Czytaj książkę: «Директор рынка 1988. Том 2.»

Name: Директор рынка 1988. Том 2.
Author: Павел Смолин

Czcionka:

Глава 1

— А мне уже нет, — сказал я.

Гена выжал сцепление. Наша машина дёрнулась, пропустила грузовик, выбиравшийся с чужого рынка задом, и только потом вклинилась в поток.

Водитель грузовика высунулся из кабины. За ним бежал мужик в распахнутом ватнике и орал, чтобы тот остановился. У ворот второй грузовик перегородил проезд. На его борту сидели двое грузчиков, закуривали от одной спички.

— Ты только посмотри, — сказал я.

— Смотрю. На дорогу.

— Первый задом выходит, второй поперёк стоит. Те курят.

— Имеют право. Обед.

— У них обед с семи утра.

— Хороший рынок. Умеют жить.

Гена переключился на третью передачу и потянулся к форточке. Из кабины выдуло въевшийся запах чужого двора: мокрые ящики, подгнивший лук, пролитую солярку. Но картинку выдуть не получилось.

Я продолжал видеть три машины у одних ворот. Пустую стену складского корпуса, вдоль которой спокойно вставали ещё две. Женщину с двумя корзинами, которую отогнали от крытого ряда. Директора Горелова, стоявшего рядом с Кареном Акопяном.

Женщина обращалась к директору. Отвечал Карен.

Горелов при этом кивал. Очень удобная должность: кивай вовремя, получай жалованье, доживай до пенсии.

— Вдоль склада можно сделать разгрузку, — произнёс я. — Под навесом.

— Можно.

— Тогда въезд освободится.

— Наверняка.

— Чего ты со всем соглашаешься?

— Чтобы быстрее закончили.

Я посмотрел на него. Гена даже не улыбнулся. Тридцать девять лет, половина из них за баранкой. Человек умел держать лицо перед гаишником, диспетчером, рассерженным начальником базы и мной. Со мной получалось хуже всего: я знал, когда он издевался.

— Там холодильник стоит, — сказал я.

— Видел.

— Не работает.

— Тоже видел.

— Они мясо через двор носят. В таком состоянии его только…

— Алексей Николаевич.

Гена произнёс отчество так, будто мы подъехали к посту ГАИ и в багажнике лежала незарегистрированная корова.

— Что?

— Наш холодильник работает?

— Работает.

— Наши грузчики разгружают?

— Разгружают.

— Документ, за которым приехали, взяли?

Он хлопнул ладонью по папке на сиденье.

Мы действительно заезжали за бумажкой. Всего-то. Поставщик оставил у соседнего завхоза копию нужной Гене ведомости на запчасти, и за эту копию город теперь рисковал получить небольшую хозяйственную войну.

— Взяли, — признал я.

— Вот и поедем домой. У вас, если не забыли, Нечаев курицу обещал.

Курица была веским доводом. Холодильник — более веским.

На моём рынке машина проехала от ворот до конторы без единой остановки.

Это было приятно. Даже подозрительно приятно после того, что мы только что увидели.

Батя Котов стоял у разгрузочной площадки с журналом под мышкой. Двое его грузчиков переносили ящики из кузова, третий катил тележку. Следующая машина ожидала у отметки, нанесённой на асфальт белой краской. Водитель спал, откинув голову. Если человек знает, что до его очереди двадцать минут, он может поспать. Когда не знает — бегает, орёт, суёт деньги и ставит машину так, чтобы никто больше не проехал.

Батя увидел меня, поднял ладонь.

Я кивнул и прошёл в контору.

— Людмила Сергеевна, сколько у нас машин с утра прошло?

— Здравствуйте, Алексей Николаевич.

— Здравствуйте. Сколько?

Людмила отложила ручку.

— По журналу въезда или с учётом машины горторга, которая заехала без отметки?

— Обоих посчитаем.

— Тогда двадцать три. У Бати к обеду уточнила.

Я посмотрел на настенные часы. Чуть больше трёх.

— А у них, наверное, сорок.

— У кого?

— У Горелова.

Людмила молча придвинула ко мне три бумаги.

На первой было заявление на место. На второй — служебная записка о протекающей крыше над молочным рядом. На третьей — список работ на ближайшие дни.

В списке моим почерком стояло: «Не откладывать».

— Ваша крыша, — сказала Людмила. — Ваша торговка. Ваш плотник, который обещал прийти сегодня и не пришёл. А товарищ Горелов, возможно, уже пьёт чай.

— Возможно, у него вообще всё хорошо.

— Тогда тем более пора работать.

Я взял заявление.

Через двадцать минут мне стало почти не до чужого рынка.

Женщина просила перенести её из открытого ряда под крышу. Место действительно освобождалось, но перед ней в журнале стоял ещё один человек. Этот человек торговал по субботам, жил в деревне, телефона не имел и о счастливом событии узнать не мог.

Людмила уже передала ему через Галку Картошку, но ответа пока не было.

— Дайте мне сейчас, — просила женщина. — Если приедет, я освобожу.

— Вы товар привезёте?

— Конечно.

— Прилавок займёте?

— А как же.

— Потом скажете, что вам торговать осталось два часа, а человек пусть завтра приходит.

Она поправила платок.

— Ну вы прямо всё наперёд знаете.

— Не всё. Вот про крышу до вашего прихода не знал.

Договорились: свободное место она получает на один торговый день, с записью, без перехода впереди очереди. Людмила записала. Женщина дважды переспросила, что будет завтра, и ушла умеренно недовольной.

Вошёл Юрок.

— Плотника привёз.

— Он где был?

— На другом конце города. У тёщи.

— Работал?

— Мылся.

Я откинулся на спинку кресла.

— Прекрасно. Теперь у нас есть чистый плотник. Пусть посмотрит крышу. Работы и материалы — письменно. Через Раису.

Юрок не ушёл.

— Что ещё?

— Вы на другой рынок ездили?

— Ездил.

— Один?

— С Геной.

Юрок посмотрел на меня без одобрения.

Крупный мужчина, спокойные глаза, руки свободно опущены вдоль тела. В штатном расписании у нас числилось хозяйство. В моей повседневной жизни это хозяйство следило, чтобы я больше не возвращался из-за гаражей с разбитой рожей.

— Юр, мы за бумажкой заезжали.

— Бумажка целая?

— Целая.

— Хорошо. В следующий раз скажите заранее.

Он вышел. Я некоторое время смотрел на дверь.

Рёбра уже почти не болели. Только когда резко тянулся через стол, тело напоминало о трёх мужиках между гаражами. Память у молодого тела оказалась лучше, чем мне хотелось.

Я хотел попросить Людмилу найти телефон Горелова.

Вместо этого открыл список работ и обвёл крышу.

Нечаев принёс курицу вечером.

Не курицу, а завершённую хозяйственную операцию: птицу, десяток яиц, банку сметаны и два пучка зелени. Поставил всё на край моего стола, подальше от бумаг.

— Степан Ильич, зелень-то зачем?

— К курице.

— И сметана к курице?

— Сметана к человеку. Вы худой.

Я взглянул на свои руки. Двадцатишестилетний Воронцов выглядел вполне нормально, особенно после месяца, за который Нечаев успел наладить его бесперебойное снабжение.

— Сколько?

Нечаев назвал сумму. Я полез в карман.

— Только без ваших фокусов.

— Какие фокусы? Взвесил. Посчитал.

— Яйца тоже?

— Тоже.

— А доставка?

— Я сюда всё равно шёл.

Спорить было бессмысленно. Нечаев всегда куда-нибудь всё равно шёл. Иногда ко мне домой с парным мясом, причём исключительно по счастливому совпадению.

Он взял деньги, аккуратно пересчитал и заметил:

— Гена сказал, вы у Горелова были.

— Уже всем сказал?

— Мне сказал. Я у него спросил, чего злой.

— Там мясной павильон видели?

Нечаев затянул узел на опустевшей сумке.

— Видел раньше.

— Там такой запах…

— По запаху от двери мясо не бракуют, Алексей Николаевич. Могли кости не вывезти. Могли сток забить. Могли тряпку за батарею бросить.

— А могли и мясо держать без холода.

— Могли.

Он не стал ни соглашаться со мной, ни защищать соседей. Нечаев знал товар и не любил рассуждений, в которых товар никто не видел.

— Холодильник у них давно стоит? — спросил я.

— Большая камера — давно. Маленькая, говорят, тянет. Только места там всем не хватает.

— Кто говорит?

— Люди.

— Какие люди?

Нечаев вздохнул.

— Алексей Николаевич, я вам курицу принёс. Не оперативную сводку.

Пришлось улыбнуться.

— Понял.

— Хромов больше знает. Он там с одним мясником знаком. Только не говорите, что это я вас отправил.

— Почему?

