Czytaj książkę: «Мама Лида»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лида вскинула трёхлинейку. Щелчок — затвор отошёл назад. Палец скользнул в ствольную коробку, извлёк узел затвора и, надавив на зацеп, вынул боёк из гнезда.

Она делала это не глядя, механически, как чистят зубы по утрам. Стук стали о сталь, шипение маслёнки, шуршание ветоши — всё это отзывалось в тишине плаца звонче любых команд. Руки двигались сами собой. Взгляд шарил по шеренге. Цеплялся за сбитые пилотки, оттопыренные воротники, поясные ремни, наспех застёгнутые на «один зуб», так что медные бляшки пучились в разные стороны. Мальчишки стояли, вытянувшись в струнку, и страх, такой явственный и кислый, что его можно было понюхать, висел над ними, как сырой туман над болотом.

— Смирно! — рявкнула лейтенант Кирнос. — Осмотреть оружие. Доложить по готовности.

Закинув собранную винтовку на плечо, она пошла вдоль строя. Сапоги тридцать девятого размера, сплошь покрытые кирпичной пылью, стучали по утрамбованной земле. Лида знала: эти мальчишки, с их кадыкастыми шеями и ещё не впитавшими порох ладонями, через месяц будут ползать по руинам. Их будут бить, и они будут бить в ответ. А тот, кто не перестанет сверкать до блеска начищенными пряжками, кончится первым. На ремнях у некоторых болтались лишние хвосты. Чёрт. Каждый дурак знает, что их надо подрезать, не то будут цепляться за кусты и камни.

На лбу пролегла складка. Лида стиснула губы, отчего рот превратился в тонкую бесцветную полоску.

Она ненавидела их за то, что каждый второй погибнет. Щенки, которых только сослепу или спьяну можно назвать снайперами. Глядя, как новобранцы держат винтовки, инструктор сжала кулаки и ускорила шаг. Поравнявшись с крайним, сероглазым пареньком с торчащим, как крыло подбитой птицы, воротником, безотчётно вскинула ладонь — поправить.

Пальцы неожиданно мягко скользнули под гимнастёрку, расправили мятый край. Паренёк на мгновение замер, и по его лицу, ещё по-детски круглому, с пухом над губой, который он старательно не брил, дабы казаться старше, пробежала такая растерянная, благодарная улыбка, что Лиде показалось — сейчас скажет «спасибо, мам». К счастью, ничего подобного не произошло. Усатое чудо сглотнуло и вытянулось ещё сильнее, до хруста в позвоночнике.

— Как звать?

— Василёк.

— Отвечать по уставу!

— Рядовой Васильев, товарищ лейтенант.

Инструктор смерила парня взглядом, двинулась в обратную сторону. Василёк, мать его через пень-колоду. Цветочек аленький. Тьфу!..

— Если кто-то думает, что здесь детский сад, где вам будут утирать носы, тот может сразу сдать оружие и пойти в повара. А ещё лучше — садитесь на вёсла. Выйдет хоть какой-то прок. Волга вон она, ждёт, — говорила она, всё ещё чувствуя под пальцами колючую грубую ткань гимнастёрки. Этот жест — привычный и естественный, как дыхание, — вдруг вырвал её из настоящего, швырнул назад, где она так же, наспех, на ходу, поправляла воротник другому мальчишке. У того, у своего, у Серёжки, воротник всегда норовил задраться вверх, к ушам, и она, смеясь, осаживала его обратно, приговаривая: «Нахохлился, как воробушек под дождём, — девки засмеют».

И вот теперь она стояла здесь, на холодном плацу, и мальчишка, чей воротник она только что поправила, смотрел на неё круглыми, ошалелыми глазами. Лида почувствовала, как левая рука начинает неметь. Онемение поднималось от кончиков пальцев, захватывало запястье, и она знала, что это не от неудобной позы — это от боли, которую она носила в себе после его смерти. Молча, как застарелая дробинка, которая не выходит, но каждую осень напоминает о себе тянущей болью. Пахло гарью — не здесь, на плацу, а в памяти, где в тракторном цехе после пожара горела обмотка на проводах, и этот запах, смешанный с сырой известкой, стоял в ноздрях, казалось, навсегда. Лида, сама того не желая, втянула воздух, проверяя: нет, сейчас только ветер, прелые листья и осенняя промозглость с реки.

Она не узнала собственный голос:

— Рота, ложись! По-пластунски до оврага, занять круговую оборону.

— Товарищ лейтенант, — раздалось за спиной, и Лида, не оборачиваясь, узнала голос — тягучий, с начальственной хрипотцой. Полковник курил папиросу, придерживая её двумя пальцами так, что пепел, длинный и серый, вот-вот должен был упасть на плац, и смотрел на неё с той странной смесью одобрения и укора, которая всегда появлялась у него, когда речь заходила о «жёсткой муштре». От него, как всегда, разило табаком — духовитым, крепким, «Беломором».

— Слушаю, товарищ полковник, — сказала Лида, вновь вгоняя себя в ту жёсткую скорлупу, где она была только инструктором, и больше никем. — Занятия веду. Отражаем атаку предполагаемого противника.

— Это я вижу, — усмехнулся полковник. — Давно у нас так молодняк не пахал. Ты, Лида, смотри, задавишь их своей дисциплиной. Они же дети. У них ещё молоко на губах не обсохло, а ты на них как на фронтовиков смотришь.

Лида нахмурилась. Слова застряли в горле, и она выдавила их сквозь зубы, холодно и звонко:

— А на фронте, товарищ полковник, по-вашему, кто? Дети и есть. Те, у кого молоко на губах. И мрут они не хуже стариков. У них эта наука поставлена на ять. Оттого, что портупея бренчала на сто метров, потому что пряжку подтянуть забыли, и она, железная, звякала при каждом шаге. Оттого, что ремень затянут на «соплю». Оттого…

Она замолчала, чувствуя, как прыгает челюсть, и добавила уже тихо, почти шёпотом:

— У меня сын был. Серёжка. Ему бы сейчас двадцать второй пошёл. Я ему галстук купила. На именины. С белыми якорями, он у меня с детства в моряки метил. На Балтику. А теперь… эта тряпка в коробочке лежит. В картонной, знаете, такой, с ленточкой?

Полковник докурил, щелчком отправил окурок в ведро с песком — окурок стукнулся о край, рассыпал искры, — и, ничего не ответив, ушёл.

Лида обхватила себя за плечи. Как-то совсем по-бабьи. Шмыгнула носом, но тут же выпрямилась. Зло смахнула слезу. Что это с ней? Ведь калёным железом себя травила. Кости да мясо на сталь-чугун обменяла, и на тебе.

Всё из-за этого сопляка. Василёк, язви его.

Поглядев, как новобранцы ползут, смешно выклячивая зады, Лида отвернулась к берегу.

За Волгой, где вставал уже знакомый, неотвязный розовый отсвет, горел город — неярко, приглушённо, но так упорно, что казалось, сама земля там дышит жаром. Ветер доносил глухой, неровный гул, похожий на чей-то далёкий, непрекращающийся кашель, и время от времени в нём проступали отдельные, чёткие хлопки, от которых воздух на этом берегу вздрагивал мелкой дрожью, как вода от брошенного камня. А здесь, на плацу, было тихо — до звона в ушах, до того странного, неестественного беззвучия, какое бывает только перед самой большой бедой, когда всё живое затаилось и ждёт.

В сентябре она отправила туда точно такого же парнишку. С такими же усиками и затравленным взглядом. Прежде чем сесть на паром, он обернулся. Голосок тонкий-тонкий: