Czytaj książkę: «Комбат. Прямая наводка»

Глава 1

Земля под щекой была тёплой.

Я успел удивиться этому, прежде чем справа хлопнуло и по спине застучали мелкие комья. Один попал за ворот. От него пахло горелой резиной.

— Лежи, твою мать!

Кто-то навалился мне на ноги. Я дёрнулся, пытаясь перевернуться, и получил такую боль под затылком, что перед глазами сделалось бело.

Пришлось лежать.

Пахло бензином, дымом и разрытой землёй. Во рту хрустел песок. Я осторожно провёл языком по зубам: все на месте. Уже имущество.

— Живой, товарищ старший лейтенант?

Я открыл глаза.

Перед лицом торчала жёлтая трава, припорошенная чёрным. Дальше лежало колесо с деревянными спицами. Ещё дальше горела грузовая машина. У неё осел передок, а над кузовом билось пламя, высокое и почти бесцветное на дневном свету.

Старшим лейтенантом я не был уже лет пятнадцать.

— Слезь, — сказал я.

Голос оказался чужим. Молодым, хриплым, с какой-то непривычной звонкостью в носу.

С ног убрали тяжесть. Я упёрся ладонью в землю и приподнялся на локте.

Рука была моя только в том смысле, что слушалась. Узкая кисть, содранная кожа на костяшках, грязный рукав гимнастёрки. Часов не было. Старого белого шрама у большого пальца — тоже.

— Не вставайте пока. Вас хорошо приложило.

Рядом сидел красноармеец с окровавленным ухом, держа винтовку между колен.

Я потрогал затылок. Пальцы стали мокрыми.

Крови было немного. Последним, что я помнил, был голос в трубке: «Миш, справа…» Потом удар по перекрытию, погасший свет.

Слева затрещала винтовка. Через паузу ещё раз.

Я повернул голову.

На краю поляны стоял на колене боец и стрелял в небо. Дёргал затвор, целился, снова стрелял. Ни самолёта, ни даже звука мотора я уже не слышал.

— Кто там палит?

Красноармеец возле меня оглянулся.

— Гришка.

— Позови.

— Товарищ старший лейтенант…

Я посмотрел на него.

Он поднялся и крикнул:

— Гришка! К комбату!

Тот не услышал. Или не захотел. Я встал сам.

Ноги понесли меня чуть левее, чем я рассчитывал. Пришлось схватиться за обгорелый ствол молодой сосны. Под ладонью осыпалась кора.

Поляну пересекала просёлочная дорога. На дороге стояла горящая машина, за ней, наискось, другая, с открытым капотом. У леса валялась лошадь. Её задняя нога иногда дёргалась. Возле придорожной канавы двое тащили третьего за подмышки; пятки волочились по грязи. За кустами виднелся артиллерийский щит, странно наклонённый, будто орудие пыталось лечь набок.

Тот, которого назвали Гришкой, опять выстрелил.

Я дошёл до него, положил руку на ствол и отвёл вниз.

Боец обернулся. Совсем мальчишка. Одна щека чёрная, другая в веснушках.

— Всё, — сказал я. — Улетели.

Он смотрел мимо меня.

Я взял его за подбородок и повернул лицо к себе.

— Смотри сюда. Фамилия?

— Б… Белов.

— Белов, на предохранитель. Вон раненого несут. Помоги.

Пришлось заставить его повторить, что делать. Потом он пошёл. Сначала неровно, потом быстрее.

Собственный рукав был заляпан кровью. На груди болтался ремень бинокля, под мышкой давила кобура. Я расстегнул её большим пальцем.

ТТ.

У второй машины возился широкоплечий человек с четырьмя треугольниками в петлицах. Один рукав гимнастёрки у него был закатан выше локтя, другой порван от плеча до манжеты. Он просунулся в кабину, вытащил оттуда вещевой мешок и бросил на землю.

— Старшина!

Он повернул голову.

На коротком, тяжёлом лице не было радости. Только оценка: стоит, разговаривает, значит, ещё годен.

— Очнулись, товарищ старший лейтенант.

— Кто старший на месте?

Он помолчал секунду.

