Czytaj książkę: «Влад»

Пролог

Я откинул полотно брезента на входе в блиндаж и спустился вниз. В полумраке подземного помещения располагался командный пункт моей роты. Мой заместитель, уставший, но собранный, сидел за столом боевого поста, не отрывая взгляда от мониторов.

— Как обстановка? — спросил я, вглядываясь в экраны, где мелькали данные о ситуации на линии боевого соприкосновения.

— Всё в норме, Влад. Противник пока не проявляет активности, — доложил он.

— А как взвод Воронцова? Закрепился?

— Да, отлично закрепился. Позиции надёжные.

— Хорошо! Пойду вздремну, а завтра с утра к ним. Надо лично посмотреть, — решил я.

Прошёл в комнату отдыха, где стояла узкая койка. Усталость последних дней навалилась тяжёлым грузом, и, едва коснувшись головой подушки, я мгновенно провалился в сон.

Мне приснился священник — обычный, каких много в российских церквях. Он стоял передо мной в простом подряснике, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой.

— Проси, и дано будет, — тихо произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустому храму.

Я резко проснулся. Сон был таким реальным, что на мгновение я не мог понять, где нахожусь. В блиндаже было тихо, только слышалось мерное дыхание спящих бойцов да далёкие отзвуки ночной перестрелки.

«Может, и правда стоит попросить? О главном, о важном», — подумал я, закрывая глаза и пытаясь снова погрузиться в сон. Завтра будет тяжёлый день, и силы понадобятся.

Проснулся я рано. Быстро сполоснул лицо прохладной водой из умывальника, чувствуя, как свежесть утренней воды помогает окончательно прогнать остатки сна.

Войдя в помещение боевого поста, я увидел лейтенанта Волкова, командира второго взвода, который нёс дежурство.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — поприветствовал он меня, оторвавшись от мониторов.

— Здравствуй, Миша. Как обстановка? — спросил я, присаживаясь за стол и просматривая данные на экранах.

— Всё тихо, товарищ командир. Никаких изменений за ночь не зафиксировано, — доложил Волков.

— Кто у тебя сейчас свободен? Надо сходить к Владимирову на новую позицию, проверить, как они там устроились, — решил я.

— Власов свободен, товарищ старший лейтенант. Сейчас вызову, — ответил лейтенант, берясь за рацию.

Через несколько минут в блиндаж вошёл рядовой Власов — молодой, подтянутый боец с внимательным взглядом. Я быстро обрисовал задачу, и уже через полчаса наша небольшая группа выдвинулась в сторону позиций второго взвода. Впереди нас ждал долгий день и много работы по укреплению обороны.

Мы пробирались по «зелёнке» — узкой, плотной лесополосе, где даже днём царил сумрачный полумрак: кроны сплетались над головами, образуя зелёный, непроницаемый свод. Воздух был густой от запаха прелой листвы и той особенной, въедливой сырости, что оседает в горле.

Детектор то и дело пищал, короткими, нервными импульсами выхватывая из тишины тревожные сигналы. «Птицы» висели над головой и сновали поблизости — невидимые глазу, но чётко прорисованные на экране прибора. Каждый писк отдавался в висках, будто вбивал в сознание: «Осторожно. Здесь небезопасно».

До позиций Владимирова оставалось уже недалеко — ещё пара сотен метров по этому зелёному коридору, и можно будет выдохнуть. Но именно в тот момент, когда Власов уже, наверное, мысленно примерял к себе тепло блиндажа и кружку горячего чая, под его ногой что-то щёлкнуло. Тихий, почти издевательски аккуратный звук.

«Мина», — молнией мелькнуло у меня в голове. В следующее мгновение я бросил своё тело вперёд, сбивая бойца с ног и отбрасывая его в сторону, в колючие заросли, в сырую тьму подлеска.

А следом прогремел взрыв.

Земля вздрогнула — жёстко, безжалостно. Воздух разорвался на осколки, швырнув в стороны комья земли, щепки, обломки веток. Клубы пыли и дыма взметнулись вверх, на секунду поглотив всё вокруг.

Шансов выжить после взрыва противотанковой мины не было. И я это знал. Знал ещё до того, как земля содрогнулась, до того, как мир на долю секунды замер в ожидании удара. Просто не успел подумать об этом.