— Потому что завтра мне Хромов скажет: «Стёпа, ты курицу продал или рынок соседний?»

Он ушёл, оставив после себя пакет, банку и вопрос, на который я пока не собирался отвечать.

На следующий день я продержался до одиннадцати.

Рынок открыли вовремя. Ночная смена передала склад без приключений. Плотник принёс список материалов. Раиса Моисеевна вычеркнула оттуда половину, вызвала плотника обратно и спросила, не собирается ли он заодно перекрыть крышу собственного дома.

До одиннадцати всё шло своим чередом.

Потом у ворот встала машина с картошкой.

Батя показывал водителю, куда подать кузов. Водитель мотал головой, не трогаясь с места. За ним уже притормозил фургон.

Я подошёл.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Батя. — Человек просит назвать полную сумму до начала работы.

— Правильно просит. Почему не называешь?

Батя протянул журнал.

— Назвал.

Водитель вытер лицо рукавом.

— А потом ещё кому платить?

— Никому, если дополнительных работ не будет, — сказал я.

— За въезд?

— По установленному порядку у кассы. Вам уже объяснили?

— Объяснили. За тележку?

— Батя, тележка нужна?

— Не нужна. С борта на площадку.

— Значит, не нужна, — повторил я.

— А старшему?

Батя поднял брови.

— Какому старшему?

— Ну который после подойдёт.

Я посмотрел на машину. Грязь на колёсах подсохла, на борту мелом было написано название деревни. В кузове — мешки, сложенные неровно, но без развала. Нормальный рейс. Только водитель ждал подвоха.

— Где вы вчера разгружались?

Он назвал соседний рынок.

Батя усмехнулся, отвернулся и плюнул под колесо.

— Здесь деньги через кассу, — сказал я. — За согласованный объём. Если кто-нибудь подойдёт потом и потребует отдельно себе, спросите фамилию. И приходите в контору.

Водитель с сомнением оглядел Батю.

— Я грузчик, — объяснил тот. — Не тайное правительство. Подавай.

Машина двинулась.

Я ещё минуту наблюдал за разгрузкой. Мешок на плечо, пять шагов, мешок на настил. Второй грузчик принимал и поправлял. Батя отмечал начало работы.

Никакого чуда. Три человека занимались тем, за что им платили.

— А у них? — спросил я.

— Что у них?

— Как разгружают?

— Как договорятся.

— Бригада одна?

— Днём несколько. Ночью свои. Кто к кому приехал, тот тех и зовёт.

— Поэтому и затор.

Батя пожал плечами.

— Поэтому некоторым хорошо. Пока машина стоит, водитель сговорчивее.

Я посмотрел на него.

На нашем рынке ещё совсем недавно водитель тоже делался сговорчивее с каждой минутой ожидания. Батя отлично помнил. Теперь у него был журнал, понятный заработок и значительно меньше ругани.

— Ты там бываешь?

— Нет.

— А знаешь.

— Грузчики разговаривают.

Батя забрал у меня журнал.

— Только вы нас туда не посылайте. Здесь работа есть.

— Я ничего не предлагал.

— Пока.

Он отошёл к кузову. Я вернулся в контору.

После обеда пришёл Хромов.

Огромные руки лежали на коленях. Белый халат он оставил в павильоне, но от него всё равно пахло мясом и хозяйственным мылом.

— Нечаев сказал, вы меня хотите видеть.

Вот сука. Снабжение работало в обе стороны.

— Хочу. Холодильник у Горелова давно стоит?

Хромов задумался.

— Смотря который.

— Большой.

— Мне говорили, с весны. Может, раньше. Я в их машинное отделение не хожу.

— Почему не чинят?

— Вот Горелова и спросите.

— Торговцы там куда мясо девают?

— Кто в малую камеру. Кто по знакомым. Кто старается за день продать.

— А если не продал?

Хромов посмотрел на меня тяжело.

— Алексей Николаевич, вы хотите, чтобы я вам чужое мясо по слухам забраковал?

— Не хочу.

— Тогда не знаю. За своё отвечаю. За людей, которых знаю, могу сказать. За весь рынок — нет.

Он был прав. Меня это раздражало, но правота от раздражения не исчезала.

— Сколько у них мест в мясном ряду?

— Вы туда директором собираетесь?

— Григорий Савельевич.

— Что? Хороший вопрос. У нас крышу залатали?

— Ещё нет.

— Вот.

Он поднялся.

— Знаете, что там Армен хорошо делает? Если его человек товар не продал, он его одного с бедой не оставит. Найдёт, кому предложить. Машину найдёт. Переговорит. Потому они за него и держатся.

— А если человек не его?

— Это вы ему задайте.

Хромов уже взялся за ручку, когда я спросил:

— Вас наша очередь устраивает?

Он повернулся.

— Иногда нет.

— Честно.

— Я бы себе раньше всех ставил. Но тогда Крюкова себе раньше всех поставит, Нечаев себе раньше всех, и опять будем до вечера орать. Так что пусть очередь.

Дверь закрылась.

Я взял чистый лист. Написал: «Второй рынок».

Ниже: «Въезд. Разгрузка. Холод. Места».

Потом перевернул лист.

Людмила нашла его к вечеру.

Я вышел на пять минут к плотнику, а когда вернулся, она стояла у стола и держала бумагу двумя пальцами.

— Это что?

— Лист.

— Вижу. А это?

Она ткнула в заголовок.

— Наблюдения.

— У меня тоже есть наблюдение. Вы сегодня четыре раза спросили про чужой холодильник и ни разу — забрали ли материал для нашей крыши.

— Забрали?

— Теперь уже забрали. Юрок съездил. Без вас.

— Хорошо.

— Конечно, хорошо. А Галка Картошка час просидела в приёмной. Вы ей вчера назначили на два.

Я посмотрел на часы.

— Почему не сказала?

— Говорила. Вы ответили: «Пять минут». Потом пришёл Хромов, и вы начали выяснять, сколько у Горелова мясных мест.

Пришлось забрать лист и положить в стол.

— Галка где?

— Ушла. Сказала, вечером снова зайдёт. Ей не срочно, но она собиралась домой.

Людмила не повышала голос. Секретарь, которая орёт на начальника, создаёт ему прекрасную возможность обидеться и уйти от сути. Людмила такой возможности не дала.

— Позовите, когда придёт. Без очереди. Я задержал.

— Хорошо.

Она поправила стопку бумаг.

— Алексей Николаевич, у меня сын вечером спрашивает, почему я опять поздно. Я ему могу объяснить, что на нашем рынке неприятности. Но если скажу, что наш директор увидел неприятности на другом рынке и теперь не может успокоиться, он решит, что я сама виновата.

— В чём?

— В выборе работы.

Она ушла к себе, а я ещё раз посмотрел на закрытый ящик.

Галку принял сразу. Она принесла предложение по дополнительному завозу картошки из двух деревень. В одной нужны были мешки, в другой — машина. Сама она могла собрать товар, но хотела заранее понимать, где его поставить и кому позвонить, если в воскресенье ворота окажутся закрыты.

Мы договорились за двенадцать минут.

Она ушла довольная. Я остался с ощущением, что за эти двенадцать минут сделал больше полезного, чем за целый день расспросов о Горелове.

Ощущение было правильное.

Помогло ненадолго.

Раиса Моисеевна явилась на третий день, прихватив две папки и Людмилу.

Вот это было уже серьёзно.

Поодиночке они могли принести работу. Вместе обычно приносили мне неприятную правду.

— Садитесь, — предложил я.

— Мы недолго, — сказала Раиса.

Она села и раскрыла первую папку.

— Остаток средств, обязательные платежи, уже согласованные работы. Крыша. Холодильное оборудование: текущее обслуживание. Освещение у задних ворот. Замена двух неисправных весов.

— Я помню.

— Очень рада. Здесь суммы.

Она развернула лист ко мне.

Цифры были наши. Заработанные, собранные, запланированные. После ярмарки дела пошли лучше, но лучше не означало, что рынок получил бездонный карман. Неучтённые прежде поступления теперь шли через кассу, и на них тут же обнаруживалось множество вполне учтённых расходов.

— А это? — спросил я, указав на вторую папку.

— Жалобы и заявления. Чтобы вы не скучали, когда закончите с первой.

Людмила села рядом.

— Я хочу уточнить планы, — сказала она. — Мне звонить Горелову и назначать вам встречу?

Я промолчал.

Раиса сняла очки.

— Алексей Николаевич, вы можете пить с товарищем Гореловым чай. Можете ругать его холодильник. Можете даже подсказать ему телефон хорошего мастера. Но у вас нет полномочий управлять его хозяйством.

— Я и не собираюсь.

Людмила кашлянула.

— Сейчас — не собираюсь, — поправился я.

