали отношения, зная, что однажды их застукают в туалете или в футболке с пятном от кетчупа. Хотя, все это меркло на фоне самого жуткого унижения — слез. Их не спрячешь под одеждой. Уж лучше бы я нагишом выгуляла Рэя, чем снова заплакала перед Руже.

Невероятно сложно. Гораздо сложнее, чем приручить Ярека. С ним хотя бы понятно, к чему готовиться — сплошной встречный ветер и никаких гарантий. Но этой ночью… Боже, какой бред. Как можно одновременно сохнуть по одному и так легко ломаться от рук другого?

Я натянула капюшон до бровей и свистнула Рэю. Ладно. Плевать. Всё правильно, так надо. Обычный бартер. Какая разница, кто кого целует, если всё это — просто билет к Яреку?

Он опять бесцеремонно влез в мои мысли, и теперь его призрак пил из кружки Руже и отбирал у меня ключи. Я победила, но он не спешил уходить. Он провел нас с Рэем мимо беседки и пропустил в калитку. Когда калитка захлопнулась, я зачем-то обернулась. По серой черепице хлестали свирепые капли, а сам дом будто осел и сжался, растеряв ночное величие. От огромной пугающей мышеловки и следа не осталось. Где-то в его стенах подстерегало привидение Руже, а тень его лучшего друга плелась за мной по пятам. Ветер швырял нам воду в глаза, земля превращалась в хлюпающее мыло, а я зевала и ковыляла за поводком. Прочесывая лужи брюхом, Рэй пыхтел и упрямо тащил меня к ближайшим кустам.

Туда, где до отупения вопила какая-то облезлая ворона.

— И зачем она тебе? — Я вздохнула и дёрнула за поводок. Рэй притормозил около вороны. Попятился, подкрался к ней с другой стороны. Ворона подпрыгнула и каркнула ему в морду. Он заскулил и чихнул. Наверное, так же нелепо мы ночью выглядели с Руже.

Прошло почти четыре часа, как Руже уехал. Он точно добрался до дома. Не позвонил, не написал... Почему?

Я обернулась, чтобы проверить Ярека, но и он испарился. И ворона, каркнув на прощание, вспорола крыльями тучи.

— Рэй. По-моему, весь мир издевается над нами.

— Вуф.

— Проклятые мужики. Особенно Ру. Скажи, вот кто меня за язык тянул?

Рэй затрясся, стряхивая с себя капли, и потрусил к забору.

— Зачем я сказала ему, что училась целоваться на Стефе… Пиздец.

— У-у-у… — тихо протянул он.

— Давай без осуждения, окей? Или хотел, чтобы твоя хозяйка опозорилась?

Я оглянулась на всякий случай. Мало ли, кто-то притерся сзади и уже вызывал психушку.

До сих пор удивляло, как один срущий мешок из костей и мышц мог насолить другому срущему мешку. Вот заклинило...

Сапоги разъехались в колее, и я пошатнулась. За шиворот тут же просочились ледяная струя.

— Ой!

Застыв прямо в луже, Рэй скосил на меня виноватый взгляд.

— Прости. Ты самый нормальный мужчина на свете. И знаешь что? Пошлю-ка их на хуй. Обоих. Да-да, вот увидишь, с понедельника они полетят в бан.

— Вуф?

— А что остаётся? Ему, видите ли, важно трахать каких-то телок, а то, что это разоблачит нас — ну и ла-а-дно!

— Апчхи!

Я развернулась и силой побрела против ветра. Мой единственный друг подал неожиданно дельную мысль.

— Хорошо. Выберу одного. Ты прав. У них же тоже есть чувства... Наверное.

Рэй вильнул мокрым задом и свернул к калитке. Я за ним. В голове как мантра крутилось «орел — Ярек, решка — Руже». Да, я всерьез полагалась на монету, а еще раскинула бы Таро и проверила гороскоп. Хоть мама всю жизнь твердила, что это от бесов.

