Czytaj książkę: «Я РАТУ»

Пустота

[Год господень 0]

[Научный центр Сибирской низменности]

[Хакон]

❡

— УТ-РА!

Хакон стоял у окна общежития и от радости выбрасывал из него восклицания. Это было громче и экспрессивней, чем «декламировал», но тише и будничней, чем описывает слово «кричал».

— Я-а-а. Утра и я.

Радость не была беспричинной. Во-первых, был август, а пахло маем. Во-вторых, седьмое общежитие стояло прямо напротив чудного соснового леса. Пусть оно было всего-навсего пятиэтажное, но по местным меркам – это башенка. Соревнуясь высотой с соснами, оно на пару с лесом создавало ущелье, богатое эхом.

«Какой замечательный подоконник, — подумал Хакон. — Столько всего видно».

— Подоконник! — крикнул Хакон погромче.

— Конник! — ответила кромка леса.

Два студента выносили из леса раму с жестяным полотном. Они бросили взгляды на Хакона и прибавили шагу. На полотне краской было написано: «Береги зелёного друга».

«Следовательно, у них есть другой зелёный друг, который им ближе, — решил Хакон. — Иначе бы они несли эту штуку в лес, а не из леса». Его радовало сейчас даже противное воронье гнездо под карнизом.

Годы приюта были позади. Впереди маячила пара лет интерната для одарённых детей. Путь в большое будущее был виден. Преодолеть последний отбор в конце месяца – и всё. Дело почти решённое. А дальше… тут всё другое. Тут все разные. Почти все – нормальные. Из семей.

Хакон вышел в коридор и стал спускаться по лестнице. За окнами на ветках сосен висели старые башмаки. Парами. У них было общее свойство, не мог не отметить Хакон: были только такие, у которых шнурки. Потому как закидывали их на ветки подобно древнему метательному оружию – болеадорасу. Спустившись на этаж ниже, Хакон довёл свою мысль до совершенства: приписал им ещё одно общее свойство – все они сплошь бесхозные. То есть объединяло их отсутствие хозяев.

Довольный собой, Хакон стал ускоряться. Последний лестничный пролёт он перелетел в прыжке полностью, не коснувшись ни одной из одиннадцати ступенек. Инерция отплатила ему чувствительным ударом – висящий через плечо фотоаппарат в плотном коричневом футляре приложился по позвоночнику.

Не отвлекаясь на досаду и боль, Хакон выпорхнул на улицу. Солнце!

Он вовремя замечает кастеляншу. Летом она заодно комендант общежития.

Он уходит западным галсом, не давая подрядить себя на сбор опавшей не по сезону листвы.

Он шагает по широкому и пустому из-за субботнего дня тротуару.

Он разминает слегка в кармане мумию крысы. Уют, а точнее, даже интимность этого пространства не может не нравиться мумии, полагает Хакон.

Он смотрит на плазму Солнца, а мумия смотрит на подкладку у бедра, у паха. Там, в нижнем и телесном тепле, она чувствует его пульс.

Дойдя минут за семь до здания Университета, он легко взбежал вверх по лестницам и переходам до холла перед деканатом физического факультета. Там собирался народ – его коллеги по летнему научному слёту, а также конкуренты на будущих заключительных тестах. Хакону не было до них дела.

Однако он тут же был вынужден изменить своё мнение. Среди присутствующих оказалась группа девушек. Все три вызвали у него интерес. А при взгляде на одну из них так и вовсе всё внутри застонало от восторга и заныло от бессилия – видит око, да зуб неймёт.

Впрочем, в этот момент подошёл незнакомый долговязый очкастый аспирант и громко объявил, что он аспирант. Это никого не заинтересовало, тогда он добавил, что его сокурсник попросил его провести субботнюю программу вместо него.

— Ну, после пятницы – оно понятно, — раздались смешки и ворчание.

— Мы пойдём в поход на полдня, — сказал аспирант. — Спортивное ориентирование. Идём к геодезической вышке. Вот карты. Берите по одной. Отмечать присутствие на мероприятии буду по вашим подписям на финальной точке.

И он тут же взял курс на выход, не намереваясь пускаться в объяснения и тем более рассматривать претензии, что у нас, дескать, ни обуви подходящей, ни воды, ни еды.

— На финише напою чаем из смородины, — крикнул он через плечо, будучи уже на лестничной площадке.

Народ потолкался с минуту, порассуждал, что такое чай из смородины. С чаем он или без? Кроме того, пришли к мнению, что раз соревновательный аспект не был упомянут, значит, рвать жилы смысла нет. Очевидно, никакого приза за скорейшее прохождение дистанции не предполагалось.

Хакон придерживался примерно такого же мнения. Поэтому он спокойно вышел на улицу и припустил трусцой, ориентируясь на карту. Однако когда он оказался в лесу, небольшое тело его вспомнило о своей изначальной природе. Гравитация тут же услужливо включила небольшой виртуальный уклон вниз, и Хакон, восторженным биомеханизмом, начал быстро стелиться вдоль тропы.

Он достиг первого контрольного пункта минут за пять. Им оказался старый манекен из магазина одежды со сломанной рукой. Пластиковое туловище нелепо сидело, прислонившись к стволу сосны. На сучке висели короткий карандаш на верёвочке и планшет. Хакон написал своё имя в первой строчке. Других имён в списке не было.

В течение следующего часа Хакон прошёл ещё десять пунктов, широкими волнами продвигаясь по лесным тропам на юг. На последних этапах дорога шла в горку, и он наконец ощутил законную усталость. Хакон по достоинству оценил мрачный юмор организатора мероприятия: манекены имели на каждом контрольном пункте уникальные увечья конечностей и торса.

Последний контрольный пункт Хакон увидел издалека – это была геодезическая вышка, смысл которой был в том, чтобы обозначать самое высокое место во всём административном округе. Реальное предназначение было неизвестно.

Место было пустынным, и последние сотни метров Хакону пришлось продираться сквозь нескошенную августовскую траву. Она возмущалась. Его шаги порождали множество запахов и естественной пыли – смеси пыльцы, останков насекомых и иной растительной перхоти.

Как Хакон и ожидал, у последнего манекена был проломлен «череп». Как только он расписался в контрольном листе – всё ещё первым, – у основания вышки возник второй ориентировщик.

— Ты кто такой, вообще? — поприветствовал он Хакона удивлённым возгласом. — Я вообще-то чемпион области по ориентированию.

— Тут нужно время проставлять текущее в записи? — поздоровался в свою очередь Хакон.

⁂

Хакон рассмотрел «чемпиона». Высокий парень. Холёное лицо. Подбородок – как у хоккейного шлема.

«Птица высокого полёта – дело ясное, — подумал Хакон. — Но тяжёлый больно».

— Ну что, наверх по лестнице? — предложил Хакон. — Для звучного финала. Поорём там сверху.

— Это дело, — тут же согласился дылда и первым подпрыгнул, чтобы уцепиться за лестницу.

Взбирались долго. Дело было не столько в высоте, сколько в боязни раскачать лестницу и вообще всю вышку. Начинали карабкаться вдвоём – так подлая конструкция тут же угрожала резонансом. Преодолели кусочками и по очереди.

Наверху здоровяк достал из кармана яблоко, обтёр об рукав и предложил Хакону.

— Погодите-ка, — сказал Хакон и придержал его руку в том же положении двумя пальцами, как клешнёй, — сейчас вылетит птичка.

Затем он сделал ещё пару правок, поработал чуть над позой фотомодели, сам присел наконец на корточки и сделал снимок.

Ну а затем Хакон взял яблоко и откусил сразу треть.

— Вы где такое взяли? По талонам такого не дают. Во, держите.

Парень взял протянутую ему горсть ранеток.

— По дороге сдёрнул, — пояснил Хакон. — Через забор ботсада дотянулся.

— Справедливый обмен. Я Грачёв.

— Вы, Грачёв, отлично бегаете.

— Ты тоже.

Грачёву хватило чутья поддержать игру Хакона. Если б и он обратился на «вы», было бы не смешно.

— А тебя как зовут?

— Хакон.

— А дальше? — спросил Грачёв.

Хакон замялся на секунду.

— Как думаете, почему поле движущегося заряда сплющивается вдоль линии движения?

— Кинематический эффект. Преобразование Лоренца.

— А вот Хэвисайд считал, — сказал Хакон, — что это деформация упругого эфира. Заряд сгребает перед собой упругую среду.

Грачёв грустно улыбнулся.

— В наших играх нынче, в песнях и романах – главный герой всегда пустота. Какой тут эфир. Ты это к чему вообще? Ты это зачем рассказываешь?

— Я ему почти родственник.

— Кому? Хэвисайду?!

— Однофамилец. Я ж «Тяжёлаястена» по родовому имени.

Грачёв развеселился и заинтересовался:

— Это как так вообще?

— Тунгусы, — сказал Хакон. — Племя предков подряжалось на работы в каменоломне. Так вот придумали потом. Самоназвание.

На пути вниз соблюдали тот же порядок. Впереди Грачёв, затем Хакон. Вниз оказалось ещё страшнее, причём значительно. То и дело зависали на месте – ждали, пока конструкция перестанет вибрировать.

— Вы заметили, какие тут девочки? — спросил Хакон.

— Пустое, — сплюнул Грачёв, пользуясь тем, что он был ниже.

— Отчего же?

— Всех выгонят к концу слёта. Никто не сможет сдать экзаменов. Только пара уродин.

Хакон прикинул и согласился.

— Тем более, — сказал он.

— Чего тем более?

— Надо как-то успеть.

У Грачёва был ответ и на это.

— А ты выбери одну, резко зайди на сближение и сразу ей скажи, что в ней ничего нет.

— «Ничего нет»? — не понял Хакон. А потом понял: — А, в смысле ничего такого?

— Да нет, совсем ничего. Порожняк. Пустота.

— Обидится, — засомневался Хакон.

— Делов-то. Пустое. Суета сует и томленье духа. Останешься при своих. Зато честно.

— Так-то да, но почему честно? У неё ж, может, внутренний мир какой.

— Ну тебя-то интересует пустота, правильно. Куда присунуть-то хочешь? Во внутренний мир, что ли? Думаю всё же – в тесную пустоту, Тяжёлая ты Стена.

Когда доползли донизу и Хакон, вслед за Грачёвым, спрыгнул на утоптанную площадку, у него вывалилась из кармана мумия крысы.

— Rat! U! Fucka! Что это?! — воскликнул Грачёв.

— Мумия крысы. Уже почти мышь.

Грачёв успокоился.

— Так мышь или крыса?

— Ссохлась сильно, — сказал Хакон. — Так-то это настоящая крыса.

— Зачем, святые угодники? Как ты вообще попал сюда с такими загонами?

— Из приюта, — ответил Хакон. — Ну, и по физике чутка умею. Внешняя душа Рода. Так-то родителей нету.

Грачёв подвигал подбородком, оценивая ситуацию.

— Понял, — сказал он. — Я тебе, Тяжёлаястена, что скажу: это полезная в жизни пустота.

— Почему это?

К этому времени на краю огромной поляны, на северном её конце, начали появляться отставшие ориентировщики.

— Не надо на похороны ехать, если что. Да и вообще – полезный пробел в биографии. За происхождение не будут гнобить.

— А вас гнобили? — поинтересовался Хакон.

— Всех тут гнобят.

— Вы не загибаете ли, Грачёв?

— Ну попробуй съездить за границу. В Америку, скажем, или в Европу.

— Ну, у вас, смотрю, совсем нет веры в наше государство, — примирительно сказал Хакон.

— Хочешь потерять веру в государство – подружись с государственником, — ответил Грачёв.

Хакон посчитал, что паренёк, очевидно, со связями, коль городит такую ересь и крамолу.

«Это интересно», — подумал он.

Через минут двадцать собралась постепенно вся группа. Аспирант пришёл последним. Возможно, он где-то сидел неподалёку в засаде. При нём было всё для пикника, включая дрова и листья смородины. Чая не было.

⁂

На следующий день, в рамках программы ранней специализации, Хакон отправился в лабораторию физики плазмы. Находилась она в Институте ядерной физики, в одном из титанических его подвалов.

Там к нему приставили какого-то стажёра, который галопом показал все три бублика токамаков, а потом всучил учебник и растворился. Хакон добросовестно почитал учебник часа два, потом посчитал, что степень утомления даёт ему право на передышку. Пошёл погулять.

Вышел в огромный внутренний двор. На бетонном крыльце стояли во множестве сосуды Дьюара, некоторые были прикрыты сверху половинками кирпичей.

Тут дверь, пристёгнутая пружиной, распахнулась от выверенного лёгкого пинка ровно на полсекунды, чтобы смог выскользнуть сутулый мужичок. Он кивнул Хакону, зажёг сигарету и спросил:

— С летнего слёта?

— Ага, — кивнул Хакон, — а зачем сосуды прикрыты? Снижает испарение азота?

— У нас тут другие водороды, приятель. Не азот. Не ради этого. В Институте катализа стали делать новые кеги, видишь. Лёгкие больно. Ветром уносит, если пустые. По всему двору их потом собирать. А тебе зачем физика плазмы?

— Ну как, обуздать рукотворное солнце… — ответил Хакон, стараясь вложить в свою интонацию оптимальную долю иронии.

— Порожняк, — выпустил его собеседник клуб дыма. — Официоз. Дырку от бублика они обуздают.

— Не рекомендуете эту кафедру? — спросил Хакон серьёзно.

— Ещё как рекомендую. Нет ничего чище плазмы в мире, — сказал мужичок и подмигнул щербатым зубом.

— Чище? — не понял Хакон.

— Чистая, оголённая энергия и заряд. Аполлон, считай.

— Кто полон? — снова не понял Хакон.

— Бог света, науки и... чумы тоже, правда. Сминфей — мышиный бог. Короче, посмотри в сторону альфеновских солитонов.

— Это магнитные полости?

— Они тоже, да. Живая пустота. Ну или топологический дефект. Это как посмотреть.

— Спасибо, — сказал Хакон. — Обязательно посмотрю.

Цигарка выгорела, и мужичок, не попрощавшись, исчез внутри здания.

Околдованный упоминанием мышиного бога, Хакон вернулся к своему куратору, выразил желание взять книг по полостям в плазме на неделю и отпросился до следующего раза. Тот и рад был стараться: избавился от Хакона в считанные минуты, одолжив даже ему свой ранец.

Весь остаток дня Хакон посвятил себя увлекательному чтению о том, как уединённая волна ведет себя как частица.

Совсем уже вечером раздался стук где-то в коридоре, а потом голос:

— Эй, Тяжёлаястена.

Стучали явно не в дверь. Видимо, в косяк. Хакон вышел посмотреть, кому он понадобился так поздно.

Распахнул дверь. Никого не увидел. Потом оказалось, что не туда смотрел. Внизу, на полу, на карачках стоял Грачёв.

— Идём завтра на встречу с духовным лидером, — объявил он. — Сюда, оказывается, власти иногда запускают разных таких.

— Вы, Грачёв, безбожно пьяны, — напомнил Хакон.

— Безбожно – ключевое слово, — ответил Грачёв. — Будем завтра стебать духопоборников твоей плазменной кармой.

Просто чтобы отвязаться от него, Хакон согласился.

«Забудет к утру – и все дела», — подумал он.

Подпёр на всякий случай дверь спинкой стула и лёг спать. Утро вечера трезвее.

⁂

Однако утром Грачёв явился волшебным образом достаточно свежий. И главное – помнящий.

— Мышь не забудь, — буркнул он.

— Крыса же – ну, говорю же, — в том же тоне ответил Хакон, раздосадованный своим легкомысленным обещанием прошлым вечером.

Шли всю дорогу молча. Если попадались пустые сигаретные пачки – отпинывали в стороны. Просто, чтобы не совсем уж зря идти.

Сбор секты оказался просто на чьей-то квартире. Было человек пятнадцать. Кто-то сидел на стульях, кто-то на полу, кто-то стоял у стены. Стулья при этом были заняты не все. Пахло топлёным маслом.

— Сядем? — шепнул Хакон Грачёву.

— Нет. Стоим тут. Вот так встань.

Грачёв принял неприятную позу: ноги почти на ширине плеч, кисти рук собраны вместе и опущены почти к самому паху.

— Ты уверен, что надо вот так, прямо как охрана диктатора? — уточнил Хакон.

— Защитим первую чакру, — невозмутимо ответил Грачёв.

Собрание состояло из трёх частей. Сначала пели гимны, которых друзья не знали. Поэтому они просто стояли. Потом раздавали еду. Пища оказалась очень вкусной. Хакон мгновенно простил Грачёву потерю времени. Потом началась то ли проповедь, то ли лекция. Хакон слушал вполуха – он не ел столь обильно уже многие месяцы и поэтому с трудом бодрствовал.

«Методологическая ошибка», — думал он насчёт организаторов собрания и их подхода к охмурению населения. Но затем осознал, что крючок на следующий приход у него конкретно, у Хакона, уже внутри организма.

Говорили про какие-то реки. Реки, дескать, были причиной того, что разум трёхмозговых существ постепенно стал вырождаться. Что жизнь – это не материя, а форма отсутствия, узор ограничений. Что информация и жизнь – это не материя, а ограничение материи.

«Мельница чепухи», — подумал Хакон.

Когда обо всём было переговорено и многим стало явно скучно, один из сектантов предложил для разнообразия заняться развлечением, которое они назвали «cinque contra uno».

«Пять против одного», — перевёл сам для себя Хакон.