— Теперь вы.

— До меня кто был?

— Лейтенант Берестов. Под машиной остался.

Я посмотрел на горящий грузовик. Старшина проследил за взглядом.

— Не под этой. В овраге. Там уже не вытащишь.

— Фамилия?

Старшина нахмурился.

Я убрал руку от затылка, показал ему кровь на пальцах.

— В голове звенит. Имена путаю. Назовись.

— Кулешов. Степан.

— Что осталось, Кулешов?

— Люди в лес пошли. Кого собрал — здесь. Двое тяжёлых, ещё трое перевязаны. Шофёр с ногой лежит, ездить не может. Машина вон…

Он кивнул на открытый капот.

— Встанет?

— Вода вытекла. Радиатор посечён. И колесо переднее. Я не механик, но далеко она не поедет.

— Кто людей собирает?

— Я и собираю.

— Где командиры расчётов?

— Лобанов тут. Остальных не видел.

— Позови. Всех, кто может ходить, к бугру. По дороге не стоять. За вещами без разрешения не ходить.

— Климова к дороге послал, — добавил старшина. — Наших искать. Уходить надо.

— Как вернётся, сразу ко мне. Пока поймём, кого несём и на чём.

— На себе. Больше не на чем.

— Мешок чей? — спросил я.

— Санитарный. Под сиденьем был.

— Вот с него и начнём.

Кулешов перекинул мешок через плечо. У бугра было уже семь человек. Один лежал неподвижно, прикрыв глаза рукавом. Второй, с раздутой штаниной, пытался приподняться, но Кулешов придерживал его за грудь.

— Лежи, лежи. Сейчас.

Я опустился рядом. Раненый был белый до синевы, губы дрожали. Кровь пропитала шинель, на которой его принесли. Санитар нашёлся тут же: худой парень с сумкой, у которого тряслись руки. Он начал докладывать, запнулся, посмотрел на Кулешова.

— Докладывать после. Что нужно?

— Держать. Штаны разрезать надо.

— Белов, нож есть?

Мальчишка не ответил.

Кулешов сам вытащил нож из кармана, подал рукоятью вперёд. Я перехватил плечи раненого, чтобы не бился. Он попытался ухватить меня за рукав.

— Орудие…

— Потом.

— Товарищ…

— Лежи. Нам ещё тебя кормить.

Он выдохнул со свистом. Пока санитар работал, я держал его за плечи.

— Отпускайте, — сказал санитар.

Я убрал руки.

— Фамилия твоя?

— Рябцев.

— Рябцев, все раненые — твои. Кого можно отправить пешком, скажешь старшине. Кого нести, тоже. Белов останется помогать.

Санитар глянул на мальчишку.

— Он сам…

— Он сможет. Белов, сможешь?

Тот кивнул.

— Вот. Нужны руки — зови. Молча геройствовать здесь не требуется.

На подходе хрустнули ветки. Из леса вышел сухой сержант, придерживая ремнём гимнастёрки обмотанную шею. За ним шёл большой красноармеец с рыжей щетиной. У большого в каждой руке было по снарядному ящику.

— Лобанов, — сказал сержант, остановившись передо мной.

— Павел, — добавил Кулешов. — Командир третьего.

Лобанов коротко посмотрел на старшину, потом на мою окровавленную ладонь. Вопросов не задал.

— Чумаков, поставь, — сказал он большому.

Тот опустил ящики и разогнулся с долгим кряхтеньем.

— Чего принесли?

— Снаряды, — ответил Лобанов.

— Вижу. Куда?

— К третьему. Оно цело.

* * *

Пушка стояла метрах в семидесяти от дороги, у края мелкого оврага. Одна станина соскользнула вниз, правое колесо ушло ступицей в рыхлую землю. Перед щитом лежала сломанная берёза. Верхушка её запуталась в ветвях, и от малейшего ветра над стволом шуршали листья.

Слева от орудия светловолосый парень с окровавленным виском держал на коленях панораму.

— Сазонов, прицел убери, — сказал Лобанов. — Потом проверим.

Я обошёл пушку.