Трюк с монетой хотя бы оправдывал себя: пока она летела, я уже знала, какую сторону хочу видеть. Пока что часть меня молилась, чтобы монета закатилась под диван, а другая — чтобы орел и решка сошлись на одной стороне. Глупо, конечно. Можно написать обоим. А потом, не дожидаясь ответа, сжечь телефон и ноутбук и переехать в другую страну.

Так я прошлепала в прихожую, впустила Рэя в дом и стянула пятками сапоги.

— Сидеть. Хороший мальчик. Жаль, что ты не человек. Тогда шансы Руже и Ярека стремились бы к нулю.

— Апчхи.

— Вот именно! Как им понять меня, если они сами себя не понимают?

Жалобно вздохнув, Рэй протянул мне лапу. Я подняла увесистую тушку и потащила в ванную. Одно радовало — я наконец могла быть собой, обрастать рыжей шерстью и вонять мокрой псиной.

Но стоило развалиться на диване, как гадкое ощущение, что кто-то подсматривает, ожило в тройном размере. Сначала мерещилось, как с улицы пялятся через окна гостиной; я задернула шторы и пересела в кресло, подальше от окна. Тогда стало казаться, как за спиной тяжело дышат.

Издевательство какое-то.

Поганое одинокое утро. Обычно радовало, когда тренировки Томека переносили на воскресенье. Целых три часа тишины. А сейчас я прислушивалась к двери — кажется, скрипнула? Нет, меня искусно дурачил ветер. Как оказалось, меня вообще легко обвести вокруг пальца. Вот, например, Руже. Как только он подсаживался ближе, я тут же тряслась и несла околесицу. До этой ночи никто, кроме Стефы, не знал, что в детстве я провалилась в дачный сортир. И чуть не захлебнулась дерьмом. Благо, бабушка вовремя подоспела. Никто не знал, что я иногда набивала лифчик ватой. Отныне Руже мог меня шантажировать, и я сама подтолкнула его к этому. Всё-таки опасно его блокировать.

Ладно, раз уж мозги размякли, пусть за них думает что-то твёрже. Например, металл.

На столе как раз завалялось пару монет. Орел-решка.

Монета взлетела, превратилась в мутное серебряное пятно. Ладонь хлопнула по столу раньше, чем сработало зрение. Трюк удался: имя определилось само собой, но именно из-за этого образовалась еще одна западня. Не дай Бог, там нужное имя. Придется писать. Черт, в любом случае придется писать. Я проиграла куску никеля. Ну и дура!

Помедлив, я сдвинула руку на миллиметр, потом еще и еще. Покосилась на монету. Оттуда смотрел коронованный орёл. Точнее, его победный профиль. Тут же закралась крамольная мысль: перебросить монету. Бросать и бросать, пока она не сольётся с узором ковра. Тогда я пожалуюсь Рэю, приму неизбежное и спокойно доживу до понедельника.

— Нет! — вскипел внутренний голос. — Трусиха! Возьми телефон и напиши Яреку. Держи, мать твою, обещания!

— Яреку! — взвыла логика. — Да он пошлет и заблокирует.

— Откуда такая уверенность? Ты даже не пробовала!

— Зато я наслышана, на что он способен.

— Ну и жуй сопли дальше. Он сдаст матуру и до свидания.

Сердце съежилось и ухнуло вниз.

В погоне за двумя зайцами я упустила, как подкрался апрель. Матура уже через месяц... Через двадцать пять дней занятия продолжатся для всех, кроме старшеклассников. В мае Ярек появится в лицее максимум раза три, и то неизвестно когда. И всё — мы навсегда распрощаемся. С каждой минутой, которую я тратила на «сопли», угроза росла и приближалась.

— О нет...

Я вскочила со стула, зажала монету в кулаке и рванула наверх. За ноутбуком.