Но тут вмешался Грачёв.

— А вот в журнале «Знание – сила» было написано… — громогласно начал он.

— Знание – слабость, молодой человек, — мгновенно прервал его духовный лидер. — Отсутствие само-морочения – вот сила.

Грачёв тут же вытянул Хакона за локоть вон из квартиры. Никто им и слова не сказал.

Уже на улице Грачёв спросил:

— Перекусил?

Хакон кивнул.

— Вот и хорошо. Домой?

— Да. Я бы поспал минуточек сто.

— Вот ты спящая машина, — пожурил Грачёв.

И они пошли напрямую через лес к общежитию. Тропа была очень утоптанной, но поперёк неё тянулось множество сосновых корней, о которые то и дело приходилось спотыкаться.

— Что за трёхмозговые там у них? — спросил Хакон.

— Факир, йог и монах – такие три роли в игре, — ответил Грачёв. — Давняя проблема двух полушарий мозга. Одно другому в итоге приказывает и показывает. Три надо, по идее-то. Вдвоём-то нельзя договориться.

— Понятно, — протянул Хакон.

На последнем слоге голос его скис, потому что он уже видел всю бесперспективную тоску последующих минут пяти. На тропе впереди были «местные». Так называли прослойку молодёжи, состоящую из локальных уроженцев, лишённых таланта или же не желающих иметь отношения к науке. Крайне неприятные типы. Количество их было, конечно же, таким, чтобы доминировать в любой стычке против случайных прохожих. Случайные прохожие всемером не ходят.

Однако три обстоятельства сыграли на руку Грачёву и Хакону. Во-первых, антинаучно настроенных молодых людей было слишком много. Они друг другу мешали. Вторая причина заключалась собственно в Грачёве и его массе. А третья – в Хаконе.

Хакон, дитя человеческое и приютское, имел в голове кровью написанный военный устав. И были в нём статьи для тех случаев, когда Хакон оказывался на войне не в качестве полноправного участника.

В недо-пустоте жизни дворового опездала булькает, пусть и смрадной бражьей пастью, но Дух Отца в Доме. Знание же Хакона, что сейчас может наступить ничто, – абсолютно на этом блёклом фоне. Локоть Хакона – его палаш и абетьникъ. Чужая кость по чужой шее – плаха. Плаха. Плаха.

Хулиганы осознали свою ошибку очень быстро. Однако к тому моменту у Хакона была выщербина в левом клыке, а также кое-какая кровь на щеке. Возможно даже – не его. Грачёв о своих потерях умолчал. Впрочем, их могло и вовсе не быть.

— Неприятно, — сказал он.

— Согласен, — сказал Хакон.

Он шёл и не переставал ощупывать новую искусственную пустоту в своём теле языком.

Когда они дошли до общежития и распрощались, Хакон почувствовал прилив сил. Он направился к тому блоку комнат в общежитии, в котором обитала – по его скромным наблюдениям – та самая девушка. Та, чья внешность вызывала в Хаконовом теле настоящую ломоту.

Хакон постучался, а затем провёл диалог строго в соответствии с инструкциями Грачёва. В частности, он сказал, что девушка является «пустотой в пространстве». К его восторгу, красавица сказала:

— Я и хотела бы быть пустотой. Ни пота на коже, ни блеска, ни возможности залезть под юбку. Только лишь каверна в пространстве.

И у Хакона всё получилось. Когда он шёл к себе, физиологически он был очень доволен. Эмоционально тоже. А вот в других сферах он пришёл к выводу, что «гора родила мышь». И что он, Хакон, носит теперь с собой эту иронию буквально. Так или иначе, отведав в первый раз в своей жизни сего плода, он попросту лёг спать с намерением спокойно жить дальше.

Не тут-то было.

Припёрся Грачёв.

В этот раз трезвый.

— Конкурс на поездку в Америку, — с порога заявил он. — Я узнал – там дата рождения неподходящая.

— Кому неподходящая? — не понял Хакон.

— Я слишком молодой. На тридцать три дня. Не возьмут в рассмотрение даже. Завтра сдавать.

— Сочувствую, — сказал Хакон.

«А что ещё я могу сказать?» — подумал он.

— Надо в паспорте дату подделать, — сказал Грачёв. — Мы ж их тут ещё не сдавали нигде.

Хакон подумал, что будет очень глупо говорить Грачёву о том, что, в принципе, за это предусмотрена уголовная ответственность. А то он сам не знает. Поэтому он сказал то, что первое пришло в голову:

— Хитростью дважды родишься, дважды, поди, и помереть придётся.

Грачёв тогда махнул рукой и ушёл.

⁂

Весь август прошёл ровно. Лекции, семинары, практика. К концу месяца девушка Хакону смертельно надоела, но её пребывание в научном центре, к счастью, обрубил экзамен. Статус же Хакона сменился на «студента интерната» незаметно – высокие текущие баллы позволили ему вовсе не проходить финального летнего теста. Грачёв был, наверное, ещё успешнее, но пятибалльная система записи оценок не позволяла эту разницу выявить.

Затем – с сентября – началась действительно серьёзная учёба. И вот тут превосходство Грачёва стало очевидным. За два семестра он победил в четырёх из пяти состязаний внутри факультета. Он также сообщил по секрету Хакону, что вступил в переписку с известнейшим в мире специалистом в области чёрных дыр. Сам Хакон сошёлся на короткой ноге с одним из трёх институтских токамаков. Его даже привлекли на четверть ставки, чтобы он по выходным присматривал за системой. Грачёв в течение всего учебного года якшался с целым зверинцем разных иностранных сектантов, тогда как Хакону хватило того одного раза.

И вот утром в воскресенье, двадцать пятого мая, Грачёв явился к Хакону с просьбой:

— Пойдём со мной самовар воровать. По дороге расскажу.

Хакон никогда прежде самоваров не воровал, поэтому приглашение принял.

Погода была поистине майская.

Самовар был украден через полчаса в музыкальном клубе, где он, очевидно, никому и не был нужен уже долгие годы. Там, за обычными шифоньерами, переоборудованными в шкафы для грампластинок, было оставлено пространство для обитания разного хлама. Был там и электрический самовар объёмом в три литра. Грачёв тщательно отмыл его в общественном туалете, и они отправились туда, где Грачёву действительно нужна была поддержка Хакона.

— Это будет типа бэкап, — сказал Грачёв.

— Страховка? От чего?

— Я когда туда приеду, я там останусь. Вообще, — объявил Грачёв будничным тоном.

— Ничего не понял, — признался Хакон.

— Я еду по конкурсу в Америку, ты не знаешь, что ли?

— А! Грачёв! Ну, поздравляю вас. А я – нет, меня, знаете, на ранних подступах отсеяли, я и не интересуюсь этим больше.

— На ранних? Что за чёрт? По идеологическим?!

— Подозреваю, что да, — сказал Хакон без особого сожаления.

— Это кто-то нагадил, — с уверенностью сказал Грачёв.

— Зачем это кому-то?

— Ты не понимаешь кармо-динамики. Хотя должен был бы. Карма – как плазма.

— Ой, Грачёв, не морочьте мне голову. Давайте вернёмся к вашей проблеме.

Грачёв тут же согласился. Они проходили мимо почтово-телеграфного отделения, и Грачёв сказал, что ему нужно проверить почту.

— Вам перестали доставлять уведомления в общежитие?

— Сам отказался. Воруют, как только видят указания на иностранного респондента.

— Вы прямо-таки притягиваете неприятности, — покачал головой Хакон.

Убедившись в отсутствии поступлений, Грачёв предложил зайти в кафе-мороженое.

— Вы, я вижу, стараетесь отложить мероприятие, — заподозрил Хакон.

— Тут ты прав, Тяжёлая друг Стена. Не знаю, понимаешь, как выстроить…

Хакон предложил другу подождать за столиком, а сам отправился к барной стойке за мороженым:

— Я угощаю, — сказал он.

«Так себе прощальный студёный пир, — подумал он. — Но уж чем богаты».

Орудуя маленькой ложкой с несуразно длинной ножкой, всячески избегая касаний липкого стола из авиационного алюминия, Грачёв принялся рассказывать:

— На той стороне – принимающий университет – точно не поможет.

— Политика, — согласился Хакон.

— Ещё и в депортационную службу позвонит, если даже намёком проговорюсь. Нужен какой-то перевалочный пункт. Денег у меня будет ровно ноль. Тут целый месяц орудовали одни сектанты, я к ним прибился. Помогал на экскурсии ездить. Сказал, что меня Университет подрядил. Многожёнцы…

— Хрен редьки не слаще, — отметил Хакон.

— Они живут в городе Солёного Озера. Дыра дырой. На самом почти западе континента. Но там рядом – город под названием Звезда-в-Пустыне…

— Ого!

— Вот-вот, — кивнул Грачёв. — Там деньжищи крутятся огромные. Казино на казино и казино погоняет. Туда поеду потом.

— Ну так а самовар зачем?

— В подарок, — сказал Грачёв.

— А почему самовар-то? Подарили бы что-нибудь от себя.

— Так у меня нет ничего. И ни гроша.

— Хм, мне казалось, что вы из благополучной и даже, можно сказать, богатой семьи.

— Я?! Ну ты скажешь вообще. Мать при смерти, остальные на грани белого сумасшествия.

Хакон не знал, что сказать. Поэтому ничего и не сказал. Они доели мороженое и продолжили путь. Грачёв стал давать прямые инструкции:

— Просить я их не могу. Дескать, разрешите у вас перекантоваться, господа буржуи. А ещё лучше – купите мне билет до вас с Атлантического побережья.

— И как быть? — спросил Хакон, который не видел в этом плане ни малейшего намёка на успех.

— Надо, чтобы они сами предложили.

Хакон искренне удивился:

— Я не думал, Грачёв, что вы столь высокого мнения о моих способностях к манипуляции людьми. Причём на чужом языке.

Грачёв тогда как-то приосанился и заявил:

— В корне всякой проблемы воткнут Хакон. Я это доподлинно выяснил, проводя изыскания в области кармо-динамики.

— Как-то вы незаметно за полгода сошли с ума, Грачёв, — сообщил Хакон.

Грачёв не обратил на это внимания.

— Обычный человек, Тяжёлаястена, не обладает единством и волей. Он и не помнит себя толком. Вместо единого «Я» у него множество мелких, сменяющих друг друга. У тебя одно. И это, кстати, ещё хуже. Должно быть три. Но сейчас на эти объяснения нет времени. Короче, продави их, Хакон.

Хакон отметил про себя, что Грачёва, видимо, действительно припёрло, коли уж он назвал его по имени.

Тут Грачёв достал из кармана свёрток.

— Это тебе. Настоящая. От мастеров с Альбиона. Фирма с историей в триста лет. Три месяца деньги копил. Таможню кое-как оформил. С пересылкой намучился – не дай Бог кому. Бери.

Хакон развернул свёрток.

Там было чудо. Прелестная плюшевая мышка из нежнейшего материала. Два глаза-бусинки влюблённо уставились на Хакона. Хакон внутренне растаял, однако тут же собрался и сказал:

— Спасибо, Грачёв. Был бы я с вами на «ты», обнял бы.

Грачёв сиял.

Через минут пять он стучал в дверь профессорской квартиры с высокими потолками, которую выделил гостям Университет.

⁂

В прихожей и большой комнате суетились один мужчина и три женщины.

«Тезис о многожёнстве имеет шанс на подтверждение», — отметил Хакон.

Грачёв поприветствовал всех четырёх по очереди странным ритуалом: пара делала намёк на объятие, касаясь руками плеч друг друга, а затем имел место намёк на намёк на поцелуй. Они чмокали воздух в сантиметрах пяти от щёк, не производя звука.

«Вторая производная от поцелуя», — подумал Хакон. Он всё это время глупо улыбался и держал двумя руками самовар, как будто полный воды тазик в общественной бане. Американцы одарили его белозубыми фальшивыми улыбками.

Хакон пробежался глазами по комнате. Ничего примечательного. На полу лежали сумки. Огромные, добротные. Замки-молнии из белого металла были расстёгнуты, и саквояжи выглядели как трупы на столе патологоанатома.

Взор Хакона тут же зацепился за россыпь меднолитых старообрядческих иконок – каждая в пол ладошки величиной. Они лежали в одной из сумок сверху, как опавшие кленовые листья. Среди этого старого походного иконостаса для каторжан блестели чистой эмалью несколько хорошо сохранившихся реликвий.

Американцы завели какой-то ничего не значащий разговор, сыпали пустыми благодарностями. Грачёв собирался было сказать, что это всего лишь была его работа (my job), но Хакон вовремя оборвал его тычком в бок и закончил за него, что это, де, было удовольствием (my joy).

Сектанты явно уже не знали ни что сказать, ни что сделать – они глядели на самовар с ужасом. Впихнуть его было совершенно некуда. Да и, честно признаться, незачем.

«Кому он сдался, самовар этот, — думал Хакон. — Они тут икон где-то набрали десятки, причём, чую, редкого толка – от людей часовенной традиции. А тут Грачёв с самоваром. Современным. У них даже розетки другие, не говоря о напряжении в сети. Я слышал, у них чайники сами отключаются. А тут – самовар, прости Господи, который всю квартиру того и гляди спалит. Да какую квартиру – у них же там дома, хоромы».

Тут из второй (и последней, кроме кухни) комнаты раздалось недовольное и старческое:

— Ну кто там ещё?

Грачёв сделал Хакону большие глаза: мол, не знаю, что там за персонаж, никогда не видел.

Четверо американцев сразу стали короче дюйма на два, глаза их заелозили в черепах, разве что не издавая скрипа.

«Первый раз вижу такого типа страх, — подумал Хакон. — Визуализированный в явном виде. А не тавтология ли это? А как называется тавтология, в которой три повторения?» Хакон вдруг почувствовал, что и у него подкосились коленки.

— Тут самовар принесли, госпожа, — проблеял мужчина обладательнице голоса из-за двери.

— Какой век? — был ответ.

Американец замялся, но ответил честно:

— Да никакой. Электрический.

— Кто принёс?! Сюда их давайте.

Мужчина сделал жест рукой, как будто бы подпихивая Грачёва с Хаконом в ту комнату. Сам он ближе к двери не подходил.

«Грачёва, получается, проконвоировали, потому как он зачинщик, — обречённо думал Хакон. — А меня, потому что у меня в руках этот богомерзкий самовар».

Они вошли в комнату, и дверь за ними закрылась так быстро, как будто с той стороны все четверо набросились, чтобы закрыть её. Первое, что Хакон понял в новом помещении – это то, что профессорские квартиры хоть и профессорские, но тесноты второстепенных комнат у них не отменили. Поэтому вкупе с высоченными потолками конфигурация параллелепипеда получалась как в готическом храме – узкое и очень высокое пространство. В алтарном месте стоял обычный стул. Однако сознание Хакона к тому времени уже работало в измерении храма и тронного зала. Они стали маленькими, как сурикаты. И перед ними был трон размером с дом, на котором сидела Старуха.

Лицо её состояло из треугольников. Сухое подбрюшье нижней челюсти – один треугольник. Нос с ноздрями – ещё пять. Хакон считал эти треугольники, пока взгляд его не поднялся до глаз. Там он сбился со счёта и услышал вопрос:

— Вы двое идиоты?

Пауза.

— Или провокаторы?

Хакон перенёс самовар, который он держал до этого перед собой, за спину. Что-то глубоко в пятке подало ему идею достать из кармана мумию крысы и незаметно за спиной сунуть в самовар. Борясь с нахлынувшим ужасом, он сконцентрировался на этой материальной задаче. Сознание начало стабилизироваться. К Хакону возвращалась привычная гибкость мысли.

«Гипнотизёрша, — понял он. — Ща мы тебя мигом разделаем, таёжным-то глазом».

И с таким позитивным настроением он стал формулировать ответ на непривычном языке.

⁂

— Что там? — спросила Старуха, указывая на самовар.

Молчание было ответом. Молчание это прикрывало страх Хакона и тотальное оцепенение Грачёва.

— Что в нём, спрашиваю?!

Хакон изрёк:

— Ничего. Пустота.

Он сделал три шага вперёд и отдал Старухе металлический сосуд. Она влила свой взгляд внутрь.

— Там мышь!

Она замолчала. По лицу её растеклась сладость.

— Ах, — выдохнула она. — Пустота верхом на Мушикасуре самого Ганеши.

Она помолчала. Грачёва Хакон не видел. Слышал лишь его пыхтение откуда-то справа, сверху, с высоты его роста.

— Пурнам адах пурнам идам, — выскользнуло наконец из блаженных уст Старухи. — Отсутствие самостоятельного бытия. Не отрицая движения… являясь его условием.

Затем она встала. Самовар с давно дохлой крысой при этом куда-то исчез. Хакон подумал, что Старуха спрятала его под стул, который был обёрнут довоенным ещё светло-серым чехлом. Затем она протянула руку и дёрнула шнур, висящий с потолка. До того Хакон его не замечал.

Вмиг сверху расстелилась сетка. Поднялся электрический ветер. Волосы Старухи отклонились, влекомые зарядами. Свет из окна летел в одну сторону. Пряди Старухи составили с ним угол в одну шестую пи, прикинул Хакон. Вся остальная комната тоже хотела сорваться и полететь куда-нибудь, но пока её час не пришёл.

На потолке оказался обруч, который являлся теперь вершиной шатра, занимавшего всю комнату. По проявлениям электричества, по скорости падения да и по звуку Хакон понял, что это металл.