— И средств на его хозяйство у вас нет, — продолжила Раиса. — Наши деньги вы туда не понесёте. Наших людей за счёт нашего рабочего времени туда не отправите. Если сверху решат что-нибудь объединять — сначала решение, документы, условия. Потом героизм.

— Раиса Моисеевна, вы разговариваете так, будто я уже вывез к ним компрессор.

— Вы пока выясняете, где он у них стоит. Я предпочитаю успеть заранее.

Людмила прикрыла рот рукой.

Я откинулся в кресле.

В моей прежней жизни хватало таких расширений. Возьмём соседний корпус, наведём порядок, людей почти тех же хватит. Потом выяснялось, что корпус ест электричество, крышу держит на честном слове, а заведующий, которого обещали убрать, остаётся сидеть и объяснять новым работникам, что скоро всё вернётся обратно.

Я это знал. Сам в такое влезал. Сам вытаскивал, а однажды несколько месяцев просыпался с мыслью, где взять деньги на пятничные выплаты.

Теперь две женщины объясняли мне то, что я мог бы объяснить любому другому.

— Хорошо, — сказал я. — Правы.

Обе посмотрели настороженно.

— У нас своя работа. У Горелова своя. Без полномочий и решения горторга никакого расширения не будет. Людей туда не отправляем. Деньги не тратим.

— Прекрасно, — сказала Раиса. — Тогда подпишите здесь.

Она немедленно вернула разговор к делам.

Я подписал согласование материалов, проверил ведомость и попросил уточнить срок замены весов. Людмила записала три поручения.

На этом можно было закончить. Но мне почему-то потребовалось добавить:

— Не моё дело.

Раиса надела очки.

— Вот эту фразу я бы тоже хотела получить письменно.

Вечером я пошёл по рынку.

Без чужих вопросов. Без Горелова. Просто по своему.

Лось помогал старухе затянуть узел на мешке. Не за деньги, судя по тому, как она ругала его за слишком тугую верёвку. Штанга разговаривал с Михой у склада. Костя стоял чуть в стороне, в хорошей куртке, и слушал, поглядывая на проходивших людей.

Зарифа окликнула меня из-за прилавка:

— Алексей Николаевич, зелень возьмите!

— Уже есть.

— Нечаев?

— Нечаев.

— У него моя. Берите здесь, не мучайте человека.

Я отказался, и она махнула рукой так, будто я ничего не понимал в удобной торговле.

За молочным рядом лежали доски для ремонта. Юрок сверял их со списком. На крыше работали двое. Вода после следующего дождя, возможно, уже не побежит на прилавки. Посмотрим.

Батя сдавал журнал смены.

Покупатели шли к выходу. Торговцы пересчитывали выручку. Кто-то ругался из-за возвращённой банки, кто-то смеялся. У ворот Гена рассказывал сторожу что-то автомобильное, показывая руками ширину неизвестной детали.

Всё это требовало времени, внимания и ежедневного вмешательства. Снаружи человеку могло показаться, что я уже победил и рынок теперь будет работать сам.

Сам он мог только испортиться.

Я поймал Гену перед отъездом.

— Завтра утром забери меня как обычно.

Он посмотрел на меня с облегчением.

— Без заездов?

— Без заездов.

— Слава богу.

Дома я разобрал Нечаевы продукты, поужинал и впервые за несколько дней лёг без записной книжки.

Посреди ночи всё равно проснулся.

Не от боли. Не от шума.

Вспомнил, как у Горелова грузовик сдавал задом через поток машин. Один человек кричал водителю, другой в этот момент пытался войти в ворота с тележкой. Если бы водитель не остановился, тележку смяло бы первой. Дальше — человека.

Я перевернулся на другой бок.

Не моё дело.

Утром Гена ждал у подъезда. Я сел, положил папку на колени. До рынка оставалось минут пятнадцать.

Мы проехали первый перекрёсток.

— Ген.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю.

— Сколько грузовиков ежедневно обслуживает рынок Горелова?

Он некоторое время молчал. Потом убавил радио.

— Я надеялся, вы хотя бы неделю выдержите.

— Мне нужна цифра. Просто цифра. Можешь узнать у знакомых водителей? Без поездок, без наших людей на чужой работе.

— Могу.

— И отдельно — сколько из них приезжает потом к нам. Не на глаз. Кто маршрут знает.

Гена посмотрел на меня и снова на дорогу.

— А вы вчера сказали, не ваше дело.

— Сказал.

— И что изменилось?

Я раскрыл папку, достал чистый лист.

— Пока ничего. Потому и спрашиваю.

Гена помолчал, вздохнул и назвал первого диспетчера, у которого можно было узнать.

Глава 2

Гена принёс первые сведения через день.

Принёс устно, без сводной ведомости и печати, что несколько снижало удобство работы, зато повышало вероятность правды.

— Три человека спросил. Говорят, в обычный день тридцать-сорок грузовых заходит. В базарный — больше. Но это они по памяти.

— Разных машин или заездов?

Он усмехнулся.

— Вот. Диспетчер тоже спросил. А потом сказал, что у Горелова хоть директора считай, хоть поездки — всё равно собьёшься.

— То есть точной цифры нет.

— Нет. И журнала такого, как у нас, водители не видели. Может, в конторе ведут.

Я сделал пометку.

— А по общим маршрутам?

— Есть. Кто с деревни приезжает — сначала туда, потом к нам, остаток. Кто наоборот. Одна машина с базы к обоим мясным павильонам заходит. Но не каждый день.

— Номера записал?

— Две записал. Остальные выяснять надо.

Гена положил передо мной листок с номерами и фамилиями водителей.

— Вы только не начинайте им график составлять. Они вас не нанимали.

— Пока мне нужен телефон Горелова.

— Телефон у Людмилы. А здравый смысл, видимо, у Раисы Моисеевны.

Я посмотрел на него поверх листка.

— Ген, если машина обслуживает два рынка, а на одном теряет три часа, второй тоже ждёт. Это уже касается нас.

— Когда потеряет, тогда и будем ругаться.

— Удобный подход. А в машине масло тоже менять будем, когда мотор заклинит?

— Масло я сам меняю. В своей машине.

Он вышел победителем. По крайней мере, дверь закрыл с таким видом.

Людмила соединяла меня с Гореловым дважды. Первый раз директора не оказалось на месте. Во второй раз телефон подняли сразу.

— Виктор Андреевич? Воронцов беспокоит.

Голос на том конце потеплел.

— Алексей Николаевич! Здравствуйте. Как ваши дела? После ярмарки хвалят вас, хвалят.

— Работаем. Хотел заехать, познакомиться поближе. Мы в прошлый раз на дворе толком не поговорили.

— Обязательно. Когда удобно?

Мы договорились на десять утра.

Горелов обещал чай.

Я положил трубку.

Людмила посмотрела на меня, потом записала встречу.

— Что передать, если будут спрашивать?

— Соседний рынок. Разговор с директором. Вернусь к обеду.

— Юрка предупредить?

— Да.

Она ничего не сказала про вчерашние обещания. Это было хуже, чем если бы сказала.

На этот раз Гена оставил машину на улице.

У ворот рынка стоял грузовик, водитель которого доказывал что-то человеку в чёрной кожаной куртке. За грузовиком ждали две легковые машины. Одна без пассажиров, другая с рассерженной женщиной за рулём.

— Туда не полезу, — сказал Гена. — К обеду не выберемся.

Юрок открыл заднюю дверь, вышел и оглядел двор.

Я задержался рядом с Геной.

— Посмотри, если наши знакомые будут. Просто поговори. Никуда не лезь.

— Это вы мне говорите?

— Тебе.

— Хорошо. Вам того же желаю.

Кожаная куртка тем временем разрешила грузовику проехать. Женщина попыталась двинуться следом. Ей показали ладонь. Она опустила стекло и начала ругаться.

Через ворота мы прошли пешком.

У стены выгружали лук. Мешки складывали прямо на влажный асфальт, хотя в нескольких шагах лежали два деревянных настила. Один был свободен, на втором играли в карты трое мужчин.

Юрок заметил мой взгляд.

— Может, настил чужой.

— На рынке всё чьё-нибудь, — сказал я. — Особенно то, чем никто не пользуется.

Мы прошли мимо.

Внутри крытого ряда торговали бойко. Здесь впечатление было лучше: чистые прилавки, аккуратные ценники, хороший товар. За мясным столом мужчина в белом халате ловко отделял кусок, покупательница следила за ножом и советовала, где резать.

Через два прохода начиналось другое хозяйство. Протекало из-под двери, у стены лежали пустые ящики. К закрытому прилавку была привязана верёвка, на ней сушилась тряпка.

Всю территорию я пока не знал. Но границы видны были и без плана.

Контора находилась на втором этаже старого кирпичного корпуса. На лестнице кто-то выставил железный шкаф. Подниматься приходилось боком.

