Czytaj książkę: «Гость из прошлого»

От автора

Эта книга, завершает, задуманное мной, описание будущего и представляет собой вольную фантазию на тему – что будет, если соединить общество этого развитого человечества с человеком из далекого прошлого. Да простит меня читатель за пресловутое «попаданчество», но, не введя в мир человечества тридцатого тысячелетия нашей эры революционера из конца19-ого - начала 20-ого века, выполнить эту задачу бы не получилось. Дуальное противопоставление требовалось, чтобы одновременно подсветить лучшее и худшее в людях, показав как это лучшее позволило человечеству прийти к описанному будущему и каким путем удалось преодолеть в обществе это худшее. Соответственно, подсвечиваемые качества всецело выражены в личности русского революционера Степана Зорина и белогвардейца графа Алексея Головина, выступающих непримиримыми мировоззренческими противниками.

Основная часть действия происходит на Земле – в прошлом и будущем, вновь затрагивая и те районы Южного Урала, что хорошо мне знакомы и многократно исхожены вдоль-поперёк. Воспоминания о событиях Гражданской войны и по сию пору живы в тех местах, а внимательный наблюдатель найдёт множество свидетельств разыгрывавшегося среди гор и лесов исторического противостояния. Все действующие лица книги, за исключением упоминаемых там исторических персонажей, вымышлены и какие-либо совпадения с реальными людьми носят случайный характер. Историческая часть повествования опирается также на научные публикации и нарративные источники, главным из которых можно назвать книгу «Рейд Блюхера» авторства Ивана Недолина, как раз описывающую некоторые события, к которым условно привязана жизнь вымышленных персонажей этой книги. Суждения этих персонажей носят оценочный характер, проистекают из контекста повествования и той роли, которую они в нём играют.

Не следует искать в этой книге борьбу со стрельбой, погонями и драками, так как описанное противостояние двух столь непохожих личностей носит глобальный мировоззренческий характер. В такой форме борьба предстает как главная движущая сила истории, а сам сюжет позволяет не только ещё больше расширить картину описываемого мира, но и внести в него дополнительную направленность, показав живую связь между прошлым, настоящим и будущим.

Посвящается героям трёх первых русских революций, не жалевшим себя в борьбе за лучшее будущее для всего человечества

«Данные записи сделаны товарищем Зориным перед его уходом из Единого Сознания человечества и каталогизированы в рамках программы сохранения индивидуального жизненного опыта для архива особого хранения вертикального отдела ИОП по Сфере Обитания Субземля-1 (центральный)».

Революционер

Я, русский революционер Степан Никифорович Зорин, родившийся в 1872 году в городе Пензе Российской империи, пишу эти строки сейчас в 911 году от Победы Мировой Революции, то есть через одну тысячу и ещё почти сто лет после своего рождения. Эта странная раздвоенность, слишком невероятная для одной отдельной человеческой жизни, преследует меня ежедневно. Иногда реальностью кажутся только мои первые сорок восемь лет, прошедшие в революционной борьбе, ссылках, на каторге и бесконечных странствиях по городам и весям многострадальной Родины, а всё последующее предстает ослепительным сном и буйством неуёмной фантазии о светлом будущем единого небесного человечества. Иногда же всё бывает наоборот, и прежняя жизнь кажется чем-то неимоверно далёким и словно бы произошедшим не со мной, так как не идёт ни в какое сравнение с нынешними трудами сорока миллиардов коммунаров нашей солнечной системы, готовящими масштабную колонизацию миров звезды Эсперанса в чрезвычайно отдаленных областях галактики.

Эти записки сделаны в первую очередь для себя с целью упорядочить мысли наиболее привычным мне эпистолярным способом, последовательно изложив удивительные события своей аномальной жизни. Находясь сейчас вдали от всего прежде столь знакомого и дорогого, я, тем не менее счастлив, но иногда, оставаясь наедине с собою, испытываю странное чувство, словно жизнь мою прожили два совершенно разных человека, объединенных лишь идеей верного служения делу коммунизма.

Ранняя жизнь моя ничем не предвещала столь удивительную судьбу и повторила пути многих других моих замечательных товарищей, позднее отдавших все свои силы ради светлого будущего человечества. Я родился в семье служащего и с самых ранних лет имел возможность воочию наблюдать бедственное положение неимущих классов, каковое быстро привело к пониманию необходимости борьбы за улучшение положения бесправного и забитого народа. Отец мой имел знакомство со многими представителями городской интеллигенции, среди коих встречались инженеры, врачи, адвокаты, учителя и чиновники средней руки. В нашем скромном доме частенько бывали и представители народовольцев, своими увлеченными рассказами пробудившие во мне мятежный дух и заложившие в уме революционные настроения. Окончив Пензенское реальное училище, я сумел поступить в Петербургский технологический институт на механическое отделение, где и обучался на полупансионате, зарабатывая на жизнь частными уроками. Дядя одного из моих учеников оказался большим любителем английского бокса и привлек меня к совместным занятиям, крайне пригодившимся мне впоследствии. В нашем институте большое внимание уделялось физическому развитию юношей, для чего проводились специальные гимнастические занятия, кои я никогда не пропускал, справедливо полагая крепкое телесное здоровье необходимым условием успешной деятельности революционера. Многие мои товарищи тогда увлекались гимнастикой Сокольского, а также системами Лесгафта и Мюллера. Две последние прекрасно дополняли мои занятия боксом, способствуя укреплению здоровья и повышению общей выносливости.

Учась ещё только на первом курсе, я познакомился с марксизмом и окончательно порвал с народничеством, начав посещать совместно с несколькими своими товарищами марксистский кружок, где прежде всего мы штудировали «Капитал». В те времена достать эту гениальную книгу было отнюдь не просто, и единственный доступный нам экземпляр пришлось буквально переписывать в тетради от руки, дабы затем долгими вечерами напрягать все свои мыслительные способности, стремясь постичь сложную диалектическую логику великого учителя человечества. Однако, я был здоров, кропотлив и настойчив, а потому всё-таки сумел довольно сносно овладеть диалектическим методом мышления Карла Маркса, применённым им к наиболее важной на то время области критики политической экономии капитализма, активно развивавшегося в России. Несомненно, Маркс мог бы применить свой единственно-научный метод мышления к любой области человеческих знаний, но он справедливо полагал освобождение человечества первейшей задачей и потому бросил все свои силы на её решение, не пожалев ради этого своего драгоценного здоровья, да и самой жизни.

В наших кругах я слыл крепко образованным и надежным товарищем, что открыло мне путь в недавно сформированный «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», где доводилось встречаться и осуществлять совместную деятельность с подлинно выдающимися революционерами и даже несколько раз лично пообщаться с самим великим Лениным, тогда ещё известным нам под партийным псевдонимом Старик. Мы вели пропагандистскую деятельность в фабричных мастерских, отдаваясь этому делу со всей юношеской горячностью и пламенным энтузиазмом, но длилось это недолго. В скором времени власть жестко пресекла деятельность нашей организации, взявшись сначала за её руководителей. После первой волны арестов, я хотя и был изгнан из института, но ещё некоторое время оставался на свободе. Однако потом провокаторы выдали и меня, после чего Степан Никифорович Зорин из студента превратился сначала в арестанта, проведшего несколько месяцев в петербургской тюрьме, а потом и в ссыльного, отправленного по этапу в далёкий Верхоленск. После долгого пути, где довелось хлебнуть всяческого арестантского лиха, я попал в Иркутскую пересыльную тюрьму, где просидел несколько томительных недель, пока губернское начальство определяло мою дальнейшую судьбу. По счастью, в то время как раз шло строительство Транссибирской магистрали, на котором ощущалась острая нехватка технических специалистов. Там-то и пригодилось моё неоконченное образование инженера-технолога, давшее возможность не просто прозябать в ссылке, а работать в Службе тяги, пользуясь при этом относительной свободой перемещений. По правилам отсутствие диплома не позволяло попасть брать ссыльного на инженерную должность, потому я и оказался помощником машиниста, что было мне только на руку.

Тщательно изучив обстановку, я скоро бежал, но не на запад, где беглеца легче было бы обнаружить, а ещё дальше на восток. Добравшись до Кяхты, я с надёжным товарищем присоединился к торговому каравану, двигавшемуся через дикие просторы Монголии в Пекин и далее в Ханькоу за грузом прессованного чая. План наш состоял в том, чтобы добраться до открытых китайских портов, где через знакомых моему товарищу купцов справить новые документы и выехать в Европу вместе с английскими чаеторговцами. Некоторое время мы проработали в торговой конторе, а затем мой товарищ отправился в Шанхай, чтобы подготовить всё к нашему отъезду.

Однако случилось так, что совершенно случайно увидал состязания китайских боксеров, и это полностью поменяло мои изначальные планы. Китайский бокс, называемый там гунфу, казался похожим на удивительный самобытный танец, включающий в себя такие виды движений, какие казались немыслимы для боя. Бойцы сходились один на один, стоя на высоком помосте, и бились, пока один не мог уже более продолжать поединок или не оказывался скинутым наземь. Немногие европейцы, среди которых преобладали чаеторговцы, наблюдали это редкое зрелище с присущим им высокомерием, почитая происходящее чем-то вроде циркового представления. Мне же, воспитанному в духе народовольчества, ушу показалось удивительным искусством китайского народа, с каковым захотелось познакомиться поближе.

Через китайского переводчика мне удалось найти одного из местных бойцов, слывшего большим мастером, но вот уговорить его побоксировать со мной оказалось куда труднее. Пришлось заплатить китайцу из своего скромного жалования, полученного в уплату за различные работы по чайному каравану. Биться мы пошли глубокой ночью на окраину местных хутунов, где в то время не было ни души, а единственным освещением обширного пустыря на берегу одной из многочисленных рек Ханькоу была полная луна зловеще красноватого оттенка. Однако только лишь мы собрались биться, как появился ещё один человек в монашеской одежде, что-то сказавший моему сопернику на китайском. После этих слов мой соперник и все сопровождавшие его поспешили удалиться, оставив меня наедине с неизвестным монахом, который жестом предложил биться с ним.

Я никогда не забуду этот первый поединок, казалось, пошатнувший самые основы моего тогдашнего понимания мира. Китаец двигался подчеркнуто медленно и плавно, но каждая из моих стремительных атак, словно бы тонула в воде, не нанося ему никакого ущерба, после чего он неуловимым движением возвращал всю мою силу обратно, заставляя меня отлетать или падать наземь. Монах смеялся и призывал атаковать ещё и ещё, но всякий раз результат был тем же. Скорость, сила и точность оказались совершенно бесполезны против невиданного искусства, многократно превосходящего всё виденное мною днём на помосте городской площади. Наш бой, который вряд ли можно было так назвать, закончился внезапным исчезновением соперника, который словно растворился в воздухе, пропустив мимо себя мою очередную серию стремительных и весьма точно нацеленных ударов. Потом я долго ошалело озирался по сторонам, силясь понять, куда делся китаец, но вокруг никого не было. Луна в ту ночь светила ярко, а пустырь был достаточно велик, так что было совершенно непонятно каким образом он мог покинуть это место незамеченным.