«Ого, клетка Фарадея, — тут же сообразил он. — Разговор предстоит серьёзный».

— Наконец-то, — сказала старая дама.

Тон её кардинальным образом изменился. Комната тоже успокоилась. Свет за окном скромно притух.

— Я уж думала, так и не встречу здесь приличных людей, в этом вашем «научном центре».

Слово «научный» она произнесла фальцетом, что в её исполнении звучало препротивно. Она села на стул и указала парням на другие два стула, которые, казалось, только сейчас в комнате и появились.

— Печеньки будете? — спросила она.

— Будем, — вернул Хакон добрый пас. — Мы всегда голодные.

Дама крикнула, адресуя реплику находящимся за дверью:

— Брауни нам. И кофе.

Хакон тем временем лихорадочно перебирал варианты, как можно избежать дискуссии о Ганеше, о существовании которого он узнал только что.

⁂

— Ну? Представляйтесь, — приказала пожилая дама. Причём на самом что ни на есть родном языке Хакона с Грачёвым.

Хакон украдкой скосился на Грачёва. Тот продолжал пребывать в лимбо.

«Хорошо хоть на стуле научился за жизнь сидеть даже в таком состоянии. С другой стороны, он и на карачках умеет. Ну, что делать, — думал Хакон, — надо вывозить. Тем более что вроде как есть прогресс. Грачёв, сволочь, чую, наврал глазищами-то мне, что не видел её никогда. Из-за неё, похоже, и приволок меня. Ты, мол, Хакон, гражданский элемент из сыромятных – ты и принимай на себя удар заморской гидры. Ладно, где наша не пропадала».

Хакон поправил рукой несуществующий правый ус и сказал:

— Это Грачёв. А я – Тяжёлаястена.

Старуха улыбнулась:

— Какая, какая стена?

И тут Хакона понесло.

— Взял себе фамилию в честь поборника эфирного подхода к физике.

— Хэвисайд, что ли? — догадалась Старуха. — Откуда такая дивоушен к эфиру?

«Дивный океан?» — подумал Хакон, но значение слова тут же вычислилось по контексту и интонации.

Тут принесли белый кофе с чёрными кексами, и это дало Хакону передышку. Кексы были, очевидно, приготовлены здесь в квартире, незадолго до их визита. Чудеснее запаха Хакон не слышал. Затем выяснилось, что и кофе был привозным. Ничего даже близко подобного Хакон никогда не пробовал. Воодушевлённый таким образом, Хакон решил рубить наотмашь.

— Коли есть волна, есть и то, в чём она волнуется. Тут и спорить не о чем. Спорить надо о том, почему все так упорно запихивают стыдливый взгляд себе в валенок. Самое гнусное, что пара ваших авторитетов, физики из числа… они иммунны даже к попыткам критики. Вокруг них – деривативы неприкосновенности высоких порядков. Хотя официальная история той войны не выдерживает статистической проверки. Хотя нет, что я говорю…

Хакон раздухарился окончательно:

— Я не прав. То было не самое гнусное. Ещё мерзее то, что до трагедии то был великий древний народ, а теперь – обычная жертва обычного государства…

Речь его была прервана неприлично звонким для такой взрослой женщины смехом. Но через миг Старуха строго сказала:

— Так было надо.

— Почему? — опешил Хакон.

— Слишком быстро стала развиваться внешняя физика.

«Внешняя? Слишком?» — подумал Хакон. Однако пока он решал, какой именно задать уточняющий вопрос, проснулся наконец Грачёв:

— Внутренняя точно приведёт в ад. Её следует называть не «внутренняя», а «нижняя». Сказано было: «Что вверху, то и внизу».

Старуха спокойно кивнула:

— Господин Грачёв прав. Исследования микромира опасны. Как и макромира. Но, не обуздав органическую молекулу, мы не вырвемся из лап планеты.

Тут Хакон – в свете того, что полёт на орбиту должен был произойти в ближайшие годы – логики не увидел. Однако, учитывая уровень беседы и ставки в ней, предоставил Грачёву самому решать, куда направить разговор. А то и вовсе не вмешиваться. Поэтому он сидел и молчал.

— Молчите? — сказала Старуха на самой грани между вопросительной и утвердительной интонацией. — А между тем во всей Вселенной для нас есть лишь один Второй Дом. Титан.

Дальше Хакон уже не мог оставаться без уточнений – он рисковал окончательно потерять нить.

— Спутник Сатурна?

— Вы дурак, Хакон? А что ещё? Там можно жить, сменив органику тел. Почти сразу. Огород высадить – и гуляй. Выстроить подходящее тело можно только для Земли и Титана. Точка.

Вновь воцарилась пауза, и Хакон решил пояснить:

— Мы тут в биотехнологиях отставшие.

Старуха сказала:

— Но вы хотя бы понимаете, что терраформировать твёрдые планеты и другие спутники в Солнечной системе нельзя?

Хакон вновь почувствовал себя в беседе компетентно и комфортно. Он согласился:

— Да, пожалуй. Сроки неинтересные. У кого угодно руки опустятся. Полёт к звёздам тоже не имеет смысла – не будет связности цивилизации. Но спроси меня, я бы строил огромные цилиндры в точках Лагранжа.

— И хорошо, что вас не спрашивают. В науке о политике у вас тут тоже швах.

Хакону стало как-то грустно. Грачёву было, видимо, ещё грустнее. Он сказал совсем уж замогильным голосом:

— Не успеем. В Солнце наверняка есть жизнь. Солитоны. Обратят на нас внимание, не дай Господь, хана нам за восемь минут.

— За девять, — поправила Старуха. — И снова господин Грачёв прав. Но недоговаривает – внутри толщи Земли тоже не может не быть жизни. Она на порядки медленнее в своей физиологии, тогда как плазменная – на порядки быстрее. Чувствуете уже, к чему я?

— Пока нет, — признался Хакон.

— Надо учиться договариваться. С жизнями, пребывающими в других масштабах времени. Ну что, Хакон, поедете учиться этому виду переговоров?

Старуха при этом подвинулась к друзьям вместе со стулом сразу на длину стопы. Не вставая и не подпрыгивая. Хакон отдельным усилием тормознул все возможные спонтанные реплики. Калейдоскопом крутились мысли.

«Грачёва надо, по идее, двигать. Да и тётка больно страшная. А-а-а, зараза!» — мелькало у него в голове.

Грачёв избавил его от страданий:

— Я поеду, — сказал он.

Хакон пошёл на полумеры:

— Я чуть попозже. У нас тут намечается прорыв на орбиту, опять же.

— Приемлемо, — сказала Старуха и сложила страшно морщинистые руки на бёдра. — Замётано. Так у вас говорят? Кстати, про прорыв не обольщайтесь. Первого Покорителя Космоса не может быть даже теоретически. Теория игр. Как только машины покажут шанс выше 66% успеха в третьей последовательной попытке – отправят куклу, а на Земле представят прессе ряженого. Поди докажи, что он не летал. Второй погибнет, а третий реально слетает.

— Да что вы такое говорите, — сказал Хакон, расслабившись уже и забыв, что нужно думать перед тем, как говорить.

— Прощаю вам, Хакон, вашу тупость. По молодости вашей. Два игрока в мире, понимаете? Два. Если один так не сделает, второй сделает обязательно. Ровно потому, что ставит себя на его место. Впрочем, сами увидите. Захотели бы показать достоверность, напичкали бы кабину телеметрией независимой. Но этого не будет, уверяю вас.

Затем она встала, дала Грачёву визитку, и стало ясно, что аудиенция окончена. Хакону она бросила:

— У товарища потом спросите, как добраться.

Друзья вышли из комнаты, потом из квартиры, потом из здания и почувствовали тяжесть от того, что дальше выходить было некуда.

⁂

Друзья доковыляли до университетского стадиона, порадовались, что он почти пуст, и уселись на трибуну. Хакон понимал, что разговаривать о Старухе было решительно невозможно. Хотелось, конечно, за Грачёва порадоваться да и себя похвалить за помощь, но все эти обстоятельства были квантово спутаны со Старухой, так что пришлось проглотить.

— Хочешь, визу покажу? — спросил Грачёв.

— Давайте.

Грачёв достал свеженький паспорт, Хакон покрутил его в руках, раскрыл, посмотрел содержимое, даже выпучил комедийно один глаз на штамп, как дознаватель через лупу.

— Не представляешь, сколько волокиты, — пожаловался Грачёв. — Жуткие тётки у нас в бюрократии. Воплощение государства. Государство наше – это старуха. Злая на жизнь старая тётка, которая никому не нужна.

— Ой, не нудите, Грачёв. Ну что, может, ко мне в лабораторию? Я-то при делах. Посидите там, чаи погоняете. У вас в ночь рейс? Где ваш чемодан, кстати?

— Нету чемодана. Пуст я. Да, без четверти полночь надо на экспресс-автобус до аэропорта сесть, и всё. И денег у меня нет на еду больше. В самолёте поем.

— В лаборатории есть кое-какие сухие пайки да консервы. Пошли.

И они пошли к институту. Грачёву удалось без проблем проникнуть на территорию по университетскому пропуску, срок действия которого истекал завтра. То есть в полночь.

В лаборатории они для начала прикончили примерно половину съестных запасов. Хакон чуть поёрзал, предвосхищая завтрашние укоры со стороны старших товарищей, но промолчал. Раздобревши, Грачёв откинулся в потёртой ткани кресла, взяв со стола рабочий журнал.

— НачЛаб Переведенцев, — прочёл он на обложке цвета сгнившего сена. — Какая забавная фамилия.

— Да уж. У вас определённо скучнее.

— Сменю, кстати, как обустроюсь в Америке.

— А что так? Чтобы по-нашенски не звучала?

— Да нет. Сослужила она мне плохую службу. Однофамилец я местному «управделами».

— Это кто такой? И какая вообще связь?

— Мы-то тут с тобой – дети. На иждивении. А взрослые дяди ходят деньги выбивают в администрацию научного центра. А там заправляют скучные простецы. С великими возможностями. Грачёв тут – главный хозяйственник.

— И что теперь?

— Многие думают, что я его родственник. Оценки завышали. Мне самооценку испортили.

— Преувеличиваете, Грачёв. На конкурсах же вывешивают все решения архисложных задач призёрами. Ваши – тоже. Вам их решать что, фамилия помогала?

— Ты, Хакон, в другой системе координат. По-другому считываешь проблематику окружающего мира на своём масштабе.

— Вам точно нужно к этой Старухе в обучение, — сказал Хакон с улыбкой, почувствовав, что можно уже нарушить табу. Аура силы мощной дамы тоже диссипировала со временем, как и всё сущее.

На том и сошлись. Хакон принялся за рутину. Грачёв погрузился в изучение рабочего журнала за неимением иной литературы. Время текло своим чередом.

⁂

Грачёв отложил рабочий журнал и заявил:

— Переведенцев ваш либо вообще не понимает, что волновые пакеты у вас давно живые, либо слишком хорошо понимает. И скрывает ото всех.

— Поясняйте, — моментально приблизился к Грачёву Хакон.

— Вот, этот пучок, — Грачёв ткнул пальцем в соответствующее место на бумаге. — Допустим, это я. А этот – ты. Работаем мы с тобой, дела делаем. Разные, сложные. Так сразу и не посчитаешь, кто кому должен, если интегрально. Правдоподобная аналогия?

Хакон пошевелил в раздумьи губами и сказал:

— Допустим. Но баланс где-то возле нуля всё время, иначе один из нас соскочит, как барыги выражаются.

— Совершенно верно. И вот «ты» соскакиваешь. Обидел «я» «тебя». Ну или просто огорошил. Дальше что? — спросил Грачёв.

— Зависит от того, каков последний «баланс», если так можно выразиться, по твоему личному учёту.

— Точно. И может он быть глубоко не в твою пользу? — осведомился Грачёв.

Хакон походил по помещению, пытаясь глубже вникнуть в аналогию. Наконец сообразил:

— В смысле, я должен? Если ты не обо всём говорил, ну то есть излучал в данном приложении – то вполне. Может, я своим уходом тебя подставил ненароком? Я, может, и до этого – ты так считал – недорабатываю. И «ты» просто ждал, пока я верну.

— Правильно. А ты – ни сном, ни духом. По-твоему-то всё как минимум в ноль, но на самом деле ты уверен, что в долгу остался я.

— Конечно, иначе б зачем мне уходить? — заключил Хакон.

Тут Грачёв поднял палец:

— Ну, мыслим ещё случай сознательного грабежа. «Ты» мог знать и принимать, что нагрел меня, и поэтому решил раствориться, диссипировать, пока делов не натворилось. Но этот вариант пока отложим. И вот я начинаю тебе мстить.

— Мстить? Отражать, в смысле?

— Конечно. По полной. Как могу. Деструктивно. И для тебя, и для себя. Может такое быть?

— Почему нет. Может. Да что там «может» – обязательно! Но вот тут взгляни, — Хакон указал на деталь в формуле. — Я не буду в ответ ничего предпринимать.

Грачёв только того и ждал.

— Вот видишь! Ты будешь поглощать. Я буду отражать и даже генерировать, а ты будешь поглощать. И тут большой вопрос, кто вперёд перегреется. Тепло зарождается во мне. Пока до тебя дойдёт, огромная часть того – тю-тю. Мимо попадает. А когда мимо, то там тоже бывают отражения. Среда вовлекается, третьи лица, так сказать, другие сущности.

— То есть когда ты «излучаешь», ты рассчитываешь на мою частичную зеркальность? А её нет. В этом сложность?

— И в этом. А ещё и в том, что тот факт, что «ты» есть атакуемый, виден другим «частицам» в этой «вселенной плазмы». Ты становишься поглотителем, нет тут скорее поглощателем и других волн тоже. Ты не можешь идеально отвечать на адресные импульсы.

Хакон начинал потихоньку осознавать грандиозность возможностей. Грачёв уже осознал:

— Хочешь, я тут вам немного подкручу?

Хакон попытался прикинуть ветки сценариев и последствий, но глаза залило бордовой жаждой сделать это здесь и сейчас.

— Рули, — выдохнул он.

Грачёв мрачным стервятником взлетел с кресла и двинулся к блоку управления. Хакон отпустил своё восприятие, и оно теперь порхало над токамаком, как белая голубка. Плюшевая мышь в его кармане пожалела, что она не обычный крысий труп.

⁂

Часа два ничего не происходило. Показания с установки лились обыденные.

«Шаблонные какие-то даже числа, — отметил про себя Хакон. — Ничего Грачёв не накумекал. Собственно, а чего я ждал, голова редиской?»

Грачёв же пребывал то ли в прострации, то ли кемарил в кресле.

— У тебя фотоаппарат тут или в общежитии? — спросил он вдруг.

— У меня теперь два, — похвастался Хакон. — И тут, и там. Пложусь. Плодюсь.

— Тут же есть мостовой кран над установкой? Вижу. Есть. Давай я тебя подцеплю, подниму, а ты меня в центре бублика сфотографируешь. Прямо строго сверху. На круглую память, так сказать.

Хакон мысленно поискал в этом предприятии крамолу. Потом вспомнил, что по сравнению с уже содеянным это просто пшик, и выразил готовность.

Определённая заминка возникла с тем, а как, собственно, подцепить Хакона к крюку крана. В итоге, не найдя ничего одновременно подходящего их цели и бесполезного для лаборатории, решили соорудить что-то вроде альпинистской обвязки для тазобедренной зоны из брючных ремней самого Хакона и Грачёва.

Подвесили Хакона с фотоаппаратом. Грачёв стал пробираться под установкой, дабы проникнуть в её геометрический центр. Собрав по пути пыли весом, наверное, с целый стакан семечек, Грачёв наконец встал ровно посредине.

— Готовы? — спросил сверху Хакон.

Он направил объектив строго вниз. Указательный палец подрагивал на кнопке затвора. Сердце толкало кровь по организму, и ненулевой объём её поступал прямо в самый кончик фаланги. Все лепестки диафрагмы фотокамеры напряглись перед прыжком из центра врозь. Отражённый от Грачёва свет готовился ринуться в толщу стекла объектива, чтобы найти в нём один-единственный путь из бесконечности возможных, на котором минимизировались бы потери энергии.

— Минуту, — молвил Грачёв, поддёргивая спадающие без ремня брюки.

Он воздел руки к небу в шутливом жесте, а потом как-то резко, сразу, Хакона вырвало. Физиологические ошметья рванули вниз, как будто дело происходило не на Земле, а как минимум на Юпитере. Хакон, в ужасе от предстоящего конфуза, смотрел, как комочки и жидкости летели к Грачёву. Не долетая до него, однако, они сформировали диск в экваториальной плоскости тора установки. Он закрутился спиралями и вскоре засверкал, как Туманность Андромеды. Великолепие это лишило Хакона сознания.

⁂

Хакон очнулся перевёрнутым. То есть затылком в твёрдый пол, глазами – в потолок. Он лежал. Над ним нависали два голых мужика. Зрение подводило, слоилось. Понемногу он пришёл в себя.

«Вроде пронесло, — подумал Хакон. — Пу-пу-пу. Непонятно мимо чего. И почему два, а не три?»

Он снова всмотрелся в мир.

«Едрить твою!»

Перед ним были сиамские близнецы с лицами Грачёва. Голые, сросшиеся в торсах. Две руки на двоих. Две ноги плюс какие-то две культи посредине. В лицах не было ни страха, ни безумства, ни даже растерянности. Одна голова сказала:

— Предохранитель установки выбило сразу. Думаю, сейчас погасит весь институт вместе с его резервным питанием. Сможем уйти.

— Вы кто? — спросил Хакон и понял, что в первый раз в жизни его обращение прозвучало уместно.

— Неувязочка, — сказало лицо Грачёва. — Я дурак. Реплицируется-то топология поля. Метаструктура полости копирует себя, впечатывая свою геометрию в другие поля. Живым является «отсутствие материи», структурированная пустота. Информация – лишь разница, которая имеет значение. Короче, надо бежать. А костюм весь – в пыль! Представляешь?

Хакон был поражён спокойствием «Грачёвых» много больше, чем фактом самого их существования.

— Ку-да ты пой-дёшь?! В таком виде, — выдавил он. Звуком «ты» он плюнул прямо промеж голов.

Грачёвы замерли.

— Аааа! — заорали они вдруг в обе глотки. — Паспорт! Виза! Они в костюме были!

Хакон решил, что он свихнулся. Потом принял правила игры и решил досмотреть сон спокойно. Поэтому он вернул себе привычную перцепцию рутинным «отченашим» обычного атеиста, а затем посмотрел на ситуацию снова.

— Успокойся, Грачёвы. Пачпорт твой на скамейке остался лежать. На трибунах. Сам вспомните.

Грачёвы замерли. Потом вспомнили.

— Бежим туда!

Хакон стал коряво подниматься с пола. Встал. Обнаружил на себе лишний ремень, отцепил его. Хотел было отдать Грачёвым, но понял: на двоих одного мало, а во-вторых, куда им его, голым-то? Делать нечего – повесил себе на талию запасным.

— Ну бежим, — сказал он.

Он снял со стола клеенчатую скатерть, если это можно было назвать скатертью, и накинул Грачёвым на плечи.

«Вот ведь неточность языка, — подумал Хакон. — На плечи. Сколько этих плечей, спрашивается? Что человеку на два плеча, что этому… на все два полных плюс два неполных».

Пока они шли по пустому дугообразному коридору, свет вырубило, как и предрекали Грачёвы. Судя по всему – во всём городке. В окнах, за которыми был уже глубокий вечер, не проблескивало ни огонька. Практически на ощупь Хакон вывел за собой полуголое чудище к выходу. На вахте суетился престарелый вахтёр и два пьяных электрика. Удалось пройти, не привлекая внимания. Снаружи было пусто. Там они все втроём углубились сразу в рощу и, стрелой, по нужному азимуту через заросшие кедрами и лиственницей овраги двинулись к спортивному комплексу. Им предстояло пересечь всего один проспект – остальной путь пролегал в лесу.

Сиамские близнецы шли гротескно, спотыкаясь и причитая в двух октавах. Неестественно широко расставленные пятки оставляли во мху глубокие вмятины из-за двойного веса. Господь молчал. Хакон следовал его примеру. Иногда Грачёвы падали. Они, все двое, подымались тогда босые, держа локти на весу. Казалось, они несли по лакированному ботинку в каждой руке, чтобы не запачкать их лесной почвой. Один раз они не рассчитали ширину просвета между соснами, и один из них врезался со всего маху в ствол.

— Острым тернием лоб увенчайте! — злобно взревела потерпевшая голова. Распухший и посиневший нос её обиженно повис.

В кювете у проспекта им пришлось пережидать кавалькаду пожарных машин и милицейский фургон. Они верещали, как престарелые свиньи, почуявшие запах паяльной лампы. Шум их двигателей долго не затихал, и Грачёвы двинулись дальше, не дождавшись тишины.

Когда они взобрались на дорожную насыпь, с той стороны дороги к ним двигались два инвалида в колясках. Хакон не успел даже оценить это обстоятельство, как тут на дикой скорости вылетела машина. Она двигалась с той стороны, куда уехали пожарные, и водитель был явно не в себе. Авто задёргалось. Тот, кто был за рулём, оказался в редкой ситуации. Перед ним были два препятствия – коляска и ещё одна коляска. Можно было попытаться объехать их обе справа. Можно было слева. Можно было даже между ними. Любое твёрдо принятое решение позволило бы ему разойтись с бедными инвалидами. Но нет – он заколебался, машину снесло вправо, потом влево. Оба инвалида улетели от ударов за разные края дороги. Горе-шофёр скрылся.

Хакон кинулся к одному пострадавшему, Грачёвы – к другому, как могли. Не надо было быть медиком, чтобы понять: травмы были несовместимы с жизнью.

— Этот мёртв, — крикнул из другого кювета один из Грачёвых через несколько секунд.

Хакон окончательно потерял нить.

«Все от мала до велика, кубарем сыплемся в овраг», — бормотал он.

Не будь тут сиамских близнецов, он просто сел бы на обочину и стал дожидаться людей, властей, кого угодно. Но голос друга вывел его из оцепенения:

— Во что твой одет?

— Чёрный костюм в полоску.

Последовало долгое молчание. Через несколько минут явились Грачёвы. Хакон продолжал сидеть на корточках подле трупа и смятой коляски. В руке у одного из Грачёвых был скомканный и запачканный чёрный костюм в полоску.

— Одинаковые, — объяснил он. — Нигде таких до отлёта больше не успеем найти.

А затем принялся раздевать тело почившего.

«Скончался, претерпев страданья. Скончался, претерпев страданья, — бормотал в трансе Хакон. — Не я решил, Бог сказал».

— За мной! — приказали Грачёвы.

Хакон покорно поднялся, сбил щелчком чужой ноготь со своего манжета и поплёлся за уродом в лес.

⁂

Хакон сидел на своей низкой кровати и шил.

«Он запирался с верными в чулане

И с ними там перегонял из колб

Соединенья всевозможной дряни», — гортанно нашёптывал он шов за швом. Нет, он не старался, чтобы светлая полоска на добротной шерстяной ткани слева продолжалась бы полоской и на правой части. Не до жиру, быть бы живу. Из двух костюмов убиенных колясочников Хакон сшивал скафандр для двуголового чудища, то и дело путаясь в топологии страшного тела. Бронзовый напёрсток на пальце его царапался, страдал, но всё-таки преодолевал упирательства цыганской иглы, превозмогал вязкость шерсти и проталкивал фибру насквозь. Фибра за фиброй, фибра за фиброй, фибра за фиброй.

— Фух! Написал, — сказал Грачёв, склонившийся над подоконником.

«Какой подоконник испоганил», — подумал Хакон.

Голые сиамские близнецы разогнулись, повернулись спинами к окну, общий срам их заколебался из стороны в сторону.

— Вот что получилось, слушай. «Гражданин такой-то является единственным законным представителем объединённого организма…» Ну тут чисто медицинское… Вот! «Сознание в левом мозгу признано судебно-медицинской экспертизой как невменяемое, не обладающее собственным “я”, саморефлексией и иными необходимыми атрибутами дееспособного гражданина. Носитель правого мозга является законным представителем… во всех инстанциях…» Ну и так далее. Пойдёт?

— Пойдёте, — устало ответил Хакон.

— У тебя справка в бассейн есть? — спросили Грачёвы.

— Есть. У всех есть. В тумбочке возьмите.

Хакон не стал интересоваться, зачем им понадобилась справка.

Грачёвы же, выудив из тумбочки справку, принялись срисовывать с неё, подделывать на своей бумаге штамп, нанося тысячи крохотных точек чернилами.

Через час всё было готово.

Хакон сказал:

— Там у меня в тумбочке четыре американских четвертачка завалялось. Возьмите. Это мне в качестве сувениров надавали гости. На них там звонить можно.

— Четыре? Это хорошо, — сказали Грачёвы.

Хакон кивнул.

— Встретимся в городе под именем Звезда-в-Пустыне! — радостно сказали Грачёвы и отбыли на остановку автобуса-экспресса под номером 69.

Хакон снова кивнул.

Дверь закрылась.

— Четыре. По одной на каждый глаз, — сказал Хакон сам себе.

Хакон вытащил из-под мусора в туалете две швабры: давно не выброшенную сломанную и ту, что до сих пор жила. Связал их, чтобы было длинно. Открыл окно. Сбил гнездо. Оно упало с мягким звуком на кучу старой листвы – кого-то, значит, кастелянша смогла подрядить. Эха, как следствие, не последовало.

А потом Хакон пошёл за мочалкой и мылом, чтобы помыть подоконник. Он мыл, а локоть его ныл.

❡

Зелёный луч

[Год господень 7]

[Территории Тихоокеанского кластера Северной Америки, долина Авахни]

[Мона]

❡

Сатурн был отлично виден невооружённым глазом.

— Всё равно вооружусь, — сказала сама себе Мона.

Она протащила тяжеленную треногу с телескопом вдоль веранды. Ножки цеплялись за щели между досками, и в эти моменты с досок соскакивали неровные чешуйки старой краски. Цвет этой краски неплохо выглядел днём – насыщенный красно-коричневый, как кора очень старого кедра. Сейчас в пять утра он был, конечно, просто пепельно-серым. Остановилась. Выровняла прибор. Нырнула в окуляр.

Достойное, спокойное светило желтовато-золотистого цвета.

— Почти зелёный, если не придираться, — сказала Мона. — Всего плюс ноль шестьдесят шесть звёздной величины. И это на минимальной дистанции. Спрятал Сатурн Свой Страшный Серп. Хорошо!

Мона вернулась в хижину и стала писать:

«Тогда, в те месяцы, пропало преимущество оптики, без которой нельзя было увидеть холодное украшение планеты. Наш мир пересекал плоскость колец Сатурна, из-за чего они повернулись к нам ребром и превратились в тончайшую, почти невидимую нить».

Мона взяла астрономические таблицы и провела за ними не менее получаса. Затем продолжила свой текст:

«Когда я буду в самом конце своей жизни, нас ждёт тройное прохождение. Мы пересечём плоскость колец трижды за 267 дней, с 15 октября по 9 июля. Это в точности срок беременности от момента фактического зачатия до рождения младенца».

— Замечательно, — сказала Мона и отложила свой труд.

Часы пробили одиночным ударом 5:30 утра, и она, накинув тёплую куртку, вышла вновь на крыльцо. Начинался рабочий день. Веранда с ржавыми перилами окружала хижину по кругу. По нему Мона и прошла по часовой стрелке, всматриваясь во всё пространство до горизонта. Ни светлой дымки, ни тем более тёмного столбика нигде.

— Не горим, — сказала Мона и зашла в уют домика.

Тут кое-где чуть поддувало в стыках фанеры, но было тепло – один виток ТЭНа грел воздух всю ночь.

— Суховато, — отметила она и выключила нагреватель.

Взяв в руки микрофон радиопередатчика, она произнесла:

— Наблюдательный пункт системы раннего обнаружения пожаров на плато Железной горы. Горизонт чист.

«Сложновато в пятнадцатый раз говорить в неотвечающее», — подумала она, отстраняясь от молчащего и, скорее всего, неисправного прибора.

— Ну, приедут так приедут, — пробормотала она без напряжения в голосе. — Починят. Им надо, не мне.

Уведомлять по радио полагалось всего два раза в сутки – в начале светового дня и в конце. Поэтому Мона просто выкинула проблему с молчащим радио из головы до вечера. Что делать в случае обнаружения дыма, она не знала, но и забивать себе этим голову не видела смысла.

Позавтракав и сделав ещё один обход по веранде, она открыла папку с рукописным названием «Девушка с веслом» и продолжила писать свою книгу.

«В мире, где небо имеет направление, никто не задавал себе лишних вопросов. Когда есть линия, которой подчиняется даже небесный свод, какой смысл в сомнениях? Да что там молчаливое небо! Иногда этой линии подчиняются даже летящие камни, если их бросить особо сильным требушетом».

Она ещё какое-то время укладывала на бумагу рассказ об ощущениях людей, которые привыкли видеть свод неба с одним направлением и одной «понятностью».

А затем она услышала далёкий шум мотора.

— Сообразили наконец, — улыбнулась она.

Она сняла со стены ружьё, проверила патроны. Затем, не торопясь, она налила себе чаю и вышла на веранду. Можно было не спешить: грунтовая дорога Iron Mountain OHV Route, идущая от шоссе Sky Ranch Road, есть дорога (по документам) «полутехническая». И это только по документам. В реальности же – и вовсе не дорога. Поэтому тут мало автомобиля с очень высоким клиренсом и полным приводом. Тут нужен мотор с запасом мощности, а такой слышно издалека.

⁂

Пока машина подъезжала, Мона смотрела на неё и прокручивала формулировку для книги в голове:

«А потом мир вдруг стал другим… Как у нас. А как бы это сказать, что как у нас, если им там неизвестно, как у нас? А как у нас? Мир, где нет ни одного «настоящего» направления? Мир, в котором потерялась „великая стрела“? Хм-хм… Наверное, так: „И когда они приобрели такие полные симметрии, то возникло много несвобод“».

— Это не наши, — произнесла Мона сама для себя, когда машина приблизилась.

Автомобиль был самобытным, интересным. Государственные конторы такие не закупают. Мона вынесла ружьё.

Из машины вышел молодой мужчина невзрачной, обычной внешности, среднего роста. Было ему лет тридцать, не больше.

— Вы Мона? Меня зовут мистер Клогть. Я с доверенностью от вашего ведомства. По поводу связи.

«Не буду говорить, что заждалась. Так будет таинственнее».

— Связи? — сказала Мона как можно непринуждённее. — Понятно. Да, я Мона. Здравствуйте, мистер Клогть. Пойдёмте, я покажу, где рация.

Мона вернула ружьё на место и спустилась в гостю.

— Покажете? Рация? А, нет. Это не будет работать. Помехи во всём графстве и даже дальше. Разбираются. Радио работать не будет. Я вам лазер привёз.

— Лазер? В смысле, пену для бритья? — удивилась Мона.

— Что вы, что вы! — рассмеялся Клогть. — Прибор такой. Из самых новых. Моя мать патронирует лабораторию… Она член попечительского совета. Семья Эуроппо, слышали?

— Нет. Извините.

— Ну, это неважно. Мне потребуется ваша помощь. Эта штука очень тяжёлая. Я вот думаю, может её и вовсе в хижину не заносить?

— Тут мокро бывает, — напомнила Мона.

— Конечно-конечно, — сказал Клогть. — Что ж. Давайте тогда напрягаться.

С превеликим трудом они выгрузили прибор и занесли его по лестнице на веранду. Хижина стояла на сваях, утопленных в скальной породе, поэтому пол веранды был на высоте человеческого роста. Не в силах действовать дальше без передышки, они оставили лазер у трапа и уселись в шезлонги.

— Позволите нескромный вопрос? — спросил Клогть, когда пот перестал увлажнять его лоб.

— Позволю.

— Вам сколько лет?

— Тринадцать, — вздохнула Мона.

— И как вам удалось попасть на госслужбу?

— По почте. Подрисовали мне возраст.

— Но это же видно. Вот я вижу.

— Ничего не видно, если воспользоваться косметикой, — возразила Мона.

— Почему ж вы не воспользовались? Вы же видели, что я карабкаюсь.

— Забыла, — сказала Мона.

Клогть пожал плечами и принял, казалось, ситуацию. Но потом переспросил:

— Вот вы знаете, мне почти тридцать лет. Вот-вот стукнет. И я о таком не слышал. Как такое возможно?

— Обычно как – на станции дежурит всего один сотрудник, — стала пояснять Мона. — Его вахта длится несколько месяцев. Весь пожарный сезон…

— Это как?

— С поздней весны до ранней осени. Чаще всего это обученный наблюдатель. Штатник.

— Штатник? — не понял Клогть.

— Штатный служащий Лесной имперской службы. Но иногда и сезонный рабочий. Такие бывают семейными парами. Ну или не очень семейными. Для них это что-то вроде отпуска за чужие деньги. В прошлом году тут были такие. Я бродила как турист. Бродила-бродила. Они меня и приютили. Потом помогли документы подделать.

— С чего бы вдруг?

— Обкуренные были.

— А, — выдохнул Клогть. — Теперь понятно. Ну что, занесём этого зелёного зверя внутрь? Надо куда-то к окну.

— Вы же видите, здесь все стены с окнами. Почему зелёный?

— Скоро увидите, — пообещал Клогть, приподнимая прибор ровно настолько, чтобы перевалить через порог. И ни дюймом выше.

⁂

Установив прибор на стол, они добились только того, что он тут же чуть не сложился вбок под весом. Сняли. Колдовали с полчаса над укреплением стола. Поставили. Вновь на лбу мистера Клогтя проступил пот.

«Какой потливый», — подумала Мона, внутренне признав, однако, что можно было бы и полегче лазер-то сделать.

Плюхнулись в мягкие кресла и стали просто сидеть.

— Скучно здесь? — спросил Клогть.

— Ни секунды. Книжку пишу. «Девушка с веслом» называется.

Клогть машинально осмотрел однокомнатную хижину с окнами на все стороны света. Видимо, искал в интерьере весло. Промолчал.

— Не спросите, о чём?

— Спрошу.

— Там у людей был мир, где в небе есть стрела. Они всегда знают, куда смотрит небо.

— Красиво, — согласился Клогть. — Из чего стрела?

— Не из чего. Они просто видят, где в небе линия.

— Так себе условность, — покачал головой Клогть.

— Ничего не условность. А потом у них небо вдруг становится как у нас – тупо круглым.

— «Тупо круглым»? Ничего себе, какое злое… оценочное суждение, — с затруднением договорил он.

