Czytaj książkę: «Главная роль – 3»

Глава 1

Старообрядец старообрядцу рознь. Радикал всегда радикал, и старообрядец из таёжного скита – тот да, даже царю гостевой комплект посуды выдаст, а собравшиеся в доме Евстафия – он человек состоятельный, и кирпичный двухэтажный особняк себе отгрохал знатный – ничем, кроме количества пальцев в крестном знамении от прочих православных в целом не отличались. Иначе и нельзя – общество выдавит, оно презрение к себе чувствует, а иначе как гордыней и презрением к окружающим любой радикализм объяснить нельзя. В столовой нас собралось три десятка человек, из «традиционных» только я и епископ Владимир. В остальном доме – еще пара сотен, переселенцы‑единоверцы. Дом от этого весь день наполнен звуками молитв, шагов, обрывками разговоров.

Душу греют веселые «детские» звуки – играют маленькие подданные, в большом особняке, набитом мебелью да картинами, увитом сетью «тайных», предназначенных для слуг, переходов, детворе всегда есть чем заняться. Сейчас – вечер, и по темноте всех загнали домой, а днем им открывается доступ в огромный, засаженный яблоками, крыжовником, смородиною да пихтами, сад с настоящим прудом – когда‑то в нем, по словам Евстафия, рыбки жили, но «деткам‑то нужнее, эвон жара какая стоит».

До ужина я успел посетить прием в доме градоначальника – некоторые «опальные» заводчики туда просочились, и я во всеуслышание подтвердил все сказанное рабочим – раскручивайте гайки, иначе потянется к вам бесконечная череда ревизоров да прочих проверяльщиков.

– Хватит людей гноить, – напоследок окинул я их хмурым взглядом. – Переселенцам помогли – за то вам благодарность и почет. Знаю, что рабочие с профессией хорошие деньги зарабатывают, но чернорабочий что, не человек? Мало платите – пёс с ним, тележку катить желающих хватает. Но платить надо честными деньгами!

Больше ко мне «опальных» не пускали, и общался я с отделавшимися легким испугом да теми, кто капитализм понимает чуть менее правильно, а потому до нитки рабочих не выжимает. Прилагающийся к производству «кластер»: жилье, школа, больница, столовая – на самом деле не такая уж и редкость. В Сибири, по крайней мере, но там народу сильно меньше, и оттого отдельный рабочий ценится больше. Рынок – штука безжалостная, и направить его «невидимую руку» куда надо может только государство.

Обиделись – даже социально ответственные. На Дальнем Востоке и в Сибири я, получается, инвестициями да ласкою одариваю, а здесь – прибыли удушаю. Пусть обижаются – я им не сват и не брат, и задачи у них – свои, а у меня – государственные. Сигнал подан, господа, будьте добры реагировать, потому что для всех нас будет лучше уметь договариваться по‑хорошему.

Расписав всех полезных для меня людей – это те, кому денег на хорошее можно дать – по завтрашнему дню, я откланялся и прибыл сюда, на обещанные чай с сухарями – Евстафий правильно понял, что я нифига не шучу, и добавку к меню подать распорядился только после согласования – пирог с крыжовником, сейчас как раз сезон, и такие пироги по всему Екатеринбургу пекут: в каждом саду растет.

Уверен, «заначка» с разносолами у Евстафия есть – специально под мой приезд и берёг, но в глазах стоят тысячи переселенцев, и даже мой казавшийся поначалу непробиваемым цинизм дал трещину. Ерунда, через пару дней приду в норму, а пока и так нормально – за предыдущую, такую, блин, вкусную во всех смыслах часть страны я набрал килограмма три, и похудеть будет даже полезно.

Рассказ об «изгнании индийского чёрта» в этот раз был встречен особо тепло. Евстафий выглядел именинником, и я хорошо его понимал – он в одночасье стал настоящей суперзвездой. Напрямую с ним – я же не раз свой рассказ повторял! – связывают полученные послабления в свободе вероисповедания. Благодаря Евстафию о старообрядцах заговорили в полный голос: в газетах, журналах, через слухи и откровенные небылицы. Традиционные православные иерархи держат лицо изо всех сил, в последние тысячи полторы километров через местных попов стараются не лезть, потому что Синод мне присылал наполненное ласковой бранью коллективное письмо, на которое я ответил многообещающим «очень надеюсь по возвращении встретиться с вами лично».

Дальнейшие расспросы заставили меня приуныть – давят на Евстафия и других местных. Капиталы старообрядческие на Урале крутятся нешуточные, за ними, помимо товаров, транспорта и спекуляций (чего уж тут греха таить), стоят конкретные производственные мощности. Какой бы веры не был подданный, если у него попробуют «отжать» металлургический комбинат на несколько квадратных километров плотно застроенной площади да пять‑шесть тысяч рабочих рук, с большим «портфелем» договоров с отечественными и иностранными партнерами, за это очень сильно прилетит. Да, в «уездном городе N» пару‑тройку лавок «купить» за пару копеек можно, но это же совсем другое.

Евстафию в этом плане не повезло – он же купец, «выдавить» его не мытьем, так катаньем не трудно. Условия, в силу моего к нему расположения, очень мягкие – даже бизнес перепродавать с большим дисконтом не требуется: оставляй управляющего да отправляйся, братец, на Дальний Восток – прущую туда лавину уже не остановить, и обычные православные молчаливо отдали его необычным. В Индии Евстафию делать нечего – у него характер деятельный, и на Родине его применить сподручнее.

– …Вот и решил я, Георгий Александрович – уеду!

Отхлебнув чаю из блюдечка – здесь все так пьют, мне нравится – я обратился к Владимиру:

– Батюшка, почему ничем не запятнавший своей репутации и не нарушавший законов добрый христианин терпит притеснения от других добрых христиан?

– Слаб человек, – печально вздохнул епископ. – Хозяином дома сего гордыня овладела…

Минут на десять за столом воцарился хаос – Евстафий сотоварищи начали винить в еретичестве епископа, тот – их. При этом никто не то что за бороды друг дружку не дергал, даже голоса не повышал – ругались вполне ласково, не забывая прихлебывать чаёк. Короче – видно, что не первый раз тема обсуждается, все уже привыкли.

Начав закипать – я же не железный – я громко раздавил в кулаке сухарь и велел:

– Хватит!

Мужики перепугались и изобразили раскаяние.

– Все вы здесь гордецы, – припечатал я их. – И сие – для Отечества нашего и душ ваших губительно. Нет в нас согласия – человек на человека волком голодным смотрит. Мне это, господа, решительно не нравится! Но с вас спрос маленький, а посему, Евстафий, в самом деле передавай дела своим да собирайся.

Владимир не совладал с собой и явил на лице победную ухмылку, почти сразу, впрочем, стертую. Не повезло – я заметил.

– В Николаевской губернии городок есть прибрежный, на Желтом море, в юго‑восточной оконечности Квантунского полуострове. Ныне он зовется Порт‑Артур, там три десятка лет назад капитан английский погиб, Артуром звали – отсюда название. Китайцы его под базу морскую готовили, да не успели. Мы тем же займемся, но это – потом, а пока быть Порт‑Артуру главным торговым портом в тех краях. Тебя, Евстафий, мы туда градоначальником отправим. К военным лезть не надо – у них свои задачи, у тебя – свои. Основная – присматривать за порядком в торговых делах. Другая, но для нас важнейшая – стараться крестить оставшихся там жить китайцев.

Епископ подобрался:

– Это в двуперстых‑то крестить? Ваше Императорское Высочество, нехорошо это! Этих вот, – окинул взглядом староверов. – Почему не любят? Потому что своих везде тащат. Один лавку открыл, глядь – через пять годков уже десяток. А ежели двуперстые китайцы заведутся? Да они весь Дальний Восток оттяпают!

– Евстафий, что будешь делать, если твои единоверцы да китайцы предложат от Империи отделиться? – спросил я.

– Известно, что – я таких сам удавлю, греха не побоюсь! – перекрестился купец.

– Там же флот Тихоокеанский, батюшка, – ласково улыбнулся я епископу. – Пока мелкий, но мы его приращивать будем. Войска ни староверам, ни тем паче китайцам не подчиняются. Подчиняются они Империи! Их там уже сейчас хватит бунт задавить, а дальше группировка еще увеличится. Так что, батюшка, – стер улыбку с лица. – Про «отделение» больше речи не заводи, а то решу, будто тебе оно одному и надо.

Владимир с выражением великомученика на лице поерзал на стуле.

– Город в честь англичанина нам в Империи не нужен, – вернулся я к основной теме. – Переименуем в «Евстафьевск».

Епископ скорбно покачал головой, купец возрадовался:

– Не подведу, Георгий Александрович!

– Не подведешь, – кивнул я. – Крепок в вере, побольше бы таких, – покосился на Владимира, заставив того поморщится.

Задрало это человечество! Любая сфера жизни превращается в ресурс, вокруг которого тут же образуются «интересанты», которые этот ресурс пользуют к своей пользе и ОЧЕНЬ не хотят допускать к нему других. Церковь богата, церковь владеет немалыми наделами, церковь не платит налогов, церковь устанавливает монопольные цены на комплекс оккультных услуг, от которых в эти времена никуда не деться. Крещение, свадьба, погребение – все это документально фиксируется попами, и гражданин Империи ни родиться, ни жениться, ни помереть без ее участия не может – «тугамент»‑то поп оформляет, и за это, собака такая, берет «добровольное пожертвование в установленном порядке». Не всегда, конечно – с голытьбы что возьмешь? Краюху хлеба принес, на семейный праздник пригласил, и то хорошо. Но это же меньшинство.

– Родился человек, сие радость для всех великая – новая душа в мир пришла! – принялся я давить взглядом Владимира. – А за крещение поп подарков требует. Да он первый должен от счастья плясать – паства прирастает, а с нею и мощь нашего Отечества. Мы, господа – оплот православия, вон там, – указал на Запад. – Доигрались, ишь чего удумали, «чья власть, того и вера». Это ж чистой воды еретики! Там, – указал на Юг. – Магометане, эти получше, ибо их Аллах «резать неверных» не завещал, а напротив – велел уважать и заботиться о «людях книги», в числе которых и мы. Тоже, получается, в еретичество впали. Там, – указал на Восток. – Вообще черт ногу сломит, все перемешалось за тысячи лет. Пес с ними, это азиаты, у них свой взгляд на мир и свои особенности, исправить которые мы не сможем, но для нас они вреда не несут – слишком они там друг дружку ненавидят. Только с Севера еретиков и нету – там медведи белые живут, да дивный зверь «тюлень», твари Божии к еретизму не склонны. И вот наш крестьянин, который, даром что неграмотен и больше всего на свете о поле своем печется – что правильно, ибо труд его в высшей степени богоугоден – сердцем недоброе чует. Враги кругом, и так уже много веков. Чует он тоску, чует – тьма наступает, и в церковь идет. У него денег‑то после податей да продажи урожая рубля три осталось до весны, а приходится свечку за две копейки купить, за крещение наследника выложить пятьдесят, да за венчание старшего ребенка – от восьми рублей. Получается – Империя с крестьянина деньги податями тянет, попы тянут, исправнику подарки дарить надо, а вокруг, на тысячи километров, мир в еретичестве утопает.