В глубоких размышлениях я возвращался в нашу фанзу, ощущая себя не столь униженным, сколь лишенным какой-либо ценности. На следующий же день меня свалила неизвестная болезнь. Врач, португалец с постоялого двора, не смог определить её причину, да и на лечение у меня не было денег. С тех пор каждую ночь меня одолевали удушливые кошмары, после коих я просыпался в холодном поту и весь день валялся с сильнейшим жаром и тупой ноющей болью, перемещающейся по разным частям тела. К тому времени вопрос новых документов уже почти разрешился, и мне следовало покинуть Ханькоу, дабы затем в Шанхае сесть на английский пароход, но я совершенно не мог двигаться. Слабеющей рукой я написал письмо своему товарищу, передав его через знакомого португальца, также отъезжавшего в Шанхай. В письме я ничего не сказал про болезнь, объяснив своё желание остаться внезапно возникшим интересом к китайской культуре в целом и к гунфу в частности. Ещё целую неделю я валялся, никому не нужный и слабеющий день ото дня, пока за мной не пришел тот же китаец, с которым я бился в ту памятную ночь.

Через переводчика он объяснил мне, что болезнь моя неизлечима обычными средствами и если я не хочу преждевременно умереть, то должен последовать за ним, но четко понимая, что жизнь моя после этого уже не будет прежней. Телесная слабость и измученный разум не давали мне уже иной возможности, кроме как согласиться на лечение у неизвестного местного врача. После этого монахи погрузили меня на повозку, прикрыв от любопытных глаз тюками с каким-то тряпьем, и отправились в путь, оказавшийся хоть и не столь долгим, но крайне мучительным. В болезненном жаре и беспамятстве я не запомнил подробностей этого пути, а очнулся уже совершенно исцеленным и вполне бодрым на деревянной тахте в небольшой комнатушке без какого-либо убранства, с маленьким окошком, прикрытым лишь плетеной циновкой. Моим новым пристанищем стал маленький даосский монастырь в лесистых горах Удана, называемых Уданшан, где я и провел самые спокойные и умиротворенные годы своей жизни. Нас было семеро и восьмым был отец-настоятель мастер Ян, называемый всеми просто Учитель, или по-китайски — Шифу. Никто не знал точного возраста Учителя, но собратья по школе говорили, что ему уже больше двухсот лет, и чем дольше я там жил, тем всё более вероятным это мне казалось.

Когда я уже более-менее сносно заговорил на китайском, мне объяснили, что моя болезнь являлась своего рода инициацией или испытанием, а моё появление Учитель предвидел заранее, вычислив его при помощи даосской мантики. Жизнь в этом монастыре текла спокойно и размеренно, начинаясь и заканчиваясь общими тренировками по тайцзицюань – старинной китайской гимнастике, имеющей, однако, и вполне прикладное применение.

Овладение этими медленными, мало на что похожими движениями требовало полнейшей осознанности, и тут мне крайне пригодился опыт занятий гимнастикой по системе Лесгафта, выработавший весьма полезные для этого качества. Прежде всего я находил в тайцзицюань удивительный метод, позволяющий в совершенстве постичь всю сложную биомеханику человеческого тела и превратить любое движение в подлинное искусство. Моё инженерное образование позволило увидеть в нём систему, рассматривающую человека как единый механизм, любые действия которого строго центрированы и увязаны в одну кинетическую цепь, повышающую КПД движения за счёт последовательной передачи усилия и правильно выстроенной геометрической структуры. Помимо исключения хаотичных, энергозатратных движений отдельными «приводами», этот метод давал абсолютный сознательный контроль над собой, достигаемый пристальным вниманием к своему телу.

Человек будущего должен будет обладать совершенной культурой тела, не просто дающей ему здоровье, но и позволяющей силою своего могучего разума управлять собой с точностью и эффективностью безупречно отлаженной машины. Именно понимание того, какую огромную пользу такие знания могут принести делу грядущей революции и свободному человечеству будущей эпохи, удерживало меня в горном монастыре столь долгое время, заставляя учиться и запоминать всё происходящее вокруг. Я изучал тайцзицюань с вдохновенным упорством инженера-исследователя, стремясь понять сложнейшую механику движений, воспитывая дисциплину внимания, решительно отбрасывая всё сопутствующее религиозное мракобесие и всяческий идеалистический вздор.

Всё свободное от бытовых занятий время мы тренировались, постигая это древнее искусство, которому в привычном мне мире не существовало никаких аналогов, позволяющих дать ему исчерпывающее название. Лишь к концу первого года жизни в монастыре я узнал, что занятия тайцзицюань являются начальной опорой для даосского гунфу, включающего в себя методы нейгун, то есть внутренней работы, призванной совершить глубокую и полную трансформацию занимающегося. Первое время мой рациональный ум попросту разрывало от ощущения глубокой пропасти между привычным, единственно научным диалектико-материалистическим мировоззрением и всем теми возможностями, которые наглядно демонстрировал наш Шифу, объясняя их с сугубо идеалистических позиций даосской религиозной или даже скорее шаманской философии.

Лишь много позже ко мне пришло понимание, что разрыв этот -всего лишь иллюзия, вызванная различным способом мироописания. Древние китайцы естественным образом не могли иметь научного метода, так как тогдашние объективные знания о мире были ещё очень скудны и почти никогда не выходили за рамки практического опыта, непосредственно применимого в хозяйственной и бытовой деятельности. Единственным способом описать сложные и глобальные процессы был для них язык понятных и привычных аналогий, а единственным источником самопознания мог послужить только собственный чувственный опыт. Конечно, он носил крайне субъективный характер, но, ставя перед собой задачу по самосовершенствованию, практикующие его люди могли опираться только на себя, стремясь извлечь из субъективного чувственного опыта максимум практической пользы. Язык писаний древних даосов отличался от всего привычного мне, но он ни в коей мере не противоречил материалистической диалектике. Всё, чему я научился в те годы, четко ложилось в канву научного диалектического метода, но раскрывало такие глубины познания, до которых остальному человечеству ещё только предстояло дойти.

Силой и слабостью древних даосов была возможность опираться в практике сугубо на индивидуальные ощущения, правильность которых могла быть проверена только опытным мастером, уже прошедшим этот путь. Без мастера и даваемых им внутренних ключей адепт оказывался обречён на ошибки и скатывался в субъективные ощущения, истинность коих никак не мог проверить. Однако за многие века экспериментирования над собой, даосские мастера сумели создать определенную систему внутреннего саморазвития, порою достигая воистину потрясающих результатов. Конечно, эта традиция шла бок о бок с идеалистическим мракобесием, религиозными представлениями и чрезвычайно зыбкой мифологической картиной мира, где любое практическое знание приобретало форму трудночитаемых образов и привычных ассоциаций, понятных только китайцу, выросшему в соответствующей культурной среде.

Вся эта традиция, достигшая своего максимального расцвета всего-то пару веков назад, попросту обречена была в скором времени исчезнуть, столкнувшись с европейской капиталистической культурой в её развитой империалистической стадии. Наш Учитель и его собратья по школе Сокровенных врат прозревали эту неизбежность и стремились запечатать имеющееся знание, передав ключи тем, кто сможет сохранить его до поры. Вероятно, именно по этой причине я - ссыльный революционер Степан Никифорович Зорин и оказался в горно-лесистой глуши Уданшана, даже сам до конца не понимая цепочки причин и следствий, приведших меня туда. Шифу Ян проводил со мною не так много времени, лишь изредка присутствуя на утренних или вечерних тренировках по тайцзицюань, обычно проводимых его старшими учениками. Иногда он приглашал меня к себе и подолгу разъяснял значение символов и знаков Книги Перемен — «И Цзин». Эти наши встречи осложнялись используемым Учителем вэньяном, который мне пришлось частично изучить, дабы понимать хоть что-то из излагаемого. Впрочем, в основном приходилось полагаться на свою отличную память в надежде, что в будущем настанут более спокойные времена и можно будет разобрать всю эту древнюю вымирающую традицию, привлекая к этому достойных специалистов.

Тогда я даже не предполагал, как закрутит меня жизнь по возвращении в Россию, а грядущая революция казалась делом туманным и отдалённым настолько, что увидят её лишь следующие поколения борцов. Иногда Шифу Ян пророчествовал, предупреждая меня о скорой войне и о том, как его вычисления по Книге Перемен предрекают мне быть на ней командиром. Это казалось странным, так как я никогда не имел отношения к армии или флоту, будучи инженером-технологом безо всякой склонности к участию в какой-либо бессмысленной бойне. Ещё более странными казались утверждения Учителя о моей великой судьбе и миссии передать знание людям иного мира перед тем, как придется сделать выбор, отказавшись от второй жизни и уйти из этого мира туда, где растворяется даже память. Я не придавал особого значения сим странным пророчествам, наслаждаясь покоем горной обители и прикладывая все усилия к овладению языком и занятиям тайцзицюань вместо с остальной монашеской братией. То же, о чем говорил Шифу, совсем уж расходилось с моими представлениями о реальности, и я лишь уважительно запоминал всё на будущее, даже не представляя, насколько полезным потом окажется это знание, унаследованное от мудрейших мыслителей далекого прошлого.

Как я уже упоминал, мастер был очень стар и неоднократно говорил о своем скором неизбежном уходе в так называемые «пещерные небеса». Шифу ушел из нашего мира так же, как делали это великие даосские мастера до него. Однажды утром он попросту вошел в туман на крутом обрывистом склоне горы и не вышел из него, исчезнув безо всякого следа. Для порядка мы тщательно осмотрели обрыв и заросли кустарника внизу, но, конечно, ничего и никого не обнаружили. Учитель исчез, но перед своим уходом оставил мне словесное описание метода, который я запомнил наизусть. Со слов Шифу я знал, что надвигаются новые времена и скоро Китай станет совсем иным. Переданный мне метод исчезнет без следа, если я не сумею сохранить его и передать в другие времена, когда знание древних мастеров сможет найти для себя воистину благодатную почву. После ухода Шифу меня более ничего не держало в горах Удана, и я поспешил вернуться на Родину, по которой откровенно соскучился, хотя отчасти даже начал её забывать. Шел к концу 1903 год, и после долгих мытарств и дорожных приключений я вернулся в Россию по только что открытой Транссибирской железной дороге.