Потом задумался и сказал:

— Знаете, вы правы. Чем симметричнее, тем меньше свободы. Так я слышал.

— Ура! Вы тоже так думаете?

— Я-то ничего не думаю. У моей матери бывает много физиков. Я просто слышал, что ровность времени и невозможность получить энергию – это одно и то же.

— Что значит невозможность? Вот она, энергия, – в моём ТЭНе. Вернее, в государственном.

— Так то энергия преобразованная. Они сначала потратили своё, а потом ещё и то, что раньше кто-то припас. В виде угля или что там они жгут. Нельзя просто так взять откуда-то силу, понимаете?

— Вы про закон сохранения энергии?

— Да.

— Так бы и говорили. Классная штука про время! Про пространство наверняка – так же.

— Наверняка, — согласился Клогть.

— Ух ты! — Мона заходила по хижине кругами. — Это ж сколько можно написать! Спасибо тебе! Ой. Можно на ты?

— Нужно, — улыбнулся Клогть.

Мона сделала ему военный салют: плоской кистью – рывок от брови.

— Классная у тебя мать, понял? А кто она?

— Пр-р, — выдохнул он через сомкнутые губы. — Длинная история. Давай сначала прибор включим. А потом про мать. Включи свет, пожалуйста, ничего не вижу, старый стал.

Подготовка и юстировка лазера заняли целый час. Клогть то и дело сверялся с инструкцией и часто вслух сокрушался. Иногда нецензурно, коли уж перешли на «ты».

— Врубай, — сказал он наконец и открыл окно перед прибором. — Это твой подопечный теперь, ты и прикладывай руку.

Мона приложила. Прибор тихо загудел, потом стал гудеть громче, потом лампа под потолком притухла вполовину силы, а затем пространство прорезала болезненно зелёная нить. Она висела в воздухе неподвижно. Казалось, вся хижина нанизана на неё. Да и весь скалистый пейзаж вокруг. Железная гора вместе со всем плато могла дрожать, но зелёное чудо света – нет.

Мона замерла на мгновенье, а затем принялась бегать по комнате, как малыш. Выспался младенец, высосал обе материнские груди – и летает волчком от избытка радости и энергии.

Клогть смотрел на неё сначала с подозрением, потом с восхищением, а потом резко погрустнел. Моне показалось, что он плачет, просто не даёт слезам выползти на свет.

— Ты чего? — прямо спросила она его.

— Завидую, — признался он. — Радуешься, как ребёнок. А я уже послезавтра – взрослый и скучный. Четвёртый десяток пойдёт.

— Дурак, — отрезала Мона. — Я ж не поэтому. Это стрела в небе! Как у меня в книге.

Клогть попытался было осмыслить сказанное, но Мона снова его шокировала:

— Как хорошо, что здесь на горе много мышей!

— От восторга фляга потекла? — поинтересовался Клогть. — Мыши-то тут при чём?

— Однажды сюда проложили обычный телефон. На столбы и металлическую оплётку пожалели денег. Мыши грызли провод каждую неделю. Был бы тут телефон, ты бы не привёз лазер.

Клогть тогда сказал:

— Можно, я тут у тебя побуду пару дней? Мне нравится ход твоих мыслей. Он меня успокаивает.

— Ладно. Буду плохой ученицей.

— Зачем это?

— Чем хуже, тем дольше обучение. Ты же будешь учить меня пользоваться этой штукой.

— Я же говорю, — улыбнулся он. — Замечательный ход мысли.

⁂

В тот же миг, как решение было принято, начали действовать. Для начала раздвинули двойную кровать, доставшуюся от прошлогодних дежурных. Этот этап прошёл гладко. Бельё было отправлено в стирку, кровати разошлись с характерным звуком, когда разрывается слипшееся. Мона сказала: «Как половинки старого арахиса», а Клогть пошутил, что родилась новая живая клетка посредством процесса деления. Однако на следующем шаге поспорили. В хижине была складная ширма, которой можно было отгородить немного личного пространства в углу для раздевания. Возникали сразу две проблемы. Во-первых, кому больше места, а кому меньше? Кто в углу, а кто в остальном пространстве? С одной стороны, гостю полагается лучшее, то есть большее, но с другой стороны, гость – джентльмен.

— Кроме того, ты сама тут получаешься как бы гость, по поддельным-то документам.

На том и сошлись: решили заселить Клогтя в угол. Тут, правда, выяснилось, что нет угла без окон, а при обходе по веранде – со слов Моны – внутри всё прекрасно видно, в том числе и неглиже Клогтя. Но он прекратил дискуссию:

— Ты подтверждаешь основательность своих подходов, Мона, но позволь, я сам буду заниматься благоустройством своего угла. Захочу – повешу шторки из автомобильных ковриков.

Клогть поднял из машины кое-какие вещи и занялся своим логовом. Вдруг из-за ширмы прозвучал его возглас:

— Ба! Ты же здесь давно, без связи-то?

— Почитай третья неделя пошла, — деловито ответила Мона.

— Пока тебя не было, Северо-Восточная Империя запустила человека в Космос.

Клогть вышел из-за ширмы, чтобы посмотреть на реакцию Моны.

Она его удивила:

— Это как залезть в стиральную машинку, так думаю. Даже хуже.

— Почему же хуже? — только и нашёлся, что сказать Клогть.

— Там хотя бы просто сидишь скрюченный в тесноте и тебя буровит, как грязный носок. А в Космосе ещё и обида: «Вот он, мир, а ты в консерве. Видит око, да зуб неймёт». И я не уверена, что видит, кстати.

Клогть сказал:

— Ты знаешь, моя мать примерно в том же ключе высказалась. Удивительно.

— А что тут удивительного, мистер Клогть? Зачем тебе мир, частью которого ты не можешь быть?

Клогть невнятно выразился в том духе, что его это тоже особенно никогда не интересовало, и принялся готовить еду из собственных запасов. «Раз уж живу, как прислуга, за ширмой, буду заодно и кухаркой», — расслышала что-то такое Мона. Слух у неё был хороший.

С удовольствием пообедали. Прежде всего потому, что у Клогтя оказались с собой фрукты, коих Мона не видела целый месяц.

Мона рассказывала гостю, что жизнь на вышке спартанская и уединённая. С этим спорить трудно. Далее она высказалась в том плане, что распространённое мнение о том, будто бы главным вызовом является не физическая изоляция, а психологическая нагрузка, – ошибочно. По её словам, она такого не наблюдает.

— Это потому, что от наблюдателя требуется исключительная дисциплина и внимательность. А я что-то не заметил, чтобы ты осматривала окрестности так уж усердно, — возразил Клогть. — Мы тут часа три возимся, ты ни разу не вышла на веранду.

— Твоя правда, — вздохнула Мона. — Я в основном книгу пишу. Трудное дело, знаешь ли.

— Ничего, — успокоил её Клогть. — На смену визуальному наблюдению с вышек постепенно приходят авиапатрули, так что твоя важность снижается.

— Продам книжку и вернусь к туризму, — самоуверенно заявила Мона.

⁂

— Кстати, о туристах, — сказал Клогть. — Я когда ехал, видел, что к озеру выдвинулась весёлая компания.

— Откуда ты знаешь, что весёлая?

— По одежде. По причёскам, — пожал плечами Клогть. — Запах ещё слышал. Характерный.

— А, — поняла Мона. — Ты про таких. Сюда любят наведываться за трипами. Место такое. Был в соседней долине?

— Её весь мир знает. Конечно был.

— Её название переводится так. Слушай: «Тех, кто убивает», — проговорила Мона страшным голосом. — Объясняют, что это из-за того, что назвали, мол, враги. Соседи. В общем, кто-то не местный. Но я знаю точно, что это самоназвание. Вот поэтому тут трипуют.

Клогть сказал:

— Но это всё-таки там, в соседней долине. Про «убивает»-то.

— Тут ещё хуже, — отрезала Мона. — Кроме того, там всё равно рейнджеры гоняют. Тут вообще никого. Тут знаешь, кто самый главный герой?

— Ты? — предположил Клогть.

— Гусеница. По легенде, однажды медведица с двумя медвежатами уснула на камнях, и вдруг скала начала стремительно расти вверх, унося их прямо в небо.

— По какой причине?

— Это не объясняется.

— Как так не объясняется, если это самое важное?

— Самое важное, кстати, никогда и не объясняется, если ты к тридцати годам не заметил. Слушай дальше: все самые сильные и ловкие звери. Все. Пума, гризли, лиса. Все пытались вскарабкаться по стене, чтобы спасти детёнышей, но срывались и падали. Тогда за дело взялось самое слабое и странное существо – крошечная гусеница-пяденица.

Мона встала и начала медленно ходить вокруг Клогтя, воздев кверху руки и говоря замогильным голосом:

— Она медленно, шаг за шагом, ползла по гигантской отвесной стене, добралась до вершины…

Потом она сменила регистр на нормальный и договорила скороговоркой:

— И спасла медведей. Всех-всех-всех. Театр в стиле дикого запада.

— Мощно, — признал Клогть. — Давай учиться лазеру?

— Зануда, — сказала Мона, — но давай.

⁂

Клогть ещё раз акцентировал внимание Моны на том, что прибор этот новый и прорывной.

— Аргоновый. Ионный, — выкладывал он аргументы. — Зелёная и синяя линии спектра с разницей в 26 с половиной нанометров.

— Ты это заучил? — спросила Мона.

— Само вдолбилось. Мать повторила раз десять. Я сам, например, не вижу принципиальной границы между зелёным и синим.

— Ты древний, значит. Синий приходит в культуры последним. Чем моложе культура, тем меньше в ней синего. Им плевать, банком ты командуешь или танком.

— Звучит чертовски лестно, — сказал Клогть. — Но ты меня постоянно отвлекаешь. Ваши лесники в центральном управлении сказали, что у вас двенадцать базовых сигналов. Мать попросила их закодировать в такие числа. Они морзянкой набираются. Сами. Видишь, двенадцать кнопок? Вот карточка сигналов.

Мона посмотрела на бумагу с числами: «495, 6174, 53955, 59994, 61974, 62964, 63954, 71973, 74943, 75933, 82962, 83952».

— Что в них такого? — спросила она.

— Если любые числа пропускать через мясорубку, то в конце концов получатся эти.

— Финальные числа?

— Видимо, да.

Мона посвятила себя лазеру на какое-то время. Клогть сидел и клевал носом. Было очень тихо. Природа за окном в оцепенении наблюдала за зелёной нитью. И неудивительно – ничего подобного предыдущие миллиарды лет здесь не случалось.

Мона с трудом сдерживала себя, чтобы не поморгать лазером просто так. Но нельзя: штука сугубо служебная. Она нажала на кнопку «всё хорошо». Через минуту-другую на приёмнике – совсем маленькой коробочке по сравнению с основным телом лазера – появились числа: 6174.

— Ну хорошо, — сказала наконец Мона. — Всё хорошо. Что-то ещё?

— Вроде нет. Азбука вот тут, на отдельной карточке. Это для передачи азимута, если там дым. А почему двенадцать-то? Что, тринадцатой ситуации не бывает?

— Не бывает. Первая – всё плохо. Вторая – всё хорошо. Ну и ещё десять градаций твоего мнения, когда толком не знаешь. Всего дюжина.

— Логично, — сказал Клогть. — Тогда можно, я немного посплю?

— Лучше расскажи о матери, — попросила Мона.

Клогть вздохнул:

— Хотя бы вопрос задай. Какие слова говорить?

— Подозрительно всё это. Зачем ей отправлять сюда эту явно дорогую вещь?

Клогть успокаивающе махнул рукой:

— С этим как раз нет неясностей. Она почему-то считает, что сама из этих мест. Хотя всем известно, что выросла она в Ломбардии. В Европе. Утверждает, что была здесь когда-то «куйа».

— Незамужняя? И что, лицом она похожа на местных?

— Вынужден признать, что да.

— И почему бы тебе просто ей не поверить? — спросила Мона.

— Не сходится много всего. Я правда устал.

Мона улыбнулась:

— Извини. Негостеприимно с моей стороны. Пойду на веранде поторчу. Но в одном я с тобой согласна. Что-то тут не то.

Клогть удалился за ширму.

«Что-то с ней не то», — подумала Мона.

Она вышла на веранду. Потом вернулась. Бесцеремонно зашла за ширму и растолкала Клогтя за плечо:

— Мистер Клогть, ты как думаешь, этот луч видно оттуда сверху, куда летал человек из Северо-Восточной Империи?

— Зелёный друг виден всем, — сказал он, не открывая глаз.

Затем засунул мизинец себе в ноздрю и произвёл тончайший звук, заставивший Мону широко улыбнуться и убраться восвояси.

⁂

Проснувшись ко времени полдника, Клогть сел на кровати, чьим скрипом уведомил Мону о своём пробуждении. Потом вышел из-за ширмы и заколотил воздух руками, как птица.

— Что с тобой? — удивилась Мона. — Взлетаешь? Ты очень тихо спишь. Зря ты сокрушался, что ты старый.

— Я послезавтра буду старым. Пока ещё нет, — потянулся Клогть.

— Я поняла, — объявила Мона. — Пока ты спал.

— Многообещающе, — сказал Клогть.

— Твоя мать собралась уходить.

— Куда? — не понял Клогть.

— Умереть.

Мона сказала это бесцветно и твёрдо. Без пощады.

«Как-то совсем уж безнадёжно и безымянно мистер Клогть выглядит», — подумала она.

— Посуди сам, — не дала Мона передышки Клогтю. — Прибор, ценность которого и деньгами-то оценить нельзя. Это чудо. И она посылает его ради каких-то пожарных. Ей, наоборот, нужен огонь. Божественный огонь. Думаю, она хочет показать Космосу, чтобы он её ждал. И где ещё можно незаметно поставить такую штуку? Нигде.

— Незаметно? — пробормотал Клогть.

— Незаметно для мнений.

— Слушай, Мона, я едва понимаю, в какую игру надо играть.

Мона выставила палец прямо Клогтю в грудь:

— Почему ты доставил? Она тебя часто просит что-то сделать самому? Вы же богатые, правильно?

Клогть замялся, задумался.

— Я обязан каждый день вникать в дела империи, но вот на посылках в первый раз. Ты права.

— Что за империя?

— Наша империя. Промышленная.

— Что-то я никогда не слышала про вашу империю, — засомневалась Мона.

— Ты знаешь, какие джинсовые курточки… какие марки модные?

— Конечно.

— А дамские шляпки?

— Конечно, нет.

— Ну вот. Мы среди других людей – знаменитости.

— То есть вы больше, чем просто богатые? — спросила Мона.

— Больше.

— А почему ты без охраны?

— Я всегда без охраны.

— Почему?!

Клогть молчал.

— Ну, что ты молчишь? Она так тебя охраняет? Представляет никчёмным ничем? Чтобы никто не позарился на тебя? Она так сильно тебя любит, что пожертвовала твоей к ней любовью?! Ты ж её ненавидишь, да? Да?

Мона заплакала. Села на стул и заплакала.

Клогть не стал её утешать. Просто сидел рядом и посматривал на неё время от времени. Потом он сказал:

— Она и вправду только меня не охраняет. У Аделаиды, например, и то есть телохранитель. Какой-никакой. У крупных наших управляющих – по целому взводу.

— Аделаида, — всхлипывая, сказала Мона. — Какое красивое имя! Как у звезды. Кто это?

— В том-то и дело, что непонятно, кто. Родила её моя мать. Но она же с пеной у рта, густой, как бритвенная, утверждает, что ни с кем и никак. Понимаешь? Да оно и понятно в её-то возрасте.

— Непорочное, — протянула Мона, округлив глаза.

— Мать с этого ракурса не смотрит. Для неё это шок, длящийся семь лет. В момент «зачатия», так сказать, она была в Сибири.

— Ого! Таинственная страна, чего она тогда удивляется?

— Ничего особенного. Никакая не таинственная. Страна как страна. И мать была не в снегах где-то, а в научном центре. Там всё, как здесь, за исключением скромности в быту и социальной наивности. Так она говорит. И уже 266 дней, по её словам, как она снова беременна. Это вообще противоестественно. Никто не знает об этом.

Мона потеряла дар речи. Потом схватила Клогтя за руки.

— Двести шестьдесят шесть?! Поехали к ней, а?

— Да ты чего, — отдёрнул руки Клогть. — Никуда я не поеду. Пойдём лучше прогуляемся. Ты меня с ума сведёшь. Ты сама-то вообще кто такая? Я с тобой за полдня уже чуть не двинулся.

Моне стало казаться, что Клогть изо всех сил отгоняет сейчас демонов. Внутренними уговорами.

«Расчёт его, — думала она, — на то, что существа не станут вступать в бой, предпочтя временно покинуть наше гнездо».

Левый её мозг вдруг заговорил с правым. В обход самой Моны. Она сидела с прямой спиной на стуле, а в голове её шёл спор:

«… интерференционные волны релевантности».

«Задача распространения информации игнорирует проблему качества информации».

«Это забота получателей».

«Эталона качества не найти».

«Релевантность можно измерить».

«Релевантность – это предел знания, которое нужно приобрести субъекту об объекте, выше которого дополнительные знания не повышают шанс выполнения задачи».

— Мона. Мона!!! — Клогть тряс её за оба плеча. — Ты таблетки какие-нибудь принимаешь? Где твои таблетки?

Мона оглядела помещение. Всё было вверх дном, включая полки для еды.

— Ты чего, мистер Клогть, обалдел?

— Таблетки твои искал, — сказал Клогть и с дёргающейся скулой повалился в кресло.

— Нашёл?

— Как видишь.

— Ну и дурак. Вечером прибираться будешь. Пошли на озеро, к туристам. Мы, судя по всему, плохо друг на друга действуем.

И, не взяв даже фляжки с водой, они поспешно сбежали из гнезда зелёного лазера.

⁂

Тропы как таковой не было. Они шли меж небольших, как дома, скальных образований. Мона предпочитала представлять, что шествовали скалы, а не они с мистером Клогтем. Небольшие приозёрные луга расширились. Всё было усыпано мельчайшими белыми цветками. Поодаль паслись гнедые и каурые – дикие лошади тарпаны.

— Мне интересно: они жуют эти цветы или, наоборот, выбирают травку между ними? — сказала Мона.

Показался пляж.

— Вулканические породы, — отметил Клогть. — Это что, кальдера?

Мона пожала плечами.

Пляж был тёмно-серым, как грозовая туча. Туча тоже появилась, того же цвета, как по заказу. Пена миниприбоя выбегала на берег на пару футов. Они шли по той части песка, которая уже не мокрая, но ещё и не заросшая травой.

Как-то вдруг сразу началась гроза. Они присели под скалу с отрицательным наклоном. Через некоторое время дождь набрал силу. Сверкнула молния. Вторая. Третья.

— Мощнее, чем во все предыдущие грозы этого лета, не находишь? — сказала Мона. — Может, эта штука с лучом, может она стала громоприводом?

— Афизично, — сказал Клогть.

— Вдоль путей сообщения молнии бьют чаще, чем в остальных местах. А луч – это путь.

— Почему это?

— Сера в воздухе.

— Не, луч серы не даёт. Это ж не пароход.

Мона представила, что они сидят на ступенях древнего амфитеатра. Пахло лавандой. Они наблюдали, как двое туристов пытались извлечь из «древней кладки» крупный плоский камень.

— Боррито-плита, — сказал Клогть. — Лепёшки на нём будут греть.

Из-за скалы к туристам, не обращающим внимания на ливень, подошла примитивная арба о двух мулах, запряжённых цугом. На двух огромных деревянных колёсах.

— Это признак того, что тропа к дому узка, — сказала Мона.

— Какому дому?

— Дому того, кто сдал им мулов внаём.

Клогть сказал:

— Возможно, этот прекрасный плоский камень помог бы домовладельцу расширить свою дорогу и перейти к нормальной упряжи и ширине повозки, а возможно, и наоборот – этот камень лишь удлинит его больную тропу, усугубив патологию.

— Дилемма, да? — спросила Мона.

Клогть погрустнел.

— Ты чего? — заметила Мона.

— Мать так говорит. Либо я сдохну, либо плод убить.

— А, — выдохнула Мона.

Клогть посмотрел Моне в лицо:

— Ты бы кого лишила жизни?

— Нельзя вмешиваться, — сказала Мона.

— Вот и она так говорит. При этом считает эмбриона судьёй. «Судейское отродье». Так говорит. Она, дескать, не может принять осознанный вывод не вмешиваться.

— Она? — не поняла Мона. — Кто она? Мать?

— Да нет. Неродившийся ребёнок.

— Откуда она знает, что это девочка?

— Ох, у матери столько всякой аппаратуры.

— Ни хрена себе, — сказала Мона. — Мистер Клогть, прогони дождь к лешему. Надоедает уже.

Клогть зычно воскликнул:

— Собственность Имперского комитета музейных ценностей! Приказываю покинуть это место.

«И откуда только силища? — подумала Мона. — Голос есть свойство не связок, но воли». Тот вид кулака, который Клогть продемонстрировал небу, не терпел разночтений: «Угрожаю!»

Горе-каменоломов унесли быстрые минуты. Вместе с дождём.

— Эстет, — похвалила Мона. — А так не скажешь. Ни шляпы, ни карманов. Да и воротник так себе.

— В мозгах людей есть выходы на бесконечную волю мира, — улыбнулся Клогть. — «Рационально» – значит аморально.

Они вышли из-под скалы и продолжили путь к лагерю туристов. Впереди слышался многоголосый шум.

— Жалко, сейчас матери нельзя позвонить, — сказал Клогть. — Хорошо так.

— Лучше обнять, чем позвонить, — сказала Мона.

— Скажешь тоже, — горько усмехнулся Клогть. — Я знаю многих, кто и вырезку из газеты не пошлёт лишний раз. А ты: «Обнять».

Подойдя достаточно близко, они увидели, что на берегу Озера Железа разбивали лагерь сразу несколько групп молодых людей. Вид их действительно не оставлял сомнений: как только опустится темнота, в ход пойдут психоделики. Что примечательно, среди них была молодая пара. На отце был специальный рюкзак, в котором висел малыш лет трёх.

— Они его тут угробят, — сказала Мона. — Придётся проследить.

Клогть вынужден был согласиться:

— Асса.

— Ох, спасибо. Взрослая женщина, значит, по-древнеместному, да? Это я, да?

Железное зеркало озера было после скоропостижного ливня прекрасным. Мона была в замечательном расположении духа.

— Так и быть, — сказала она. — Буду «ассой». Возьму на себя твой отказ от взросления. Мне оно пригодится.

Молодые родители отпустили мальчика побегать. Он тут же направился к чужакам – к Моне и Клогтю.

— Прум-прум-прум, — сообщил парнишка, подойдя вплотную.

— Его зовут Пансо, — крикнули Моне и Клогтю издалека.

— Ту-ту-ту, — ответила мальчику Мона.

Удовлетворившись этой информацией, ребёнок, мило косолапя, убежал.

Вокруг образовалось множество людей, но к Моне и Клогтю никто больше не обращался. Их приняли молча и открыто.

— Может, радио включить? — громко спросил кто-то.

Мона ответила во всеуслышание:

— Радио нет. Но у меня в хижине есть электрическое точило…

⁂

Быстро, по-южному, сгустилась тьма. Наготовили десятки лепёшек с бобами, фаршем и халапеньо. Досталось и Моне с Клогтем. На арбе привезли музыкальные колонки с автомобильным аккумулятором. Люди сбились в группки, шушукались. В руках у многих появились сахарные кубики. Кто-то подошёл к Клогтю и протянул кубик. Тот машинально его взял. Мона – по праву ассы – забрала его у Клогтя, открошила от половины до двух третей в песок и вернула:

— Расслабься. Я послежу.

Клогть без разговоров съел сахар с кислотой.

Ночь засверкала чистотой и звёздами. Пансо, как будто разумный, крутился возле Моны.

— Опен маус, опен маус, — повторял он, видимо, за взрослыми.

— Что за мышь? — сказал уже слегка осоловевший Клогть.

— Так ты на иностранном думаешь, — удивилась Мона. — Рот это, чужеродец. Рот.

— Прум-прум-прум, — говорил малыш. — Ита-ита-ита.

Кто-то стал петь:

— Водопады обитаемы и опасны.

Подошли какие-то пять молодых женщин. Они были в состоянии сильной интоксикации.

— Я Берта, — сказала одна. — Это Сарра, Ревекка, Адель, Анна. Ах да – и ещё Ида. Иду иногда называют Блайти.

Шестой женщины не было.

— Мы смотрим за мальчиком, если что, — сказала Адель.

— У семи нянек дитя без глазу, — проворчала Мона и постаралась отогнать женщин своим безразличием.

Помог лазер.

Вдруг небо разрезал зелёный луч. Это вызвало полную тишину секунд на десять, а затем поднялся восторженный вой. Люди то и дело спрашивали друг друга: «Ты тоже это видишь? Ты тоже это видишь?»

Мона вскочила, подошла к мальчику и взяла его на руки. Клогть тоже опешил. Движения его были замедлены, но адекватности он не потерял:

— Идём? Мальчика заберём?

Мона колебалась.

Тут Ревекка и Сарра – а может, имена этих двух из группы пяти или шести были иными – вытащили откуда-то тонкий металлический линь. Они натянули его между собой, подражая лучу, и принялись танцевать и бегать.

— Там обрыв! — заорала Мона.

Но было поздно. Две идиотки умудрились не только сорваться, но и утянуть в свою петлю ещё нескольких. Снизу раздались и затихли крики. Среди людей мало кто в чём отдавал себе отчёт. Зелёный луч висел в небе, не давая людям вернуться в реальность.

Мона всучила малыша Клогтю:

— Стой как вкопанный!

Сама же она принялась бегать среди туристов, пытаясь выяснить, где родители. Она не помнила их лиц, да и видно было очень плохо. Продолжала играть прекрасная музыка. Мона вернулась к Клогтю через несколько минут.

— В хижину! Тут скоро будет ещё хуже.

Они бежали вверх по каменистому склону, как от огня. Мона упала, колено кровоточило. Мальчик, на удивление, не плакал.

Послышался шум вертолёта. Он нарастал и нарастал, пока не стал почти невыносимым. На миг он прервал зелёный луч, сделал его отрезком.

Когда они наконец подбегали к хижине, на плато уже стоял чёрный вертолёт. Двое мужчин в чёрных костюмах бежали к ним. Они подхватили Клогтя под локти:

— Ваша мать при смерти, сэр. Летим.

— Этих – с собой, — приказал Клогть, передав малыша человеку и указав на Мону. — Лазер погасите.

Уже через минуту Мона видела в иллюминаторе серп глади озера, отражающего лунный свет. Они взяли курс на океан.

⁂

В океанской резиденции «Клогтевской триницы», как назвала для себя клан Эуроппо Мона, ей и Пансо выделили отдельное здание. Сверху оно выглядело как квадратная буква «О». Посредине было патио, окружённое колоннадой. Мона отметила про себя:

«Конечно, клише. Конечно, как в дешёвых фильмах, которые стыдно смотреть. Конечно, как в квазироманах, которые невозможно читать. Но очень удобно!»

В частности, тут под открытым небом была огромная песочница со стенками из настоящего дерева и три небольшие чаши – безопасные детские бассейны, где поддерживалась разная температура. Оказалось, что три маленьких бассейна веселее на практике, чем один большой, раз в тридцать.

Пансо был занят собой всё то время, пока не ел. Оставить его одного за трапезой было чревато.

Шёл третий день пребывания в усадьбе. Мона не была пленницей. Клогть появлялся пару раз и каждый раз просил подождать и «не высовываться». И Мона, и Пансо числились пропавшими без вести. Родители Пансо погибли вместе с ещё тремя людьми. Раненых было чуть ли не втрое больше. Станция была законсервирована, лазер вернули в лабораторию, его построившую.

Мона предпочитала сидеть с Пансо у бассейнов и в песочнице. Собственно, отсюда и название – «триница». Триада, как у мафиози. Три нити – корпо, политико, криминале. Но зато такая, которая уже в руке, как «синица». А не то, что какой-то там журавль в каком-то небе. Причём в небе, лишённом направления. Ещё время от времени проскакивало в сознании понятие профанной троицы, но Мона гнала его от себя самодельной молитвой:

«Господи, как мир волшебен,

как всё в мире хорошо.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа

сижу я у окна, выставив ухо».

Мона пошла на такую крайнюю меру, как молитва, из-за опасений по поводу Пансо. Лишённая суеверий, Мона не могла не вспомнить, что злосчастный Сатурн недобр к детям – по крайней мере по описаниям людей, его же и придумавших. В песочнице они с Пансо строили пирамидки и зиккураты, чтобы такой снобистской насмешкой предостеречь Сатурна от необдуманных поползновений в адрес Пансо.

Явился наконец Клогть. В этот раз он сказал, что он всецело в распоряжении Моны.

— Мальчик очень умный, — сказала Мона. — И очень счастливый.

«Как же ему повезло, что он потерял родителей до возраста начала набора памяти», — на самом деле думала она.

— Конечно, умный, — согласился Клогть. — Я так скажу: не доверяй никому, кто выше тридцати сантиметров.

— Ох уж эти ваши эуропейские шуточки.

Клогть посерьёзнел. Мона поняла, что перегнула палку. Это она тут прохлаждалась с забавным малышом. Мистер Клогть-то имел дело с крайней гадостью – с худшим, пожалуй, что может этот мир показать.

— Ушла, — сказал он про мать. — Что за век неугодный.

— Ты безвечный юноша, — постаралась утешить его Мона.

Клогть взял песок из песочницы и стал методично размазывать его себе по лицу.

— Ты знаешь, что я тогда видел под той сахарной кислотой? Что я влюблён в женскую версию самого себя, — сказал он и тут же оговорился, — строго в психоделическом смысле, конечно.

Мона промолчала.

— Двойня была у матери. Одна девочка выжила. Я не могу объявить о её смерти.

— Чьей?

— Матери. Запустится губительный механизм. Не та причина смерти, что могли ожидать все юристы мира. Трудно объяснить. Не хочу объяснять. И не хочу вступать в наследственное управление.

Всё это он говорил с лицом, на котором висела песочная маска. Он сбросил одежды и вступил в воду. Ему пришлось лечь плашмя, чтобы вода покрыла всё его тело.

— Клейкий день, — сказал он, смывая песок с лица. — Это ружьё тянет меня на дно.

— Какое ружьё?

— Которое мне пытаются всучить. Я хочу валяться голышом на песке, рисуя горы, похожие на бугорки.

— Ты ленив?

— Онтологически ленив.

— Покажи мне дитя, — попросила Мона. — Бросай своё ружьё. Всплывай поскорее.

— Хорошо. Они в городе Звезда-в-Пустыне. Поехали. Пансо брать нельзя.

Мона подумала:

«Кому-то следовало сказать тебе, что ты вовсе не звезда».

После этого она осторожно кивнула Клогтю, стараясь сделать это так, чтобы движение было плохо видно из того сегмента неба, где сейчас висел Сатурн со своим острым, как бритва, диском.

⁂

Солнце садилось, а они поднимались на борт вертолёта. Мона уже готовилась отражать нахлынувшие ассоциации. Когда лопасти превратились в режущий диск, докучливый Сатурн был тут как тут со своими кольцами прямо над головой. Взлетели. Тихий океан продемонстрировал свою мощь. Но Нептун не успел вытеснить своего извечного конкурента – машина взяла курс на восток, оставив водную пустыню сзади. Кольцатый демон продолжал долбить Моне в темечко.

— Ты это видишь?! — воскликнул вдруг Клогть. — Смотри в зеркало. Секунду.

— Ховер-чек! — приказал он в микрофон внутренней связи. — Зависай. Разворот на педалях влево, курс три-шесть-ноль.

Теперь правый борт смотрел на запад. Мона увидела на горизонте зелёный всполох. Дивного зелёного цвета, такого, какого ни один художник не может получить на своей палитре и какого не воспроизводит сама природа ни в разнообразных оттенках растительности, ни в цвете самого прозрачного моря.

— Что это?! — обомлела она.

— Атмосфера как призма. Так и называется – зелёный луч. Я тоже ни разу не видел. Вот, довелось. Старею.

Луч исчез. В быстро темнеющем небе стала хорошо видна Венера.

«Без четверти два градуса над горизонтом», — автоматически отметил намётанный глаз Моны.

— Это очень добрый знак, — сказал Клогть. — Я читал об этом в детстве. Спи пока. Триста морских миль нам лететь.

— Я хочу горы посмотреть, — отказалась спать Мона.

— А. Из-за высоты Санты-Инес прямо сейчас лишнее топливо тратим.

— Зануда.

— Нет. Топливный голод. На пределе машины летим. Триста шестьдесят галлонов у нас всего. Если будет встречный ветер, придётся договариваться с военными, чтобы разрешили пролёт над их базой. Облетать по дуге – лишнее топливо.

Шла тридцать седьмая минута полёта.

— На какой мы высоте? — спросила Мона.

— Эшелонируемся на восьми тысячах футов. Внизу перевал Грейпвайн.

Мона смотрела на бесконечную вереницу машин на серпантине внизу. Раскалённые скалы выжженной, пыльной, коричневой пустыни слегка потряхивали машину восходящими термическими потоками. Клогть присматривался к выражению лица Моны, и она в конце концов это заметила:

— Чего?

Он достал из сумки папку. «Девушка с веслом».

— Ой, спасибо! — потянулась она обнять его, но запуталась проводом.

Она сняла шлем, отстегнулась и реализовала своё намерение. Ритмичное низкочастотное «ух-ух-ух-ух» четырёхлопастника и высокий вой турбовальных двигателей заставили её поспешить и вернуть голову внутрь шлема.

— Нет, ну вы издеваетесь! — охнул Клогть. — Смотри!

На горизонте вновь был луч божественного цвета.

— Это Венера, — сообщила Мона, как будто наблюдала это редчайшее явление каждый безоблачный вечер. — И вот это уже плохой знак. Плохо, когда оба патрона в ружье потрачены за раз.

Планета плавно меняла цвет с красного на павлиний зелёный, а в момент исчезновения её «изображение» было отчетливо зелёным.

Мужчина, сидящий в среднем ряду, вдруг заёрзал, достал планшет, стал что-то записывать. Мона предполагала, что это ассистент Клогтя – к пилотам он отношения не имел. Через какое-то время он подал листок Клогтю. Тот прочёл. Посмотрел на Мону потусторонним взглядом, потом собрался. Он достал из-под сиденья штатный технический чемоданчик и выудил оттуда Y-кабель. После этого соединил свой шлем со шлемом Моны напрямую.