– Гнева в вас много, Ваше Императорское Высочество, – пожурил меня Владимир. – Господь – в небесах, да на Земле‑то люди. И Церкви служат люди. Им что, с голоду помирать? И нет в Церкви крохоборов, с понимаем все, ежели человек за обряд дар принести не может, так отслужат.

– Зашел я в храм Тобольский, – откинулся я на стуле. – А там, значит, бумажка висит, прямо у входа, на виду стало быть. За службу по покойному, мол, благословляется рупь за взрослого человека и пятьдесят копеек за маленького. Это, батюшка, как рассчитывали? По весу?

– По грехам, – буркнул он.

Обиделся.

– И еще приписочка на бумажке той – мол, от половины до рубля, это в церкви отпеть. А ежели со всем усердием в последний путь покойного проводить, от церкви и до кладбища, уже десять рублей «дарить благословляется». Это что же, спасение более качественным будет? Господь шаги посчитает, да усердие поповское? Или вы типа артистов бородатых – состоятельного человека одним обычаем хороните, бедняка – другим, типа как за ваши деньги и споем, и спляшем чего надо?

– Смирите гнев да обиду, Ваше Императорское Высочество, – мягко попросил Владимир. – Бумажка бумажкою, да только по всему Уралы ныне и крестят, и отпевают без даров.

– Прижало потому что, – фыркнул я. – Это же кретином надо быть – в тяжелые времена у голодных людей последнее забирать. Они же обидятся и начнут попов на вилы сажать, вместе с полицией и армией. Я хороших, крепких в вере да человеколюбивых служителей РПЦ за свое путешествие видел много, и радостно мне от этого – не все потеряно.

– А чего же тогда гневаетесь, Ваше Императорское Высочество? – развел руками епископ.

– Потому что тенденции не очень, – признался я. – Ежели словеса отбросить, да трезвым взглядом посмотреть, в государстве нашем сложилась монополия на духовные услуги.

– Не услуги то, обряды! – нахмурился Владимир.

– Ага, – не стал я спорить. – Монополия, батюшка, хочет только одного, без исключений – получать побольше денег да влияния. Людям деваться некуда, а посему любые «дары» нести будут, на какие поп деревенский укажет.

Одной пропагандой заставить крестьянина повесить всю жизнь знакомого попа на колокольне не заставишь – он для этого обиды долго копить должен.

– А бывает и по‑другому, – заметил Епископ. – Приходят с подарками, да просят за урожай помолиться. По осени недовольны остались – пришли да зубы выбили. По весне снова с подарками – помолись за урожай, батюшка. Помолится, по осени последние зубы потом выбивают. А он и не жалуется – понимает, что людям деток кормить нечем, через то озлоблены они и что творят – не ведают. На третий год в село какой‑то язычник пришел, говорит крестьянам, мол, волхвы‑еретики в дикие времена землю семенем своим удобряли, и оттого земля родила хорошо. Пошли с ним к попу, значит, и говорят – давай, батюшка, удобри‑ка землицу. Плакал тот, да деваться некуда – пришли‑то с дрекольем. По мне так лучше добрым христианином мученическую смерть принять, да слаб в вере тот пастырь оказался – сделал все, что от него требовали, да в слезах в епархию поехал. Ныне в монастыре северном грех свой великий искупает.

– Нет в мире совершенства, – вздохнул я, поразившись особенностям быта сельских священников.

– В земном мире, – поправил Владимир.

Инциденты всегда есть, но смотреть‑то нужно на ситуацию в целом, а потому отдельными специфическими моментами смело можно пренебречь.

– Долго Русская Православная Церковь была Торжествующей. Оттого гниение в ней, гордыня да гнев поселились. Устроили из Церкви рынок – так давайте рыночными методами и пользоваться. Монополия стагнирует и требует влияния да доходов. Можно ей по сусалам надавать, да только попов на каторгу гнать – последнее дело, ибо в массе своей они верою и правдою Господу нашему служат. Посему работать придется аккуратнее – вот я, батюшка, и начал. Теперь в трех городах да кусочке Николаевской губернии будет у вас, прости‑Господи, конкурент. Господь один у нас на всех, а служить ему по‑разному предлагают. Вот и соревнуйтесь промеж себя, пастве на радость. Об остальном я с Синодом говорить буду, вам оно, батюшка, не надо, при всем моем к вам расположении – а оно велико, ибо вижу я, как вы с другими служителями Церкви о пастве заботитесь.

– В Синоде‑то поумнее меня люди сидят, – выразил Владимир лояльность начальству.

«Симфония», мать ее за ногу – вся власть от Бога!

Вечером, когда я уже лежал на кровати в выданной мне градоначальником комнате, в дверь аккуратно поскреблись. Вздохнув – нет цесаревичу покоя! – я велел войти, и Остап с виноватым видом протянул мне телеграмму. Сердце ёкнуло – что‑то очень срочное, а такое, как правило, грозит проблемами. Велев секретарю зажечь лампу да подождать на стуле, я развернул телеграмму. Писала матушка‑Императрица:

«Георгий, придется прервать твое путешествие. За тобою вылетел этот ужасный летательный аппарат. Нас заверили, что он вполне надежен, но я все равно буду молиться за твое благополучное возвращение. Прошу тебя, береги себя. С любовью, твоя матушка Мария».

Земля словно ушла из‑под ног – такая спешка нужна только в одном случае, и думать о нем мне совсем не хочется.

Твою ж мать.

Глава 2

«Пепелац – 2.0» был ужасен, но нужно отдать должное – за прошедшие три месяца офицеры (а они там все офицерами числятся) Учебного воздухоплавательного парка проделали огромную работу. Место корзины заняла почти нормальная, деревянно‑перкалевая кабина, крепящаяся канатами к трем (для надежности, видимо – один порвется, сможем приземлиться на других) баллонам сигаровидной формы. Стекол нет, движок стоит тот еще: тарахтит, дребезжит, плюется горячим маслом и так и норовит подпустить выхлопа в кабину. Дело свое, однако, делает – благодаря попутному ветру мужики в кратчайшие сроки добрались сюда из Казани, где у них один из опытных полигонов, за ночь провели техобслуживание, и ранним утром мы уже поднялись в небо.

Только тренированный морскими путешествиями организм позволил мне почти без последствий терпеть качку – кабину трепал ветер. К счастью – снова попутный, и этот факт сработал на мою репутацию: чудо, не иначе! Еще в кабине было холодно, и я радовался, что с собой мы с Барятинским взяли запас горячего чаю.

Остальные князья не полетели – сопроводив это дело подобающей речью, я отправил их в инспекцию по Центральным губерниям, готовить доклад на тему будущего неурожая. Не поодиночке: с хорошо себя показавшими за время путешествия солдатами Конвоя и при поддержке тамошних казаков – я воспользовался своей должностью атамана и написал князьям рекомендательные письма с просьбой посодействовать.

От высоты закладывало уши, шапка на меху – подарок сибирских ремесленников – и шинель неплохо спасали от холода, и, если бы не качка да душераздирающие всхлипы двигателя, сидеть в кресле пристегнувшись ремнем было бы даже приятно.

Вчерашний день прошел в режиме наскипидаренной лошади. Быстрый «брифинг» за завтраком с князьями, потом, прямо в пути диктуя журналисту должное закрепить разгон митинга интервью, я промчался по Екатеринбургу, потратив на каждую встречу не более пятнадцати минут. Заготовленные для разговора с рабочими, но не понадобившиеся тезисы прекрасно будут чувствовать себя в газетах. А вы знали, что Маркс и Энгельс жили под одной крышей? Интересно, зачем это двум половозрелым мужикам, учитывая, что Энгельс на своих бабах женится только когда те оказывались на пороге смерти? А еще я слышал слухи о том, что у Маркса есть усыновленный Энгельсом внебрачный ребенок от служанки. Очень классово солидарно! Кстати, вот пишет Маркс «Религия – это опиум для народа». Видели опиумные бунты? Нравится? Вот гражданин Маркс считает, что прийти в церковь и притон – это то же самое. Это же, извините, сатанизм!

Покритиковал и по делу – какой‑то мутный чел из городского заксобрания Владивостока в моем времени как‑то заметил, что надо бы мне «обозначиться» и сделать разгромный ролик про коммуняк. Странный, всем же понятно, что коммунизм не работает, но верхи общества почему‑то продолжают бояться. Так как предков грязью мне поливать не хотелось, а быть «рукопожатным» хотелось очень, бложик был снят про «Капитал». Читать эту муть? Пф, делать мне нечего – в Интернете есть все, что нужно, и я кропотливо пересказал все, что вспомнил, журналисту.

– Я могу понять людей, которым хорошо одетый и образованный молодой человек наговорил небылиц. Сам этот молодой человек «Капитала», как правило, не читал – максимум фрагментированные списки, написанные непонятно кем. Говорит он уверенно, говорит приятные вещи – об эксплуататорах, добавленной стоимости и о том, как было бы хорошо построить по всему миру государство рабочих и крестьян на основе равенства и братства. Идея эта притягательна, но «Капитал» и заложенные в него мысли являются чистой воды утопией, сиречь – невозможными к исполнению. С XVI века такие книжки время от времени пишут, описывая в них идеальный с их точки зрения мир. «Капитал» – всего лишь очередная такая книга, и рабочий, который попытается начать действовать в соответствии с выкладками господина Маркса, просто послужит орудием в руках самих же капиталистов.

Основной эффект от «пробежки» по важным людям вылился в закладку нового рельсового завода. Оборудование прибудет еще не скоро – американское, через Атлантический океан, и дальше по железным дорогам и рекам. Интенсифицировать строительство Транссиба тяжело – это же какая махина! – но я буду стараться. Помимо продукции, нужен завод для другого – показывать остальным как нужно делать. Влияния на рынок почти никакого – не столько для него рабочих нужно, чтобы влиять на общий уровень зарплат, но кому надо – тот поймет, а остальным придется перестраиваться по мере давления закона.

Вечером, перед сном, поговорил с Кирилом о делах торговых:

– Продали товары колониальные, Георгий Александрович. Деньги на вашем счету, – он сверился с блокнотом и продолжил. – Заводы кирпичный да цементный куплены – конкурс выиграли американцы, предложили лучшую цену. Прибудут в Москву зимою, к весне американцы их построят и запустят. Управляющего нашли, он уже занимается поиском рабочих и документацией. Лично генерал Апостол Спиридонович Костанда, исполняющий обязанности губернатора московского, интересоваться изволили, в каком месте вы бы хотели строить ваши заводы, но просит не трогать Кремля.