С огромным трудом добравшись до Москвы, я связался с прежними товарищами, уже почитавшими меня погибшим. Они помогли мне выправить новые документы на другое имя, после чего я вновь активно включился в революционную работу. Вступив в РСДРП и хорошо зарекомендовав себя после столь долгого отсутствия, я был отправлен партией в Иваново-Вознесенск, где и встретил свою Светлану. Она тогда только окончила Высшие женские курсы и по заданию партии должна была помочь мне легализоваться, дабы затем вести пропаганду среди рабочих и налаживать деятельность подпольной типографии. Мы почти сразу полюбили друг друга и совместная, порою очень опасная деятельность только сильнее сблизила нас, так что уже в 1905 году мы стали законными супругами. А затем нас обоих закрутила Первая русская Революция, где я участвовал в уличных боях, а Света, рискуя собой, доставляла боевым дружинам оружие. В 1907 году меня арестовали, и два следующих года прошли в тюрьме, после которой меня ждала ссылка в далекий уральский город, где не было ничего, кроме леса и большого чугуноплавильного завода. Туда же в скором времени приехала и моя жена. Находясь под гласным надзором полиции, мы всё же смогли со временем наладить революционную работу, причем сделали это столь качественно, что никто из многочисленных соглядатаев и провокаторов не смог обнаружить и доказать нашу к ней причастность. Тогда же Света родила двойняшек — мальчика и девочку, которых мы безмерно любили, но, увы, оказались лишены счастья самим до конца воспитать своих детей и увидеть их взрослыми.

Мои институтские знания позволили мне работать на заводе, хотя и без диплома инженера-технолога, но по факту выполняя такие же функции. Часто бывая в рабочих командировках на ближайших заводах, я использовал эту возможность для установления прочных связей с большевистским подпольем, увязывавшим воедино ячейки в Златоусте, Усть-Катаве, Симе, Катав-Ивановске, Миассе и Белорецке. Столь частые разъезды не вызывали особых подозрений, тем более что с официальными обязанностями я справлялся безо всяких нареканий и заводское начальство было мною вполне довольно. Света также работала в конторе завода, чему способствовало её очень хорошее и, в отличие от меня, полностью законченное образование. Там нас и застала империалистическая война, приведшая к ужесточению заводских порядков и постепенно подвигавшая рабочих к пониманию необходимости что-то радикально поменять в нашем жестоком и несправедливом мире. Когда грянула февральская революция, наша ячейка наконец выпорхнула из подполья, начав уже открытую политическую борьбу. О, это было бурное и прекрасное время, когда мы выложились по полной, обеспечив триумфальное установление советской власти в этом небольшом городке сразу после победы Октябрьской Революции!

Увы, деятельность советов была недолгой, и уже в 18-ом году, спасаясь от восставших белочехов, нам со Светой пришлось сначала вновь уйти в подполье, перейдя на нелегальное положение. По счастью, мы успели отправить детей в Москву к родственникам моей жены, так что их жизни уже ничего напрямую не угрожало, чего нельзя сказать про нас, рисковавших каждодневно. Когда в городах начались расправы над теми, кто имел хотя бы малейшее отношение к большевикам, тогда мы с женой бежали в деревню, где были укрыты надежными товарищами. Некоторое время деревня казалась нам безопасным убежищем, но аресты и облавы не прекращались и вскоре стало понятно, что враги Революции доберутся и туда. Оставаться вместе становилось небезопасно, и мы вынуждены были на время расстаться. Свете вместе с двумя женами других большевиков удалось сложными путями выбраться с охваченного контрреволюционным террором Урала и по чужим документам добраться до её брата, живущего в Москве.

Я же с товарищами ушёл в небольшой партизанский отряд, состоявший из рабочих Катав-Ивановского цементного завода и деревенской бедноты. Когда горную часть Самаро-Златоустовской железной дороги прочно взяли под контроль белочехи Войцеховского, тогда нами было решено перейти через горы в район Тирлянского и Белорецка, где пока ещё удерживалась Советская власть. Там мы присоединились к группе товарища Блюхера, вместе с которым затем отчаянно бились с белочехами и с казаками атамана Дутова, прорываясь на территорию, подконтрольную Советам, через весь Урал и равнинную часть Башкирии.

После участия в том легендарном рейде мне предстоял ещё долгий путь дорогами Гражданской войны - сначала в составе 4-ой Уральской армии командарма Блюхера, а после ранения - в составе 7-ой кавалерийской дивизии. Вместе с красными конниками я бился в Прикаспии и оборонял Астрахань, воевал против Деникина и Врангеля на юге Украины. За всю войну мы со Светланой повстречались только раз, когда я, в конце 1918 года, получил сабельное ранение под Кунгуром и был эвакуирован на излечение в госпиталь в глубокий тыл, где меня навестила жена, незадолго до этого отправленная партией для работы в Подмосковье. Мы оба чувствовали, что больше никогда не увидимся, а Света всё время говорила, что нашим детям суждено жить уже в другом более справедливом и прекрасном мире. Ей очень хотелось увидеть этот мир и наших детей в нём, но если ей это будет не суждено, то она желала хотя бы мне посмотреть на наших взрослых детей и, может быть, даже на внуков. Конечно, я как мог успокаивал расчувствовавшуюся жену, но где-то в глубине души ощущал её правоту.

Спустя несколько месяцев моя любимая, добрая, честная и решительная Света умерла от бушевавшей в те времена «испанки». Я узнал об этом, будучи комиссаром 7-ой кавалерийской дивизии, воевавшей с белогвардейцами на южных фронтах. Отдавая все силы этой борьбе, я дошел до степей северного Причерноморья, где осенью 1920 года поймал грудью пулю, положившую конец моей земной жизни. Это было холодным вечером, плавно перетекающим в ясную звездную ночь, когда я лежал в дорожной грязи, не в силах пошевелиться, и медленно умирал, наблюдая бескрайний небосвод и прокручивая в голове всю прожитую жизнь. Отряд ушел далеко вперёд, и только верный конь взволнованно ходил рядом, а боль постепенно уходила, заменяясь умиротворенным покоем, смешанным с чувством легкой досады от того, что я провалил наказ Шифу, не смог исполнить просьбу любимой жены и сам никогда уже не узнаю, чего же будет потом. В те минуты, казавшиеся мне последними, я ещё не знал, что конец моей земной жизни знаменует начало новой - такой какую невозможно было заранее даже вообразить.

Синар

Очнулся я в некой серебристой полупрозрачной сфере, окруженной очень высокими человекоподобными существами бледно-белого цвета. Рост этих существ примерно вдвое превышал мой, а плоские и словно бы вытянутые лица были слишком высоки, да и освещение не позволяло детально их рассмотреть. На мой естественный вопрос они ответили, не произнеся ни слова, но вместе с тем их ответ четко складывался у меня в голове как последовательность смыслов, лишенных какого-либо звучания. Эти существа оказались представителями одной немыслимо древней и чрезвычайно могущественной космической цивилизации, обычно называемой Странниками-Пустоты, блуждающими в поисках Неведомого. Их флот, состоящий из нескольких тысяч гигантских обитаемых конструкций размером с целую крупную планету каждый, бороздил просторы мирового пространства вдали от звездных скоплений. Народ Странников-Пустоты не вел привычного нам счета времени, так как срок их жизни исчислялся десятками тысячелетий, а других космических человечеств они планомерно избегали, довольствуясь лишь редкими случайными встречами с теми, кого почитали ещё недостаточно развитыми для своего уровня. Мне так и не объяснили, чего они искали в бескрайних просторах космоса, лишь указав на мою принципиальную неспособность понять это. В моем мышлении, равно как и в мышлении представителей других высокоразвитых космических человечеств, попросту ещё не существовало категорий, необходимых для понимания целей их бесконечных поисков.

Один из их разведывательных звездолетов совсем недавно залетел в нашу Солнечную систему, рассчитывая обнаружить здесь молодое человечество, вероятно ещё не достигшее всепланетного коммунизма и пребывающее в пылу бессмысленных распрей. Тот, кто забрал меня, назвался Коллекционером. Он странствовал по обитаемым мирам в поисках уникальных состояний сознания, помещаемых им в некое глобальное хранилище в форме мысленных слепков, называемое им просто «Коллекция». Не знаю, чего столь интересного он нашёл в пережитых мной состояниях, но я с готовностью согласился поделиться ими. На это мне ответили, что слепки моего разума уже были сняты сразу после переноса на их звездолет и сопутствующего исцеления. На Земле, в степи, они оставили точную биологическую копию моего тела, но, разумеется, уже мертвую, а меня, полностью вылеченного, обещали переместить в Безвременье, где я и буду сохраняться вплоть до момента встречи с другим разумным человечеством, способным принять меня к себе.

Трудно объяснить, что такое Безвременье, но ощущение от пребывания там ни с чем невозможно спутать. Скажу лишь, что я словно пребывал в одном многократно зацикленном состоянии, лишенном последовательных изменений, и не испытывал при этом ни дискомфорта, ни какого-либо течения времени ровно до тех пор, пока меня оттуда не изъяли. Изъятие это произошло по случаю встречи флота Странников-Пустоты с исследовательским звездолетом человечества с планеты Синар, забравшегося в отдаленные области пространства с неизвестными мне целями. Мои спасители объяснили, что с момента их отлета с Земли прошло уже больше тысячи лет привычного мне времени, а синариане представляют собой хоть и высокоразвитое человечество, но в целом они ещё достаточно близки к землянам.

С момента моего появления на звездолете синариан можно уже начать более внятное повествование, так как о предыдущей тысяче с лишним лет сказать мне совершенно нечего. Всего за несколько месяцев их треугольный звездолет доставил меня на Синар. Практически всё это время ушло на мою адаптацию к их природной среде. То, что представители развитых человечеств осваивают, начиная с детства, оставалось совершенно мне недоступно, и готовить мой организм приходилось искусственно методом внешних воздействий. Процесс этот оказался чрезвычайно мучительным и схожим с длинной чередой тяжелых болезней, когда организм словно бы изыскивает в себе последние силы, дабы приспособиться к новым условиям. Главный врач звездолета и четыре его помощника делали всё возможное, чтобы уменьшить мои страдания, давая какие-то препараты и чутко отслеживая малейшие изменения моего состояния. Благодаря их трудам к моменту прилета на Синар я чувствовал себя вполне сносно, мог дышать воздухом с составом, несколько отличным от привычного, ну и, конечно, привык к слегка сниженной силе тяжести и очень специфическому синеватому освещению на звездолете, каковое соответствовало условиям Синара.

Кто не бывал на Синаре, вряд ли сможет вообразить, насколько же он не похож на нашу Землю. Всё здесь казалось фантасмагорическим и даже сказочным, словно воплощая самые смелые и яркие фантазии. На планете, вращающейся по сложной орбите не вокруг далекой звезды Афет, а вокруг огромного сине-голубого газового гиганта Иссана, первым делом бросался в глаза невероятный рельеф с огромными перепадами высот. В одних областях ровными рядами тянулись горные хребты с ломаными острыми пиками, в других горы образовывали ровные, как стол, высокие плато, заросшие немыслимыми вьющимися лесами, а в третьих местах такие же равнины, отделенные от первых многокилометровыми обрывами, образовывали обширные низменности с долинами, покрытыми полями и совсем другим лесом, состоящим уже из узких, вытянутых кверху деревьев.