Все получится. С Руже получилось ведь. Я выжила и даже не опозорилась. Ну, почти. Он сидел рядом из плоти и крови, а Ярек… Что Ярек? Он на другом конце города, и, если он меня засмеет, я завтра совру, что меня взломали. Точно, именно так и сделаю. Он ведь и близко не знает мой стиль переписки. Можно подстроиться или притвориться… Тело прошибло мурашками, да так, что я чуть не сорвалась со ступени. Все это время разгадка была под носом!

Теперь оставалось понять: как много Стефа под видом Юльки успела ему рассказать. Успела ли в принципе?

Я влетела в комнату. Выдернула из ноутбука провод, отбросила одеяло и запрыгнула на кровать.

Экран моргнул, страница загрузилась… и азарт мгновенно сгорел.

Пустой диалог. Ни одного сообщения, ни одной зацепки. Полный ноль. Она не писала? Или стерла все подчистую? Это встряхнуло покруче трюка с монеткой: та хотя бы оставляла крошечный выбор. Здесь отвечать бы пришлось вслепую и лично. Руки задрожали так сильно, что ноутбук упал на матрас. Одна нелепая ошибка, одна непривычная фраза — и Ярек сразу раскусит обман. Ну и кошмар, от такого вовек не отмыться. Написать «привет»? Слишком наивно. Отправить ему поцелуй? А вдруг Стефа вообще с ним не флиртовала?

В конце концов, злость перевесила — еще секунда, и я бы закрыла ноутбук. Что написать? Нужно что-то нейтральное и короткое, под стать Юльке-Стефе: «Привет! Сильно занят?».

Отлично.

Строка прыгнула вверх. Монитор мигнул серой галочкой «доставлено». Дело было сделано. Оставалось самое страшное — ждать, пока статус «в сети» сменится на «печатает…».

Прошло около пяти минут. За окном шумел ливень, где-то внизу вздыхал Рэй, а ноутбук смотрел на меня девственно чистым окном.

Ярек не читал. Или выдерживал паузу, чтобы набить себе цену. И как раз в тот момент, когда я окончательно поверила в свой провал, статус над диалогом моргнул. Точки побежали одна за другой.

Jarosław Pokarzewski: — Привет.

Jarosław Pokarzewski: — Ни фига ты пропала.

Jarosław Pokarzewski: — Так долго выбирала ракурс для обещанной фотки?

Какой, мать ее, фотки?..

Я перечитывала вопрос раз пять, и с каждым прочтением находила в нем новый смысл. Ярек видел Юльку только на аватаре. Или она уже поделилась с ним фото без майки (это вполне в духе Стефы). Или она пообещала ню, но потом случился «Светляк». Или они поссорились, но Стефа-Юлька не успела загладить вину. Или Ярек ждал горячее фото в ответ на свое.

— Да, — написала я прежде, чем решила, как выкручусь.

— Миленько. Жду, как договаривались.

О чем они, блядь, договаривались...

Спокойно… Карты на стороне Юльки.

Годы дружбы со Стефой — вот главный козырь. Важно подражать ей во всем — от манеры общения до коронных фразочек.

— Сначала ты, — написала я.

На экране снова побежали серые точки.

— Какого хрена? Я сдержал слово.

— Разве?

— Не зли меня, я предупреждал.

— Горю желанием увидеть, на что ты способен в ярости.

— Приезжай — узнаешь.

— Куда?

— Поищи в диалоге адрес.

— Может, встретимся в Светляке?

— Стефания, сука, я тебя по проводам найду.

Забыв, как дышать, я захлопнула ноутбук, отпрыгнула к изголовью и ударилась локтем. Руку скрутило судорогой, я вскрикнула, но не от боли. Стефа заслуживала наказания. Но не такого подлого и жестокого, какое только что уготовила ей моя тупость. И как он раньше не догадался, что за Юлькой пряталась Стефа? Господи, а если Руже был прав, и писала не Стефа? И я зря сорвалась на ней?

Но кто тогда обещал Яреку фото?

Зачем?

Блядь... Завтра Стефа прикончит меня.