– Не тронем, – фыркнул я. – Отпиши ему, что до начала работ я непременно в Москву загляну, решим.

«Большую деревню» нужно потихоньку перестраивать – сейчас она вступить в должность столицы вообще не готова, а Петербург мне не нравится – дело не в климате, а в том, что как‑то слишком легко по нему из акватории Балтийского моря с кораблей стрелять, а на стойкость поляков да прочих приграничных районов я не рассчитываю – да, наши войска в тех краях крепко по сусалам потенциальным вторженцам надают, но, если все будет плохо, придется задействовать старых добрых генералов: Мороза, Бездорожье и Расстояние. Не факт, что до этого дойдет – у меня ведь хороший план на Большую войну – но лучше перестраховаться.

– Привилегию на Сибирий немцы для нас оформили поразительно быстро. По слухам, этому посодействовали сами кайзер Вильгельм.

Надо будет Маргарите по этому поводу письмо написать и похвалить в нем скорость немецкой бюрократии – Вилли порадуется, что я не оставил без внимания его не особо важный, но бесспорно приятный и позитивный жест.

– Первыми право на производство для внутренних нужд, без права экспорта, немцы и купили, – продолжил Кирил. – Следом – японцы, американцы, далее французы и англичане. После этого заключили контракты с…

– Со всеми, кто может себе позволить, – подсказал я способ не перечислять всю Европу.

– Так точно, Георгий Александрович, – улыбнулся торговый представитель. – Сейчас идут переговоры с австрияками – столица подключилась, цену в два раза подняли, теперь торгуются.

С чисто человеческой точки зрения так себе – стрептоцид же много людей от смерти уже спас, а спасет еще больше. Но в политике «чисто человеческое» не применимо, и, если есть возможность слупить с врагов‑австрияков побольше, значит нужно это делать.

– Два с четвертью миллиона рублей без учета Австрии, – озвучил Кирил суммарный доход. – Уже на ваших счетах.

– Докторам не говори пока – я их награжу, но не напрямую.

В СССР была «сталинская» или «ленинская» премия, надо мне такую же себе завести, поощрять за существенный вклад в развитие Родины.

– Не надо им таких денег – люди доверчивые, добрые, проходимцам отдадут, и ищи‑свищи, – поддержал меня Кирил.

Да, и это тоже.

– Фабрика Его Высочества також благополучно куплена. Оборудование прибудет в Петербург к середине ноября.

Написал я как‑то братику Мише, что, мол, было бы круто ему собственный завод с игрушками заиметь. Просто проверил, насколько моя победоносная поступь по планете повлияла на «невместность» некоторых вещей. Повлияла нормально – маленький принц завод игрушек захотел очень сильно, чем несколько расстроил матушку, но вставать в позу она не стала – мал сыночек все‑таки, пусть поиграется. Полезно же – посмотрит и немного поучится как работает производство, поговорит с рабочими, считай – форма уроков естествознания. Скучно Мише, почти весь световой день учебе подвергается. Теперь будет куда сбегать время от времени – «извините, учителя и матушка, но у меня плановая инспекция на мою фабрику!».

– Дальневосточное паевое общество «По крупице» собрало и должным образом передало Империи первый пуд золота.

– Отлично! – обрадовался я.

Не могли не собрать – золота там на поколения вперед хватит, сейчас соберем «вершки», а когда технологии разовьются – это почти мой профиль, поэтому разовьются они очень быстро – доберемся и до «корешков» глубокого залегания. Надо будет пайщикам каких‑нибудь медалек вручить.

Отпустив Кирила, я с трудом уснул – очень нервничаю, и только князь Барятинский смог немного меня успокоить – как куратор Путешествия, он знает некоторые условные фразы, которые должно помещать в телеграмму в реально критических случаях. Таковых в матушкиной телеграмме не было, но… Но она же могла от горя про «шифровки» забыть или не знать их вовсе! Если Александр умудрился умереть, мне придется туго – я критически не готов, и, если в провинциях получалось хорошо справляться на голой, подкрепленной высоким происхождением и положением уверенности, в столице это не прокатит. Странности начнутся со старта – я не знаю многих их тех, кого должен знать Георгий. Ладно, разберемся.

А вот Андреич на «пепелац 2.0» проник чуть ли не явочным порядком – натурально на коленях просил с собой взять, потому что страшно пускать меня в небеса. Сцена была трогательной, а потому дядька в полет был допущен – теперь чаем распоряжается, наполняет нам с князем кружки и очень старается не смотреть на землю.

Летит со мною и Остап. Этот высоты не боится – во Франции на воздушном шаре летал, там это относительно модный досуг. С собою секретарь везет огромный пакет бумаг. Это – плоды кропотливого, многомесячного труда, которым я занимался в свободные от других дел минуты. Бумаги крайне ценные – в них частично описаны мои планы на будущее (показывать можно только Александру, если он жив, а если нет… Об этом лучше не думать), по отдельным папкам разложено «прогрессорство» в тех сферах, где я шарю. В основном – геология, металлургия (так себе, но я осторожно надеюсь, что полухаотичные обрывки моих университетских знаний подскажут ученым верный путь), немного химия и фармацевтика в виде пенициллина. Имеются планы реформ государственных и силовых структур, максимально подробные карты ископаемых – страны за пределами наших границ описаны мною не очень, потому что в университете меня это не шибко‑то интересовало, равно как и преподавателей – все равно не наше. Даже если «пепелац» неудачно рухнет, эти бумаги уцелеют, и, если попадут в толковые руки, помогут Империи стать немного лучше. Не хочу так – знаю я этих деятелей: «прожекты покойного Высочества интересны, и мы даже пару самых легких пунктов в жизнь воплотим, но остальное диктовали горячность и молодость».

Смотреть вниз, на простирающиеся под нами реки, поля, озера, леса и поселения, было интересно. В первую очередь в глаза бросились оккупированные переселенцами и грузами дороги. Это сколько людей в Манчжурию валит? Сотни тысяч, если не миллионы! Сколько рабочих рук уплывает из привыкших к перенаселению губерний? Насколько тамошним фабрикантам придется повысить зарплаты из‑за кадрового голода? Насколько упадут цены на потребительские товары – спрос‑то уменьшился? Или наоборот – вырастут из‑за тех самых повышений зарплаты? Буду очень внимательно следить.

С людьми понятно, а вот картины ландшафта меня удивили – стоило подняться над землею, и даже мне, очень далекому от сельского хозяйства человеку, стало понятно, что неурожай будет страшный. Пожелтевшие раньше времени травы, обмелевшие водоемы, кое‑где – следы больших лесных пожаров. И так – верста за верстой, на сколько хватало глаз.

Попутный ветер позволил добраться до Перми всего за два с половиной часа. Приземляться пришлось на лугу, потому что нормального «шаропорта» здесь пока не завелось. Дирижабль штука в целом затратная – нужны большие эллинги, причальные мачты, комплекс заводов: оболочки шить да гелий добывать, водород‑то от искорки взорваться может, а гелий так не умеет. Короче – пахать и пахать, и я прекрасно понимаю, почему Великие державы это направление развивать не торопится – долго, дорого, сложно, ненадежно. Пусть дальше так и считают.

Не обошлось без легкой клоунады – приземляться мы должны были в одном месте, а получилось в другом, и огромная масса собравшихся меня встречать людей была вынуждена в спешке, топча друг дружке ноги, бежать с одного луга в другой. Облегченно вздохнув – не разбились! – я подождал, пока местные подхватят сброшенные нами веревки и подтянут «пепелац» ближе к земле. Спрыгнув с добрых полутора метров, послушал ликование толпы, надкусил каравай, дождался окончания молебна и запрыгнул на дрожки, толкнув с них речь о важности развития аэронавтики, выразил благодарность пермякам за заботу о переселенцах, сослался на срочные государственные дела, пообещал народу еще в Пермь вернуться – она же близко, почему бы не съездить? – и убыл на вокзал, по пути поговорив с местными «главнюками». Ничего особенного – ждите князей с проверками, оказывайте содействие, готовьтесь к недороду.

Императорский поезд поразил меня в самое сердце. Синенькие, украшенные позолоченными орнаментами и гербами вагоны крепились к бодро попыхивающему, максимально возможной для него чистоты паровозу. Машинист, проводники, ремонтники и даже кочегары числятся офицерами Конвоя. «Вмиг домчим, Ваше Императорское Высочество!». Обстановка внутри восхитительная – имеется мой личный вагон со спальнею и кабинетом, есть вагон для прислуги, вагон для гостей – всего один, отцепили остальные для скорости, все равно стольких спутников нет – вагон‑ресторан, вагон‑уборная с горячим душем и ванной, в которую я с радостью опустился как только за окнами перестали попадаться машущие нам вслед люди – с меня помахать в ответ не убудет. Немного продрог за перелет, и физиологически теперь полностью счастлив: почти тишина, почти нет качки, теплая водичка с добавлением каких‑то приятно пахнущих ароматизаторов приятно греет тело. Душа, к сожалению, не поддается – меня натурально трясет, и даже для вроде бы привыкшего меня лица пермских чиновников и работников поезда показались какими‑то чересчур восторженными и одухотворенными.

Слухи! Чего это цесаревич так неожиданно ускорился – вплоть до полета на жутком «пепелаце»? Тут вариантов много, два – основных: либо ругать меня царь будет, либо нет уже того царя. Или скоро не станет – допустим, очень болен, и сейчас на последнем издыхании. А вокруг, мать его, Романовы со своими выкормышами, интригами, интересами и прочим. Романовы, большую часть которых я знаю только по именам и лицам – фотографии помогли заполнить пробелы в «памяти». И помощи ждать неоткуда – матушка‑Дагмара, опытная паучиха, меня в кокон со всей материнской любовью окутает и будет дергать за приятные ей паутинки. Братья Александра – это вообще жесть, потому что эти упыри в аппарат врастали десятки лет. Остается только ближайшая родня – сестренки да Миша, да поколение Романовых плюс‑минус моего нынешнего возраста – эти еще оскотиниться, возможно, не успели, и будут не против построить карьеру под моим лидерством, в процессе немного потеснив вросших в высокие кресла родичей.

Трое суток занял путь до столицы. Телеграф сохранял тревожное молчание, прервался и поток писем. К концу пути я уже настолько извелся, что начал думать совсем уж плохое – меня аккуратно отделили от прикипевшей за время Путешествия свиты, поместили в информационную блокаду, и, ежели где‑то на путях вдруг сдетонирует чемоданчик, никто ничего не заподозрит – эх, такой многообещающий Наследник был!