Ещё глубже, обычно прямо под высокогорными плато, располагались гигантские подземные пустоты со своими уникальными экосистемами, где в царстве полумрака даже плескалось удивительное Пещерное Море, соединяющееся с планетарным океаном где-то глубоко под землей. Океан там не чета нашему, так как он невероятно глубок, а приливные силы столь сильны, что на скалистые берега периодически обрушиваются высочайшие сокрушительные волны, не позволяющие жить вблизи воды. Там же, в насыщенном причудливыми тенями полумраке подземных пустот, подсвеченных разноцветными кристаллическими породами стен и сводов этих гигантских пещер, находятся обители Бдящих-Знающих. Как я узнал позднее, в культуре Синара принято стремиться к постижению самой сути познаваемого, для чего наиболее преисполнившиеся знаниями синариане периодически уходят в эти тихие обители и на много лет погружаются в медитативные практики, отдалившись от буйного кипения общественной жизни с той массой различной информации, что перегружала бы их мышление на поверхности.

Впрочем, как я уже сказал, поверхность Синара очень неоднородна и включает в себя островерхие скальные хребты, ровные, как стол, высокогорные плато, глубокие речные долины, крутые обрывистые берега буйного океана, хаотическое нагромождение полярных льдов и более привычные нам горы, возносящиеся на головокружительную высоту словно уступами, отражающими природное многообразие такой высотной поясности.

Всё это освещается попеременно то ярко-белым Афетом, висящим в небе примерно четверть длинных суток и светящим подобно нашему Солнцу где-нибудь в южных пустынях. Иногда единственным источником света остается огромный голубой Иссан. Свет Иссана, висящего в небе половину суток, похож на наши земные сумерки, но с неповторимыми синевато-фиолетовыми оттенками, напоминающими тот цвет, какой возникает при работе целебной синей лампы. Иногда Иссан и Афет висят в небе вместе, а бывает и так, что в небе нет вообще ничего, кроме бесконечного количества ярчайших звезд, создающих благодаря особенностям атмосферы ощущение, будто смотришь на отражение неба на дне колодца.

Города Синара превосходят самую буйную человеческую фантазию, представляя собой сложную совокупность высоких ажурных башен, соединяемых высотными переходами, а также словно бы нарушающих все законы физики. Так, маленькая тонкая башенка может быть увенчана гигантским дворцом, из которого тянутся к небу другие, ещё более извилистые и необычные башни, а над всем этим располагается плоская поверхность висячего сада. Мне объяснили, что столь невозможная для моего ума архитектура есть результат высоких эфирных технологий, позволяющих жилым строениям словно висеть, поддерживаясь потоками свободного атмосферного эфира, создаваемыми самой их геометрией.

В одной из таких башен с длинными панорамными окнами, выходящими на ломаную линию иссиня-черных гор, меня и разместили. В верхних комнатах можно было жить, наслаждаясь потрясающими пейзажами за окном, а на нижних этажах располагались помещения, куда меня приглашали для исследований и встреч с интересующимися специалистами. В отличие от спасших меня Странников-Пустоты, синариане внешне выглядели почти как люди, разве что были несколько выше меня, а их кожа обладала едва заметным голубоватым оттенком, воспринимаемым при свете Иссана как насыщенно-синий, а при ярком дневном освещении Афета - как снежно-белый. Эти гармоничные крепкие тела, вытянутые уши, золотистые глаза и синеватая кожа создавали ощущение дополнительной загадочности и непохожести на нас, но стоило присмотреться, как становилось понятно, что передо мной такие же люди, как и мы, лишь немного отличающиеся в силу иных условий планеты Синар. Мне объяснили, что такое сходство не случайно, а является естественным свойством конвергентной эволюции, когда все разумные существа приобретают практически идентичную антропоморфную форму. В бескрайнем космосе существуют и редчайшие исключения, но они лишь подтверждают правило, что высокоразвитая коммунистическая цивилизация — это именно цивилизация людей, почти в том их виде, в каком мы к нему привыкли.

Некоторое время понадобилось синарианам на поиск специалиста, владеющего Единым Языком современной Земли, так как они не хотели слишком сильно перенапрягать мой мозг изучением ещё и синарианской версии Единого Языка. Таким человеком оказалась прекрасная Тейя Кан Латар, прежде занимавшаяся созданием условий для будущего развития жизни в молодых мирах, а теперь преподающая в Школе Сеющих Жизнь молекулярную биологию и прогностическую эволюцию. Её спутник жизни, ныне находящийся в дальней звездной экспедиции, прежде посещал Землю, хорошо изучил её и затем смог заинтересовать свою супругу языком и культурой нашего народа, потому именно она с готовностью вызвалась обучать меня. С нашего первого знакомства я был буквально поражен красотой и добрым, несравненно участливым взглядом её мудрых золотистых глаз. Она вошла в моё жилище, одетая в короткое, но строгое бежевое платье, открывающее её стройные голубовато-синие ноги в тонких ажурных чулках и подчеркивающее форму высокой плотной груди. Улыбнувшись, она почти без акцента приветствовала меня на русском и в дальнейшем часто разъясняла сложные для понимания моменты именно на моем родном языке.

Конечно, на Синаре были и другие историки, изучавшие Землю, но по неведомым причинам именно Тейю Кан Латар связывало с моим миром нечто особенное, а её высочайший научный статус позволил ей настоять на личном общении со мной. Изучение языка Единой Земли, не столь уж сильно отличающегося от Единого Языка Синара, давалось мне довольно легко, и причиной тому были прежние успехи в овладении диалектической логикой, пронизывающей труды великого Маркса. Там я узнал, что развитие языка на определенном этапе перестает быть стихийным процессом и становится делом профессиональных лингвистов и нейропсихологов, стремящихся создать такой язык, структура которого наилучшим образом соответствовала бы глубине и точности передаваемого им смысла. Поскольку внешний мир есть объективная данность, существующая в соответствии со строгими природными законами, то и отражающий эту данность язык должен быть построен по тем же безупречным законам диалектики. Соответственно, структура такого объективного и строго научно конструируемого языка носит весьма универсальный характер, позволяя существам из разных миров, примерно сходных по уровню своего развития, понимать друг друга с минимальными затруднениями. Конечно же, языки разных космических цивилизаций отличаются меж собой, но эти отличия носят скорее культурный характер, не затрагивая саму их структурную основу, подчиненную универсальным принципам построения грамматики и синтаксиса.

Тейя обычно приходила ранним утром, и мы начинали занятия с небольшой прогулки по высокогорному саду, только потом тренируясь в построении смысловых конструкций и изучении незнакомых мне слов. Она демонстрировала много голографических изображений из истории Синара и других миров, но почти никогда не показывала Землю, считая важным оставить пространство для новизны впечатлений о родном мире, который мне скоро предстояло увидеть своими глазами. От неё я узнал лишь, что наша великая революция смогла защитить себя от белогвардейцев и интервентов, выстроила могучую Советскую Республику, победила в беспощадной мировой войне объединенных империалистов старой Европы, но в скором времени пала по причине ревизионистского перерождения партии.

Многие десятилетия реакции привели мир к новым революциям и завершились-таки всемирной, объединившей коммунистическое человечество в одно целое и наконец-то освободившей каждого человека планеты Земля от гнета эксплуатации и от тяжелого наследия его собственной животной природы. Тогда-то и началась подлинно человеческая история Земли, спустя двести лет после окончания периода Скрытого Сопротивления переименованной в Марксиду в честь великого учителя свободного земного человечества. С победы Мировой Революции прошло чуть более девяти сотен лет созидательного труда, и мне не терпелось посмотреть, каким стал наш коммунистический мир за столь долгий срок. Тейя рассказывала мне о создании человечеством гигантских Сфер Обитания возле основных планет Солнечной системы, о развитии практик самосовершенствования человека, ставших основным стержнем всей их долгой жизни, о разнообразии профессий и исследований, а также знакомила с бесконечным полетом творчества людей моего мира, всю глубину которого я пока был не в силах даже осознать.

Прослушивание песен родной Земли и чтение некоторых художественных произведений намного ускорили прогресс в изучении Единого Языка. Скоро я уже легко мог понимать его, тем более что этот язык оказался гораздо удобнее, логичнее и вместе с тем выразительнее, чем привычный мне русский. Порог сложности Единого Языка был, конечно же, очень высок, но, преодолев его, я понял всю выразительность и богатство этого инструмента общения, созданного трудом величайших умов человечества. Понимая язык Земли, называвшейся теперь Марксидой, я стал понимать и несколько более сложный, более продвинувшийся в своем развитии, Единый Язык Синара, и тогда Тейя стала с разрешения Совета Посещений вывозить меня на всё более длительные экскурсии по её родной планете. Мы посетили Великий Северный Город, где её сын трудился Взращивающим Строения, побывали на берегах сумрачного Пещерного Моря, погуляли в удивительных садах Вахарикали на плато Закатного Континента и провели много дней в обители Бдящих-Знающих, подвергших меня долгим расспросам об опыте занятий нейгун на Земле и о пребывании в состоянии Безвременья.

За всё это время я проникся глубокой симпатией к прекрасной Тейе, являющей подлинный образец естественной женственности в той её форме, какая являлась разве что прежним мечтателям и поэтам. Она рассказала мне про адские миры, где тридцать лет закладывала и тонко просчитывала условия дальнейшего зарождения и роста органических молекул, трудясь с коллегами на станции «Колыбель Жизни». Также она поведала мне об удивительном путешествии её дорогого супруга-звездолетчика на Марксиду, где он поучаствовал в контакте с Точкой Послания, а ещё был близок с молодой земной девушкой по имени Алиса, по странному совпадению, как и я, носящей фамилию Зорина. Она рассказывала о пути Синара, избравшего главной целью совершенствования своего человечества пестование искусства Пронзительного Внимания, позволяющего вскрывать природные тайны особыми методами внутренней концентрации, собирающей воедино всю целостность обретенных в течении жизни качеств.

Особенно меня заинтересовал рассказ о концепции Мансари, подразумевающей тонкое осознание идеально подходящего момента для чего-либо. Мансари означало полную своевременность некоего события, когда сходятся воедино правильное намерение, внешние условия, внутреннее состояние его участников и опыт, полученный от совокупности всех предыдущих действий. Мне показалось, что и революция есть момент такого же идеального мансари, ведь долг каждого настоящего революционера - непрестанно учиться и совершенствоваться, стремясь четко понимать и тонко чувствовать такую своевременность, без которой невозможно победить суровые внешние обстоятельства и достичь столь важной цели. Концепция Мансари вошла в плоть и кровь культуры Синара, применяясь постоянно, но высшего своего проявления она достигает в познавательных штурмах Бдящих-Знающих, употребляющих её как смысловой стержень медитаций, составляющих метод пронзающего внимания.