В приёмной сидела женщина в очках. Она узнала фамилию, заглянула в кабинет и сразу пригласила меня.

Юрок остался у окна. Женщина посмотрела на него.

— Со мной, — пояснил я. — По хозяйственной части.

Она подвинула ему стул.

Горелов вышел из-за стола с улыбкой.

— Алексей Николаевич! Проходите, проходите. Вот, познакомимся по-человечески.

Пожал руку крепко, ладонь сухая. Пятьдесят восемь лет, редеющие волосы, рубашка с отложным воротником. Пиджак висел на спинке кресла. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, стояли графин и два стакана.

За спиной — календарь, портрет, шкаф с папками.

Кабинет работоспособного советского руководителя. Ни одной внешней причины подозревать, что грузовики внизу распоряжаются собственной жизнью.

— Чай сейчас принесут. Вы сахар едите?

— Ем.

— А то у нас один товарищ теперь только без сахара. Говорит, вредно. Я ему: что же раньше не вредно было?

Горелов засмеялся и указал на кресло.

Я сел.

Первые десять минут мы говорили о моём рынке.

О ярмарке, горторге, дождях, слишком ранней темноте по вечерам. Горелов знал, кого из начальства привезли ко мне и кто что сказал. Похвала директора соседнего рынка, судя по всему, его искренне радовала.

— Молодым дорогу, — произнёс он. — Так и должно быть. У вас энергия. Не потеряйте.

— Постараюсь.

— Я в ваши годы тоже…

Он посмотрел на календарь, что-то прикинул.

— В ваши годы я ещё в магазине работал. Потом склад. Потом сюда. Уже почти двенадцать лет.

Чай принесли в чашках. Горелов открыл коробку печенья.

— Берите. Хорошее. Не это, которое крошится.

Я взял печенье.

Мне нравилось, когда люди угощали без попытки одновременно договориться о складе. Но здесь как раз стоило понять, не являлась ли коробка частью складского вопроса.

— Большое у вас хозяйство, — сказал я. — Мы с Геной в прошлый раз только по двору прошли. Толком не посмотрел.

— Большое. Наш рынок старше вашего. Много чего за это время приросло.

— Машин сколько принимаете за день?

Горелов поставил чашку.

— По-разному.

— Тридцать? Сорок?

— Примерно. В базарные дни значительно больше. А зачем вам?

— Несколько водителей работают на оба рынка. Хотел понять, можно ли согласовать время. Чтобы у вас разгрузился — и к нам без ожидания.

— Хорошая мысль.

— Кто у вас этим занимается?

— Транспортом?

— Въездом, очередью, временем разгрузки.

Горелов задумался ненадолго.

— На месте решают. Есть ответственные люди.

— Бригадир?

— Бригадиры есть. У каждого свои люди.

— И они подчиняются?

— В смысле?

— Кому вы звоните, если три машины в одни ворота встали?

Горелов посмотрел в сторону двери.

— Разбираются. У нас с этим… бывают отдельные накладки. Но разбираются.

Я откусил печенье. Оно действительно было хорошее.

— Список бригад есть?

— Разумеется.

— Можно взглянуть? Не проверка. Хочу понять, с кем по общим машинам говорить.

Горелов выдвинул ящик, достал тонкую папку. Полистал, положил передо мной одну страницу.

На странице значились несколько фамилий. Должности, часы работы. Я быстро просмотрел.

— Шесть человек?

— Это наши.

— А остальные, которых во дворе видел?

— Те при торговцах. Приезжают, помогают.

— Каждый своим?

— По договорённости.

— Тогда на один кузов может три бригады претендовать.

— Обычно знают, кто к кому.

— А если водитель первый раз приехал?

Горелов убрал лист обратно в папку.

— Ему подскажут.

Ответ прозвучал спокойно. Но печенье он брать перестал.

Я видел это движение много раз. Человек охотно рассказывает, как он управляет. Потом вы задаёте вопрос, на который у него нет ответа, и перед вами уже не стол, а маленькая крепость из папок.

Я поставил чашку.

— Виктор Андреевич, я не собираюсь у вас людей считать. У нас до недавнего времени было то же самое. Водитель не понимал, кому платить, грузчики спорили, товар ждал. Поэтому и спрашиваю.

— Теперь у вас, говорят, всё строго.

— Предсказуемо. Строго не всегда получается.

Горелов улыбнулся, но уже осторожно.

— Это хорошо. Молодец.

Про холодильник я спросил после второй чашки.

К тому моменту Горелов успел рассказать, что у меня всё впереди, хозяйство сложное, а главное в работе — не терять контакт с людьми.

С этим я спорить не собирался.

— Большую камеру у вас когда ремонтировать будут?

Горелов сразу потянулся к другой папке.

Этот вопрос ему был знаком. Ответ, в отличие от транспортного, имел бумажное подтверждение.

— Заявка подана. Вот копия. Зарегистрирована. По компрессору вопрос.

Я взял лист с его разрешения.

На заявке стояла дата. Не вчерашняя. Не месячной давности.

— Ответ был?

— Устно сообщили: оборудования пока нет.

— Кто сообщил?

— Механик узнавал.

— А он где?

— Сейчас не здесь.

— Компрессор неисправен окончательно или ремонт возможен?

Горелов развёл руками.

— Это специалисты должны решать.

— Акт осмотра есть?

Он порылся в папке, вынул ещё один лист. Акт действительно был. Я прочитал, вернул.

Не инженер я. В моей прежней жизни холодильщики могли за пять минут объяснить мне, что именно сломано и сколько времени им нужно. Иногда врали, иногда пытались поменять исправную деталь, но необходимость получить ясный ответ от этого не исчезала.

Здесь же Горелов показал, что исполнил свою часть работы: послал заявку.

Часть работы холодильника при этом никто не исполнял.

— Если у нас найдётся мастер, готовый хотя бы посмотреть, контакт вам дать? — спросил я.

— Конечно. С благодарностью.

— Просто контакт. Оплачивать и оформлять вы сами будете.

— Понимаю.

Раиса Моисеевна могла мной гордиться. Пока.

— А соседний склад почему пустой?

— Какой?

— Длинный, слева от двора. Дверь открыта, внутри только ящики у стены.

Горелов задумался.

— Он не совсем пустой.

— Товар вечером ставят?

— Часть помещения используется. Часть пока… Там вопрос с доступом.

— Протекает?

— Нет. Насколько мне известно.

— Тогда почему мешки во дворе на земле?

Он пригладил редкие волосы.

— Алексей Николаевич, у нас сложившееся хозяйство. Просто так туда-сюда всё не переставишь.

— Даже мешки с мокрого асфальта?

— Я не про мешки.

Вот мы и добрались.

Я допил чай.

— Виктор Андреевич, покажете двор? Может, я действительно не понимаю устройства.

Горелов посмотрел на часы. До одиннадцати ещё оставалось двадцать минут.

— Покажу. Конечно. Пойдёмте.

Юрок поднялся, как только мы вышли в приёмную.

Горелов заметил его и с короткой задержкой кивнул. По лестнице спускался первым, держась за перила. Я придержал качнувшуюся дверцу железного шкафа, чтобы она не ударила директора по плечу.

— Его давно вынести нужно, — заметил он.

— Кто поставил?

— Уже не помню.

Юрок остался у лестницы, дал нам несколько шагов. Из виду не выпускал.

Первым Горелов показал крытый ряд.

Здесь он снова оживился. Рассказывал, когда ставили прилавки, как меняли освещение, сколько жалоб было на сквозняк. Торговцы здоровались. Некоторые тепло.

— Здравствуйте, Виктор Андреевич.

— Здоровья вам, товарищ директор.

Горелов спрашивал о делах и ценах. На одном прилавке заметил грязную доску, попросил вымыть. Продавец сразу убрал её.

Мелкие распоряжения исполняли.

Я видел человека, который когда-то вполне мог работать. Не бездарь, не пьяница. Просто его полномочия со временем стали помещаться между ценником и разделочной доской.

У выхода нас окликнула женщина с банкой творога.

— Виктор Андреевич, так что мне в понедельник?

Он остановился.

— По вашему вопросу ещё рассматривают.

— Кто рассматривает? Мне уже сколько говорят. На улице руки мёрзнут, а вон второй стол пустой.

Она указала в конец молочного ряда. Там действительно стоял пустой прилавок, накрытый клеёнкой. Под ним лежали два чистых ящика.

— Это место занято, — сказал Горелов.

— Кем? Я вторую неделю человека не вижу.

— Хозяин места временно не работает.

Женщина прижала банку к груди.

— А временно мне нельзя?

Горелов помолчал.

— Уточню.

Из соседнего прохода появился мужчина с полотенцем через плечо.

— Она к Карену уже подходила, — сказал он директору. — Карен сказал, подождать.

— Ну вот, — ответил Горелов. — Значит, подождите.