В Петербург мы не поехали, отправившись в Гатчину – тамошний дворец был выбран Александром в качестве цитадели после череды покушений. «Гатчинским затворником» называют царя фрондеры и простые сплетники, при этом многозначительно ухмыляясь: тут тебе и «трусость», и символизм в виде Павла I, который был первым «гатчинским затворником». Я правильность решения Александра признаю, но сам в Гатчине жить не стану – у меня очень много планов и дел, а отсюда в Петербург мотаться замучаешься.

Прибыл я на Варшавский вокзал, и, посмотрев в окно на набившийся в здание народ, на пару мгновений крепко зажмурил глаза, чтобы открыть их и посмотреть снова – нет ли ошибки? Ошибки, увы, не было – вот Мария Федоровна, вот сестренки и Миша, вон там выстроились Александровичи, там – Константиновичи, меж этих двух групп распределились Николаевичи.

Нет царя.

Глава 3

Держать лицо – это необходимый навык для любого человека высокого ранга, и собравшиеся на вокзале им владели в полной мере. Я – не исключение, поэтому сошел с поезда с высоко поднятой головой, успешно победив дрожь в коленях. Не сожрут же они меня? По крайней мере, не сожрут прямо сейчас и даже в ближайшие недели – важно помнить о неторопливости хроноаборигенов и их любви к долгим размышлениям. О, Победоносцев – прямо за улыбающейся мне императрицей стоит, отражает круглыми очками падающий из окон свет и держит «покерфейс», но поза выдает напряжение – он, как обер‑прокурор Священного Синода, имеет ко мне очень много вопросов, а я возлагаю на Константина Петровича некоторые надежды. Потом пообщаемся.

Рядом с невысокой, сохранившей красоту и фигуру, «матушкой» стояла еще более миниатюрная, симпатичная Ксения. Одинаковые платья и шляпки наталкивают на размышления, а вот маленькая девятилетняя Ольга одета в другие цвета. Потенциальная детская травма так‑то – детей нужно любить одинаково, а не демонстративно выделять кого‑то одного. Мише в этом плане еще хуже – стоит во втором ряду, и на него, судя по всему, всем плевать: оригинального Георгия на всякий случай в цесаревичи готовили, но на «запаску для запаски» до смерти Николая старательно забивали – в письмах брата это четко прослеживалось. Миша расстроен – раньше у него было гораздо больше свободного времени. Немного коробит от его радости, что Александр начал брать его на рыбалку и в целом наконец‑то вспомнил, что у него есть младший ребенок: раньше внимания к сыну было сильно меньше.

Первой заговорила Императрица:

– Сын я рада, что ты добрался. Я вижу в тебе достойного наследника.

Мы с ней обнялись под вспышками фотокамер – мне пришлось наклониться, а ей – встать на цыпочки, и я, стараясь не двигать губами, прошептал:

– Папа жив?

– Слава Богу жив, – так же ответила она.

Настроение ракетой взлетело в небеса, на душе зацвели цветы и запели птицы. Александр жив! У меня есть время освоиться и подготовиться! Теперь нужно начинать отыгрывать роль охреневшей от свалившейся на нее ответственности, но смиренно принявшей ношу «запаски»:

– Мама, я справился? Я не подвел Никки?

– Глупый, – шепнула она и отстранилась, чтобы возобновить мероприятие.

Я раскланялся с сестрами и братьями, с дядьями и тётями, с чиновниками и попами, и произнес пару фраз о том, как рад вернуться домой. Запечатлев момент трогательного воссоединения на фото, мы с Императрицей, Барятинским и Победоносцевым погрузились в карету. Меня такой состав более чем устраивал, и, как только дверь кареты закрылась, я спросил:

– Что с папой?

– Прости, что напугали тебя, – смущенно отвела глаза Дагмара. – Саша упал с лошади, ударился головою и сломал ногу. Бедро. Только сегодня пришел в себя – к счастью, его разум остался с ним. Но перелом… – она закусила губу. – Доктора говорят, что более он не сможет ходить, если не случится чуда, – подняв на меня взгляд, с надеждой спросила. – Георгий, нет ли у тебя еще одного лекарства?

«Бедро» и «не сможет ходить» – значит перелом шейки бедра. На нынешнем уровне развития медицины не лечится, и быстро научиться это делать не получится. И без того больной после крушения поезда царь теперь будет прикован к постели, что выльется в пролежни, атрофию мышц и усиление всех имеющихся болячек. Может начать гнить и сломанная кость. Александр медленно, но неумолимо умирает. Что с этими Романовыми не так? Почему они так и норовят свалить на меня всю полноту власти, а не дать возможность тихо рулить из‑за кулис?

Отогнав обиду и жалость к себе, я отвел глаза, вполне искренне закусил губу от бессилия и покачал головой:

– Такого лекарства нет.

Всхлипнув, Мария Федоровна сильно меня удивила, прижав к себе и начав плакать:

– Прости меня, мальчик мой! Ты – такой молодец, и никто не вправе требовать от тебя большего, чем ты уже сделал! Ты так молод, тебя совсем к этому не готовили, а ты… – отпустив меня, она всхлипнула снова и приняла из рук Барятинского платочек с благодарным кивком.

Владимир Анатольевич получил должность руководителя Путешествием благодаря протекции Марии Федоровны, так что он не столько «мой», сколько ее человек.

Так, стоп! Я что, любимчик? А ведь логично – старшему сыну была уготована участь наследника, и это даже на семейные отношения накладывало отпечаток. С Георгием проще – на него можно было выместить не растраченную материнскую любовь. Миша? Мише пришлось довольствоваться грустной ролью «последыша» и остатками той самой любви. Та же ситуация с девочками – старшенькая Ксюша у Марии Федоровны любимая, в письмах это хорошо прослеживалось, а маленькой Ольге не повезло. Нельзя не учитывать и постигшее Романовых горе – сначала умер маленький брат Саша, совсем маленьким, а теперь – Николай. Ополовинила судьба сыновей Марии Федоровне, и уцелевшие теперь ценятся больше.

– …А ты сделал так, чтобы смерть нашего Никки не была напрасной, – продолжила Императрица. – Ты назвал его именем губернию, ты сделал так, чтобы она кипела жизнью – ах, мой милый Никки так любил жизнь!

– Больше всего на свете я бы хотел, чтобы он был с нами, – эти мои слова тоже были почти искренними. – Если бы только тот китаец нас перепутал…

– Никогда! – взвилась Императрица. – Слышишь, никогда, никогда не говори таких ужасных слов!

Точно любимчик.

– Прости, – шепнул я, опустив взгляд.

– Ах, Жоржи! – она ласково обняла меня за плечи. – Мой бедный, бедный мальчик. Даже не могу представить, насколько трудно тебе пришлось – на другом конце мира, в окружении варваров, с телом брата на руках и совсем один…

Воспользовавшись паузой, я вставил:

– Я не был один, мама. Со мною были преданные друзья, – вымучил улыбку на Барятинского.

– Как я рада, что вы согласились разделить путешествие с Никки и Жоржи, Владимир Анатольевич! – похвалила своего протеже Мария Федоровна, вытерев платочком последние слезы. – Как хорошо, что Жоржи было на кого опереться в эти страшные дни!

Очень быстро взяла себя в руки – ну так Императрица, и я вообще удивлен, что она позволила себе подобную сцену. Так и запишем – в ближнем круге Дагмара позволяет себе расслабиться.

– Хотел бы я сделать больше, – ответил Барятинский.

– Одна доля у вас с отцом, – вздохнула Императрица, вернув внимание на меня. – Он тоже никогда не хотел править Империей… И я точно знаю, что ты справишься так же хорошо, как и он, Жоржи! Эти слова рабочим о том, что ты – «тень брата твоего» были прекрасны, но, прошу тебя, не смей себя недооценивать!

И в мыслях не было – я объективно очень хорошо справляюсь.

– Вот так, в одиночку, предстать перед разгневанной толпой этих ужасных социалистов и заставить их разойтись – это было так отважно, мой мальчик! Но ты больше никогда не должен бросать им подачек – они понимают только силу! Ничего, пять лет – это большой срок, и о твоем обещании все забудут…

Поохали, поахали, похвалили, пережили быстрый катарсис, и теперь можно переходить к «правильному» состоянию дел – холеными и ласковыми материнскими руками аккуратно ставим разошедшегося сыночка в стойло.

– Ах, о чем я только думаю! – «опомнилась» Мария Федоровна. – Мы так долго не виделись, нам столько нужно рассказать друг другу!

– Я думаю о том же самом! – перехватил я инициативу. – Мама, Константин Петрович, у нас с Владимиром Анатольевичем есть одна очень важная тайна. Я бы хотел как можно скорее поделиться ею с вами и папой.

Один долгий бенефис у царской кровати, и после него можно будет действовать на основе реакции родственников и Победоносцева – в принципе, Константин Петрович тоже почти член семьи. Либо подивятся потере памяти и подтвердят мою легитимность в качестве цесаревича, либо я очень на них обижусь и начну науськивать подхватившего титул Мишу против старших Романовых.

– Что случилось, Жоржи? – дернулась Мария Федоровна. – Всем, кто сейчас здесь, ты можешь доверить даже свою жизнь!

Помимо любопытства, я вижу здесь еще и желание завладеть очень ценным «инсайдом», и, может быть, предложить свои услуги в правильности подачи информации царю.

– Простите, мама, – изобразил я смущение и усилием воли заставил щеки покраснеть. – Это очень больно, страшно и стыдно, и я просто не смогу заставить себя повторять это снова и снова.

– Это как‑то связано с Маргаритой? – прищурилась она на меня.

Вот мы и добрались до «Вопроса номер один». Приосанившись, я удивленно спросил:

– Мама, почему вы оскорбляете мои чувства к Маргарите, называя их «больными, страшными и стыдными»?

– Мальчик мой, не горячись! – ласково улыбнулась Дагмара и пошире открыла глаза, дабы придать себе безобидный вид. – Я вовсе не имела ввиду ничего подобного! Я вижу, ты вернулся домой настоящим наследником… – лицо стало обиженным. – Но разве прилично оскорблять такими подозрениями собственную мать и Императрицу?

Страшный человек моя новая мама.

* * *

Гатчинский дворец, детище архитектора Антонио Ринальди, выстроенное Екатериной для графа Орлова, утопал в людях. Плац перед дворцом, на котором Павел I когда‑то развлекался муштрой лично преданных солдат, оккупировали Конвой и лейб‑гвардейцы. Просто так пройти мимо них не получится – готовились же, и при всем моем стремлении как можно скорее добраться до царя, пришлось постоять под нежарким, то и дело прячущимся за тучками солнцем, посмотрев маневры и дав служивым должным образом меня поприветствовать.