Глава 1

В чужом теле

Я открыл глаза — и первое, что осознал: я в совершенно незнакомом месте. Тело казалось чужим, хотя и до жути похожим на моё собственное. Попытался встать — и тут же голова закружилась, в ушах зазвенело, будто кто-то ударил по натянутой струне.

Голова раскалывалась. Боль была такой, словно изнутри кто-то методично пытался разорвать черепную коробку. Во рту — сухо, как в пустыне: язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Любое движение вызывало новую волну пульсирующей боли, и я стискивал зубы, чтобы не застонать.

С трудом приоткрыл глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть. Комната плыла перед глазами, предметы сливались в неясные пятна. Постепенно взгляд зацепился за старый журнальный столик возле продавленного дивана. На нём — пустая бутылка из-под водки: донышко тускло поблёскивало в слабом свете, пробивавшемся сквозь зашторенное окно. Рядом — несколько стаканов с остатками мутной жидкости, тарелки с засохшей закуской.

В нос ударил запах перегара, смешанный с ароматом вчерашней еды. Желудок сжался в спазме, и я с трудом подавил подступившую тошноту.

«Что же вчера произошло?» — вяло промелькнула мысль, но ответа не было. Только эта пульсирующая боль и противный привкус во рту напоминали о каком-то «веселье», в котором я, видимо, участвовал.

«Где я?» — подумал я, оглядываясь. Обстановка была странной, будто я провалился в прошлое. Старые обои с выцветшим узором, советская мебель, в углу — чёрно‑белый телевизор. Всё выглядело так, словно время здесь застыло где-то в середине девяностых.

Собравшись с силами, я с огромным трудом приподнялся с дивана. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в голове. Ноги были ватными, тело будто налилось свинцом. Шатаясь, я медленно двинулся к телевизору в углу.

Тот встретил меня глухим гулом и потрескиванием. После нескольких попыток мне удалось его включить. Экран засветился, и на нём появилось знакомое по учебникам истории лицо — Борис Николаевич Ельцин. Он говорил что-то напряжённым, чуть хриплым голосом. За его спиной — зал: люди в деловых костюмах, кто‑то сосредоточенно слушал, кто‑то перешёптывался.

Я пытался сосредоточиться на словах, но головная боль не давала уловить суть. Лишь понял, что речь шла о чём-то важном, о решениях, которые должны были перевернуть жизнь страны. Картинка дёргалась, звук то становился громче, то тише — типичная картина для старого телевизора тех лет. И тут до меня окончательно дошло: я в самом разгаре девяностых, в эпохе, о которой раньше знал только по рассказам старших и книгам.

Боль снова напомнила о себе острой пульсацией в висках. В голове будто били в набат, а во рту стоял противный металлический привкус.

«Пора идти в магазин за опохмелом», — внезапно прозвучал в сознании чужой голос, будто принадлежавший не мне, а какому-то другому человеку, живущему внутри.

Я вздрогнул, словно от электрического разряда.

«Что это ещё такое?» — пронеслось в мыслях. Я к алкоголю относился нормально: мог позволить себе рюмку-другую по поводу, но похмелья у меня никогда не было — то ли организм такой, то ли просто меру знал.

— А вот хрен тебе, а не опохмел! — громко произнёс я вслух, будто обращаясь к этому внутреннему голосу. — Ишь чего захотел!

Огляделся. Пустые бутылки валялись на полу, на столике — грязные стаканы, тарелки, пара консервных банок.

Решительно подошёл к окну, распахнул его. Свежий утренний воздух ударил в лицо, и голова немного прояснилась.

«А теперь срочно в душ!» — скомандовал я себе и направился в ванную.

Ванная встретила меня типичной для девяностых обстановкой: выцветшие обои с геометрическим узором, потрескавшаяся плитка на полу, старая раковина с пожелтевшим фаянсом. Над умывальником висело мутное, давно не мытое зеркало. В нём едва можно было разглядеть своё отражение.

На меня смотрело моё лицо — но не то, к которому я привык. Осунувшееся, будто за одну ночь из меня вытянули все силы. Скулы стали резче, под глазами легли тяжёлые синеватые полукруги. Недельная щетина завершала этот невесёлый портрет.

Я наклонился ближе к зеркалу.

«Это не я», — мелькнуло в голове, и тут же само себя опровергло: «Этого просто не может быть».

Проведя ладонью по щеке, я почувствовал колючую щетину. Задержал руку у подбородка, на том самом месте, где у меня, у Влада из прежней жизни, был шрам. Здесь его не было.