Женщина посмотрела сначала на него, затем на меня. Видимо, ждала, что второй директор окажется разговорчивее первого.

Я отвёл взгляд к прилавку.

На чужой территории раздавать обещания легче всего. Не тебе их выполнять.

Мы вышли во двор.

— Заявление у неё есть? — спросил я.

— Есть.

— Вы его рассматриваете?

— Через администрацию, конечно.

— А Карен?

Горелов не сразу ответил.

— Помогает улаживать. Он местных хорошо знает.

— Кто окончательно решает?

— По ситуации.

Длинный склад оказался в приличном состоянии.

Крыша целая. Двери не перекошены. Внутри сухо. У стены стояли пустые ящики, на верёвке висела куртка, пахло табаком и яблоками.

В дальнем конце имелась перегородка с закрытой дверью. Перед ней поставили весы.

— Видите, используется, — сказал Горелов.

— Одна часть. А эта?

Мы стояли в помещении, куда свободно вошёл бы весь лук, который я видел у ворот, и ещё оставалось место для прохода.

— Оставляют свободной.

— Для чего?

Горелов кашлянул.

Снаружи кто-то крикнул. К двери подошёл плотный мужчина с короткой шеей и старой борцовской осанкой. На руках — широкие костяшки, под курткой тёмная рубашка. Нас он увидел сразу.

— Виктор Андреевич.

— Сурен, здравствуйте. Вот, коллега мой. Алексей Николаевич Воронцов.

Я уже знал, кого перед собой вижу. Гена успел описать Сурика Мкртчяна ещё по дороге. На рынке его фамилию, судя по всему, произносили редко.

— Здравствуйте, — сказал я.

Сурик протянул руку. Рукопожатие было коротким, без попытки оторвать мне пальцы.

— Здравствуйте.

— Показываю хозяйство, — пояснил Горелов.

— Вижу.

Сурик посмотрел на открытую дверь.

— Здесь людей не ставить. Вечером машина будет.

— Что за машина? — спросил Горелов.

— С яблоком. Как договорились.

— А, да. Да.

Я посмотрел на директора.

Он не вспомнил. Просто принял к сведению и сделал вид, что вспомнил.

— Во сколько? — спросил я.

Сурик перевёл на меня взгляд.

— К вечеру.

— Товар издалека?

— Да.

— А утром нельзя лук сюда убрать? К вечернему приезду площадь освободят.

— Лук не наш.

Во дворе застучали ящики. Внутри склада стало слышно, как кто-то за перегородкой двигает весы.

— В смысле — не вашего хозяйства? — спросил я.

— В смысле, кому надо, тот сам решит, куда ему лук ставить.

Сурик говорил без угрозы. У меня на рынке примерно так разговаривал Батя, когда новый директор впервые захотел узнать, почему машина стоит уже два часа.

— Ясно, — сказал я.

Горелов поспешил к выходу.

— Пойдёмте, Алексей Николаевич. Камеру покажу.

Мы вышли. Юрок стоял у стены в пяти шагах от входа. Сурик посмотрел на него чуть дольше, чем на меня.

Юрок не ответил взглядом. Просто дождался, пока я пройду.

До камеры мы не дошли.

В узком проезде между складом и павильоном встал грузовик. Не сломался — разгружался. Из кузова передавали деревянные ящики. Двое мужчин относили их к двери, третий бросал пустые на землю.

С другой стороны в проезд упёрлась тележка, которую толкала старуха. На тележке лежали три мешка, сверху привязан бидон.

— Мне пройти, — сказала старуха.

— Сейчас, мать.

— У меня покупатель ждёт.

— Сейчас.

Горелов остановился рядом с кабиной.

— Надо проезд освободить, — сказал он. — Здесь людям пройти нужно.

Грузчик поднял следующий ящик.

— Сейчас, Виктор Андреевич.

Работа продолжилась.

Директор посмотрел на ящики, на старуху и обратно.

Я знал это «сейчас». Оно обычно означало, что распоряжение услышали и к исполнению не приняли.

— Можно машину на метр вперёд подать, — предложил я. — Колесо у стены уйдёт. Тележка пройдёт сбоку.

Горелов кивнул.

— Да, подайте немного.

Водитель высунулся из окна.

— Мне сказали здесь встать.

— Кто сказал?

— Сурик.

Горелов оглянулся.

Сурика у склада уже не было.

На мешках у старухи зашевелилась верёвка. Она пыталась развернуть тележку, зацепила бидоном борт, тот загремел.

Юрок подошёл и придержал.

— Не завалите, — сказал он. — Постойте.

В этот момент со стороны крытого ряда появился Карен Акопян.

Небольшая пауза — и двор отреагировал на него сразу. Водитель повернулся в кабине. Один из грузчиков положил ящик на землю. Горелов заметно расслабился.

— Карен, вот тут проезд…

— Вижу, Виктор Андреевич.

Карен коротко поздоровался со мной и подошёл к машине.

— Два ящика сними. Задний борт закрепи. Подай до столба. Остальное там разгрузите.

Водитель уже убирал голову в кабину.

— Там места нет.

— Будет. Пустые уберите к стене.

Грузчики задвигались.

Карен придержал дверь кузова, проследил, чтобы старуха откатила тележку. Через минуту машина сдвинулась, ещё через полминуты проезд открылся.

Никаких ругательств. Никакой длинной речи. Просто один человек сказал — остальные сделали.

Старуха покатила тележку мимо нас.

— Спасибо, сынок, — сказала она Карену.

Юрку, который всё это время держал бидон, благодарность тоже досталась. Горелову — нет.

Я проводил её взглядом.

— Вот, — произнёс директор. — Разобрались.

Карен был моложе меня прежнего и на три года старше меня нынешнего.

Хорошо сидящая куртка, чистые ботинки, коротко подстриженные волосы. Не расхаживал по двору хозяином жизни, не хлопал людей по щекам. Смотреть при этом умел так, что грузчик начинал работать ещё до конца фразы.

— Алексей Николаевич, приятно видеть, — сказал он. — Вы к Виктору Андреевичу?

— Да. Познакомиться. И по нескольким общим машинам поговорить.

— Это лучше со мной. Виктор Андреевич транспортом не занимается.

Горелов не возразил.

Я посмотрел на него.

— Мы как раз обсуждали время въезда.

— Очень полезный вопрос, — подтвердил директор. — Надо согласовать.

Карен кивнул.

— Давайте вернёмся в кабинет. Тут шумно.

Предложение было правильным. Во дворе, рядом с рабочими, можно наговорить такого, что потом придётся объяснять полрынка.

Мы поднялись обратно. Горелов сел за стол, Карен — сбоку, где до этого сидел я. Мне досталось второе кресло.

Две чашки всё ещё стояли на столе. Карен посмотрел на них, на открытую коробку и взял одно печенье.

— Хорошее, — заметил он.

— Да, — сказал Горелов. — Вы тоже чай будете?

— Потом. Алексей Николаевич, что именно хотите согласовать?

Я назвал две машины с Гениного листка.

Карен узнал одну сразу. Про вторую переспросил фамилию водителя.

— Этот не постоянно ходит. По вашей машине можно поговорить. Только водителю самому скажите, чтобы время называл заранее. Он сегодня к одним, завтра к другим, а крайними грузчики остаются.

— Поэтому и нужен порядок, — сказал я.

— Не возражаю. Номер вашей конторы у меня есть.

— Если решим вводить что-нибудь совместное — директора сначала согласуют. Пока просто сообщать о задержках.

Карен посмотрел на Горелова.

— Конечно.

Горелов кивнул.

Общий вопрос на этом можно было закрыть. Записали бы телефоны, договорились передавать информацию, разошлись. Разумный человек так бы и сделал.

Я спросил про склад.

Карен не удивился.

— Что со складом?

— Большая часть пустая. Товар лежит во дворе.

— Вы весь наш товар видели?

— Нет.

— Весь день наблюдали?

— Нет.

— Тогда, может быть, не всё понятно?

Горелов облегчённо потянулся к чашке.

— Может быть, — согласился я. — Именно поэтому и спрашиваю.

Карен отложил печенье.

— Вечером приходит партия. Под неё держат площадь.

— Сколько площади нужно?

— Будем знать, когда машина придёт.

— А если не придёт?

— Найдём другую.

— Весь склад до вечера держите пустым, потому что не знаете объёма?

— Алексей Николаевич, там работают люди. Они знают, как принять товар.

— А кто отвечает за помещение?

— Завскладом.

— Он решает, кому дать площадь?

— Вопросы решаются.

Я замолчал.

Третий человек за утро сообщил мне, что вопросы решаются. Следов самого решения при этом почти нигде не было. Зато имелись люди, чьи вопросы решались быстрее других.

Карен слегка подался вперёд.