Внутри дворца – примерно то же самое, но в исполнении Двора. Двор – это полноценная государственная структура сомнительной полезности, но воспринимать ее как набор интриганов, шарлатанов да кретинов нельзя, потому что на немалую часть представителей Двора ложатся самые настоящие обязанности, порой с дворцовой жизнью не связанные – например, Мария Федоровна командует когортой дам, через них держа руку на пульсе своих многочисленных благотворительных проектов. Дамы имеют чины и должности, пусть и не отображенные должным образом в Табели о рангах – чтобы патриархальные мужики не обижались: «нас что, к бабам приравняли?!». Не приравняли – Петр I просто выстроил отдельную иерархию, намеренно не став указывать, какому мужскому чину соответствует, например, «камер‑фрейлина». Эмансипация эмансипацией, но я тут тоже, пожалуй, ничего менять еще долго не буду – ну не поймут!

Как правило, карьеру при Дворе девушки начинают молодыми и незамужними – и то, и другое является непременным условием для получения гордого звания «фрейлина». У матушки на данный момент их почти две сотни, и немалая часть помыслов Императрицы, как и усилий неженатых, крутящихся при Дворе мужиков, направлены на выгодные как для фрейлины, так и для Императрицы с ее протеже, свадебные «партии». Примером является князь Барятинский – в свое время женившись на фрейлине, он сделал вот такую вот карьеру, вызывая у окружающих закономерное желание сделать так же. Помимо перспектив, фрейлина на свадьбу получает от Императрицы приданное – не миллионы конечно, но кому надо, тот условный чайный сервиз с личным вензелем Марии Федоровны оценит по достоинству.

Удачно женившись (исключения, конечно, бывают, но кто виноват, что муженек в преферанс играет да за воротник закладывает?), фрейлина должности лишается. Дальше «вилка» – либо покидает Двор (формально, возможность «доступа к телу» при большом расположении Императрицы остается), либо переходит в следующий чин – камер‑фрейлины или камер‑девицы. Их уже сильно меньше – даже двух десятков не наберется, как правило они являются женами очень важных людей. Особо ценные кадры получают перспективу повыситься до статс‑дамы: те, что кланяются и улыбаются мне сейчас, обладают возрастом за тридцать, а парочка красуется благородной сединой в волосах. Статс‑дам у нас около десятка.

На вершине иерархии стоят гофмейстерины и обер‑гофмейстерины, исполняют те же обязанности, что и мужики‑гофмейстеры. Быть «душкой» и женой кого‑то из государственной верхушки здесь уже недостаточно – гофмейстерины заведуют канцелярией Императрицы и свитой Марии Федоровны и Великих княжон. Топ‑менеджер он и в Африке топ‑менеджер, и компетенцию нужно иметь соответствующую – там одной только бухгалтерии на целый Кабинет, и не понимающая в ней обер‑гофмейстерина быстро с должности вылетит. Гофмейстерины у Императрицы есть, четыре пожилые дамы, а вот вакансия обер‑гофмейстерины сейчас пустует, при случае спрошу у мамы, почему так.

Здесь же я познакомился с людьми, которые состояли со мной в переписке «по делу» – сотрудниками Министерства Императорского двора, конкретно – Двором Его Императорского Высочества. Министерство Императорского Двора – та еще махина. Она рулит имуществом со всеми дворцами и Кабинетскими землями, организует питание обитателей дворцов, праздники и церемонии, распоряжается орденами и прочим. Оно же служит этаким «отстойником» для ведомств, которые в силу новизны или маленькой численности, бюрократически проще приписать Министерству Двора. Например – Императорская академия художеств и Императорская археологическая комиссия. Тоже порядок наводить придется, с болью и воем – в этом Министерстве самый большой рассадник всяческой знати, и, как следствие, ворья.

Забавно, но своего Двора я почти не знаю – работники Министерства это одно, но во Дворе имеется куча непонятных для меня «пассажиров» – часть была унаследована от Николая, часть кормилась с Георгия еще до отбытия в Путешествие. Со вторыми я заочно познакомился через характеристики Андреича и письма, и пришел к неутешительному выводу – собственный Двор мне придется обновить почти целиком, потому что за исключением кадровых служащих Министерства толку от него на данный момент нет. Кого‑то может и оставлю, когда поближе познакомимся, не могут же вообще все быть бесполезными.

Здесь – не провинции, здесь – самый центр Империи, и направленные на меня взгляды были другими. Восторг и верноподданничество лишь изображались – меня словно поставили на весы, обвешали мерками, и теперь подсчитывают параметры. Понять можно – репутация и ореол таинственности далеки от привычных хроноаборигенам, и теперь придворные пытаются понять, на что им можно надеяться, чего – опасаться, а на что – не обращать внимания. Все находятся на низком старте – о болезни царя здесь известно всем, а значит самое время потихоньку погрузиться в интриги, попытавшись сохранить или обрести высокое положение после смены монарха.

Неуместно, но я завидую Мише и Ольге – они в силу возраста на такие мероприятия не допущены. Нет здесь и Ксюши – по плану она должна была «выйти в свет» в начале лета, но этот трогательный момент был отложен в связи с трауром по Николаю. Могла бы выйти в свет сегодня, что было бы очень уместно в свете моего триумфального – пусть под соответствующей аркою пройти не довелось – возвращения, но подкачал Александр – он должен был официально представить дочь, но, походу, эта честь теперь перейдет ко мне.

Здесь же нашелся Петр Андреевич Каханов – будущий Красноярский губернатор, которому пришлось сделать крюк до Гатчины специально чтобы встретиться со мной. Грядущие дни будут целиком отведены «врастанию» во Двор и встречам со всеми подряд, так что поговорить с молодым (относительно, так‑то ему тридцать шесть лет) губернатором я еще успею.

Бездарно потраченные на светскую чепуху минуты складывались в десятки, десятки – в часы, и на третий из них я был уже готов плюнуть и просто уйти наверх, в Императорские апартаменты, и Дагмара это поняла – на правах первого лица поблагодарив собравшихся, она оставила их веселиться, и мы с Победоносцевым и Барятинским совершили променад по дворцовым коридорам, на контрасте с очень шумным залом для приемов казавшимися очень тихими и уютными. Во дворце жить можно, если очертить в нем жилую зону и не допускать туда кого попало – иначе о покое можно забыть.

Слуги с поклоном открыли перед нами двустворчатые двери, и в тусклом, вечернем свете из окон, по пушистым коврам, стараясь не крутить башкой на убранство – подразумевается, что я здесь не раз бывал, я прошел через вереницу комнат: гостиная, приемная, кабинет, бильярдная, курительная комната с камином, и остановился перед спальней, дав императорскому обер‑камергеру представить нас Александру. В дальнейшем этого не потребуется – просто день необычный, меня же впервые представляют в качестве наследника.

В спальне было душно – любят хроноаборигены при любой болячке закрывать окна да топить изо всех сил. Стены слева и справа оснащены окнами, дальняя от входа стена – камином с висящими над ним охотничьими трофеями. Медведь, волк, лиса – охотиться знать очень любит, но, если в прошлые века это работало в качестве тренировки и для демонстрации личной удали, теперь практической пользы это вообще не несет – чистый досуг. Императорской охотой заведует отдел Министерства Двора – Егермейстерская контора. Охотничьи угодья в их распоряжении огромные, дичь с них, помимо работы «мишенями», поставляется к столу Императора и Великих князей. К услугам высокородного охотника соколы, собаки, куча заточенных под охоту «юнитов», и вся эта машина неплохо сосет деньги из казны. Содержание Двора целиком обходится государству примерно в десять миллионов рублей в год, и от этого у меня чешутся руки – здесь оптимизация и рационализация нужны в первую очередь!

Александр III Александрович, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая и прочая, выглядел плохо: лежа на перинах под одеялом в кровати с балдахином, он тяжело дышал, потел лысиной и лицом и смотрел на нас мутными глазами, вымучив слабую, но очень душевную и любящую улыбку. Стоящий на прикроватном столике пузырек с надписью «Лауданум» объяснял мутность взгляда в полной мере, и я никоим образом не осуждаю Александра за «бесово зелье» – перелом шейки бедра очень болезненный, и остаток своих дней Императору придется учиться жить с болью. Что ж, если обрубить остатки человечности, такой расклад вполне приемлем и даже, прости‑господи, полезен – от Александра мне нужны только подписи в подсунутых мною бумагах, и в опиумном дурмане «закорючку» он поставит еще охотнее – чисто на доверии, не желая вдаваться в нюансы. О двух концах палочка, и мне придется как следует поработать с имеющими доступ к «телу», чтобы императорская подпись не появилась там, где не надо.

Императора наблюдали аж четверо лейб‑медиков – сопровождавший нас в Путешествии и типа вылечивший меня Алышевский среди них был, как бы продемонстрировав собственный карьерный рост – допущен к Самому, а значит жизнь удалась. Доктора поклонились, и, повинуясь кивку Дагмары, покинули спальню. Дверь за ними закрылась, и на меня, что называется, накатило – нифига себе, это же настоящий русский царь передо мною! Последний нормальный Романов, даром что сломался, даже в таком плачевном виде вызывал у меня странный для выросшего в «прогрессивные» времена человека трепет. На подгибающихся ногах я пошел к кровати.

– Здравствуй, Георгий, – слабым голосом поприветствовал меня Александр. – Прости, что не могу встретить тебя как должно.

Он вытянул руки, я послушно нагнулся, и мы обнялись. Самое время подпустить нервную шуточку:

– Как должно – это у Триумфальной арки?

Царь фыркнул – оценил, получается:

– Каждый шаг у них триумф. Каждая фраза – Высочайшее повеление.

Александр разжал руки, я выпрямился и уселся на освобожденный лейб‑доктором стул, глубоко вдохнул и начал рассказывать:

– Папа, мама, Константин Петрович, я должен вам признаться – в тот день, когда я заболел и ударился головою о кровать, я очнулся совсем другим…

Монолог был долгим, и я выкладывался так, как никогда в жизнь – плакал, заламывал руки, намеренно‑легкомысленно шмыгал носом, как бы показывая, что я вообще‑то двадцатилетний пацан‑«запаска» и мне очень, ОЧЕНЬ тяжело. На Марию Федоровну это оказало впечатление – начав тихонько плакать почти в самом начале, она продолжила делать это до самого конца. Александр удар держал лучше, на его лице проступал напряженный мыслительный процесс, которому, казалось, совсем не мешал лауданум. Когда я закончил, воцарилась пауза. Мария Федоровна обнимала меня за плечи, Победоносцев утратил «покер‑фейс» и смотрел на меня с подозрением – а не бес ли в Георгия вселился? То‑то он такой весь побеждающий и за свободу вероисповедания – чистой воды Лжепророк.

Приняв решение, Император окинул нас тяжелым взглядом:

– Никто и никогда не должен об этом узнать.