Близкий разрыв оторвал часть веток и осыпал щит землёй. На кромке щита белели свежие задиры. Одна рукоятка была погнута. Под колесом торчал толстый корень, в который упёрся обод. Деревянный ящик возле станины развалился, инструмент рассыпался по траве.

Я присел и провёл ладонью под металлом, где ожидал почувствовать течь. Пальцы остались сухими, если не считать моей собственной крови.

— Что проверял? — спросил я Лобанова.

Он перечислил. Без спешки, показывая рукой. Сказал, где ещё не смотрел, где может мешать земля. О повреждениях, которых не было видно, судить не взялся.

— Работу механизмов покажешь. Сначала уберём дерево.

Кулешов стоял на другой стороне овражка. Он осмотрел пушку, людей возле неё и спросил:

— А раненых кто потащит?

— Пока никуда не тащим. Сначала укладываем, перевязываем.

— Потом потащим. Их двое лежачих. На каждого четверо. У вас тут как раз восемь на пушку уйдёт.

Лобанов молча смотрел на меня.

— Всего сколько насчитал?

— Четырнадцать. С вами и лежачими. Климов отдельно, ещё нет его.

— Лобанов, расчёт сколько?

— Нас четверо. Пятого придавило, его к раненым унесли. Осипов с нами, Чумаков, Сазонов.

Я повернулся к старшине.

— Четверо остаются здесь. Остальные с тобой. Пушку сейчас из оврага не тащим. Проверим, подготовим. Одного поставишь у дороги смотреть машины. Если будет своя — останавливать, звать меня. Под колёса не кидаться.

— А если не будет?

— Придётся искать самим.

— Пока искать будем, эти двое и помрут.

Кулешов не повышал голоса. От этого его слова звучали только неприятнее.

— Старшина, чего ты от меня хочешь?

Он ответил сразу:

— Чтобы раненых первыми. А то сейчас начнём за железо цепляться. Потом спешка, потом одного некому взять, второго не на чем. Знаем.

За спиной у меня шуршала листва. Сазонов застыл возле щита. Чумаков смотрел вниз, будто разговор его не касался.

— Без раненых не уйдём, — сказал я.

— Это как приказ понимать?

— Это как мой приказ и понимать. Передашь всем. Теперь скажи, что тебе нужно прямо сейчас.

Кулешов ещё секунду смотрел на меня.

— Брезент с машины. Пока не загорелся. Жерди. Вода есть, мало. И фельдшера бы.

— Фельдшера пока нет. Остальное доставай. С той машиной осторожно, соседняя горит. Не добраться — бросишь.

Старшина ушёл.

Лобанов дождался, когда он скроется за кустами.

— Вручную далеко не укатим.

— Знаю.

— Там подъём к дороге. Нас бы ещё четверых. Вчетвером не возьмём.

— Поэтому пока готовим. Прицел, затвор, колёса. Чумаков, топор найдётся?

Большой боец кивнул на инструмент возле разломанного ящика.

— Этот бери. Дерево освободить, под колесо настил приготовить. По моей команде тянуть будем. Сейчас не надорвись.

— Я-то чего, — сказал Чумаков. — Надорвался уж. Женился в двадцать втором.

Сазонов фыркнул.

Чумаков поднял топор, проверил посадку железа и пошёл к берёзе.

* * *

Отойдя от пушки, я достал удостоверение. Каменев Михаил Алексеевич, старший лейтенант. С фотографии смотрел незнакомый молодой человек с упрямым ртом. Двадцать шесть лет, если верить дате рождения.

На донесении в планшете нашлась дата. Осень тысяча девятьсот сорок первого года.

В голове не было ни сведений о батарее, ни лиц её бойцов. Только оборванный голос в телефонной трубке — из моей жизни. Я провёл пальцами по чужой щеке и закрыл удостоверение.

— Товарищ старший лейтенант!

Осипов стоял метрах в трёх и старался не смотреть на документы в моей руке.

— Там Рябцев спрашивает, вас перевязать можно? У него руки освободились.

— Иду.

Поднявшись, я ощутил, как земля наклонилась. Пришлось постоять, упершись ладонью в сосну.

Осипов сделал движение ко мне.