Хмыкнув, я шагнул в душевую кабину. Простая конструкция: металлическая лейка на ржавом шланге, прикрученная к стене. Трубы поскрипывали при каждом движении, а из крана текла вода с лёгким желтоватым оттенком.

Я встал под душ и решительно открыл кран с холодной водой на полную мощность. Ледяные струи ударили по разгорячённому телу, заставляя вздрогнуть. Но я выдержал, чувствуя, как постепенно возвращается ясность мысли, а головная боль отступает.

«Вот так-то лучше», — подумал я, ощущая, как кровь быстрее бежит по венам. Холодная вода помогла собраться с мыслями.

После душа проснулся зверский, почти первобытный аппетит. Босиком прошлёпал на кухню по давно не мытому полу.

В углу стоял холодильник «Саратов» — угловатый, с облупившейся краской. Дёрнул ручку — та скрипнула, а изнутри пахнуло запахом пустого, давно не мытого холодильника.

Заглянул внутрь. На полке — два треснутых яйца в лотке. Рядом — промасленный свёрток, пожелтевший по краям. Развернул: сало, плотное, с тонкими прожилками мяса, слегка подсохшее по краям, но ещё годное.

— Да не густо, — пробормотал я себе под нос, чуть усмехнувшись, и тут же одёрнул себя: выбирать не приходилось.

В раковине темнела грязная сковородка. Молча взял её и принялся мыть. Отмыв до состояния «сойдёт», поставил на плиту и чиркнул спичкой.

Скоро на сковородке уже шкварчало сало: жирные кусочки сжимались и румянились, источая густой, сытный запах, от которого желудок отозвался громким, почти обиженным урчанием. Яйца желтели, растекались, схватывались по краям.

Открыл шкафчик сбоку от плиты. Внутри нашлись макароны в помятой пачке, крупы в бумажных пакетах, начатая пачка чая. Поставил чайник, предварительно хорошенько ополоснув его изнутри.

Вода зашипела, забурлила, и вскоре в кружке уже темнел крепкий чай.

Устроился за столом на скрипучем табурете — тот отозвался протяжным, почти обиженным стоном, будто не привык к чужой тяжести. Подцепил вилкой кусок сала, подобрал желток ломтем хлеба и на мгновение замер, прислушиваясь к себе.

Что-то было не так. Ощущение, будто тело не моё, чужое — глубоко, на уровне самых простых, автоматических вещей. Как рука держит вилку, как привычно ложится на неё большой палец, как чуть иначе, чем я привык, сгибаются пальцы.

И вкус… Он был не то чтобы незнакомый, но приглушённый, будто рецепторы работали сквозь тонкую пелену. Сало — солёное, с чесноком, с той самой резкой, домашней остротой — казалось чуть менее ярким. Желток, тёплый и тягучий, тоже будто потерял часть вкуса, стал просто «едой», а не маленьким удовольствием, каким бывал у меня раньше.

Снова прислушался к себе. Всё было знакомо и в то же время не моё. Как если бы я надел чужую форму: вроде по размеру, сидит, не жмёт, но каждый шов ощущается, каждый стежок напоминает, что это не твоё.

«Это не моё тело», — промелькнула мысль — холодная и спокойная, без паники, как констатация факта на поле боя: «позиция под огнём». Привычки, рефлексы, память в мышцах были чужие.

Тут в дверь забарабанили — кто-то настойчиво колотил, похоже, кулаком. Каждый удар отдавался в голове тупой, ноющей волной. Я чертыхнулся, отставил кружку с недопитым чаем: кого принесло?

Пошёл открывать, на ходу вытирая руки о штаны. Замок поддался не сразу — заклинило, как назло. Пока возился с защёлкой, стук только усилился, будто за дверью стоял почтальон Печкин, которому непременно нужно было вручить посылку именно сейчас.

На лестничной клетке стояли двое — примерно моего возраста, может, чуть постарше. Одеты в треники и олимпийки из тех, что носят, пока не протрутся до дыр, а потом носят ещё немного, потому что привыкли. Лестничная лампочка мигала, выхватывая из полумрака два смутно знакомых лица.