— Я получил перехват бандитских телефонных переговоров в Звезде-в-Пустыне. Кто-то взорвал машину – одну из нашего кортежа. Недалеко от города. В ней никого не было, но это шанс.

— На что?

— Инсценируем кое-что. Сядем на месте «трагедии», засветимся с тобой.

— Чего?

— Папарацци нас сфотографируют. Ты должна выглядеть минимум на тридцать лет. Как моя сестра-двойняшка. Ещё должна быть выше, чем сейчас. Надо удлинить тебе ноги и подрисовать лицо. Надо выйти из вертолёта, будто мы туда и летели. Ты и я.

— Ничего себе. Ну пусть твой помощник штаны снимает – распущу их клёшами, скроют мои импровизированные туфли-гэта. Давай технический чемоданчик, поищу там что-нибудь.

— Не надо чемоданчик.

Клогть сделал пару шагов в сторону экипажа и отдал приказания. Вскоре Моне передали брюки, бетадин из армейской аптечки, камуфляжный карандаш, поролон из бортового кейса «Пеликан», шины SAM из аптечки и рулон спид-тейпа.

Через полчаса они совершили посадку. Тяжёлая боковая дверь была ещё закрыта, но через узкий акриловый иллюминатор были видны фотовспышки. Несколько папарацци с длинными объективами уже заняли позиции. Мона сидела на брезентовом сиденье, вдыхая коктейль запахов от своего лица.

— Открывай дверь, — хрипло сказал Клогть. — Пусть снимают.

Они вышли. Мона шла шаркающей походкой из-за смещённого центра тяжести. Колени её толком не сгибались. Попытки удержать равновесие на неустойчивых колодках добавили ей лет двадцать визуально считываемого возраста.

— Я перестала быть девочкой, — сказала Мона Клогтю. — Разрешаю тебе отложить твоё взросление. Пусть Сатурн-Хронос запишет эти годы на мой счёт.

Клогть отдал приказ команде:

— Инсценируйте поломку винта.

Мона подумала:

«Какой приятный сюрприз, Сатурну отломали серп. Пусть и понарошку».

Когда они отошли, Мона спросила у Клогтя:

— Зачем?

— Не хватит топлива после посадки и взлёта. Мы не могли бы так ошибиться, если бы реально летели сюда. Отсюда дальше – на машине.

И они пошли играть в убитых горем наследников империи.

«Не самая худшая игра, если так разобраться. Плакальщица – нужная профессия», — подумала Мона.

⁂

Большой седан мчался в Звезду-в-Пустыне. Клогть и Мона с комфортом расположились на заднем диване.

— Лучше, чем в омологированном военном вертолёте, правда? — сказал Клогть.

— Я в такой машине никогда не каталась. Впрочем, на вертолёте тем более.

Мона нажала кнопку на двери и тут же отпрянула: она явно не ожидала результата. Стекло стало быстро опускаться.

— Туда что, мотор запихали?! Прямо в дверь?!

— Ну нет, конечно. Гидравлика. Насос под капотом.

— Чу-де-са, — протянула Мона.

— Мы заслужили. Ты отлично сыграла, «Сестрица». Теперь спешить некуда. Можно даже открывание стекла поручить другим. Другому.

Мона открыла окно и сплюнула наружу.

— Горло ужасно першит. Как, оказывается, страшно воняют дымом взорванные автомобили.

Клогть порылся в сумке и дал ей три крошечных сухих веточки.

— Держи. Гвоздика. Пусть во рту побудет.

Мона отправила сушёную гвоздику в рот, закатала брючину и принялась стягивать с ноги «туфлю-скамейку». Поборов её, она спросила:

— Тут есть мусорный отсек?

— Чего нет – того нет, — улыбнулся Клогть.

Мона повертела в руках неприятно пахнущую конструкцию.

— Эта штука грязная и ненужная. Ненужная же? — спохватилась она.

— Ненужная. Спектакль окончен. В городе есть спецгараж, где можно выйти незаметно. И я сомневаюсь, что кому-то ещё нужны новые фото.

— Так куда их деть?

— В окошко выброси, — пожал плечами Клогть.

— Штраф же!

Клогть лишь снова пожал плечами.

— И грязь под ноги деревьям Джошуа. Смотри, какие они милые.

Клогть посмотрел на Мону и ответил:

— Организм – весь лес. Не дерево. Он медленно живёт. Ему мы безразличны.

— Что значит медленно?

— У нас – от мировой войны до мировой войны. А он – едва сглотнуть успеет. Или даже моргнуть. Да и не люблю я эти места – загрязняй, сколько влезет.

Мона присвистнула:

— Мать играла в казино? Гнусный город, да?

— Нет. Это я, чёрт возьми, пристрастился из-за неё. От нечего делать, пока с ней ездил. Она тут копала.

— Копала? — не поняла Мона.

— Археология.

— Хо, в пустыне?! Тут же никто не жил.

И она выбросила наконец за окно оба «каблука». Включила подъёмник стекла. Потом снова опустила. Потом закрыла окно и на том уже успокоилась окончательно.

— Гвоздика твоя – знойная вещь. Удружил, — сказала она.

— Ещё бы, — Клогть был доволен похвалой. — Давным-давно тут жили люди. Мать имела основания полагать, что может что-то найти. Раньше тут не было пустыни. Тринадцать тысяч лет назад.

— Тогда в Америке вообще не было людей, мне казалось.

— Она считала, что цивилизованные люди в основном жили на этом континенте. Ты заметила, кстати, какая ясность в воздухе? Какая кристальная простота всего? Надо было тебе раньше совершить акт мусоропожертвования.

Мона поёжилась:

— Не-а. Я в туалет хочу. И мусороприношения тогда уж.

Клогть опустил толстое стекло, отделяющее их от водителя.

— У следующего приличного кафе остановите, пожалуйста.

Водитель ускорил машину раза в полтора, и минут через пять они остановились у придорожного кафе.

На вывеске значилось: «Поповский оазис».

⁂

Когда они уселись в кафе, к Клогтю подошёл один из сотрудников заведения:

— Господин, — обратился он. — Второй хочет перекинуться парой слов. Его отец умер, он перенимает дела.

Клогть ушёл. Мона пошла погонять в пинбол. Она оттянула плунжер и придала шарику импульс. Её не интересовало попадание в рогатку или лунку, ей нужен был звон колокольчиков и бамперов, чтобы вызвать к жизни дух и символ отдыха. Мона смертельно устала за эти дни. Помогло.

Она вернулась за стол и стала рисовать на пустой тарелке кетчупом и горчицей, выдавливая их из ПЭНПовых бутылей. Третий «цвет» был непригодным. Невзрачная, растекающаяся кашица сладкого релиша.

— Вот так всегда, — ворчала про себя Мона. — Третий всегда лишний. Буду тогда Моной-красной. Правду говорю, Мона-жёлтая?

Мона сдвинулась на диванчике влево и повернула голову.

— Правду, Мона-красная, — ответила Мона сама себе.

Снова сдвинувшись, она сказала:

— Он говорит, лес разумный. Врёт?

— Навряд ли, — ответила «Жёлтая». — Если сознание – это навык, то не присущ ли он и много меньшему, и много большему, чем мы?

«Красная» продолжила ворчать:

— Что за биология такая рулит нами, если у мира нет встроенной цели, замысла, предназначения и трансцендентного гаранта? Да и кто такие мы, по большому счёту?

— Может быть, индивидуальность заключена не в том, что в нас есть, а в том, чего в нас нет? — предположила «Жёлтая».

Тарелка продолжала заполняться двухцветным узором.

— В отсутствии? Отсутствие позиции порождает идентичность.

— Все одинаковые?

— Как спички.

— Все – одно и то же?

— Ага. Зато горят вместе. Такая форма самоубийства…

Вернулся Клогть.

— Кого убивать собралась? — спросил он.

— Что за «Второй»? — спросила в ответ Мона.

— Поп. «Первым» был его отец. Носил ровно то же имя.

— Удобно. Отчего он умер?

— От времени. Мать с ним часто беседовала. Археология.

— Он был спецом?

— Он родом из древнейшего орошаемого места мира. Из известных. Оазис T-m-ś-q на Ближнем Востоке.

— Всю жизнь строил оазисы в безводных землях? — Мона повела рукой вдоль пейзажа за окном.

— Получается, что так. Красивый узор на тарелке. Половинки? Ты, кстати, половину груза с моих плеч сняла – один бы я с ума сошёл за эти дни. Теперь всё просто. Теперь будут искать, кто убил. И все дела.

— Тело им не нужно? Труп, — спросила Мона.

— Полиция – не проблема. Мы, Эуроппо, сами в себе проблема. Но я им не дам взорвать тело для правдоподобности. Нет, конечно. Для убедительности их протоколов хватит денег. Полиция никогда не проблема. От них только польза. Дешёвые и непривередливые.

— Она не хотела показывать живот?

— Да, — вздохнул Клогть. — Все подумали, что боится покушения. Вот и не показывается. Она и юридические меры приняла беспрецедентные.

Мона погладила Клогтя по плечу:

— Бедненький. Тебе некому довериться – там у вас внутри?

— Доверяться и не нужно. Система работает. Ты, например, тоже не сможешь мне навредить. Дело не в этом. Проблема в том, что она оплачивала биологические эксперименты весьма… спорные. Так скажем. Если б не подвернулось это покушение, стали бы копать. Все подумали бы, что Старуха сошла с ума.

Мона сказала предельно серьёзным голосом:

— Рожать через тридцать лет после менопаузы – это не сумасшествие. Это чудо Господне. Что было в тех перехватах? О чём разговоры по телефону? Кого подозревают?

Клогть сморщил лицо и лоб.

— «Старуха мертва», «Старуху взорвали» и тому подобное. Никаких гипотез.

— Старухой звали твою мать за глаза?

— Был один человек, кто звал в глаза. Кто это сделал и зачем – не имею ни малейшего понятия.

— Внутренний враг? — предположила Мона.

— Родственники в Ломбардии? Нет, тут полный симбиоз. Выверенный двумя веками кросс-континентального сосуществования.

— Тебя это не очень интересует, да?

— Крысиная возня, — подтвердил Клогть.

— Что, нет даже родственных идей?

— Луч света, — сказал невпопад Клогть.

— Что «луч света»?

— Представила, когда я сказал?

— Ну… пожалуй, — засомневалась Мона. — Да. Да, представила, если вспомнить.

— Источник луча был там?

— А. Был, — признала Мона.

— Вот, — Клогть похлопал по разделявшему их широкому подлокотнику. — Мы не можем помыслить о лучике света без подразумеваемого признания его источника. Нет реки без её канала, нет поверхности без её «небесного свода», нет содержимого без его контейнера, нет движения без эфира…

— Я поняла, мистер Клогть, поняла.

— Короче, у всей этой деятельности нет источника. Это противоестественно.

— Мать им была? Источником?

— Мать поставила «источник» в будущее, — сказал Клогть.

— Это ты так про цель? И ты, вижу, её не знаешь.

— Не знаю. Поэтому мне неинтересно.

— Печальненько, — заключила Мона. — Дети, значит, не цель. Но рожать малышек не отказалась. Могла бы аборт сделать.

Клогть ничего не сказал.

Когда они приехали, он проводил Мону в частную клинику. Показал новорождённую. Мона ничего не почувствовала. Сморщенный комочек плоти с синеватым оттенком.

— Здоровенькая?

— Сложно пока сказать, — ответил Клогть. — Спит всё время.

Мона прислушалась к себе.

— Ты же не здесь живёшь?

— Мы снимаем пентхаус в одном из казино на постоянной основе. Апартаменты.

— Давай заберём туда? Ты же можешь оплатить сменных медсестёр?

— Могу. У меня нет причин возражать, — сказал Клогть.

Он распорядился, и они уехали в апартаменты.

⁂

Наутро после завтрака они просто сидели на диване перед телевизором. Мона потихоньку перемалывала накопленную за прошедшие дни усталость. Клогть, по-видимому, занимался тем же. На экране мелькали кадры, звук был почти полностью приглушён. Шла какая-то на редкость неподходящая для спокойного утра передача: двое обучали служебную овчарку. Женщина в нелепой куртке удерживала рвущегося пса на мощном поводке. Мужчина в ещё более гадком тулупе злил собаку палкой в одной руке и рулоном войлока в другой. Он приплясывал по кругу, а женщина крутилась на месте. Натянутый поводок дёргался, как стрелка сошедшего с ума будильника. Всё это снималось с пригорка, издалека, так что в кадр попадали грязный сарай и треугольная конструкция непонятного назначения. В конце концов собака вырвалась, кинулась к обидчику, поводок – широкий ремень – полетел за ней коброй, поднимая пыль. А мужчина только того и ждал – он ринулся в те треугольники, которые оказались чем-то вроде бастиона. Вращающиеся грани хитроумной конструкции запутывали собаку, она совала разъярённую морду между створками, а те щемили её и сводили с ума.

«Фу, какая гадость», — подумала Мона и только в этот момент поняла, как нелепо было то, что она до сих пор не встала и не переключила программу.

«Лучше вовсе выключить», — выдвинулась она к телевизору, не спросив Клогтя.

Тут в комнату постучали, и вошёл ассистент.

— Сэр. Аделаида пришла, — сказал он.

— Я выйду. Спасибо, — ответил Клогть, бросив взгляд на Мону.

Клогть удалился, а Мона подошла к окну.

Апартаменты располагались на самом верхнем этаже, коих в здании было тридцать три – Мона это заприметила ещё вчера по кнопкам лифта. Вчера было уже темно, и поэтому она в первый раз увидела, что там за окном. Казино, совмещённые с гостиницами…

«Или наоборот, — промелькнуло в голове Моны, — гостиницы, полностью, до самых верхушек, подчинённые своим нижним этажам-казино…»

Казино стояли вокруг безо всякого видимого порядку. Но Мона вдруг увидела этот порядок. Одно было на привязи, его удерживало второе, и оно лаяло на третье, вырываясь, невзирая на боль в груди и шее.

«Что за чёрт», — встряхнула головой Мона.

Вдруг она заново прожила ту пару секунд, когда Клогть мельком взглянул на неё, выходя вот только что из комнаты к «Аделаиде». К той, кто пришла. К той, кто здесь, и кого ей надо увидеть. Увидеть и понять. Чтобы раскусить.

Поток чужих грязных мыслей захлестнул Моне разум, а потом она вовсе как будто нырнула с пирса в холодный мутный водоём.

Она в один миг со всей ясностью поняла: то, что было для неё естественно и неоспоримо, никак не могло быть таким для других, а в особенности для Клогтя. Он, должно быть, считает… да что там «должно быть»! Определённо так!!! Он считает, что она, Мона, лезет ему под кожу изо всех сил.

Мона начала лихорадочно соображать. Как? Как, на каком основании могла она сама полагать, по умолчанию полагать, даже об этом не задумываясь, что её «ходы» и поведение – это естественно и нормально?! Ну как? Она же, получается, лезла к нему. Лезла и лезла и лезла с самого начала.

Чудовищным, зубастым и ядовитым было ощущение собственной беспомощности. Никак, никогда и никому невозможно объяснить, доказать или даже просто намекнуть, что она жила как жила. Что ей ничего не надо от него. Что у неё «и в мыслях не было», как говорится. Вся пакостная нелепость её собственного положения поглотила её смрадом настолько, что она даже закашлялась.

Она попыталась открыть окно, но оказалось, что это не предусмотрено в таких зданиях и на такой высоте. Она билась о стекло, как слепая муха, когда вошёл Клогть.

— Что это?! — прохрипел он.

Восприятие Моны вдруг выскочило из её головы и шлёпнулось о лоб Клогтя, потом о его щёку, затем запуталось в его волосах, как та недоделанная муха.

— Плачет, — сказал он.

Клогть, шатаясь, зашагал в соседнюю комнату. Мона за ним. Там была новорождённая. Она дёргалась и плакала в своём мягком коконе. В комнате было очень тепло, и она лежала голенькая. Медсестра сидела рядом на стуле со стеклянными глазами. Мона взяла девочку, прижала к груди и стала успокаивать. Через пару минут ребёнок уснул, и всё это время Клогть – хоть и бесшумно – бросался из угла в угол, как тот пёс на треугольный бастион для дрессировки.

— Я схожу с ума, — сказал он.

С улицы послышались звуки врезающихся друг в друга автомобилей. Один. Сильный. Предвосхищённый скрипом шин на колёсах, укушенных тормозами. Со звоном стекла. Второй – тише. Третий – ещё тише.

Мона положила девочку обратно на кокон-кроватку. Подошла к медсестре и дала той звонкую пощёчину. Женщина очнулась. Мона подошла вплотную к Клогтю:

— Мне ничего не нужно, — прошептала она ему прямо в душу.

— Я покажу, — тут же прошептал он в ответ, обдав её своим дыханием.

Он утянул её обратно в гостиную, а потом дальше, в следующее помещение.

Там Клогть объявил:

— Я тебе покажу, что действительно нужно. Что стоит видеть. Теперь можно.

Мона почувствовала себя лучше. Она вдруг поняла, что чувствует себя и вовсе отлично. За окном была радуга, хотя дождя не было. Она хотела было привлечь к этому факту внимание Клогтя, но он не позволил себя отвлечь. В обширном помещении не было ничего, кроме огромного камина и чёрных кожаных кресел. Мона насчитала тринадцать.

— Садись, — мягко толкнул он её в кресло.

Клогть достал крошечную шкатулку.