— Не надо. Скажи лучше, где остальные орудия.

— Первое за дорогой. Там прямо в него. Второе с машиной в овраг свалилось. Четвёртое дальше было, у поворота. Я туда не ходил.

— Командир взвода?

— Лейтенант Берестов…

— О нём знаю. Второй?

— До налёта вперёд уехал. Васильев. За приказом, вроде.

Я запомнил фамилию.

— Тогда со мной. Посмотришь, что у поворота. Одного не пошлю.

Он как-то сразу подобрался.

— А Лобанов велел вернуться.

Я уже открыл рот, чтобы сказать: вернёшься потом. И закрыл.

В расчёте было четверо. Я сам только что считал их по головам, сам оставил работу и уже собирался выдернуть одного.

— Правильно велел. Возвращайся. Пусть займёт тебя по делу.

Осипов ушёл. Я посмотрел ему вслед и пошёл к раненым.

Рябцев усадил меня на ящик и перевязал голову. Посоветовал полежать. Я обещал — позже. О раненых сказал, что обоим нужно к врачу, одного придётся нести на жёстких носилках.

Кулешов приволок брезент. За ним шли двое с жердями. Старшина поставил возле Рябцева найденную флягу, откинул ногой обрубок ветки и присел перед лежачим.

— Ну что, Фомин, на казённом поедешь. Я тебе ещё за тот брезент взыскание устрою.

Раненый открыл глаза.

— Машину…

— Знаю. Ничего не говори.

Я посмотрел на людей. Пятеро, которых я ещё не знал. Санитар. Белов. Двое лежачих. Один с перевязанным плечом сидел отдельно и левой рукой пытался свернуть самокрутку. Табак просыпался на колено.

Кулешов достал огрызок карандаша и клочок бумаги. Начал записывать людей. Я слушал фамилии, повторяя про себя.

— Оружие у всех? — спросил я.

Не у всех.

У пехотинца винтовку переломило. У санитара была только сумка. Кулешов поставил против фамилий короткие чёрточки.

— Сможешь ходить, — сказал я пехотинцу, — возьми второго. За дорогу, к разбитому орудию. Людей ищете, живых. Что с пушкой, посмотрите издали. В огонь не лезть. Через пять минут назад, даже если ничего не найдёте.

— Понял.

— Повтори.

Он повторил, уже без охоты. Я выслушал. Пусть злится. Слово «ищете» каждый мог понять по-своему, особенно когда вокруг валялось столько нужного имущества.

Кулешов оторвал кусок бумаги со списком, подал мне.

Четырнадцать человек. Климов, ушедший вперёд, пятнадцатый. Я сложил список в планшет.

* * *

У пушки уже лежали обрубленные ветки. Чумаков просунул под корень топорище, попробовал рычаг и убрал его. Должно быть, Лобанов запретил ломать единственный топор.

Сазонов вращал рукоятку, сержант смотрел на движение ствола. Когда я подошёл, оба остановились.

— Ну?

Лобанов доложил. Затвор работал, механизмы наведения тоже. Погнутая рукоятка задевала щит, но повернуть удавалось. Насчёт отката мог сказать только после выстрела.

— Ствол осмотрели?

— Осмотрели, протёрли.

Он показал. Я проверил то, что мог проверить, не изображая знатока именно этой системы. Попросил ещё раз провести механизм по всему доступному ходу. Сазонов посмотрел недовольно, но сделал.

В одном месте пошло туже.

— Здесь что?

— Земля набилась, — сказал наводчик. — Вычистим.

— Тогда вычисти сейчас.

Он взял ветошь.

В стороне хлопнуло. Мы все одновременно присели. Где-то у дороги затрещало, повалил более густой дым.

Чумаков приподнял голову.

— Добро кончается.

— Какое? — спросил Сазонов.

— Народное.

Он вылез из-под щита и отряхнул колени.

Я посмотрел на ящики. Два Чумаков принёс, ещё несколько стояли за бруствером старой канавы. Тут, видно, собирались на короткую остановку и успели часть сгрузить.

— Что со снарядами?