Это понятно – «увечный», а то и «слабоумный» цесаревич никому не нужен. Да, моя «адекватность» многократно подтверждена делами, но кого и когда это волновало? Припишут мне за спину «серого кардинала» – Барятинский, например, в силу возраста и чина вполне подходит – а я потом доказывай, что не верблюд.

– Что за ужасная череда бед свалилась на нашу семью?! Мальчик мой! – всхлипнула Дагмара, прижав меня к себе плотнее. – Я даже не представляла, насколько тебе было тяжело и страшно! Хвала Господу, что Никки мог поддержать тебя в самые страшные часы! Не переживай – мы сохраним твой секрет.

Это хорошо, но недостаточно.

– Есть и еще кое‑что, – продолжил я. – Владимир Анатольевич, простите, но могу ли я попросить вас оставить нас? Прошу вас, не считайте это недоверием, просто есть вещи, о которых должно знать как можно меньше людей.

– Владимир Анатольевич, это – семейное дело, – продублировала нормально Дагмара.

– Князь, я в высшей степени признателен вам за все, что вы сделали для моих сыновей, – прикрепил Высочайшую похвалу Александр.

– Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! – козырнул Барятинский и свалил.

– Когда Никки погиб, я много молился за упокой его души и просил Господа направить меня, – поднявшись со стула, я вынул из ножен положенную мне по регламенту шашку.

Победоносцев закаменел лицом и на всякий случай приготовился.

– И Господь откликнулся за мои молитвы, – продолжил я, обхватил лезвие свободной рукой и резко провел по нему.

– Жоржи! – испуганно воскликнула мама.

Пара капель крови сбежали по лезвию и испачкали ковер, я отпустил лезвие и показал рану, которая почти сразу перестала кровоточить:

– Мои слова могут показаться гордынею, но у Господа есть для меня план.

Вытерев рану платком, показал розовую полосу, которая через пару часов рассосется:

– И в мудрости своей он сделал так, чтобы следующего Наследника убить было очень сложно.

Немая сцена, занавес.

Глава 4

Удивительной силы человек Александр – ослабленный переломом и сотрясением мозга, одурманенный опиумом и моими стараниями испытавший чудовищный, двойной шок, он до самого рассвета рулил последовавшим после «исповеди» разговором, засыпая меня вопросами, несколько раз прерываясь на молитвы – в них я само собой деятельно участвовал – и вырабатывая для меня и остальных линии поведения в свете открывшихся фактов.

Началось это долгое обсуждение необычно – с острого приступа религиозного экстаза матёрого мракобеса Константина Петровича Победоносцева, который вогнал моих Августейших родителей классическим приемом «чмокни цесаревичу сапожок». При этом лицо его выражало щенячий восторг, глаза за очками сияли и набухали слезами, а задыхающееся от захлестывающей душу благодати нутро исторгало дрожащие, сбивчивые слова:

– Помазанник! Грядет Великая Россия! Счастье‑то какое, Господи! Всегда знал, всегда верил! Спасибо, Господи!

В высшей степени довольный обретением верного до фанатизма, нереально авторитетного и значимого союзника, я наклонился и за плечо поднял обер‑прокурора Святейшего Синода на ноги, сопроводив нарочито‑простецким, но передающим сердечное расположение и уважение, обращением:

– Встань, дядька. Негоже наставницу будущего Помазанника по полу ползать.

– Виноват, Георгий Александрович! – радостно проорал мне в лицо Победоносцев, в одночасье из одного из важнейших государственных деятелей деградировав до Андреича.

Нет, это неправильно – не деградация, а эволюция!

После этого все трое «зрителей» взяли себя в руки, и время до утра прошло полезно. Перегруз информации был критическим, поэтому от важных решений было решено воздержаться. Одно решение, впрочем, очевидно и так – в моем праве носить титул цесаревича не сомневался никто: многократно доказывал делом. Конкретику обсуждать тоже будем позже, и я не питаю иллюзий – когда шок пройдет, а новая информация уляжется в головах, абсолютного повиновения мне ждать не придется. Я же «молод и горяч», на меня такое свалилось, и даже волшебная регенерация (материальное подтверждение богоизбранности) не заставит маменьку и папеньку жадно смотреть мне в рот. В моем положении очень легко «зазнаться» и «сбиться с пути», и именно на это я бы в их ситуации и давил.

Остатков сил хватило не обидеть Андреича – камердинер проводил меня по моим личным апартаментам и рассказал о том, что в его отсутствие здешние слуги, как водится, «совсем распустились, все в пыли да паутине было, но ничего, я их быстро к ногтю прижму!». Поблагодарив деда – надо будет ему обер‑гофмейстера дать, оно и заслужил, и мотивация дорасти до обер‑камергера будет – я зарылся в оказавшуюся не такой уж и мягкой перину и с чистой совестью вырубился, увидев во сне скользящие в небесах дирижабли, усыпанные автомобилями улицы сияющих неоном городов и вгоняющую крестьян из глубинки в почти мистический ужас диковину «умнофон».

* * *

Проснулся я от собачьего тявканья и жалобных причитаний дежурного слуги Василия – мои лакеи были отпущены на недельную «побывку» к семьям, коими успели обзавестись еще до Путешествия. Не обделен в этом плане и Андреич, но его преданность мне обуздать сложнее, вот и дождался меня вчера. Потом с женами да детками перезнакомлюсь, интересно же.

– Под утро Его Императорское Высочество вернулись, Ваше Высочество. Не велено будить до особых распоряжений. Молю вас – уймите это прелестное создание.

– Гав!

– Я даю тебе особое распоряжение! – раздался молодой девичий голос, который я узнал – вчера успел послушать и запомнить.

Не выдержала сестренка Ксения, на часы поди с самого утра смотрела и кляла так удручающе медленно ползущие стрелки.

– Прощения просим, Ваше Высочество – будить не велено до особых распоряжений от Ее Императорского Величества.

Меньшего я от Дагмары и не ожидал – уже успела моих слуг построить как ей надо. Неудивительно – я здесь первый день, а она – живет. Завешанные шторами окна для определения времени оказались бесполезны, поэтому я посмотрел на висящие на стене часы. Почти три часа! Впервые в этой жизни просыпаюсь так поздно, значит и сам не представлял, насколько устал за последние дни. Казалось бы – чего такого, едь себе в комфорте Императорского поезда да в окно на Россию смотри, но «тряска» в союзе со вчерашней ночью высосали все душевные силы.

Потянувшись…

– Ее Величество велела мне передать ее особое распоряжение! – попробовала зайти с другого бока Ксюша.

…я порадовался отдохнувшему телу и свежей голове.

– Ваше Высочество, простите, но я позволю себе напомнить, что вы изволите шутить подобным образом с четырехлетнего возраста.

Не может слуга напрямую Великую княжну лгуньей назвать. Конкретно Василий не может – какая‑нибудь заслуженная пожилая воспитательница может еще и не такое, детей Дагмара воспитывала в строгости.

– Доброе утро! – громко поприветствовал я новый день в таком «старом», но уже таком родном мире.

Почти привык, и вздыхаю по благам цивилизации все реже.

– Братец, я как раз пришла проверить, не проснулся ли ты! – в третий раз за три фразы «переобулась» Ксюша. – Доброе утро!

Сразу видно любимицу Дагмары.

– Гав!

Великая княжна конечно же не стала вваливаться к одетому в одно исподнее мне, оставшись в гостиной – именно в нее ведет дверь. Спальню наполнили слуги, доведенными до автоматизма движениями распахнув шторы и взявшись приводить меня в порядок.

– Очень рад, что вы с Лиззи пришли, – продолжил я разговор.

– С Лиззи и Молли! – поправила княжна. – Молли, голос!

– Гав!

«Молли» – это собачка, которая предназначалась Мише. Как я отчасти и ожидал, ему пекинес не подошел – «дамская порода», писал он мне. Полагаю, не без закадрового участия сестер писал – поначалу‑то щенок ему нравился.

– Дрессировка идет хорошо, – прокомментировал я послушание собачки, пока на мои ноги надевали мягкие, домашние туфли.

Стоп, я этих туфель не одобрял, равно как и наряд в привычном уже стиле «милитари‑кэжуал». Мой гардеробщик тоже в отпуске, поэтому, пока Ксюша отвечала…

– Они такие умницы! Такие послушные! Дядька Макар, он из Егермейстерской конторы, говорит, что даже собаки охотничьих пород не так умны.

…Я спросил второго гардеробщика, Севку:

– Что это за наряд?

– Ее Императорское Величество просили, чтобы вы непременно надели его к обеду, – с поклоном ответил тот.

Ясно. Ладно, пока не дергаемся, не той величины вмешательство. Кивнув – продолжаем одевание – я ответил княжне:

– Макар свое дело хорошо знает. Это ему легко, а другой мог бы и не справиться.

– Дядька Макар – лучший псарь в мире, – «само собой разумеющимся» тоном ответила Ксюша.

Одевание‑умывание закончилось, и я вышел в гостиную. Справа, в соседствующем с заваленным почтой письменным столиком кресле, сидела одетая в заковыристой выкройки, умеренной пышности, кремового цвета, украшенном золотистыми нитями и кучей мелких деталей, платье, сидела Ксюша. Кожа ее лица была далека от «аристократической бледности», булавки и шпильки в высокой, на мамин манер, прическе блестели в свете окон.

По гостиной с совершенно несолидной Высочайших питомцев жизнерадостностью и любопытством бегали совсем уже взрослые пекинесы. Гладко вычесанная шерсть поблескивала на солнце не хуже булавок, носы тыкались во все углы, вызывая у лакеев тоскливый взгляд – собачья сопля на дорогущем шкафу XVII‑го века не нравится и мне, так что понимаю.

– Доброе утро, – улыбнулся я княжне.

– Доброе утро! – с радостной улыбкой отозвалась она. – Тебе письмо от Марго! – указала пальчиком на стол. – Давай откроем?

– А вдруг там наши с нею страшные секреты? – спросил я, опустившись в кресло по другую сторону стола.

Письмо‑то как минимум на половину будет на немецком, который я еще не настолько хорошо выучил – Ксения удивится, что ее брат забыл такой важный и знакомый с самого детства язык.

Надув щечки, княжна обиженно спросила:

– Братец, у тебя есть от меня секреты?

– Ну конечно же есть! – улыбнулся я. – А у тебя от меня секретов разве нет?

Совесть и воспитание в Ксюшиной голове победили любопытство и желание поймать братика на имитацию честности. Опустив глаза, она поерзала и призналась:

– Есть, – подняв взгляд, попыталась перехватить инициативу. – Но секретов в таких письмах не найдешь, они вот здесь! – подняла со стола конверт и показала мне.

Знаний немецкого хватило, чтобы увидеть герб Германской Империи и «кайзер Вильгельм II» в строке «отправитель».

– Наш добрый кузен Вилли решился! – обрадовался я и отобрал у сестры конверт.