— У вас после ярмарки хорошо стало. Все говорят. Мы рады. Правда рады.

— Спасибо.

— Только рынок рынку рознь. К нам люди много лет ездят. Здесь знают, кому звонить, с кем договариваться. Не всё можно взять и поменять за неделю.

— Я у себя тоже не за неделю поменял.

— Знаю. И не одними журналами.

Горелов поставил чашку чуть громче, чем требовалось.

Я не стал делать вид, что не понял.

— Да. Пришлось ещё разобраться, кто документы подписывает, кто деньги берёт и кто по ночам людей бьёт.

Карен посмотрел на меня без улыбки.

— Я не об этом.

— Хорошо.

Он выдержал паузу.

— Я об ответственности. У вас ваш рынок. Вы за него отвечаете. Виктор Андреевич — за этот.

Горелов слегка выпрямился.

— Вот и я предлагаю ему знать, сколько машин приходит и почему холодильник стоит, — сказал я.

Директор посмотрел на заявку, оставшуюся на столе.

— Я заявку подал.

— Подал, — подтвердил Карен. — Мы тоже вопрос решаем.

— Чем заменили большую камеру?

— Используем то, что есть.

— Всем хватает?

— Пока работаем.

Ответы начали повторяться. Я поднялся.

Здесь мне никто ничего не был должен.

Ни Горелов — показывать внутренние документы. Ни Карен — рассказывать договорённости с торговцами. Ни Сурик — освобождать склад по совету случайного гостя.

Я приехал к коллеге, пил его чай, задавал неприятные вопросы. Полномочия на этом заканчивались.

Карен встал вслед за мной.

— Не обижайтесь, Алексей Николаевич. Если полезное дело по общим поставкам — мы только за. Но своими делами мы сами занимаемся.

Горелов тоже поднялся, обошёл стол.

— Вы заезжайте. Всегда рад. Чаем угостим.

— Благодарю, Виктор Андреевич. Контакт мастера Людмила передаст. Когда найдём человека, который сможет приехать.

— Спасибо.

— Только вы акт ему покажите заранее. Чтобы не ездил зря.

Горелов согласился.

Мы пожали руки. Карен проводил меня до приёмной. Юрок уже стоял у двери.

— Сурен на него посмотрел, — негромко сказал Карен, кивнув в сторону Юрка. — Поэтому я и пришёл. Подумал, дело какое-то серьёзное.

— Сопровождение. После прошлого раза предпочитаю ездить так.

— Разумно.

На лестнице он остановился.

— Армен Суренович просил передать: с ярмаркой вы хорошо справились. Человек дело сделал — почему не сказать.

— Передайте спасибо.

— Передам.

— Он сегодня здесь?

— Нет.

— Тогда в другой раз.

Карен положил ладонь на перила.

— В другой раз — сначала позвоните. Чтобы люди были на месте. Не ходили, не искали ответы по двору.

Я посмотрел на него.

— Я директору позвонил.

— Да, — сказал Карен. — Директору.

Мы разошлись без нового рукопожатия.

Внизу Юрок пропустил меня вперёд.

Железный шкаф всё ещё стоял на лестнице. Я опять придержал дверцу.

Во дворе машина разгружалась уже возле столба. Проезд был свободен. Лук по-прежнему лежал на асфальте.

Сурик курил возле ворот. Рядом с ним стоял тот самый человек в кожаной куртке. Нас проводили взглядами и ничего не сказали.

Гена ждал снаружи, прислонившись к машине.

— К обеду успели, — заметил он. — Хороший знак.

Мы сели. Юрок — назад, я — рядом с водителем.

— Что узнал? — спросил я.

— С одним нашим поговорил. Задержек, говорит, хватает, но он сам звонит, прежде чем сюда ехать. Ему место к приезду освобождают.

— Кому звонит?

— Карену.

Я достал записную книжку.

— А если не дозвонился?

— Не едет. Или к нам сначала.

Гена завёл двигатель.

— Вы чего молчите? Чаем плохо напоили?

— Хорошо напоили.

— Тогда чего?

— Директора там два.

Он посмотрел в зеркало на Юрка.

— Мы же одного видели.

— Один документы подписывает. Второй решает, кому работать.

— И что?

Я открыл книжку на чистой странице.

— По общим машинам договорились пока передавать сообщения о задержках. Через конторы.

— Нормально.

— Нормально, — согласился я.

Записал номера машин. Ниже — фамилию Горелова и телефон. Ещё ниже — Карена.

Гена выехал от тротуара.

— На наш рынок теперь?

— На наш. Галку в час жду.

— Вот и отлично.

Я поставил рядом с фамилией Горелова пометку: «Заявки, подписи».

Рядом с Кареном: «Въезд. Склады. Места».

Посмотрел на страницу и убрал книжку.

Оставалось понять, сколько наш рынок платит за то, что у соседа эти две строки не совпадают.

Глава 3

Раиса Моисеевна положила передо мной лист и сразу придержала его ладонью.

— Сначала договоримся.

— О чём?

— Вы смотрите цифры. Вы не встаёте со стула и не бежите спасать городскую торговлю.

— Я ещё чай не допил.

— Это вас никогда не останавливало.

Она убрала ладонь.

Лист был разделён на две колонки. Над первой стояло название нашего рынка, над второй — рынка Горелова. Ниже шли площадь, количество мест, поступления, расходы и учтённый товарооборот.

— Откуда?

— Из сводки горторга. Которую рассылали администрациям по итогам последнего полного месяца. У нас с вами, Алексей Николаевич, есть папки. В папках иногда лежат полезные сведения.

— Полезные сведения обычно лежат у вас.

— Потому что вы, если что-нибудь узнаете, сразу хотите этим воспользоваться. А я предпочитаю сначала проверить, что именно узнала.

Она села напротив и достала второй лист.

— По соседям только сводные показатели. Их первичных документов у меня нет. Их кассу я не видела. Себестоимость отдельных услуг не проверяла. Поэтому слова «воруют» сегодня не будет.

— Я его пока не произносил.

— Вот и продолжайте.

Я подтянул таблицу.

Наш рынок: двести сорок торговых мест, тысяча двести квадратных метров торговой площади.

Соседний: триста шестьдесят мест, тысяча восемьсот квадратных метров.

Полтора наших рынка.

— Площадь именно торговая? — спросил я.

— Именно. Не весь участок с конторой, сортиром и заборами. И места по отчёту, а не по тому, сколько табуреток можно расставить в проходе.

— Понял.

Поступления за месяц: у нас девять тысяч шестьсот рублей. У Горелова — десять тысяч восемьсот.

Я провёл пальцем по строчке.

— Он на половину больше, а собирает на тысячу двести больше нас.

— По этой сводке — да.

— Наши расходы восемь двести. Его одиннадцать двести.

— Да.

— У нас остаётся тысяча четыреста. У него не хватает четырёхсот.

Раиса кивнула.

— Разница поступлений и расходов по отчётным строкам. Не объявляйте её чистой прибылью, пожалуйста. На этой бумаге не вся жизнь учреждения.

Я посмотрел на последнюю строку.

Учтённый товарооборот: сто шестьдесят тысяч против ста девяноста восьми.

— И по товару он больше не в полтора раза.

— Учтённому товару. Здесь установленный способ подсчёта. Это не значит, что мы заглянули каждому продавцу в карман и узнали, сколько он за месяц наторговал. Для сравнения показатель полезен. Для обвинения — нет.

Я перевернул её второй лист. Там были расчёты.

На один квадратный метр торговой площади наш рынок давал восемь рублей поступлений за месяц. Соседний — шесть.

На одно место: сорок рублей у нас, тридцать у Горелова.

— Это средние, — сказала Раиса. — Не размер сбора с торговца. Здесь всё вместе: сборы, платные услуги, другие учтённые поступления. Торговали на разных местах разное число дней.

— При одинаковой отдаче площади у него было бы четырнадцать тысяч четыреста.

— Было бы, если бы совпадали условия. Они не совпадают.

— На три тысячи шестьсот больше факта.

— Не потерянные три тысячи шестьсот. Расчётная разница. Вы меня слышите?

Я поднял глаза.

Она смотрела так, как смотрят на ребёнка, который уже нашёл спички и теперь выясняет, где бензин.

— Слышу.

— У них больше открытых мест. Другой состав торговли. Другой перечень услуг. Какие-то работы могли попасть в расходы именно этого месяца. У них старые здания. У нас тоже не новые, но расходы не обязаны совпадать.

— А холодильник у них не работает.

— Поэтому могут не получать за хранение. А могут хранить где-то ещё и учитывать иначе. Мы этого не знаем.

Я снова посмотрел на таблицу.

С ней было трудно спорить. Ещё труднее было спорить с Раисой, которая не разрешала таблице отвечать на вопросы, для которых её не составляли.

— Значит, можно сказать: площадь используется с меньшей официальной отдачей, — произнёс я.