Лобанов назвал число. Исправных на вид было двадцать восемь. Отдельно лежали два выстрела, по которым он сомневался: рядом прошёл осколок, задел гильзы.

— Эти отдельно и оставить, — сказал я. — В общую кучу не класть. Остальные укрыть. Ящики не ломать, ещё пригодятся.

Сазонов поднял голову от механизма.

— Так мы здесь будем?

— Нет.

— А если немцы?

— Тем более не будем.

— Пушка-то целая.

— Егор, — негромко сказал Лобанов.

— Я чего? Я просто…

— Ты механизм чисти.

Наводчик с силой протащил ветошь и замолчал.

— Лобанов, — сказал я. — Пока двое готовят выход из оврага. Двое на орудии. Нужны люди — скажешь мне. Сам никого не забирай.

Он кивнул.

Вернувшись к бугру, я застал Кулешова за изготовлением носилок. Рядом Белов держал жердь и уже не смотрел в небо. Старшина пытался затянуть ремень зубами.

— Давай, — сказал я.

Взял конец, потянул. Кулешов просунул пряжку, проверил крепление.

— Вот теперь можно класть.

Мы втроём сдвинули раненого на брезент. Он застонал, вцепился в жердь. Кулешов отнял у него руку, положил на грудь.

— Не держись. Уронить тебя и без помощи можем.

Раненый судорожно выдохнул. То ли засмеялся, то ли просто хватил воздуха.

Вернулась посланная за дорогу пара. Орудие разбито. Нашли одного убитого, остальных не видели. Принесли винтовку, две каски и шинель. Я велел положить всё возле старшины.

Кулешов перебрал имущество, отдал винтовку пехотинцу. Каски сунул под носилки. Ни одной лишней вещи здесь уже не было.

С дороги донёсся короткий гудок. Все подняли головы.

Часовой прибежал следом за гудком. Полуторка, битком набитая людьми, прошла на восток. Он махал, но она не остановилась. Я дошёл до дороги: за поворотом висела пыль.

Кулешов встретил меня вопросом:

— А с четвёртым что?

— Сейчас посмотрим. Климов где?

— Ещё нет.

Мне это уже не нравилось.

Я взял у старшины винтовку, проверил затвор. Пять патронов. Кобура под мышкой всё ещё мешала, будто надета не на ту сторону.

— Двоих беру до поворота. Вы пока готовьтесь переносить. Отсюда никуда…

Со стороны леса затрещали кусты.

Климов вышел к бугру, держась за бок. Высокий, худой, с лицом, на котором пот превратил сажу в серые полосы. На рукаве у него висел репей.

— Товарищ старшина…

— Сюда, — сказал я. — Что там?

Он попытался вытянуться, но сбившееся дыхание не пустило.

— Наших нет. Ушли.

— Кого видел?

— У поворота двое пехотных были. Отставшие. Говорят, последняя колонна прошла. Командиров нет. Там орудие… колесо разбито. И машина поперёк, пустая.

— Пехотинцы куда?

— Дальше пошли. Я до пригорка добежал. Где деревня.

Он наконец вдохнул глубже.

— Там моторы, товарищ старший лейтенант.

— Наши?

— Не знаю. Не видел. Много. Снизу, от деревни.

Кулешов посмотрел на меня, потом на приготовленные носилки.

Из оврага донёсся голос Чумакова:

— Павел, да подожди ты! Пальцы оставишь!

Я вернул винтовку старшине.

— Климов, покажешь, откуда слышал. Только отдохни минуту. Кулешов, раненых дальше в лес. До той развилки между сосен. Двоих оставь на дороге смотреть в обе стороны. Машину увидят — пусть раньше кричат.

— А вы?

Я посмотрел туда, где за кустами торчал ствол.

До сих пор мы проверяли, можно ли спасти пушку.

Теперь надо было выяснить, успеем ли.

— Я к орудию.

Глава 2

— Вдвоём не поднимем, — сказал Лобанов, когда я вернулся.

Он стоял возле колеса, упершись руками в поясницу. На земле лежали две жерди. Одну уже успели сломать.

— А вчетвером?

— Поднять можно. Выкатить — нет. Землю выбрать надо и настелить. Тогда всем расчётом, с подмогой.