О существовании Бдящих-Знающих планеты Синар я узнал совершенно случайно, когда уже достаточно хорошо овладел местным Единым Языком. Было раннее утро, когда мы с Тейей, облаченной в короткое облегающее фиолетово-черное платье и плотные фиолетовые колготки с геометрическим рисунком, занимались языковой практикой прямо на скамье одного из многочисленных парков, раскинувшихся у подножия здешних удивительных домов-башен. В это время воздух отличался приятной освежающей прохладой и повсюду наблюдалось движение больших масс местных жителей. Молодые синариане, собравшись группами, занимались гимнастическими упражнениями, скорее напоминающими замысловатые стремительные танцы, а более взрослые сидели по скамейкам, предаваясь беседам или размышлениям. Откуда-то лилась мягкая, удивительно приятная музыка, немыслимые переплетения странных деревьев отбрасывали длинные извилистые тени, и мне казалось, будто я попал в сказку. Все окружавшие меня производили странное впечатление неких волшебных существ, недосягаемых в своем совершенстве. Ощущение присутствия в волшебной стране усиливалось от близости моей Наставницы, красота которой была непохожа ни на что, виденное мною ранее в прежней земной жизни. Мы разбирали иерархию глаголов упорядочивания, и я, немного отвлекшись, спросил:

- Почему всё вокруг кажется мне одновременно спонтанно-свободным и строго упорядоченным? Прежде я много думал о коммунистическом обществе будущего, силясь представить его, но то, что я вижу сейчас, кажется слишком уж совершенным.

- Построение того, что на вашем языке называется коммунизмом, требует радикального усовершенствования человеческой природы, – мягко улыбнувшись ответила Тейя. – Высокоразвитое планетарное общество создает все условия для совершенствования каждого отдельного человека, но осуществлять это совершенствование должен он сам.

- По счастью, концепция непрерывного развития открылась мне ещё на Земле во время пребывания в горах одной далекой страны, – ответил ей я. – Я говорю о том, что прежде даже не мог представить, что это развитие может зайти так далеко. То, что представляется сейчас моему взору, есть общество, кажущееся мне совершенным и лишенным каких-либо внешних изъянов. Неужели общество на Земле такое же!?

- Планетарное общество Синара ушло значительно дальше на пути совершенствования, чем общество твоей родной Марксиды-Земли! – ответила Тейя, поправляя платье. - Однако самая суть этого пути схожа. Так же как и вы, мы произошли от животных предков и несем в себе груз этого наследия. Чтобы преодолеть его, мало просто построить коммунистическое, научно организованное общество. Каждому члену этого общества нужно ещё научиться полностью управлять своей природой, подчинив все гормональные процессы силе разума. Только тогда спонтанные телесные реакции, сформированные миллионами лет эволюции, перестанут как-либо влиять на поведение каждого индивида, и лишь тогда общество окончательно преодолеет угрозу скатывания назад в животное состояние.

- Ты имеешь в виду такие потенциально разрушительные реакции, как гнев, ревность, обида, зависть, жадность, похоть или неконтролируемый страх? – спросил я, заглядывая в золотистые глаза своей Наставницы. – В определенных условиях такие реакции могли бы внести разлад в общественную жизнь, столкнуть одних людей с другими и вызвать конфликты, на которые я здесь ни разу не видел даже смутного намёка…

- Таков долг всех разумных существ, преодолевших свою животную природу, - улыбнулась мне Тейя, мягко касаясь моей руки. – Управление эмоциями и подчинение чувств силе человечного разума требуют не только здоровых коммунистических общественных отношений, но и определенных психофизических практик. Пути, ведущие к этой цели, несколько отличаются, но, по сути, их всего два.

- Каковы же они? – живо поинтересовался я.

- Прямой и косвенный. Первый требует глубокого постижения природы сознания и позволяет управлять собой напрямую. Для этого Второй же достигает цели опосредованно - через управление дыханием, сердцебиением и движением тела. Существует огромное число практик и методов как для первого, так и для второго. В чем-то они схожи, а в чем-то различны, – медленно произнесла Тейя. – Я недостаточно сведуща в методах, практикуемых твоим человечеством, хотя кое-что мне показал мой возлюбленный, бывавший на Марксиде… Мы на Синаре используем для этих целей преимущественно первый путь, практикуя Пронзительное Внимание, но об этом тебе скорее поведают Бдящие-Знающие.

Разумеется, я тут же поинтересовался, о ком идёт речь, и Наставница поведала мне об особой группе синариан, на долгое время отделяющих себя от общества и уходящих в закрытые пространства Пещерных Городов, дабы оттачивать и совершенствовать эту практику. Наиболее преуспевшие на этом пути синариане остаются там на целые десятилетия, обучая всех страждущих, специально прибывающих к ним для этой благородной цели. Наставница предложила посетить их, и уже через десяток дней мы вместе отправились в один из подземных городов на берегу удивительного Пещерного Моря. Здесь, в тусклом свете кристаллических сводов огромных подземных пустот располагались Обители Бдящих-Знающих. Сюда спускались синариане, готовящиеся к переходу на следующий жизненный цикл, чтобы получить мудрые советы и попытаться прозреть общие очертания своего грядущего. Также здесь проводили время те представители этого человечества, которые почувствовали острую необходимость очистить свой разум от груза накопившихся интеллектуальных трудов.

Тридцать дней я практиковал методы Бдящих, и всё это время Тейя Кан Латар была рядом со мной, подбадривая в минуты трудностей и подсказывая особо сложные для усвоения моменты в качестве переводчика. Поначалу требовалось успокоить ум и придать всеобъемлющую кристальную ясность своему сознанию, после чего вся сила спокойного ненасильственного внимания направлялась на сознание как таковое, чтобы постараться осознать природу своего собственного ума. Погружаясь в это состояние и позволяя наблюдать появление и исчезновение мыслей, не вовлекаясь в их течение, можно успокоить ум и шаг за шагом дойти до особого его состояния, в котором сознание существует словно бы само по себе, не воспринимаясь атрибутом личности. Только из этого безличностного состояния чистого незамутненного осознания и возможно то, что синариане называют Пронзительным Вниманием, позволяющим им постигать самую суть вещей и взрастать над своей собственной изначальной природной данностью.

Много позднее, уже вернувшись домой, я узнал от своих земных наставников, что на Земле нечто подобное этому методу существовало в буддизме школы ваджраяна. Однако синарианская практика отличалась от неё во множестве аспектов, суть коих я, к сожалению, не смогу описать. Конечно, за тридцать дней нашего пребывания в Обители Бдящих мне удалось лишь только немного прикоснуться к этой могучей и древней традиции, но она чрезвычайно впечатлила меня и помогла успокоить тревоги, смутно волнующие моё сознание с самого момента моего удивительного пробуждения после пребывания в Безвременье. Каждое утро - а счет времени велся в подземных пустотах исключительно по часам и внутренним ощущениям - мы покидали наши небольшие комнаты, скорее похожие на монашеские кельи, и принимали полное омовение в прохладной проточной воде какого-то знаменитого подземного источника. Делать это полагалось без одежды, и там я впервые, хоть и издалека, увидел мою Наставницу полностью обнаженной, что немало взбудоражило воображение. Затем мы облачались в свободные бордовые одеяния с вышивкой в виде неведомых мне созвездий и отправлялись в залы для занятий, где подолгу сидели в позе для медитации с примерно полусотней синариан, прибывших сюда одновременно с нами. После обеда наступало свободное время, которое мы с Тейей обыкновенно тратили на прогулки, беседы, занятия языком и посещение ближайшего Хранилища Знаний, где Наставница увлеченно раскрывала передо мной историю своей планеты, зачитывая фрагменты из хранившихся там книг.

Книги эти не были похожи на привычные земные, а представляли собой некое подобие кристаллов, высвечивающих объёмный текст или изображения прямо перед тобой после погружения этих кристаллов в компактное воспроизводящее устройство. Вечером Тейя покидала меня, оставляя наедине с курирующим нас Бдящим, дававшим задания и наставления для индивидуальной практики, завершающей день. После этого все мы собирались в обширной трапезной и сдержанно общались между собой, прежде чем разойтись по отдельным комнатам и отойти ко сну. Сам ритм жизни Обители оказался для меня весьма привычен и походил на тот, что был установлен в горном даосском монастыре, где мне довелось провести несколько лет в теперь уже столь далеком прошлом. Только в той своей прежней земной жизни мы занимались преимущественно практикой вуданского тайцзи, а медитация носила для меня скорее подготовительный характер. Здесь же мы почти не двигались, полностью сосредоточившись на внутренней работе со своим сознанием. По истечении короткого тридцатидневного погружения в потаенную мудрость Синара, мы выбрались на поверхность, и я как никогда ранее радовался возвращению под местное бездонное темно-синее небо, к которому прежде уже успел привыкнуть.

За неполный земной год моего присутствия в этом мире я горячо полюбил Синар, а ещё очень привязался к прекрасной, мудрой, тактичной и остроумной Тейе, но ещё больше мне хотелось поскорее попасть на Родину, дабы увидеть, каким стал мой мир за почти тысячу лет коммунистической истории. Бдящие-Знающие показали мне методы концентрации Пронзительного Внимания для поиска точки Мансари, сопровождающие медики обучили меня основам сознательной телесной адаптации, а чуткая, заботливая Тейя познакомила с основами культуры Синара и, что ещё важнее, научила современному Единому Языку. Близился день моего отлета, когда мы с Тейей и другими товарищами сидели на просторном балконе моего временного жилища, глядя, как маленький яркий Афет проходит по огромному диску Иссана и исчезает за горизонтом, погружая лесистую долину в приятный синеватый полумрак. Мы пили питательный нектар и вкушали местные плоды, обсуждая предстоящее путешествие, и постепенно ученые товарищи, занимавшиеся со мной уже долгие месяцы, разошлись, оставив меня вдвоем с Тейей. В своем серебристом платье в пол с глубоким вырезом до верхней части бедра, она казалась особенно красивой, а закат Афета в сочетании со светом восхода Иссана, придавал её коже совершенно сказочный оттенок.

Она задумчиво смотрела вдаль, повернувшись ко мне в профиль, а затем обернулась и внезапно спросила:

- Степан, я ведь тебе нравлюсь? Я имею в виду то, как мужчине нравится женщина, а не просто спутница и хороший товарищ. Я заранее прозреваю твой ответ и твои смятенные чувства, поэтому говори безо всякого смущения.

- Да, ты определенно мне нравишься... как женщина, - неуверенно ответил я. - Однако меня несколько смущают разговоры об этом, ведь там, на Земле, у меня была жена, которую я так любил и столь рано потерял. Кажется, с той поры прошла уже бездна времени… Да и ведь у тебя есть возлюбленный мужчина, о котором ты говорила с таким восторгом, теплотой и любовью!

- Мне бы хотелось увидеть, какой была твоя жена, но, увы, она уже давно ушла в память. Прошло больше тысячи ваших лет, и мир твоего человечества это во многом результат в том числе и её действий, - мягким, успокаивающим тоном сказала Тейя. - Мой возлюбленный для меня самый лучший мужчина на свете и хоть мы видимся редко, постоянно разделяемые десятилетиями звездных странствий и больших дел, но наша Великая Любовь не подвержена времени и расстояниям, а в моменты встреч она лишь становится крепче, тоньше и глубже.