Вскрывая бумагу ножиком, прокомментировал:

– В силу разницы в ранге, мне невместно писать ему первым…

– Я знаю! – похвасталась Ксюша.

– Не перебивай, – мягко попросил я.

– Прости, – признала она мою правоту.

Лиззи подбежала ко мне, понюхала туфли и потеряла интерес, отправившись исследовать основание напольных часов.

– Они тебя совсем не помнят, – расстроенно вздохнула княжна и оживилась. – Нужно показать это письмо папам. Я была у него два с половиною часа назад, но он еще спал, – на лице мелькнуло старательно отогнанное беспокойство, и она тихо спросила. – Братец, папа поправится?

Неудобный вопрос – кому будет приятно говорить девочке‑подростку, что ее отец неизбежно умрет, а остаток жизни будет прикован к постели?

– У папы очень плохой перелом, – вздохнул я, отложив момент извлечения письма из конверта. – Человеку для здоровья жизненно необходимо ходить или двигаться иначе. Будь мы с тобою крестьянами, можно было бы готовиться к похоронам.

Ксюша задрожала губами, в глазах появились слезы, и она набрала в грудь воздуха, чтобы изречь что‑то вроде «не смей говорить таких страшных вещей!».

– Но нам повезло, – не дал я ей этого сделать. – За папой будут ухаживать лучшие доктора, у нас есть Сибирий – он поможет при осложнениях, а скоро появятся новые лекарства. Врать не буду – ходить папа никогда не сможет, но со временем окрепнет.

– Слава богу, – облегченно вздохнула сестренка, крепко сжав одну ладонь другой.

Верит мне Ксюша – это очень и очень хорошо, потому что так мне гораздо легче превратить ее из маминой любимицы в моего агента влияния.

– А почему он не сможет ходить?

– Потому что бедренная кость крепится к тазовой такой круглой косточкой… – я показал на пальцах. – Семен, найди анатомический атлас с костями, – вспомнил, что такие штуки уже есть.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество, – поклонился «запасной» камердинер и ушел искать атлас.

– Подождем, – улыбнулся я и вынул письмо, протянув его сестренке. – Прочитаешь?

– Оно же секретное! – загорелись ее глаза.

– Для меня наши с Марго тайны гораздо ценнее, чем письмо от кузена! – с лицом безнадежно влюбленного кретина заявил я.

– Ах, братец, это так романтично! – восхитилась маленькая принцесса и сцапала письмо. – Короткое! – оценила объем. – «Здравствуй, мой милый кузен. Прежде всего позволь мне выразить надежду в скорейшем выздоровлении Его Императорского Величества»… Он и телеграмму папам присылал, мне матушка показывала, – похвасталась Ксюша и продолжила. – «Ваши дипломатические успехи, дорогой кузен Жоржи, вызывают у меня неподдельное восхищение, и я жалею, что в короткие мгновения пребывания в России упустил возможность лучше узнать вас. При первой же возможности я собираюсь вновь посетить величественный Петербург, но, увы, дела имеют свойство наваливаться безо всякого предупреждения, и ныне о такой поездке я могу лишь мечтать. Посему приглашаю вас, дорогой кузен, посетить Берлин с официальным либо частным визитом. Ваше расположение к моей драгоценной сестре стало для нашей семьи совершеннейшей неожиданностью. Не стану скрывать – неожиданностью приятной. Если ваши намерения в ее отношении серьезны – а они без сомнения серьезны, ибо вы – человек слова и не стали бы так жестоко шутить с чувствами юной дамы, прошу вас ответить согласием на мое предложение, дабы мы могли принять вас со всею полнотою германского гостеприимства. С уважением, ваш верный кузен Вилли». Братец, расскажешь, как у тебя получилось завоевать Китай?

А я его завоевал?

– Обязательно расскажу, – пообещал я. – За обедом.

– А тебе понравилось путешествовать на летательном аппарате? – спросила она и тут же пожаловалась. – Матушка запретила мне кататься на воздушном шаре.

– Не понравилось, – признался я. – Наверху холодно, сильно качает, а двигатель воняет и брызгает горячим маслом.

– Фу! – сморщилась княжна, и, решив не пытаться через меня «пробить» себе разрешение на аэронавтику, выкатила идею получше. – Можно мне поехать с тобой в Германию? Мы с Марго стали хорошими подругами, и я очень хочу познакомиться с нею лично.

– У меня нет ни одной причины не взять тебя с собой, – честно ответил я.

– Матушка не захочет меня отпустить, – пригорюнилась Ксюша, увидев главную проблему. Понизив голос, она открыла мне страшный секрет. – Она очень расстроилась, узнав, что ты любишь Марго. Матушка и папам считают, что тебе лучше жениться на этой клуше Елене Орлеанской!

Какое милое признание «Брат, я на твоей стороне!».

– Очень надеюсь, что у меня получится их убедить, – признался я. – Ты мне поможешь?

– Помогу! – с улыбкой кивнула Ксюша. – А ты тогда поможешь мне!

– С чем? – притворился я дурачком.

Приняв гордую позу, княжна изобразила светскую даму:

– Ах, братец, ты так хорошо понимаешь в дипломатии, но женское сердце для тебя – темный лес. Ты совсем не понял моих намеков!

Было бы что понимать.

– Мне рассказали, что вчера ты был очень холоден с Сандро! – подсказала она.

Я не был – улыбался, как и всем, но, видимо, нужно было выдать ему чуть больше внимания. Что я могу сказать по уши влюбленной девушке‑подростку? Что в приданное ей мне придется давать Сандро большую должность, на которой он скорее всего начнет воровать, забивать на обязанности и тащить наверх лично преданных дуболомов? Впрочем, здесь я вполне допускаю собственную ошибку – я его жизнь не изучал, знаю пару фактов и все. Сейчас у него очень хорошая репутация, он красив и богат, и, пусть и является родственником, в эти времена такой брак допускается. Что ж, попробую уделить Сандро больше внимания, введу его в собственный ближний круг и за годик‑другой станет ясно, можно ли на него положиться.

А вот Алексей Александрович, брат царя и чуть ли не полновластный хозяин русского флота, меня несколько напряг – о том, как нещадно он ворует, в мои времена знали чуть ли не все, а натянутая на холеную рожу улыбка в мой адрес имела хорошо различимые снисходительные оттенки. Как и все остальные, он вроде бы хвалил меня за присоединение Манчжурии, но фраза «без единого выстрела» была смазана сарказмом и вызвала на рожах его свиты тщетно скрываемые ухмылочки. Не уважает талантливого племянника – вот если бы я положил за новую губернию половину флота да пару сотен тысяч человек, вот тогда да – был бы молодец.

– Сандро – молод и в небольших чинах, – ответил я княжне. – Если я начну слишком сильно выделять его, те, кто старше, могут затаить зло и начать портить ему жизнь. Мы же этого не хотим?

– Ах, эти придворные интриги! – горько вздохнула Ксюша. – Никуда от них не скрыться!

Вздыхает не с полной самоотдачей, явно копируя кого‑то, и я кажется знаю, кого именно.

– Открою тебе секрет, – понизив голос, я немного наклонился над столом.

Сестренка скопировала позу.

– Я совсем не готов к ноше Наследника. Меня этому не учили, у меня нет в полном смысле СВОИХ людей, мое положение, пусть и кажется непоколебимым, очень шатко – я слишком давно не был в столице и даже не подозревал, что возвращаться сюда мне придется без нашего любимого Никки.

– Никки… – мелькнула на лице Ксюши тень былого, уже пережитого и потерявшего силу, но все еще царапающего душу горя.

– Поэтому мне нужно укреплять свое положение – матушка и папа вчера со мною согласились, и я знаю – они помогут. Но сила сторонников союза с Францией очень велика, и даже воли папам не хватит, чтобы их обуздать. Именно поэтому они против брака с моей любимой Марго – они переживают, что со мной может случиться что‑нибудь очень плохое. Я признаю их мудрость – опереться на уже существующую, сильную группу сторонников союза в Францией в моей ситуации безопаснее и надежнее всего. Но я – не боюсь, и во имя моей большой и светлой любви применю свои дипломатические умения, дабы очистить Двор от тех, кто рискнет пойти против меня. Ты мне поможешь?

Ксюша не подвела – без тени улыбки, всем видом демонстрируя, насколько она «за меня», она ответила:

– Помогу!

Глава 5

Отправленная Дагмарой служанка застала нас с Ксюшей за рассматриванием анатомического атласа – я как раз успел рассказать ей о том, как ноги крепятся к телу, и почему на данном уровне развития медицины поставить Александра на ноги невозможно – нет ни школы потребной хирургии, ни титана, из которого надлежит изготовить протез. Сложными переломами, рентгеном и металлургией я конечно же займусь, но пичкать принцессу тщетными надеждами не стал – даже если бы появилась возможность прооперировать царя в моем времени, не факт, что больной и усталый организм выдержал бы операцию. Вытерев Ксюше слезы своим платком, я взял с нее слово ничего не говорить младшим, и, повязав таким образом новую союзницу общей тайной, повел ее в столовую – сам бы не нашел, хорошо, что мамина слуга шла впереди. Помещение оказалось «столовой для семейной трапезы» – всего‑то с полсотни квадратных метров позолоты и мрамора, и стол на десять персон выглядел непропорционально маленьким. Помимо стульев, компанию столу составляли диванчики у стен. Пустое пространство последних заполняли электрические светильники и картины со «вкусными» натюрмортами.

В столовой мы встретили Мишу – улыбается, мы с ним хорошо по переписке сошлись. Как и я, одет в «милитари‑кежуал», что явно доставляет ему удовольствие. Дагмара – не сам же он додумался – таким образом демонстрирует преемственность и как бы указывает Мише, на кого в этом доме нужно быть похожим.

Встретили и одетую в бело‑синее платьице Олю: она смотрит на меня с вежливой, но ничего с родственными и личными чувствами не имеющей улыбкой. Это логично – прежний Георгий ушел на флот, когда она была еще совсем маленькой, потом было Путешествие, и теперь я в ее глазах почти чужой, взрослый дяденька. Это мы исправим.

За стол пока нельзя – ждем Дагмару, но конфигурация стульев за столом заставила призадуматься: пять стульев, два – во главе стола, три – по бокам. Коротая время, мы уселись на диванчик, и я расстроил великокняжескую родню:

– Я приготовил для вас подарки, но они еще в пути.

Это в дополнение к тем, что приезжали в Петербург после каждого посещенного города, а до этого – страны.

– Матушка говорила, что папам поправится, – решил Миша сосредоточиться на более важном вопросе.

– Конечно поправится! – заметила ему Оля. – Мамам – Императрица, она все знает!

– Папа поправится, но не сможет ходить, – поделилась почерпнутой инфой Ксюша.

И все трое посмотрели на меня.

– Папа поправится, но не сможет ходить, – подтвердил я, всем видом выражая сожаление.