Сазонов вытирал ладони ветошью. Чумаков сидел на корточках возле обода, Осипов оттаскивал ветки. Я посмотрел на них и понял, что лезть сейчас под колесо пятым будет самой простой и самой бесполезной работой.

— Пока готовьте. Тянуть без меня не начинайте.

— Поглядите, что сошник держит, — сказал Лобанов. — Вон за тем кустом. Его тоже раскапывать.

Я обошёл куст, присел.

Сошник упёрся в корень. Орудие съехало после разрыва, станина врезалась в склон и теперь держала пушку не хуже якоря. Если дёрнуть разом, можно ещё глубже посадить колесо.

— Понял. Лопату сюда. Не рубить, пока не откопаем.

Чумаков встал и полез за инструментом.

С дороги донёсся крик.

Я выпрямился слишком резко. Под затылком ударило, перед глазами побежали чёрные точки. Пришлось подождать, глядя на собственный сапог. Он стоял в примятой траве и казался неправдоподобно узким.

— Товарищ старший лейтенант! Машина!

Я пошёл к дороге, стараясь не переходить на бег.

Грузовик показался из-за поворота, медленно переваливаясь на выбоинах. Трёхтонка. Помятый левый борт, разбитое ветровое стекло со стороны пассажира, несколько свежих дырок в кабине. На правом крыле болталась фара. Под радиатором висела тёмная тряпка, и с неё капало.

Часовой стоял посреди дороги, подняв обе руки.

Машина не остановилась. Сбавила ход, объезжая воронку, и поползла прямо на него.

— Уйди с дороги! — крикнул я.

Боец отскочил. Я вышел навстречу грузовику сбоку, показал на повязку у себя на голове, потом на лес. Водитель повернул ко мне лицо. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга через открытое боковое стекло.

Он ударил ладонью по ободу руля и затормозил.

Мотор остался работать.

— Раненые есть? — спросил водитель.

— Двое лежачих.

— Давайте. Только быстро.

— Заглуши.

— Потом не заведу.

Я подошёл к кабине. Водитель был тощий, черноволосый, с глубокими складками у рта. На щеке засохла кровь. Из-под сиденья торчала рукоятка какого-то инструмента, на полу лежала промасленная рукавица.

— Куда идёшь?

— Вперёд.

— Очень точно. Часть?

Он ответил. Номер я запомнил, но он ничего мне не сказал.

— Фамилия?

— Мухин. Алексей. Вы раненых грузите, товарищ старший лейтенант, а знакомиться можно в пути.

— Ещё пушка есть.

Он перевёл взгляд с повязки на мои петлицы и обратно.

— У меня тоже. Только маленькая, в штанах. А большая этой машине уже не по силам.

Кулешов вышел из-за кустов. Увидев грузовик, сразу повернулся к часовому:

— К бугру. Носилки готовить. Без меня не поднимать.

И только после этого подошёл к нам.

— Что с машиной? — спросил я.

Мухин вытащил левую руку наружу и загнул палец.

— Вода уходит. Второе: на подъёме греется. Третье: заднее внутреннее спущено. Четвёртое: тормоза, скажем так, требуют заблаговременной дружбы. Пятое: бензин. Пушку не потяну.

— Сколько воды доливал?

— Ведро на последней остановке. До неё ещё ведро.

— Остановки далеко друг от друга?

Водитель посмотрел на меня внимательнее.

— Недалеко.

— Покажешь?

Он глянул на дорогу позади себя.

— Оттуда не стреляют пока?

— Пока нет.

— Ладно. Только если я тут закиплю насовсем, раненые ваши на месте и останутся.

Он дёрнул ручку, толкнул дверцу плечом и слез.

Левая штанина у него была разрезана ниже колена и стянута полоской ткани. Мухин наступил на ногу, переждал и только потом пошёл к капоту.

— Рябцев посмотрит, — сказал я.

— Он машину умеет?

— Ногу твою.

— Ногу потом. Ей ехать не надо.

* * *

Мухин заглушил мотор сам, когда мы убрали машину под прикрытие деревьев. После последнего рывка она встала с низким стуком, и водитель некоторое время сидел за рулём, прислушиваясь.