У худощавого в руках болтался мятый пакет, из которого торчал угол чего-то, завёрнутого в газету. Сутулый крепко, по-хозяйски держал за горлышко бутылку. Я узнал её сразу: портвейн «Три семёрки» — «три топора», как его звали в народе. Тёмное стекло, мутная наклейка, цена, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Влад, братан, чё так долго открываешь? — прошепелявил худощавый. Память тут же подсказала: Витёк. Щербатая ухмылка, вечно бегающие глазки, тонкие нервные пальцы мяли ручки пакета.

Я не ответил. Сутулый — Диман — осклабился, растянув рот в широкой, ленивой ухмылке. Клык блеснул золотом в мигающем свете лампочки.

— Или не ждал своих корешей? — протянул он, и от него пахнуло свежим перегаром — густым, кислым, ещё не успевшим выветриться. Похоже, он только что опрокинул стакан где-то на лестнице, прежде чем постучать.

Я невольно поморщился. Витёк это заметил мгновенно — он вообще подмечал мелочи, особенно когда дело касалось чужих реакций.

— Смотри, Диман, морщится чё-то, — сказал он, и в голосе проскользнула обида, тонкая, как заноза.

Диман заржал — гулко, от живота, обдав меня новой, ещё более плотной волной перегара:

— Гы‑гы‑гы! Братан, ты чо, перебрал вчера, штоли?

Я продолжал молчать, лихорадочно соображая, как выпроводить этих не вовремя заявившихся собутыльников — а это были именно они — так, чтобы не обидеть. Не хотелось начинать свою новую жизнь со скандала, а возможно, и мордобоя. Да и вообще драться не тянуло: в груди всё ещё жило чужое, горькое эхо прежних дней, и лишний выплеск ярости казался чем-то вроде предательства по отношению к самому себе нынешнему.

Витёк нетерпеливо переминался с ноги на ногу и то и дело поглядывал на пакет, будто надеялся, что я сам догадаюсь: внутри есть что-то такое, ради чего стоит распахнуть дверь пошире и забыть про все отговорки. Диман продолжал ухмыляться и покачивал бутылкой, как маятником, который должен был убаюкать любое сопротивление.

«Надо мягко, но так, чтобы до них дошло, — крутилось в голове. — Не как отказ, а как… ну, как обстоятельства».

— Ребят, я бы рад… правда, — наконец выдавил я. — Но я… не один. Завтра, может, посидим, а сейчас… ну, сами понимаете.

Широко развёл руками, изобразив на лице искреннее сожаление.

Диман хмыкнул, будто всё понял.

— Да ладно, братан, не извиняйся, — протянул он наконец, и в его голосе уже не было той насмешливой напористости, что витала в воздухе минуту назад. — Мы не люди, что ли. Видим, не до нас тебе сегодня. — И подмигнул.

Витёк, будто только и ждал этого сигнала, тут же засуетился, пряча взгляд и торопливо засовывая пакет под мышку.

— Ага, ну мы тогда… в другой раз, да? — пробормотал он, делая шаг назад, к лестнице. — Ты только не обижайся, Влад. Мы ж не со зла. Просто думали, ну, вроде как по-свойски… Опохмелить тебя пришли.

Я кивнул, в душе радуясь, что легко отделался от «тёплой» компании и при этом не пришлось ни врать по-крупному, ни переходить на грубость.

— Да какие обиды, — успокоил я приятелей. — В другой раз. Обязательно.

Они наконец развернулись и побрели вниз по лестнице, шаркая кроссовками по бетонным ступеням. Я ещё немного постоял в дверном проёме, глядя им вслед.

До слуха донёсся негромкий голос Димана:

— Слышь, Витёк, а кто там у Влада может быть?

— Может, Светка? — ответил Витёк.

— А, что, может, и Светка, — протянул Диман. — Помнишь, как она на него смотрит каждый раз, когда в магаз заходим? И что она в нём нашла?

— И в долг только ему даёт, — заметил Витёк и громко шмыгнул носом. — Всегда Владу пачку сигарет откладывает, будто знает, что он придёт.

Я чуть усмехнулся краем губ. Забавно было слушать их рассуждения. Для них вся человеческая близость укладывалась в простые, понятные вещи: взгляды, отложенная пачка сигарет, пара слов у кассы. И в этом была своя грубоватая, но искренняя логика.

Голоса постепенно стихали, растворяясь в гулкой тишине подъезда, и последним аккордом прозвучал глухой, тяжёлый хлопок подъездной двери — он поставил точку в чужом разговоре.