– Только бы живой был! – выразил общее мнение Миша.

– Тц, не сглазь! – шикнула на него Ксюша.

Младший брат скуксился, поджал губы – обидна сестринская моральная оплеуха, а в этом времени и его возрасте может реально поверить в «сглаз» и получить травму, которая мне, как будущему Императору, не нужна совсем – Миша мне помогать должен, и делать это с полной самоотдачей, не отвлекаясь на комплексы и сожаления.

– Сглазов не существует, – укоризненно посмотрел я на Великую княжну. – Любая форма мракобесия: ведовство, колдовство, спиритизм – не имеет силы, и является всего лишь скверным, отравляющим душу способом убить время для скучающих бездельников. Помните об этом.

Миша посмотрел на сестру с видом победителя, Ксюша пожевала губами и наябедничала:

– Матушка покровительствует известному медиуму Марко Шкодре, по ее приглашению этот джентльмен приехал в Петербург. Меня не пускают на его сеансы, – грустно вздохнула.

– Шарлатан, – поморщился я.

Такая вот в эти времена мода – Европа и США буквально утопают во всяческих спиритах, медиумах, пророках, целителях и прочих мошенниках. Я полагал, что в свете «экзорцизма», «опиумных бунтов» и моих многочисленных высказываний о вреде оккультизмов‑сатанизмов как минимум с Императорского двора всю эту шелупонь погонят поганой метлой. Нет, Дагмаре пофигу. Придется этим заняться.

– Доброе утро, – появилась в столовой Императрица.

Цветовая гамма и покрой платья вновь соответствуют Ксюшиному. Младшие тут же бросились к ней с очевидным вопросом, и Дагмара ответила:

– Саша проснулся около часа назад. К нему вернулся аппетит – это очень хороший знак. Пообедав и приняв лекарство, он уснул вновь. Доктора полагают, что завтра ваш отец будет чувствовать себя лучше, и мы вместе сможем его навестить.

Надорвался царь – слишком долгим и нервным был вчерашний разговор. В следующий раз нужно полегче, иначе оставит меня наедине с полнотой самодержавной власти.

Утолив наше любопытство, Дагмара принялась защищать своего протеже:

– Уверяю тебя, Георгий, Марко вовсе не шарлатан. Он – честный, набожный православный человек. Господь ему благоволит. Как только ты посетишь его сеанс, у тебя пропадут всякие сомнения.

А я и не против – «сеансы» проводятся по определенной методике, которую я знаю, потому что делал блог о медиумах. Одно‑два демонстративных разоблачения, и больше таких умельцев при дворе не заведется.

– Буду ждать приглашения, – улыбнулся я.

Матушку это устроило, она села во главу стола, младшие расселись по бокам, а я показал слуге на стул и на свободное пространство рядом с Мишей. Дагмара отвесила микроскопический одобрительный кивок – я прошел простенькую, но важную проверку: Александр жив, а значит на его месте я сидеть не должен.

Пока накрывали на стол, Императрица поделилась семейно‑исторической легендой:

– Саша рассказывал, что, когда ваш дедушка унаследовал трон, он прибегал к услугам медиумов, дабы вызвать дух вашего прадеда и посоветоваться с ним в государственных вопросах.

Волосы на моей голове словно зашевелились – офигенные у русских Императоров «советники». И это – только единичный пример, о других остается только догадываться.

– Впрочем, успехом сие мероприятие не увенчалось, – немного успокоила меня Дагмара. – Тогда провели три сеанса, вызванный дух щипал присутствующих, барабанил «Боже, царя храни!» и даже снял обручальное кольцо с Марии Александровны, но никаких советов дать вашему дедушке не смог.

Хватило «медиуму» мозгов ограничиться яркими и бессмысленными спецэффектами – за обернувшийся проблемами «дельный совет» мог бы и на виселицу угодить.

– Ваш дедушка тогда разуверился в спиритизме, – продолжила Императрица. – И погнал медиумов со Двора, заодно отправив в отставку попавшегося под руку министра – бедняга увлекался спиритизмом. Жаль, – вздохнула. – Нужно было продолжать поиски – может при помощи талантливого медиума духи смогли бы отговорить вашего дедушку от этого ужасного морганатического брака!

Андреич мне эту историю рассказывал: Александр II после смерти нормальной жены женился вторым браком на фаворитке, княгине Долгоруковой – ныне она и ее дети живы и здоровы, живут под фамилией светлейших князей Юрьевских. С ними мне Андреич рекомендовал взаимодействовать как можно меньше, в идеале – не взаимодействовать совсем.

Императрица прервала рассказ, чтобы мы смогли отдать должное щам – дань уважения пристрастию Александра к «народным блюдам», находящемуся вне времени и пространства салату из огурцов с помидорами на оливковом масле, запеченному целиком гусю и пирожным.

– Я до сих пор помню, как ваш дедушка впервые вывел Юрьевскую в свет, – продолжила Дагмара. – Даже старый церемониймейстер был смущен, представляя Александра и его новую жену, что уж говорить о нас? Особенно тяжело появление Юрьевской воспринял ваш отец, тогда еще цесаревич. О, как сильно было его возмущение! Особенно его ранила любовь вашего дедушки к бастардам. Ваш отец никогда не позволял себе испортить репутацию Императорской фамилии. О более верном и любящем муже я не могла и мечтать! – с улыбкой посмотрев на меня, вывела урок. – Я очень надеюсь, Георгий, что ты будешь столь же предан семье, как и мой милый Саша.

Мама расслабилась, и сама не поняла, что подставилась. Аккуратно вбрасываем:

– Поэтому вы настаиваете на том, чтобы я женился морганатическим браком, мама?

Дагмара успешно прогнала мелькнувшую на ее лице досаду и с теплой улыбкой парировала:

– Мой милый, влюбленный мальчик! Французы могут сколько угодно играть в свою ужасную республику, но Елена Орлеанская, как и ее уважаемый отец, пользуются расположением всех правящих домов Европы.

Ксюша затаила дыхание в предвкушении обсуждения второго по важности после здоровья отца вопроса, Миша сделал вид, что ему на «любовь‑морковь» в силу возраста не плевать, Оля самозабвенно поедала пирожное, отделяя крохотные кусочки крема серебряной ложечкой и отправляя их в рот.

– Это очень хорошо, – кивнул я. – Но как быть со статьею 188 Основных Законов Российской империи? Позволю себе его процитировать: «лицо Императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответствующего достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному Дому, не может сообщить оному прав, принадлежащих Членам Императорской фамилии». Чем владеет или над чем царствует герцог Парижский?

– Георгий, только в России так трепетно относятся к требованию равнородности, – улыбка Императрицы стала только шире. – Например, мать Леопольда I, великого герцога Бадена, была простой баронессой, и это не мешало ему править Баденом до самой смерти. Уверяю тебя, свадьба с Еленой Орлеанской будет признана всеми Великими Державами, и нисколько не умалит твоих несомненных прав на наследование престола.

Она же даже не притворяется – реально считает, что «признание» сотни‑другой важных иностранцев решит проблему. Да они же первые, если будет нужно – а им «нужно» в какой‑то момент станет очень! – начнут меня «мочить» через СМИ, агентуру и роспуск слухов. Царь‑то не легитимный, на обычной француженке женился! А ну‑ка все на штурм Зимнего!

– Ты влюблен, мой мальчик, и любовь заставляет тебя цепляться за древний закон, – заявила Дагмара.

– Я понимаю, что цесаревич, как и царь, не принадлежит сам себе, – отзеркалил я мамину улыбку. – И понимаю, что брак с Еленою продиктован политическими соображениями. Однако эти соображения – иллюзия. Бурбоны, Бонапарты и прочие могут сколько угодно заявлять свои претензии на престол, но, кроме шума в газетах, это ни к чему не приводит и не приведет. Сейчас французам выгоден союз с Россией, но там ведь правят торгаши, банкиры, заводчики и прочая шушера. Пока им это выгодно – они будут носить Елену на руках и расписываться в верноподданических чувствах. Как только выгода исчезнет – исчезнет и хорошее отношение. Кроме того, отец Елены – ревностный католик. Если он расстроил ее помолвку с английским принцем из‑за нежелания видеть дочь англиканкой, почему вы уверены, что он позволит ей принять православие?

– Не сравнивай это ужасное англиканство с нашей верой, – поморщилась Императрица. – Англия и Франция опутаны коконом многовековых противоречий и обид. Граф всего лишь нашел возможность щелкнуть по носу англичан.

– После чего англичане спокойно продолжили вести дела с Францией, – откинулся я на стуле. – Потому что «щелчок» от гражданского лица Луи‑Филиппа Альбера Орлеанского ничем, кроме пустого шума, не отличается от «щелчка» от условного крестьянина Жака.

Поскучнев, Дагмара расстроенным тоном заметила:

– Георгий, приравнивать славного потомка рода Бурбонов к простолюдину – совершенно неприлично. Любовь к Маргарите ослепила тебя, и, покуда ты не зашел еще дальше, преподав своим младшим сестрам и брату урок плохих манер, я прошу тебя оставить эту тему.

Манипуляторша хренова! Мне‑то нормально, но реакцию настоящего Георгия можно отследить по поведению младших Романовых – все трое, включая Олю, которая просто радовалась пироженке и никого не трогала, неуютно поежились и сделали виноватые мордашки. Воспитанный ребенок – да почти любой ребенок! – очень не любит расстраивать маму. Подыгрывать нельзя – будет так делать и дальше, убегая от нормальных, конструктивных разговоров, большим поклонником которых я являюсь.

– Вы правы, мама – эта тема слишком сложна, чтобы портить ею обед, – улыбнулся я. – Я бы хотел произвести Андрея Андреевича в обер‑гофмейстеры.

Ксюша, Миша и даже Оля почему‑то удивленно уставились на меня.

– Очень хорошо, что ты сам заговорил об этом, Георгий, – сменив гнев на милость, одобрила Дагмара. – Андрей Андреевич – образец преданности, усердия и благонравия. С тех пор, как я поручила ему заботу о тебе шестнадцать лет назад, у меня не было ни малейшего повода об этом пожалеть. Однако я просто обязана напомнить тебе, что каким бы замечательным во всех отношениях человеком не был твой камердинер, службы в Министерстве двора он не нес, и не обладает необходимым для чина обер‑гофмейстера опытом. Мы могли бы поговорить с Илларионом Ивановичем, нашим министром двора, о синекуре для обер‑гофмейстера Андреича, – усмехнулась, радуясь возможности поучить меня уму‑разуму и перешла на шутливый тон. – Но, будучи разумною и, смею надеяться, исправною супругою русского Императора, я не стану так поступать. Занимаемые обер‑гофмейстерами должности крайне важны для Империи. С твоего позволения, я подумаю о том, как нам наградить Андрея наилучшим образом.