Я подождал.

Он вылез, открыл капот и показал повреждение. Осколок прошёл неглубоко, но плохо: течь уже пытались остановить, и сделано это было на ходу, подручным железом. Внизу мокрело опять.

— Инструмент есть? — спросил я.

— Был бы полный, я бы не такой умный приехал.

— Кулешов!

Старшина появился почти сразу.

— Что?

— В разбитой машине инструмент остался?

— Забрал. Ключи, плоскогубцы. На носилки собирался ремни искать.

— Неси всё. Осипова от Лобанова позови, пусть с Мухиным работает. Остальные — раненых. С грузом подождать.

Кулешов не ушёл.

— В кузове-то место есть?

Мы обошли грузовик.

Место было. Кузов почти опустел. Остались три ящика, доски, рулон брезента, бухта троса и два мешка, привязанные у переднего борта. По полу были рассыпаны патроны, в углу чернела лужица масла.

— Эти что? — я показал на ящики.

— Пустые, — сказал Мухин. — Один с дровами. Два с воздухом.

— Снять.

— Воздух ваш будет. Дрова мои.

Кулешов откинул крышку ближнего ящика, проверил и позвал людей. Я полез на заднее колесо, схватился за борт.

Руки потянули, ноги ослабли. Только со второй попытки я перевалился внутрь.

Кулешов уже прикидывал, как уложить носилки. Рябцев забрался в кузов, проверил пол ладонью и попросил подстелить шинели.

— Сначала уберите всё, что катается, — сказал он. — И гвоздь вот этот.

Мухин подал снизу клещи.

Санитар подцепил гвоздь, потянул, не смог. Я присел рядом, взял у него инструмент. Гвоздь поддался с длинным скрипом.

— Фомин слева, — сказал Рябцев. — Этому ноги вытянуть надо. Между ними я сяду.

Кулешов поглядел на меня. Я кивнул.

Пока они устраивали место, я спустился к Мухину.

Осипов держал для него инструмент. Водитель работал быстро, но всякий раз, когда требовалось нагнуться, вытягивал больную ногу в сторону. Я сел на корточки рядом.

— Дай посветить.

— Днём-то?

— Тогда скажи, что держать.

Он посмотрел на меня, потом сунул в руку кусок жести.

— Вот здесь. Только пальцы уберите, как скажу.

Пальцы я убрал вовремя.

Минуты через три Мухин выпрямился, вытер губы рукавом и потребовал воду. Кулешов принёс полведра, найденного возле разбитой машины. Вода была с травинками и крошками земли. Водитель пропустил её через тряпку.

Мы смотрели вниз.

Капля собиралась, висела, долго не падала. Наконец сорвалась. За ней — другая, ещё медленнее.

— Лучше, — сказал Мухин.

— Насколько?

— Поедем — увидим.

Я перевёл взгляд на заднее колесо.

— С этим что?

— Запаску видели?

Я видел. Она лежала у переднего борта без покрышки.

— Камера есть. Время будет — займусь. Сейчас на наружном дойду. Если без дури.

— Пушку всё-таки возьмём.

Мухин молча сплюнул в сторону.

— Я же сказал, раненых возьму.

— Их первыми. Пушку к сцепке. Люди пешком.

— А вы подъём видели?

— Какой?

Он показал за дорогу.

— Через лес к выселкам. Туда наши шли. Там песок и колея. С прицепом сяду, а назад уже не сдам. И тогда всё ваше добро вместе останется.

Я достал карту.

Мухин посмотрел на неё без интереса.

— Где мы?

Он всё же придвинулся. Показал пальцем дорогу, развилку, деревню. Я сверил с тем, что успел увидеть. Сходилось не всё, но направление стало понятно.

— До подъёма сколько?

— Версты полторы. Может, меньше.

— Мотор по ровному тянет?

— Тянет.

— На коротком куске пушку увезёшь?

Мухин почесал щёку.

— На коротком-то увезу. А дальше что?

— Дальше осмотрим дорогу. Здесь бросать исправную пушку пока рано.