Ещё мгновение постоял, потом медленно прикрыл дверь, щёлкнул замок. Прислонился лбом к прохладному дереву, хмыкнул:

— Светка… Ну, спасибо, ребята. Напомнили.

Я стоял посреди кухни, и эти обрывки чужих знаний сами всплывали в голове — будто кто-то быстро пролистал передо мной папку с заметками и тут же захлопнул. Про Свету. Про магазин на первом этаже нашего подъезда.

Света — хозяйка и по совместительству продавец. Чуть старше меня, молодая женщина с аппетитными формами и карими, чуть насмешливыми глазами. Не замужем: муж где-то сгинул, говорили — криминальные разборки. Точного никто не знал, да и спрашивать было неловко. Как-то так повелось: Света о нём не говорила, а соседи не лезли с расспросами. В те годы каждый второй дом или двор хранил чью-то такую недосказанную историю — её все знали краем уха, но вслух не трогали. Будто это была старая трещина в стене: видно, но лучше не ковырять.

Она руки не опустила. Наоборот — арендовала квартиру на первом этаже, пробила отдельный вход: бетонные ступеньки, железная дверь, навесной козырёк из оцинкованного железа. Осенью он тонко позвякивал на ветру — как забытый где-то в сарае таз. И открыла магазин. Небольшой, тесноватый, с прилавком, за которым едва разворачивались. Зато свой, родной.

Магазин пришёлся к месту. Жильцы дома были довольны: далеко ходить не надо, всё под рукой. Продукты, кое‑что из бытовых мелочей — мыло, спички, соль, сахар россыпью, сигареты, пиво, водка из‑под прилавка. Всё это можно было купить у Светы, не высовывая носа дальше собственного подъезда. А зимой, когда трещал мороз и подъездная дверь обрастала инеем, магазин превращался в маленький островок тепла. Туда забегали не столько за покупками, сколько перекинуться парой слов, отогреться, послушать, что творится в районе, и самому рассказать что-нибудь, чтобы день не казался пустым.

Все эти сведения всплывали у меня в голове сами по себе — не как мои воспоминания, а как обрывки чужих знаний. Вообще из этой жизни я помнил очень мало: лишь разрозненные эпизоды, разбросанные по времени, без начала и конца. Как страницы, вырванные из середины книги. Иногда всплывало что-то совсем мелкое: запах стирального порошка, которым пахла куртка, или привычка ставить кружку на левый угол стола, чтобы не мешала. А сейчас — вот такие куски, вроде истории про Свету и её магазин.

Я помолчал, прокручивая в голове обрывки слов Витька: «И в долг даёт…» Значит, Света меня знает. Знает хорошо — настолько, что доверяет.

И тут в голове что-то перещёлкнуло. Вспыхнула картинка — резко, будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате: запрокинутая голова, хриплый стон, волосы, рассыпавшиеся по подушке, тяжёлая упругая грудь под ладонью. На миг всё остальное исчезло: кухня, облупившийся холодильник, запах вчерашнего табака. Осталась только эта сцена, яркая, почти обжигающая. Вместе с ней по телу прокатилась волна тепла, а внизу живота появилось острое, чужое напряжение.

И это были ощущения не из той моей жизни. Не из прежней.

Я резко выдохнул и провёл ладонью по лицу, стирая не столько пот, сколько эту непрошеную картинку. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание, а в груди разливалось странное, колючее чувство — не то ревность, не то неловкость, не то запоздалое понимание того, насколько тесно переплелись две жизни в одном теле.

«Так, стоп, — мысленно одёрнул я себя, цепляясь за привычную жёсткую выдержку, которая не раз вытаскивала меня из передряг. — Это не мои воспоминания. Тогда чьи?»

Подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Под пальцами чувствовалась шероховатая краска, местами облупившаяся до дерева. Холод подоконника медленно пробирался сквозь кожу, остужая кровь, возвращая голову на место.

За окном двор был обычным, будничным: ржавая детская карусель, покосившийся ящик для мусора, кошка, крадущаяся вдоль стены. Никакой мистики, никакой драмы — просто вечер в спальном районе, где жизнь идёт своим чередом. И никому нет дела до того, что внутри одного человека сейчас борются два разных человека.

На секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а потом снова вернулся к тому, с чего начал: к словам Витька и к тому, что они значили. «И в долг даёт…» Это было не просто про деньги. Это было про доверие.