- Вот и я о том же… - тихо перебил я. - Ты прекрасная женщина и вызываешь искреннее восхищение каждую минуту, проведенную вместе с тобой. Твоему мужчине можно только позавидовать.

- В тебе говорит социальная линейность и ограниченность людей докоммунистического прошлого, - назидательно ответила Тейя. - Зачем ты смешиваешь воедино разные категории и виды любви? Степан, пойми, что ты можешь любить всех людей и каждого можешь любить по-разному. Разве я вправе лишать своего любимого возможности близости с какой-нибудь другой замечательной женщиной, пока он десятилетиями трудится на благо нашего мира вдали от него? Вправе ли он лишать меня близости с чудесным, нравящимся мне мужчиной в эти долгие десятилетия нашей с ним вынужденной разлуки? Это же совершенно разные категории! Наша Великая Любовь существует сама по себе и зависит только от нас самих и никак не может зависеть от наших отношений с другими людьми...

- Ты хочешь сказать…

- Я не хочу говорить, просто делай то, к чему призывает тебя зов твоего большого доброго сердца, — ответила Тейя, плавно приближаясь. - Пусть это будет мой дар тебе. Унеси этот дар на Марксиду и там преобразуй эту пережитую радость во что-то ещё более прекрасное.

С этими словами она приблизилась ко мне и медленно положила свои тонкие руки мне на плечи. Тогда я осторожно обнял Тейю за талию и поцеловал прямо в её нежные сиреневые губы. Неуловимым движением она сбросила платье, тотчас упавшее к её ногам, и моему взору предстало прекрасное, полностью обнаженное женское тело в одних лишь тонких прозрачных голубых чулках. Всё, что было дальше, я не буду описывать, но за всю прежнюю жизнь мне не доводилось испытывать ничего подобного. Каждый раз, когда моя чувственность нарастала, готовая к взрыву экстатического блаженства, она тонко перестраивала темп движений и характер ласк, возвращая меня в более спокойное, ровное состояние, чтобы из него вновь постепенно подняться вверх по ступеням нарастающего удовольствия. Когда казалось, что вот уже всё и близок физический предел моих мужских возможностей, она помогала мне легко перешагнуть этот предел, выйдя к ещё большей полноте взаимного удовольствия. Так в сине-черном полумраке комнаты на просторном ложе я долго и самозабвенно ласкал прекрасную Тейю, наслаждаясь опытной чувственностью этой мудрой и зрелой женщины, перешагнувшей за полторы сотни лет жизни по нашему земному исчислению, но по-прежнему наполненной неувядаемой красотой могучей и любвеобильной юности.

Утром я проснулся в смешанных чувствах, внутренне удивляясь самой возможности столь вольных отношений между мужчиной и женщиной. Рядом безмятежно спала обнаженная и расслабленная инопланетянка, а за окном сиреневел ранний синарианский рассвет. Иссан уже почти исчез за горами, и приближался восход яркого маленького Афета. А это значит, что приятная мягкая прохлада должна была смениться сушащим жаром, от которого местные деревья сворачиваются в клубки, пряча свои, похожие на большие цветы, пористые листья, а местные жители перемещаются с открытых пространств в тенистые помещения и подземные галереи. Тейя ещё спала, блаженно раскинувшись по кровати, когда я вышел на балкон, размышляя о своей необычной судьбе. В тот день под прежней жизнью словно была поставлена последняя черта, и впереди расцветала новая прекрасная жизнь, полная невиданных горизонтов, а русский революционер Степан Зорин принадлежал уже не только своему народу, но и всему коммунистическому человечеству.

Немного поразмыслив над произошедшим с нами этой ночью, я понял абсолютную правильность подобных отношений между людьми, не отягощенными грузом невыполнимых обязательств и болезненных зависимостей. В чистой любви синарианки не было даже подобия предательства, а была лишь искренняя доброта и душевная открытость, неизбывное достоинство и тонкое чувство такта, взаимное уважение и ещё что-то, мне пока не вполне понятное. Люди Синара могли и умели любить, будучи совершенно свободны в своём выборе, продиктованном не привычной мне необходимостью или чувством долга, а настоящими взаимными чувствами и глубоким совпадением характеров тех, кто по своей воле решил быть вместе.

Когда Тейя проснулась и переоделась, предварительно приняв освежающий душ, мы направились в Галереи Приема Пищи, откуда собирались лететь в Островной Заповедник на встречу с ведущими специалистами по психологии докоммунистических человечеств, пожелавшими провести со мной серию тестов. Тейя, как всегда, много шутила, не упуская случая озадачить очередной сложной лингвистической конструкцией, которую надо было правильно понять и перевести на язык Земли без потери внутренней структуры и всех имеющихся уровней смысла. В тот день произошло особенно много встреч и событий, но среди всей этой суеты я успевал украдкой любоваться красотой и женственностью своей спутницы. В голове не укладывалась мысль, что совсем недавно эта женщина, которая вообще-то почти втрое старше меня, была моей.

Совсем скоро стало понятно, почему Тейя подарила мне близость именно сейчас. Вечером того же дня нас обоих доставили скоростным гравилетом на внешнюю орбиту Синара, где в гигантской Сфере Обитания как раз заседал Совет, призванный решить мою судьбу. В ближайшие дни открывалось благоприятное окно для перелетов в сектор галактики, где как раз можно было пересечься с земным звездолетом, а я был вполне готов к полету, что в один голос подтвердили все занимавшиеся со мной специалисты. На Синаре не любили долгих прощаний, но всё-таки я улучил минутку, оставшись наедине с Тейей в изгибе спирального перехода. «Спасибо за всё! Я никогда тебя не забуду. - горячо сказал я, а затем ещё добавил. - Твой возлюбленный действительно счастливый человек».

В ответ она нежно обняла меня, быстро поцеловала в губы и сказала: «Я обязательно расскажу ему о тебе. Уверена, это окажется очень интересным витком причинной спирали, ведь мой возлюбленный также был близок с юной девой с Марксиды — с Алисой Зориной, а ты зовешься Степан Зорин и, хоть ты не столь юн, но в этом времени тебе придется многое начинать с самого начала. Я искренне желаю, чтобы эта твоя новая жизнь оказалась прекрасна и полна великих добрых свершений».

Кажется, Тейя хотела сказать что-то ещё, но тут нас обнаружили медики из секции экзоантропологии, которым я был нужен для ещё каких-то последних тестов. Прекрасная Тейя Кан Латар улыбнулась на прощание и исчезла за изгибом коридора, а меня ожидала новая удивительная дорога, только теперь уже она вела меня домой.

3. Мир будущего

За сто шесть дней времени по Афету треугольный синарианский звездолет доставил меня в узловой мир, представляющий огромную каменистую планету в системе двойных звезд, где располагалась станция Дружбы Человечеств, принимающая гостей с Синара, Веллы, Каланга, Пралоса, Эйна, Кадэрра и с нашей Марксиды-Земли. Там я сердечно простился с товарищами по полету и был передан на земной звездолет «Энвер Ходжа», где впервые увидел своих соплеменников, являющихся одновременно моими далекими потомками. Ещё на борту я отметил, что все люди без исключения обладают правильным, гармоничным телосложением, высоким ростом, отменным здоровьем, притом все они очень красивы. Нигде и никогда с того самого момента, как я ступил на борт земного звездолета, я не видел некрасивых людей и лишь потом понял, что это есть результат целенаправленного совершенствования человеческой природы методами воздействия на механизмы передачи наследственности.

В моё время науке ещё были неизвестны премудрости генетики, и уж тем более никто не представлял себе даже саму возможность генной инженерии, но к 10-му веку коммунистической эры именно генная инженерия позволяла избавлять людей от тяжелых наследственных болезней, вредоносных мутаций и опасных психофизических отклонений. На протяжении всей дальнейшей жизни их здоровые тела лишь ещё больше совершенствовались посредством регулярных тренировок, о которых мне в своё время уже рассказывала прекрасная Тейя. Люди назвали совокупность методов личностного саморазвития древним термином «гун-фу», или искусством делания, что было мне хорошо знакомо по опыту тренировок в годы пребывания на Уданшане в Китайской империи династии Цин.

Глядя на эти совершенные, гармоничные и могучие тела, казалось бы, лишенные малейших недостатков, я порою ощущал собственную неполноценность. Но людям будущего присуща необыкновенная тактичность и глубокая эмпатия, потому они почти всегда улавливали это моё состояние и старались мягко поменять его на иное. Внешне люди будущего показались мне чересчур сдержанными и какими-то слишком уж правильными, но со временем это впечатление прошло и я начал видеть за внешней выдержанностью огромную глубину сложных чувств, принципиально не выставляемых напоказ, но умело считываемых другими людьми по мельчайшим, едва заметным признакам.

В полете я многое узнал об истории Марксиды, и особенно драматичным для моего восприятия явился двадцатый век, так как развернувшиеся в нём события во многом связаны со всем ходом моей жизни, а некоторых исторических деятелей я даже знал лично. То что было потом, казалось не менее интересным и грандиозным, но воспринималось уже несколько более отстраненно. Так, я с огромным интересом изучил материалы, посвященные финальному кризису капитализма и построению новой партии научного централизма, о череде кровавых локальных войн и всплеске революционного повстанчества, о Всемирной Коммунистической Революции и четырех конгрессах, о гражданской войне в США и Европе, о большом голоде и переселении Юга, ну и конечно же, о Войне Последнего Союза и о долгом периоде Скрытого Сопротивления, когда недобитые остатки контрреволюционных сил вели отчаянную и бессмысленную в своей жестокости террористическую войну против медленно объединяющегося человечества. Затем были глобальные проекты и Всемирный Хозяйственный План с его легендарными десятилетками прорывных строек. Были первые космические города-станции и строительство первого планетарного кольца из материалов, добываемых на Луне. Было исследование и освоение ближнего космоса с Новым Сталинградом на Марсе и Сферой «Энгельс» на нынешней Церере-1. Был и старт космолетов с термоядерными двигателями с лунных стартовых площадок, а потом и строительство комплекса исследования дальнего космоса возле Плутона.

Внешнее развитие человечества в полной мере уравновешивалось внутренним. Нейрофизиологи, лингвисты и психологи упорно трудились над совершенствованием Единого Языка. Социальные инженеры создавали модели гуманного и рационального общественного взаимодействия, выстраивающего всё человечество в единую, многообразную и разнонаправленную саморазвивающуюся структуру. Медики и Тренеры разрабатывали методы продления жизни, повышения её качества и общего укрепления психофизического здоровья. Деятели культуры перерабатывали всё наследие прежних эпох, выделяя и культивируя наиболее правильные и созидательные творения, позволяющие обогатить глобальную и универсальную культуру человечества уникальными особенностями локальных и народных культур.