— Вам рано. Мне как раз вовремя.

— Мухин, посмотри на меня.

Он посмотрел. В глазах у него не было ни испуга, ни желания угодить. Только злость уставшего человека.

— Я слышу, что ты говоришь. На подъём вслепую не полезем. Раненых перегружать не будем. Где нельзя будет тянуть — остановимся и решим. Сейчас вытащим её на дорогу.

— Значит, когда скажу, что машина встала, вы меня услышите?

— Услышу.

— Ладно. Только сцепку посмотрю сам.

Он пошёл к заднему борту, заметно прихрамывая.

* * *

Пока мы возились с машиной, Лобанов успел сделать почти всё, что мог без людей. Освободил станину, подкопал колесо, сложил рядом короткие чурки. Вдоль склона наметил выход.

— Если вон так развернуть, — он провёл рукой, — колесо пойдёт положе. Но люди понадобятся.

Я оглянулся.

Из четырнадцати двое лежали. Ещё трое были ранены, хотя один мог помогать здоровой рукой. Санитара от них не оторвёшь. Мухин работал у сцепки. Климов отдыхал и смотрел дорогу вместе с часовым.

— Старшина, — позвал я.

Кулешов закончил укладывать второго раненого. Услышал, повернулся.

— Дай всех, кто свободен. Кроме Рябцева и наблюдателей.

— Белов нужен на погрузку.

— Погрузим после. Сейчас пусть идёт.

Старшина посмотрел на носилки, потом подозвал мальчишку. Сам пришёл вместе с ним.

Нас набралось восемь, считая меня. Лобанов распределил людей, ещё раз показал, куда давить и где не держаться. Мухин принёс трос, осмотрел место, покачал головой.

— Машиной отсюда не дёрну. Угол плохой. Сами на ребро поставите.

— Знаем, — сказал Лобанов.

— Тогда чего зовёте?

— Трос твой нужен, а не советы.

Мухин протянул ему конец.

— Советы бесплатно. За трос потом поговорим.

Я встал рядом с Чумаковым у жерди. Тот подвинулся, освобождая место.

— С затылком бы вам не надо, — сказал он.

— Тяни по команде.

— Так я и говорю. С затылком командовать легче, чем тянуть.

Кулешов хмыкнул. Я посмотрел на старшину, потом на расчёт. Осипов уже держал конец троса, Белов с пехотинцем устраивались возле колеса.

Я уступил своё место Кулешову.

Это оказалось труднее, чем должно было.

— Лобанов, давай.

Сержант дождался, пока все приготовятся, и скомандовал.

Пушка едва шевельнулась. Из-под обода выдавило мокрый ком. Чумаков тяжело выдохнул, Белов поскользнулся и сел.

— Стой! — сказал Лобанов.

Все замерли.

Кулешов придерживал жердь плечом, Чумаков скалился, не разжимая рук. Я подбежал с чуркой, но Лобанов сам показал, куда её положить.

— Пальцы убрали. Плавно отпускай.

Орудие осело на подкладку.

Маленький успех. Почти незаметный со стороны. У Чумакова на лбу проступил пот, Осипов дышал через открытый рот.

— Ещё раз, — сказал Лобанов.

Во второй раз колесо поднялось выше. В третий — вышло из ямы.

Теперь пушку требовалось удержать, пока переставляли жерди. Её тянуло обратно в овраг, а ствол мешал пройти между деревьями. Сазонов полез к щиту, чтобы помочь, и Лобанов отогнал его одним словом.

Я держал подкладку. Дерево содрало кожу с ладони. Сначала я не почувствовал, потом защипало, и рука стала скользить.

— Ещё немного!

Кулешов качнулся вперёд всем телом. Пушка тяжело перевалилась, выровнялась и покатилась быстрее, чем мы хотели.

— Держать!

Я успел отдёрнуть руку. Лобанов и Чумаков навалились, трос натянулся, Белов снова упал, но не отпустил. Орудие остановилось в нескольких шагах от края.

Мы постояли молча, согнувшись.

Первым выпрямился Мухин.

— Вот теперь к машине можно. Только передок нужен.

Лобанов указал на кусты за дорогой.