— Можно.

— Причину по этим данным установить нельзя.

— Вот. Прекрасно. Запишите и живите с этой мыслью хотя бы до вечера.

Она придвинула ко мне третью бумагу.

Нашу.

— А теперь — весы. Срок замены подтвердили. В пятницу привезут. До этого вот здесь нужно освободить место.

Я взял ручку.

Таблица не отпускала.

Даже когда я подписал бумаги на весы, принял двух торговцев и выслушал человека, который хотел работать ночным сторожем, но не хотел работать ночью.

— А когда хотите? — спросил я.

— Днём могу.

— Дневные места у нас заняты.

— Так вы меня ночным оформите. А выходить я буду днём.

Он объяснял с полной уверенностью, что нашёл решение кадровой проблемы.

Я отказал.

Потом пришёл Штанга и попросил поменять двоих в субботней смене. У одного соревнования, у второго заболела мать. Замена имелась, фамилии принёс, часы не менялись.

Я согласовал.

Штанга уже собрался уходить, но заметил лист на столе.

— Горелова считаете?

— Сравниваю.

Он сунул руки в карманы.

— Там работы больше.

— Разумеется. Рынок больше.

— Я не про рынок. Там за каждого человека отдельно разговаривать придётся. Одного Сурик поставил. Другого Армен попросил. Третий у кого-то родственник.

— У нас тоже родственники встречаются.

— У нас теперь если смена — значит, смена. Раньше было иначе.

Я посмотрел на него.

— Нравится?

Штанга пожал плечами.

— Ребята деньги знают. Я знаю, кого спрашивать, если кто не вышел. Это удобно.

— Но?

— Костя говорит, что мы здесь недобираем.

— За что?

— За влияние.

Он произнёс слово без удовольствия.

— А за работу добираете?

— За работу нормально.

— Тогда пусть Костя работу принесёт. Обсудим.

Штанга кивнул и вышел.

Я убрал сравнительную таблицу в папку.

Пока сам не начал объяснять каждому, кто попадался под руку, как дорого обходится городу чужая семейная организация.

За день до приезда новых весов Карен Акопян появился у нас без предупреждения.

Сначала я узнал не о нём, а о человеке у ворот.

Людмила заглянула в кабинет.

— Там посетитель разговаривает с Батей. Просил вас, но сказал, что подождёт, пока закончите.

— Кто?

— Карен Акопян.

Я поднялся.

— С кем приехал?

— Один. Машину на улице оставил.

— Пусть зайдёт.

— Я приглашала. Он сказал, пока посмотрит.

Пришлось выйти самому.

Карен стоял рядом с Батей у стенда. На стенде висели порядок въезда, часы работы и список установленных платежей за услуги. Батя показывал ему строчку пальцем.

— Если сверх оговорённого надо, тогда отдельно согласуем до начала. А не после, когда всё уже выгрузили.

— И никогда не спорят? — спросил Карен.

— Спорят. Люди же.

— И как?

— Журнал открываем. Смотрим, что заказал, что сделали. Если мои ошиблись — мои исправляют. Если человек передумал — директор решает, кто за это платит.

Я подошёл.

— Здравствуйте.

Карен пожал руку.

— Алексей Николаевич. Проезжал мимо. Решил воспользоваться приглашением к обмену опытом.

Приглашения я не помнил. Помнил рекомендацию заниматься собственным хозяйством.

Но уточнять не стал.

— С удовольствием. Только у нас опыта хватает разного. Что именно интересует?

— Вот это, — сказал он, указав на стенд. — И как оно в жизни работает.

Батя крякнул.

— В жизни я с утра здесь стою.

— Значит, сначала посмотрим двор, — предложил я.

Карен убрал руки в карманы.

— Посмотрим.

Наш двор не пытался меня опозорить.

Это было подозрительно, и я сразу стал искать, где он собирается сделать это чуть позже.

У разгрузки стояли две машины. Первая освобождала кузов, вторая ожидала. На второй водитель уже расстегнул брезент, но задний борт не открывал.

— Почему не начнёт? — спросил Карен.

— Чтобы ящики с него не поплыли по проходу. Пока первую не закончили, ставить некуда.

— Людей хватит сразу обе принять.

— Людей хватит. Места — нет. Пускай лучше пять минут постоит машина, чем полчаса будем переносить один и тот же ящик.

Он посмотрел на площадку, потом на свободный проход.

— Логично.

Батя отошёл от стенда и махнул грузчику, который понёс пустые ящики не в ту сторону.

— К стене! Куда ты пошёл?

Тот развернулся.

Карен улыбнулся.

— Всё равно командовать приходится.

— Я предупреждал: в жизни работает не стенд.

Мы двинулись вдоль складского корпуса.

У дверей Юрок проверял замок. Увидел нас, кивнул, остался на месте. Карен скользнул по нему взглядом.

— Ваш хозяйственник?

— Да.

— Хорошо вас сопровождает.

— Хорошо работает.

— Я без подколки.

— Я тоже.

Юрок перевернул ключ, прислушался, потом сделал пометку на дощечке с бумагой. Замок заедал, и ему предстояло разобраться, почему новый ключ открывает хуже старого. Предмет внимания у хозяйственника в эту минуту был вполне штатный.

Карен заглянул в открытый склад.

— Здесь под кого площадь?

— Под приём товара. Участки отмечены. Если свободно — можно использовать временно. Только заведующий должен знать, что туда поставили и когда уберут.

— А если человек попросит подержать место до вечера?

— Спросим объём и время приезда.

Он повернулся ко мне.

— Помните наш разговор?

— Хорошо помню.

Карен усмехнулся, но без злости.

— У нас ещё привычка: если пообещали, должны оставить.

— У нас тоже. Только обещаем столько, сколько нужно. Не всё помещение.

В складе грузчик зацепил плечом штабель. Верхний ящик съехал. Он успел его поймать, выругался и поставил обратно.

Карен проводил движение глазами.

— И всё же у вас тесно.

— У вас просторнее.

— Вы уже посчитали?

Я посмотрел на него.

— Сводку горторга прочитал.

— Понятно.

Он дальше не спросил. Я сам тему не продолжил.

Компрессор мы услышали ещё до двери.

Работал ровно, с короткой вибрацией в металле. На стене висел лист с отметками осмотра, дальше — порядок приёма товара на хранение. Карен задержался перед ним.

— Теперь это всё записываете?

— Теперь.

— И раньше без этого работали?

— Иногда. Иногда не работали. Один думал, что второй посмотрел. Второй думал, что первый вызвал механика. Потом Хромов приходил ко мне с вопросом, куда девать мясо.

Карен прочитал две последние отметки.

— У нас человек тоже смотрит.

— Хорошо. Запись делает?

— Наверное.

— Тогда узнайте.

Он повернулся.

— Вы опять начинаете.

— Вы приехали посмотреть опыт.

Карен улыбнулся.

— Справедливо.

Внутрь камеры мы не заходили. Не было ни необходимости, ни желания мешать людям с товаром. Я показал журнал у ответственного, объяснил, кто принимает, кто отмечает выдачу и почему торговец не должен самостоятельно искать свой кусок между чужими.

Карен спросил, как разбираемся, если после хранения жалуются на качество.

— Сначала смотрим, что приняли и в каком состоянии. Потом — когда выдали. Дальше специалисты, если вопрос серьёзный. Для этого и нужно при приёмке не просто кивать.

— А торговец говорит: я хорошее принёс, вы испортили.

— Говорит. Особенно когда принёс такое, что хороший ветер над ним уже опасно пускать.

Карен засмеялся.

— Да. Такие есть.

— Поэтому человек, который принимает, должен иметь право отказать. И не бояться, что я через минуту позвоню: «Это наш хороший знакомый, возьми».

Он больше не улыбался.

— А если вы действительно позвоните?

— Тогда отказ напишет и мне. Чтобы я понимал, что именно беру на себя.

Карен посмотрел на журнал.

— Смелый человек должен быть.

— Должен знать, что его не уволят за работу по правилам.

Мы вышли из корпуса.

Во дворе Батя уже впустил следующую машину.

Кабинет Карен осматривал без любопытства к чужим вещам.

Сел, положил перчатки на колени, дождался, пока Людмила принесёт чай.

— Хорошо у вас, — сказал он.

— Особенно если с утра не было дождя.

— Я серьёзно.

— И я. Крышу над молочным рядом только залатали. Проверять пока нечем.

Он покачал головой.

— Вы всё равно находите, что плохо.

— Пока это делать можно за столом, а не под протекающей крышей, меня устраивает.

Людмила оставила чай, поставила рядом блюдце и ушла. Карен достал сигареты, спросил взглядом.

— Здесь не курим. Во дворе, если нужно.

Он убрал пачку.

— Понял.