В это же время человечество активно благоустраивало исконную планету, постепенно приходя к пониманию необходимости превратить её в заповедную область, посещаемую лишь в периоды длительного восстановительного отдыха или же для более близкого знакомства с историко-культурной колыбелью человечества. Такое понимание окончательно оформилось в 5-м веке коммунистической эры, но до этого природа Марксиды претерпела немало изменений. Благодаря орбитальным системам управления погодой удалось сбалансировать климат на всей планете, устранив его наиболее экстремальные и опасные для человека проявления. Рациональное распределение производственных мощностей, подчинённое единому народнохозяйственному плану, позволило разгрузить многие области планеты, многократно усилив степень их экономической специализации.

Несколько веков коммунистической эры происходило и перераспределение населения планеты, пришедшего в непрерывное движение и прекратившего жестко привязываться к одному постоянному месту проживания. Теперь люди трудились то в одних местах, то в других, получая новое жилье из общественных фондов, а ещё очень много путешествовали и активно занимались спортом. Потом мне подробно рассказали, как из естественного личного стремления к телесной самореализации в спорте и общественной необходимости восстановления и укрепления психофизического здоровья сложилась воедино целая система личностного саморазвития, положенная на базу единой научной методологии. Тогда-то и пригодился богатый опыт древних практик индивидуального самосовершенствования, накопленный нашими предками, не всегда осознававшими, какое сокровище они развивают и насколько ценный это будет дар для свободного коммунистического человечества в будущем.

Катастрофическую ситуацию со здоровьем людей, подорванным скверной экологией и иными последствиями господства капитализма, удалось переломить за полтора века. Тому послужила не только единая методология саморазвития, но и упорный труд по восстановлению экологического баланса, а также долгая переработка массы вредных отходов, оставшихся в наследство от нескольких веков нерационального хозяйствования. Производства теперь были максимально безопасны и экологичны, а централизованное планирование позволяло наиболее рационально использовать все имеющиеся в доступе ресурсы.

Впрочем, всё более заметной становилась тенденция переноса сложных, ресурсоёмких и требующих много энергии производств в ближний космос, куда переселялись и сами люди, постепенно перестраивая обслуживающие станции в полноценные жилые пространства. Уже тогда началось строительство первых внешних Сфер Обитания, ставших теперь настоящим домом человечества. Поначалу эти Сферы были невелики и представляли собой тороидальные и цилиндрические конструкции, а искусственная гравитация в них создавалась при помощи вращения. Затем человечество овладело передовыми эфирными технологиями, позволяющими создавать гравитацию посредством эфирных генераторов, использующих саму геометрию пространственных структур. В моё время учёные только предполагали свойства эфира, а позднее контрреволюционная буржуазная наука вообще долгое время боролась с ним и отрицала само его существование, но начиная с 22-го века человечество вновь вернулось к этой материалистической концепции, подкрепляемой незыблемой диалектической логикой единственно научного метода познания законов природы.

Пожалуй, Сферы Обитания небесного человечества поразили меня более всего. Внешне трудно было оценить их масштабность ввиду невозможности сравнить их с чем-то привычным мне по размерам. С борта рейсового космолета такие Сферы обычно выглядят как крупное, подсвеченное множеством огней небесное тело эллипсоидной или собственно сферической формы, имеющее несколько сотен вёрст в диаметре. Вблизи Сфера немного напоминает ежа, ощетинившегося длинными башнями и мачтами стыковочных модулей, лепестками отражателей и солнечных батарей, а также всякими иными внешними конструкциями. Внутри же Сфера — это целый огромный мир, втиснутый в ограниченное пространство так, чтобы дать людям максимум места для жизни. Первая посещенная мной Сфера находилась на орбите ледяной планеты узлового мира и представляла собой изнутри огромную плоскую ленту, восходящую по спирали вверх своеобразными ступенями так, чтобы занять весь внутренний объем этой мегаконструкции. На этой ленте располагались по краям более привычные мне жилые дома, но только гигантских размеров, а выходили они своего рода уступами на внутреннее пространство, обычно воспроизводящее ту или иную природную зону. Природные зоны разделялись меж собой также и внешними высотными перегородками, создающими для них зрительную закрытость и необходимую для работы погодных установок замкнутость. Между разными ярусами можно перемещаться на скоростных лифтах, проходящих сразу через некоторые дома, а в пределах разных секторов одного яруса обычно ходят скоростные магнитные поезда внутри прозрачной трубы. Также эти поезда постепенно поднимаются и по спирали наверх, заезжая или опускаясь на другие ярусы, но перемещение вверх-вниз на лифтах всё-таки гораздо быстрее.

Искусственные леса, парки, озера, реки, горы и даже небольшие моря, созданные людьми в разных природных зонах секторов обитания, столь похожи на настоящие, что периодически забываешь о том, что всё это не Земля, а гигантская рукотворная станция, вращающаяся по орбите вокруг некой планеты в далеком космосе. Гениальный труд ландшафтных архитекторов и экодизайнеров делает эти островки природы столь аутентичными, что на небольшом пространстве органично сосуществует множество локаций, плавно переходящих одна в другую. А искусственные стены, обыкновенно замаскированные под горы, и квазисолнечное освещение, льющееся с потолочных осветителей на крыше вышестоящего яруса ленты, ни в коей мере не бросаются в глаза, оставаясь неприметными и сохраняя ощущение полной естественности этой природной среды. После самих людей будущего, столь отличных от моих современников, эти гигантские космические дворцы, по сути представляющие собой целые искусственные миры, стали тем, что особенно поразило моё воображение. Впрочем, сам звездолет «Энвер Ходжа» тоже мало походил на морской корабль, имея на своем борту целые парки и оранжереи, а также массу свободных, весьма обширных пространств, что полностью лишало его ощущения какой-либо тесноты, замкнутости и пространственной ограниченности. В длительном полете звездолет казался мне настоящим чудом, но Сферы Обитания, ставшие домом для десятков миллиардов людей, оказались, конечно же, намного чудеснее.

Мы прибыли в Солнечную систему в 907-м году от Победы Мировой Революции и моя обратная адаптация к земным условиям была в основном закончена ещё в полете. Впереди ждал непродолжительный двухнедельный карантин, медицинские проверки в Блоке Финальной Адаптации с необходимыми прививками и постановкой систем внутренней биоблокады, а уже потом меня привели в зал ситуативного Совета, собранного специально по поводу моего появления. Там присутствовало множество учёных-специалистов от разных общественных структур, среди которых были: Институт Социальной Инженерии, Институт Общей Медицины, Совет Вертикального отдела Посещений, Совет Звездоплавания, Институт Психоистории и Докоммунистической Антропологии, а также авторитетный и суровый Институт Осторожности и Предусмотрительности, отвечающий за последствия любых потенциально опасных действий и явлений.

В президиуме сидели официальные лица от всех этих структур, выведенные туда автоматическими алгоритмами системы Единого Сознания, исходя из их уровня социальной ответственности, уровня личностного развития и необходимой для решения текущего вопроса компетенции. Сбоку от президиума располагался ряд, занятый старейшинами, прибывшими на совет по своим внутренним побуждениям и совместным решениям, не подотчётным официальной общественной структуре. Старейшины выделялись среди всех своим явно очень большим возрастом, странными одеяниями в древнекитайском либо староиндийском стиле, а также тем, что не принимали в обсуждениях никакого видимого участия, но очень внимательно наблюдали и слушали. Представитель Совета Звездоплавания вкратце обрисовал обстоятельства передачи моей персоны на звездолет синариан Странниками-Пустоты. Профессор медицины описал моё психофизическое состояние в совершенно непонятных мне тогда научных терминах, а затем социальные инженеры долго и запутанно обсуждали пути интеграции человека далекого прошлого в их сложное, высокоразвитое коммунистическое общество.

Выступил также некий Марк Сташински — руководитель одного из вертикальных отделов Института Осторожности и Предусмотрительности, сказавший о вероятности непредвиденных последствий моего появления, проявленных на уровне искажения естественных закономерностей сознательной эволюции человечества. Специалисты его института давно выстроили виртуальные модели возможных искажений этих закономерностей в случаях внезапного и непредвиденного точечного воздействия со стороны сверхцивилизаций, как это и было в данном случае. Я почти ничего не понял, кроме необходимости тщательных наблюдений за ситуацией, каковые и так представлялись мне очевидными. Марк, уже тогда показавшийся мне слишком молодым для столь ответственной должности и напомнивший одного знакомого студента-эсера своими черными кудрявыми волосами, апеллировал к авторитету некоего Виктора Ланге, получавшего предупреждения об инцидентах, подобных моему, от самого Михана Мгабве, ещё до того, как тот покинул мир людей и ушел в Запределье. В конце мне тоже дали слово, и я, чрезвычайно смущенный и взволнованный, сбивчиво прочитал сумбурную речь, где благодарил человечество, готовое принять меня, и обязался во всем следовать указаниям более опытных товарищей, дабы с честью пронести в этом новом мире гордое звание коммуниста.

После заседания ситуативного Совета меня ожидала встреча c сопровождающими, назначенными мне Советом Посещений, для чего меня провели в стандартную Зону Прибытия, как если бы я прилетел в Сферу Обитания регулярным пассажирским рейсом. О моей удивительной истории уже знали многие, но недавний Совет намеренно ограничил количество желающих повидать гостя из далекого прошлого, и на первое время мной должен был заняться товарищ Мануэль Суарес. По первой профессии он был психоисториком, по второй - Инженером Систем Социальных Коммуникаций, а по третьей - медиком. Также я находился под наблюдением доктора Ван Ши Аня, ответственного за моё здоровье и физическую адаптацию к новой жизненной среде. Вместе с ними была ещё и молодая помощница Мануэля - Виктория Эрфарен, только что окончившая институт Социальной Антропологии. Они ожидали меня в Фойе Зоны Прибытия Сферы Обитания Субземля-4, и именно тогда я в первый раз увидел Вику. Среди множества красивых молодых девушек, уже виденных мною на звездолете, в блоке финальной адаптации и здесь, в фойе, она сразу показалась мне самой красивой. Сказался уже упомянутый мною эффект синарианской техники Пронзительного Внимания, когда мозг на уровне подсознания сумел сразу определить наиболее близкого мне человека по неким неуловимым признакам, которые я осознал лишь спустя определённое время.

Она была одета в синюю блузку, широкую, свободную юбку до колен и высокие, металлического цвета ботинки. Её изумительная улыбка могла принадлежать только очень жизнерадостному человеку, абсолютно уверенному в том, что всё в жизни будет хорошо, и уверенность эта непременно подкреплялась всем её каждодневным жизненным опытом. Наверное, не самую последнюю роль сыграла полная внешняя непохожесть Вики на мою прежнюю земную жену Светлану. Если у Светы были темные волосы и карие, близко посаженные глаза с внешностью, скорее указывающей на южные или татарские корни, то волосы Вики были цвета спелой золотистой пшеницы, глаза - светло-голубыми, а лицо скорее относилось к балтийскому типу. Фигура Вики, впрочем, как и практически всех виденных мной женщин, имела черты стройного гармоничного атлетизма, какого были совершенно лишены мои прежние современницы, либо полноватые и дородные, либо совсем стройные, но худые. Впрочем, мои вкусы наверняка сильно отличаются от современных, но правильность телосложения и могучее здоровье Вики являлись совершенно очевидными, вызывая ассоциации с античными статуями, изображающими прекрасных дев или, скорее, богинь.