Я заметил, что он ни разу не спросил, кто у нас главный по силовой части. Про Юрка уточнил, но без продолжения. Не пытался заводить отдельный разговор с Батей после моего прихода. Пришёл смотреть систему, и действительно смотрел.

— Что у нас понравилось? — спросил я.

— Очередь. При условии, что её исполняют. Учёт по холодильнику. И то, что водитель заранее знает, что с него возьмут.

— У вас не знает?

— Если первый раз — может не знать.

— А должен?

— Должен.

Он ответил без паузы.

Я отпил чай.

— Уже хорошо.

— Только не надо из этого делать, что мы всё неправильно устроили. У нас свои люди годами товар привозят. Когда машина в дороге сломалась, ваш журнал её не починит.

— Нет. Починит человек.

— Вот.

— А после починки ему будет легче ехать, если он знает, куда и во сколько.

Карен взял чашку, подумал.

— Пожалуй.

— Сколько у вас людей в самом деле отвечает за разгрузку?

— Вы сегодня меня к себе пригласили или допросить решили?

— Вы сами приехали.

— И уже начинаю понимать, почему Виктор Андреевич после вас долго молчал.

Мы оба усмехнулись.

Карен поставил чашку.

— Можно список ваших правил переписать? То, что на стенде. Внутренние бумаги не прошу.

— Можно. Людмила даст копию публичного порядка. Только когда будет время перепечатать.

— Не срочно.

— Для своего рынка хотите?

— Хочу показать Армену Суреновичу. Он тоже умеет считать.

Я не стал замечать, что умение считать само по себе холодильник не запускает.

Раиса Моисеевна зашла через несколько минут.

В руках держала ведомость. Увидев Карена, остановилась, но не удивилась. Людмила наверняка уже сообщила.

— Добрый день.

Я представил их друг другу.

Карен поднялся, поздоровался с уважением. Уважение было не показное: он явно понимал, какая должность способна пережить любого директора и испортить жизнь тому, кто решил этого не замечать.

— Алексей Николаевич, подпись здесь, — сказала Раиса. — И ещё один вопрос. Кто у нас обещал заезд мастера на другой рынок?

Я посмотрел на неё.

— Контакт мастера. Не заезд за наш счёт.

— Так я и уточняю. Он позвонил мне, спросил, с кем согласовать оплату.

Карен вмешался:

— С нами. Я передам Виктору Андреевичу.

Раиса повернулась к нему.

— Директор оформляет вызов. Мастер заранее получает сведения о неисправности. Наши отношения с мастером в это не входят.

— Разумеется.

— Отлично.

Она положила ведомость на стол.

Карен снова сел.

— У нас бухгалтер тоже строгая.

— Это не строгость, — ответила Раиса. — Это желание знать, кто за что платит.

Я подписал документ.

Раиса забрала ведомость, но уходить не спешила.

— Обмен опытом? — спросила она.

— Да, — сказал Карен.

— Тогда полезный опыт: всё, что делает работник рынка в рабочее время, кто-то оплачивает. Даже если это называется дружеской помощью.

— Я понял.

— Очень хорошо.

Она вышла.

Карен проводил её взглядом.

— Она думает, что я приехал попросить ваших людей?

— Она думает, что я могу сам вам их предложить.

Он рассмеялся.

На этот раз вполне искренне.

После Раисиного визита разговор стал проще.

Карен убрал последние попытки доказывать, что у них почти всё и так работает.

— У нас потери есть, — сказал он. — Машины стоят. Люди спорят. За место держатся так, будто оно у них в собственность навечно перешло. Я это вижу.

— И?

— Армен Суренович считает, что лучше решить конкретному человеку проблему, чем заставить всех жить одинаково.

— А конкретному человеку очередь мешает?

— Иногда. Если он товар привёз издалека, две ночи не спал, ему хочется не ждать до обеда.

— Остальные тоже не все с соседней улицы пришли.

— Я знаю.

Карен посмотрел в окно.

Во дворе Лось катил тележку. На тележке лежал здоровенный мешок. Следом шла Тонька-Сметана и объясняла ему, что наверняка можно было поставить мешок по-другому.

Лось слушал с выражением глубокого терпения.

— Ваши тоже за знакомых просят? — спросил Карен.

— Просят.

— Вы отказываете?

— Иногда. Иногда есть свободное время или место, и я могу помочь. Только после помощи другие не должны внезапно обнаружить, что теперь их очередь — завтра.

— И никогда не нарушаете?

— Нарушаю. Тогда приходится объяснять тем, кого подвинул. И исправлять. Иначе вывешенные правила через месяц можно в печку отправить.

Он провёл пальцем по краю листа.

— Вы умеете говорить так, будто всё просто.

— Нет. Просто это написать. Делать неприятно.

Карен помолчал.

— Давайте действительно обмениваться опытом. Я могу вам по поставщикам что-нибудь подсказать. По транспорту. Вы нам по своей организации. Без передела рынков и лишних разговоров.

Я не торопился отвечать.

Поставщики у него были. Транспорт тоже. Умение договариваться он продемонстрировал ещё у Горелова, когда одной фразой сдвинул машину, которой директор ничего сделать не смог.

Сотрудничество могло оказаться полезным. Сотрудничество могло оказаться способом мягко сунуть руку в нашу разгрузку, а потом сообщить торговцам, что без этой руки ничего бы не работало.

Оба варианта я видел в прежней жизни.

— Начнём с холодильника, — сказал я.

Карен поднял глаза.

— С вашего?

— С вашего. Мастер осмотрит, скажет, что нужно. Горелов определит, как оформлять. Вы поможете найти то, чего нет. Пусть сначала одна вещь заработает.

— Вы мне условие ставите?

— Предлагаю дело вместо разговора. Не обязаны соглашаться.

Он откинулся на спинку кресла.

— У вас это больное место.

— Было. Когда наш встал, мне Хромов дверь едва не вынес. Зато я теперь знаю, сколько неприятностей помещается в одной выключенной камере.

Карен медленно кивнул.

— Ладно. Начнём с неё.

Мы договорились о простом.

Наш мастер получает копию акта и связывается с директором соседнего рынка. До выезда выясняет, какие детали и приборы брать. Вызов, работа, оплата — через их хозяйство. Если окажется, что необходимая деталь есть у кого-то из наших знакомых, я дам телефон.

Никаких обещаний отремонтировать чужую камеру силами моего рынка. Никаких наших денег. Раиса могла читать договорённость без повышения давления.

Карен поднялся.

— Сегодня поговорю с Виктором Андреевичем. Завтра сообщу.

— Хорошо.

— А правила Людмила даст?

— Даст.

В приёмной он поблагодарил её за чай. Я проводил его до лестницы.

Снаружи загудел грузовик. Батя махнул рукой — водитель остановился, подождал, пока Лось уберёт тележку, и только тогда тронулся.

Карен задержался на ступеньке.

— У вас Белов работает?

— Сергей? Да. По согласованным работам.

— Хорошие ребята. Сурен их знает.

— Надеюсь, по хорошим делам.

— По разным. Город небольшой.

Он сказал это спокойно. Так же спокойно на его рынке люди говорили, что помещение уже занято, хотя внутри было пусто.

Я не ответил.

Карен ушёл.

Раиса вернулась почти сразу.

— Ну?

— За наш счёт ничего.

— Это я уже услышала. На что договорились?

Я рассказал.

Она выслушала, кивнула.

— Разумно. Контакт дать можно. Чужие обязательства брать нельзя.

— Не беру.

— Прекрасно. А теперь вашу таблицу отдайте.

— Зачем?

— Я подпишу внизу ограничения сравнения. Пока вы её кому-нибудь не показали без моих пояснений.

Я вынул лист из папки.

Раиса взяла ручку, аккуратно добавила несколько строчек.

Различия структуры площадей и услуг. Необходимость сверки расходов. Отсутствие первичных документов второго рынка.

В моей прежней жизни такую бумагу в презентации обычно прятали на последнем листе мелким шрифтом. На первом рисовали красивые стрелки и объясняли, сколько миллионов все получат, если немедленно поверят выступающему.

Раиса разместила пояснение прямо под цифрами.

— Теперь смотрите, сколько угодно, — сказала она.

Я смотрел.

Восемь рублей с метра против шести. Сорок с места против тридцати. Рынок больше, официальная отдача хуже.

Причин могло быть много. Некоторые честные. Некоторые удобные. Некоторые с фамилиями.

Пока я знал только то, что Карен увидел наш двор, всё понял и захотел унести правила домой.

Это уже был результат.

Людмила заглянула в дверь.

— Нечаев пришёл. Спрашивает, вас сегодня кормить одного или вы уже договорились кормить два рынка.

Раиса посмотрела на меня поверх очков.

— Очень содержательный вопрос.

— Одного, — сказал я. — Нечаеву передайте: одного.