За внешним великолепием юной девушки я не сразу обратил внимание на высокого крепкого мужчину с кудрявыми русыми волосами и клиновидной бородкой, приветствовавшего меня старинным рукопожатием:

- Здравствуй, товарищ Зорин. Я Мануэль Суарес. Совет Посещений доверил мне честь курировать твоё пребывание в нашей системе до тех пор, пока ты не обретешь социальную компетенцию, позволяющую самостоятельно принимать все решения в своей общественной жизни. Это моя помощница Вика Эрфарен. Она как лучший выпускник и талантливый молодой ученый получила право писать нечто вроде репортажей для всемирной новостной ленты о тебе и всём, что с тобой связано.

- Рад вас видеть товарищи! - сказал я, пожимая сначала крепкую руку Мануэля, а потом также крепкую, но одновременно мягкую и нежную руку Вики. - Мы летели сюда около года, так что я успел хорошо ознакомиться с современным положением дел в Солнечной системе. Читал я и про недавний контакт с Точкой Послания, совершённый героем-звездолетчиком Ваном Хорном, чья спутница жизни Вера Эрфарен…

- Да, Степан, я знаю, чего ты скажешь, - весело перебила меня Вика. - Вера Эрфарен это моя мама, основавшая школу Опережающего Прозрения, так что я с самых ранних лет посвящена в её метод и отрабатываемые в её школе практики. Соответственно, Ван Хорн это мой папа, о котором ты и читал…

- Вика будет помогать тебе во всех текущих бытовых вопросах, - продолжил Мануэль. - в то время как я буду больше занят организацией твоего взаимодействия с остальным обществом и систематизацией труда ученых, желающих прикоснуться к твоему богатому и весьма ценному в историческом контексте жизненному опыту. Своего сопровождающего врача Ван Ши Аня ты уже знаешь и он тоже будет всегда находиться поблизости. Обычно врач сопровождает жизнь человека дистанционно, но в твоем случае помощь, и совет могут потребовать личного присутствия в любой момент.

- Благодарен за такую заботу, товарищи, - несколько смущенно ответил я. - но в целом чувствую себя хорошо и, наверное, вполне здоров.

- Твой организм, даже будучи достаточно крепким и здоровым, может оказаться не готов ко всему разнообразию внешних условий жизни нашего человечества, — успокаивающим тоном ответила Вика. - Так что сопровождение Ши Анем не будет лишним. Впрочем, я смогу прозреть необходимость врачебной помощи задолго до того, как ты сам её осознаешь.

После этого короткого разговора мы сели на магнитный поезд и перебрались в моё новое жилище, расположенное в секторе умеренного климата. Выделенная мне линейным отделом распределения жилых пространств комната была обустроена по схеме, заранее переданной в отдел Викой, и представляла собой отличную имитацию типичной московской квартиры начала 20-го века, какую могла позволить себе семья среднего достатка. Единственным отличием можно считать только минимум мебели, выполненной из незнакомого мне материала, а также обширные панорамные окна, выходящие на другие уступчатые строения жилого сектора, поднимающиеся куда-то вверх на невероятную высоту. Внизу, прямо под колоннами, на которых покоилось наше жилое здание, расстилался обширный лесопарк из деревьев, типичных для великой русской равнины.

Как раз в это время погодные установки воспроизводили среднюю осень, и лиственные деревья раскрасились всеми осенними оттенками от золотисто-жёлтого до насыщенно-красного. Прохладный осенний воздух затягивало и в комнату, но в целом в здании было весьма тепло. Где-то внизу под искусственной почвой располагалась узловая станция магнитной дороги, соединявшей этот сектор с другими, а ещё ниже находились закрытые сельскохозяйственные оранжереи и стыковочный блок для грузовых космолётов. Наверху же здания поднимались вверх так, что каждое следующее находилось чуть выше предыдущего, образуя постепенно восходящую вверх спираль, разделенную на разных высотных уровнях искусственными разграничителями, обычно выглядящими как горы.

Доктор Ван Ши Ань, Вика и Мануэль расположились в соседних жилых комнатах, так же, как и моя, выходящих с одной стороны на большой внутренний коридор с лифтами и техническими помещениями, а другой стороной на широкую внешнюю террасу с бассейном, прогулочно-беговой дорожкой, теплым садом и затейливыми цветниками. В конференц-зале верхнего яруса нашего жилища проходили наши ежедневные встречи с учёными, дотошно опрашивающими меня относительно обстоятельств прежней жизни и особенно моего пребывания в состоянии Безвременья. На нижнем ярусе располагался штатный медблок и там меня периодически осмотрели учёные-медики, просвечивая некими неизвестными мне устройствами, забирая всяческие анализы и задавая многочисленные вопросы. Впрочем, общение с учёными было весьма ограничено по времени, так как Мануэль строго следовал рекомендациям Совета Посещений и оберегал мой покой, давая возможность получше адаптироваться к новым условиям жизни.

Мой опыт занятия гунфу, совершенно уникальный для русского революционера той далекой эпохи, пришелся здесь как нельзя кстати и я возобновил занятия тем, что прежде мог делать лишь изредка и в большой тайне от окружающих. Вика пришла в восторг от воспроизведенных мной формальных комплексов - таолу уданского тайцзицюань образца конца 19-го века и сразу же присоединилась к занятиям, поразив меня той легкостью, с какой она усваивала самую суть движений, освоенных мною лишь долгими годами упорных тренировок. Мануэль же заснял этот процесс на портативный назапястный браслет, сразу же разослав отснятый материал всем специалистам, причастным к школам традиционного ушу. Китайское правительство предприняло первые попытки упорядочить и сохранить это уникальное наследие лишь начиная с 50-60-х. гг. 20 века, но к тому моменту многое уже оказалось безвозвратно утрачено. То, что помнил я, относилось к более старому пласту традиции, тогда ещё не упорядоченной и развивавшейся естественным путем. Несомненно, этим должны были заинтересоваться методисты, историки внутренних практик, а главное - практикующие Мастера и Учителя, преподающие искусство гунфу в его нынешнем виде.

В свободное время я ездил по разным интересным местам нашей Сферы Обитания, сопровождаемый то Викой, то Мануэлем, а то и обоими сразу. Наше появление всегда вызывало у всех встреченных людей сдержанный интерес, но воспитанная тактичность не позволяла лезть ко мне с расспросами и хоть как-то мешать знакомству человека из прошлого с привычным для них миром будущего. Удивляться чему-либо я перестал ещё во время своего пребывания на Синаре, ну или уж точно в ходе полета к Марксиде на звездолете «Энвер Ходжа». Потом меня часто спрашивали о том, что показалось самым удивительным в этом новом мире и я всегда неизменно отвечал, что самое удивительное это люди. Однако, некоторые из многочисленных технических чудес всё-таки сильно поразили воображение и никак не могли быть обойдены вниманием.

Прежде всего поражало обилие автоматических механизмов, обслуживающих человеческие поселения, но при этом не бросающихся в глаза. Мануэль специально водил меня в блок технического обслуживания коммунальных роботов и показал, как эти, внешне похожие на разнокалиберных механических пауков, автоматы перемещаются по специальным техническим ходам под обшивкой коридоров обычных помещений. Роботы обслуживали системы жизнеобеспечения, ремонтируя их при надобности, проводили монтажные и строительные работы, занимались уборкой мусора и очисткой спрятанных от досужих глаз коммуникаций, собирали информацию о состоянии различных систем. Они регулярно расползались из своих блоков обслуживания с текущими заданиями, а затем возвращались в эти блоки, где наладчики и инженеры осматривали уже их самих, отправляя на ремонт, если таковой требовался. Мануэль показал летающих дронов-ремонтников и дронов-доставщиков, а также сводил меня на терминал внешнего обслуживания, где находятся уже более серьезные автономные аппараты, созданные для работы во внешнем пространстве Сферы или даже в открытом космосе. В инженерном блоке мне показали и человекоподобных роботов — андроидов и гиноидов, ограниченно используемых для разных специфических целей. Люди считали эстетически неправильным придавать умным механизмам черты людей, предпочитая облекать их в наиболее функциональную форму, но иногда требовалось и такое. Андроиды и гиноиды применялись в основном для обучения и обычно были нужны для симуляции некоторых ситуаций, в каких настоящим людям участвовать опасно.

В быту людей будущего меня более всего впечатлил подчеркнутый минимализм, переходящий в строгую аскетичность. Просторные общественные помещения и скромные жилища отличало удобство и максимальная функциональность всех предметов быта, лишенных всяческой показной роскоши, но неизменно красивых и эстетически очень приятных. Типичное жилище, получаемое человеком по запросу от линейного отдела распределения жилых помещений, представляло собой в меру удобную квартиру, легко трансформирующуюся под индивидуальные запросы каждого человека. Здесь почти не было громоздкой и статичной мебели, а всё выполняющее её функции можно было легко сложить, переделать или вообще убрать в стену, освободив пространство для приема гостей или для собственных занятий. Сами стены, за исключением несущих, также легко убирались, сдвигались и раздвигались, давая возможность менять внутреннюю конфигурацию жилого помещения так, как удобно и нужно в текущий момент. Цвет или раскраску стен всегда можно было сменить через терминал управления помещением, обычно компактно располагающийся прямо у входа. Можно было также спроецировать на стену любое понравившееся голографическое изображение, создав ощущение пребывания в лесу, на море, в горах или, например, под ночным звездным небом. Центральный зал жилища обыкновенно выходил на просторный балкон или на внешнюю террасу с неизменной зеленью, цветами и элементами эстетического украшения. Главный же вход чаще выходил во внутренний коридор жилого этажа напротив всяческих бытовых, технических или общественных помещений, не требующих прямого выхода на открытое пространство.

В противовес стандартным легко меняющимся под индивидуальные потребности жильцов помещениям квартир, общественные пространства и здания отличались огромными размерами и разнообразием, а по красоте и эстетике оформления скорее напоминали прежние дворцы. Вика постоянно водила меня в такие места, показывая Залы Внутренних Практик, Пространства Построения Телесности, прогулочные оранжереи, Галереи Искусств, Залы для Танцев, Ландшафтные Парки, роскошно оформленные Общественные Столовые и Малые Залы Питания Вкусом, Стадионы, Концертные Залы и масштабные многоярусные Культурные Комплексы. Жизнь там била ключом, явственно демонстрируя всё то, за что мы с товарищами боролись в революцию и гражданскую войну, хотя тогда могли представить себе лишь слабое подобие того культурного расцвета и всеобщего приобщения к прекрасным искусствам, какие я видел теперь здесь.