— Это что-то вроде ДМТ, — быстро-быстро заговорил он. — Вызывает люсидный сон. Устойчивый.

— Зачем мне это? — спросила Мона.

— Рассказать невозможно. Это из Ломбардии. Книжку допишешь. Там другое небо. По-настоящему другое.

— Там?

— Устойчивый сон. В одно и то же место попадаешь. В одну долину. Не здешнюю.

Клогть обмакнул ватную палочку в шкатулку. На ней осталось что-то вроде сажи. И показал, как надо приложить к слизистой внутри ноздри. Сделал палочку и себе. Они измазали себе носы и стали сидеть в чёрных креслах. Вскоре Мона уснула.

Очнулась она по колени в воде. Пляж был пустым. Прибой слабым. Волны были – как игрушечные. Крупные медленные капли и долгая рябь. Песок был необычно белым. Вокруг вздымались синеватые скалы без растительности. В небе висел неплотный туман. Солнце сквозь него выглядело огромным размытым фонарём раз в десять больше обычного. Оно было даже немного сплюснуто.

«Наверное, из-за своих попыток продраться сквозь туман», — подумала Мона.

Вода омывала колени необычайно ласково. Мона сделала шаг. У неё возникло ощущение невообразимой свежести воды. Вода передала телу иллюзию своей чудовищной холодности, обжигающей почти стужи. Но холодно не было. Ни в воде, ни в воздухе.

В теле не было давления к Земле. Мона взмахнула рукой. Поначалу рука полетела абсолютно без сопротивления, как будто была пустой, но вскоре резко попала в капкан липковатого воздуха. Мона решилась. Она прыгнула в воду. Вся. Купание ощущалось как парение в плотной, но не вязкой среде. Это не было похоже на плавание в нормальной воде. Не нужно было активно грести и преодолевать сопротивление. Скорее, это было медленное планирование в густом сиропе. Инерция тела позволяла долго скользить после одного гребка. Мона ещё раз окунулась с головой и поплыла вглубь. Рыб и водорослей не было. Дно выглядело как бассейн с ландшафтным дизайном. Она спустилась футов на десять, но давления в ушах не почувствовала. Тело её и разум начинали наполняться восторгом. Она привыкала к иной действительности, и ей это нравилось.

Когда она выходила на берег, это потребовало преодоления какого-то пузыря, казалось, на ней, на её теле рвались бесчисленные упругие плёночки.

Она прошлась по песку. Он ощущался гладким и тёплым. Она прошла несколько шагов, а потом побежала. У песка был секрет. Если шаркнуть по нему достаточно быстро, он становился скользким как лёд. Мона быстро прочувствовала это и стала двигаться, как на коньках. Выходило неуклюже. Она вскоре упала. Падение было сонным, медленным, а в конце – при ударе о землю – не было боли. Самым странным было сопротивление воздуха и, казалось, самого эфира. Все движения в своём зачатке не требовали никаких усилий, однако градиент сложности был высоким, и конечности быстро упирались в предел возможностей.

Но главным было ощущение грандиозного величия спокойствия каждого атома её тела. Тело всеми фибрами сообщало – я спокойно. «Я» – спокойно. Мона вынуждена была признать, что терапевтический эффект колоссальный. Она за десять минут отдохнула телом и душой на год вперёд. Она почему-то сопротивлялась этой мысли.

Был штиль. Звуки были приглушены, но довлеющей тишины не было. Где-то вдали раздавались крики незнакомых птиц. Прибой – который, несмотря на полный штиль, имел место – шуршал почти как дома.

Она увидела россыпь камней. Взяла один. Он оказался лёгким как пёрышко. Кинула в море. И в этом он проявил себя как обычный камень – упирался о само пространство, пока рука Моны пыталась его разогнать. Помогала камню атмосфера. Тягучая, но приятная.

Мона вновь пошла вдоль пляжа. Его однообразность ей вскоре надоела, и она повернулась к морю спиной. Поднялась на пригорок и увидела впереди спокойное как зеркало озеро. Там была человеческая фигурка, сидящая на шезлонге. Оттуда начиналась аллея из высоких деревьев. В нереальной этой тишине Мона заскользила к человеку.

Песок сменился травой, а потом на траве стал виден снег. Был он рыхлым и бирюзовым. Мона потрогала его. Он не таял от прикосновения рук и холодным не был. Тут вообще, казалось, не было понятия температуры. Тут были слои. Воздуха, песка, гравия, света.

Человеком оказался Клогть. Мону это нисколько не удивило. А вот Клогть опешил. Замотал, сидя в глубоком шезлонге, локтями. Он так смешно барахтался, пытаясь встать, что Мона рассмеялась. Звук голоса её так и полетел вокруг. Она, казалось, видела его волны. Звук был быстрым, чётким, осязаемым. Она услышала сама себя, как будто запись на грампластинке. С той лишь разницей, что чистота записи превышала по аутентичности сам оригинал.

— Ты? — уставился он на Мону. Волосы его, несмотря на быстрые движения головы, оставались спокойны.

— Я, — сказала Мона. И вдруг зачем-то дунула в его сторону, словно пыталась задуть свечку на торте в день рождения.

Клогтя обдуло воздухом, как из электрического вентилятора. Шевелюра его станцевала пару па, глаза его забавно заморгали.

— Ты? — переспросил он.

— Ну я же, — без раздражения ответила Мона.

Он замолчал. Потом спросил:

— Что было утром?

— Псы по телевизору.

— Псы?

— Один собачий, два – людских, — уточнила Мона.

— А на днях, в хижине?

— Зелёный луч, — продолжала Мона держать экзамен на настоящесть.

Он надолго замолчал, потом произнёс:

— Такого никогда не было. Здесь все бывают поодиночке.

— Все? — не поняла Мона.

— Это вещество… Наша семья нашла его ещё два века назад. В Ломбардии. Только мы здесь бываем.

— Что это?

— Мать считает, что это Титан, спутник Сатурна.

— Вещество? — переспросила Мона.

— В основе – ДМТ. Много органических примесей. Остатки какого-то организма. Мать исследовала.

— Почему Титан?

— Мать сопоставила силы, плотности.

— Тут есть приборы?

— Тут ничего нет. Кроме того, что создаю я. Только я могу потихоньку строить. Усилием воли. Я строю городок. Я тебе покажу, хочешь?

— Не уверена, — сказала Мона.

Она подобрала плоский голубоватый камешек и запустила его хлестким броском, чтобы он скакал по поверхности. Результат превзошёл её ожидания – голыш ускакал далеко в озеро за пределы видимости, так и не потонув. Полёт его был плавным и точным.

— Почему здесь так всё?

— Очень холодно. Море из метана. Притяжение в семь раз меньше. Мать считает, что наши клетки – живые клетки – меньше тут в сотни раз. Тут другое смачивание.

— Но почему многое так похоже? И я не чувствую холода. Тем более притяжения.

— Мать сказала, что разница – лишь в градиентах. Всё остальное – условность. Цвета, давление, тяжесть. Всё это здесь норма. Единица. Там, дома, – другая норма. Но тоже единица. Тут можно летать. Хочешь?

— Я не хочу здесь быть, — сказала Мона. — И городок твой… я его вижу… он похож на дурдом для аристократии. Я читала про такой в книжке из девятнадцатого века.

Мона подобрала ещё целую горсть плоских голышей и стала запускать их один за другим в сторону аллеи. Проскакав по водной… метановой глади, они вылетали на берег с той стороны небольшого залива и оборачивались статуями. Девушка с веслом. Ещё одна девушка с веслом. И ещё одна. Обустроив целую аллею, Мона сказала:

— Пошли.

Потом дунула сильно-сильно, воздух из её рта полетел прямой струёй, закрутился, засветился бирюзово-зелёным. Она схватила его руками, как канат, и стала тянуть на себя. Титан свернулся сначала в плоский диск, а затем и вовсе в точку.

Они сидели в креслах. Вокруг были одиннадцать пустых кресел.

— Пойдём малышку проведаем, — сказала Мона ошалевшему Клогтю. — Я знаешь что думаю?

— Что?

— Нельзя их вместе держать.

— Кого их?

— Новорождённую… ты, кстати, как её назовёшь?

— Рату, — не задумываясь ответил Клогть.

— Аделаиде и Рату нельзя быть рядом, когда обе из них в сознании. Уведи… увези Аделаиду. А ещё лучше – сделай так, чтобы они стали сверстницами. Так думаю.

Клогть сказал:

— Ты права. Это они свели мир с ума сегодня. Ты права. Да, кстати. Управлять империей будешь ты. Мои юристы проверили: запись в государственном реестре, что ты наблюдатель, позволит построить формальную личность. И никому не говори, кем ты была. Даже мне. Прежде всего – мне.

И Клогть ушёл, чтобы отстранить Рату от Аделаиды. Или наоборот. Это уже его, клогтево, дело.

А Мона открыла окно, которое, как оказалось, открывалось просто, если посмотреть на него с другой стороны. Посмотрела на улицу и на небо. Убедилась, что Сатурн находится с другой стороны Земли. И пошла заниматься империей.

❡

Ка

[Год господень 7]

[Западные территории Северной Америки, город Звезда-в-Пустыне]

[Аделаида]

❡

Говорить я начала с буквы К. Точнее – слова «ка». Слово это описывало всё нужное. Лож-ка, ка-ша, ка-рамель-ка. И даже позже, когда слов у меня было много, «ка» продолжало работать. Скажем, проще было выпросить конфету через слово «конфет-ка», чем напрямую, произнося «конфе-та».

Но то были мои слова. А первое, что я помню отчётливо из чужих слов – это домашний скандал. Взрослые ругались. Наверное, поэтому и запомнилось. Я подслушивала из-за тонкой двери – дело-то было в отеле, не у нас в усадьбе. Смысл был такой:

— Как вам новости, маман?

«Маман» его ставила в этот момент цветы в вазу.

— Помилуйте, этот миловидный поручик в Космосе не бывал, — заговорил голос высокий, с хрипотцой. Таков был голос моей бабки. Ну или Старухи, как её называли другие за глаза.

Запомнила этот тон и голос, потому что прекрасно знала: очень даже и летал. Об этом показывали по телевизору.

И я специально училась говорить басом, чтобы не думали, что я вру.

Голос же низкий, несмотря на низость... то есть низоту... В общем, другой голос – он извивался:

— Низкая орбита, строго говоря, не есть космос, тут вы правы. Кстати, с момента приземления он уже подполковник.

А это был мой дядя. Мне понравилось слово «подполковник». Я обожала, когда оставалась в усадьбе одна, лазать в подпол. Там всегда было прохладно. Мне было интересно вращать пыльные бутылки. Я старалась угадать число заранее. Если попадалась с номером от 1921 до 1933, я радовалась, ведь такое случалось редко...

И тут бабка чугунным голосом сказала странное:

— Он вовсе не летал. У меня имеются сведения. Неопровержимые.

— Вот как. Прелюбопытно, — сказал дядя. — И кому же поручено ткнуть царство зла мордой в грязь?

Тогда я усвоила, что царство зла следует тыкать мордой в грязь. Мне очень захотелось посмотреть на лицо человека, который собрался тыкать мордой в грязь. «Мордой в грязь», — прошептала я.

До настоящего взрыва оставалось недолго. Я незаметно вошла в комнату.

— Я настояла хранить молчание, — сказала бабка. — До поры до времени. Впоследствии мы продадим сию тайну за высадку на Луну.

— Ну, на орбиту-то, полагаю, взлететь ещё возможно. Пусть и не в нынешнем году. А до Луны – добрый век. А с учётом ваших усилий по популяризации этого косматого физика – так и вовсе лет пятьсот.

— Тем не менее. Я настояла.

Пререкания продолжались, а я думала.

Что я из этого поняла? Только то, что торговали ложью за ложь.

И коли я уже стояла в комнате, я высказалась. Примерно в таком духе:

«Значит, ложь – она как деньги? — сказала я альтом, который должен был быть басом. — Ей можно торговать? Если я совру, я тоже могу получить Луну? Пожалуйста».

Бабка медленно поставила свой бокал на стол.

На этом препирания стали скандалом, да так, что через комнату полетела тяжёлая стеклянная ваза из-под цветов. А за ней и мокрые в стеблях цветы.

Я увидела пару поднятых вверх согнутых в локтях рук.

— БА! Отродье судейское! — издевательски кричал голос Старухи.

Через миг уже она всхлипывала:

— АХ! Ну что за лжизнь!

Наверное, я ослышалась, и она просто ругалась на жизнь, но для меня ложь прочно спаялась с жизнью. Места в комнате было мало. Поэтому спрятаться мне было негде. Они шумными вихрями носились мимо меня. А мне было очень страшно. Позже, когда мы с другими детьми смотрели мультики в приюте, и там кто-нибудь запускал в кого-нибудь сковородкой, все смеялись. Кроме меня.

Тот, у кого я тогда жила... Для самой себя я называла его просто дядей-Игроком. Настоящее имя его я просто не переносила. До такой степени, что и вовсе забыла.

⁂

Главное воспоминание о нём, о дяде – его равнодушие ко мне. Я внутри себя называла это «холоднокровием» – словом, услышанным в радиопередаче про крокодилов. При этом к матери своей он не был холоден. Точнее так: перед её лицом у него не хватало сил оставаться спокойным.

Он возил меня с собой в тот городок. Звезда-в-Пустыне. Он очень любил покер, а я – такие поездки. Больше я нигде не бывала: только в его имении и в том городе.

Там за мной стал присматривать дядя Николай. Пока мой «основной» дядя-Игрок играл в покер. А может, не только в покер.

Николая дядя-Игрок просил помогать втайне от бабки. Я так думаю. Вообще-то, боялись бабку все. Я слышала, как кто-то сказал, что «Старуха вызывает трепет и ор». Зачем орать, я не поняла. Я, например, бабку просто пропускала сбоку от ушей. Я знаю, что принято говорить «мимо ушей», но это тогда получается как раз посредине твоей головы, если мимо обоих ушей и справедливо по отношению к каждому из ушей. Что же это получается, мимо правого – в футе, а мимо левого – в двух? Нехорошо. Я жила, должно быть, приплюснуто, потому что мне не пришло в голову, что можно пропускать просто поверх головы. Тогда будет симметрично и справедливо.

В общем, что я хотела сказать: неудивительно, что дядя-Игрок просил дядю Николая сам по себе, не сообщая бабке. Любой бы так сделал. А поиграть ему хотелось, не зря же он был игрок. Кроме того, было у меня чувство, что даже если бы дядя-Игрок показал бабке дядю Николая, она б сразу выставила того взашей. Мне кажется, она потом сказала бы, как и про всех остальных она говорила. Что выглядит он неподобающе. То есть, получается, что он не был подобен тому, чему бают. А по мне, так он выглядел очень весело. Рубашки у него были не просто цветные, не как у всех – хавайки. Они были по-настоящему весёлые. Мне кажется, их ткали и шили люди, которые знали, что такое весело, как минимум за десять тысяч лет до всех нас. Такие они были весёлые.

⁂

После скандала дядя Николай забрал меня в лобби. Он всегда забирал меня в лобби. И мы бродили между разными шкафами с лампочками по глубоким коврам. Окон не было. Мы бродили, и я молча пыталась дознаться, зачем эти люди скрываются от неба.

Я тогда была уверена, что я единственный ребёнок в мире. Точнее так: я об этом не думала, но если бы меня спросили, то я бы ответила именно так. Ни разу, нигде я не видела ни одного другого ребёнка.

Помещения эти были огромными. Между ними были широкие подземные коридоры. Можно было выйти на улицу в совсем разных зданиях. Нередко мы находили в тех переходах пустые места, без людей. Там мы бывало просто ложились в ворсистые ковры на спины, закинув за головы руки. И разговаривали. Так было и в тот раз.

— Как дела в школе, милашка?

— Я не хожу в школу, дядя Николай.

— Ты же вроде достаточно взрослая, нет?

— Ну конечно взрослая. Мне далеко за шесть.

— Так уж и далеко, — улыбнулся дядя Николай.

— Безусловно, — отрезала я. — У меня учителя. Вот я и не хожу в школу.

— Ах да, конечно-конечно. И что же вы сейчас проходите?

— Частное проходим, — ответила я.

Дядя Николай хмыкнул:

— И снова «конечно же», — скривил он рот. — Частная собственность – это самое важное, когда всё устроено так, что человек человеку волк.

— Да нет, дядя Николай. Частное – это деление. Точнее, результат деления.

— А, — тон его посветлел. — Помню-помню, ещё из школы: «На ноль делить нельзя!»

— Почему же? — спросила я.

Он задумался.

— Как ты думаешь, — сказал он, — если кто-то тебя толкнёт случайно, а я ему за это отломаю руку, это будет зло с моей стороны?

— Конечно, — без сомнений ответила я.

— А если я просто так, безо всякой причины, сломаю ему руку – это большее зло?

— Конечно, большее.

— А если я, скажем, сломаю ту несчастную руку не только без причины, а вообще просто так. Ни с того, ни с сего. С этим как?

Я сначала не поняла:

— В смысле, у тебя случилось плохое настроение, и ты кому-то сломал руку? Так?

— Нет, милая. Не так, — ответил дядя Николай. — Следи внимательно за мыслью: не из-за настроения, не из-за побуждения. Вот просто совсем-совсем безо всякого смысла, причины и резону. Поняла?

— Ну так, примерно, — соврала я.

— Ну?

— Что ну?

— В этом случае, зло совершённое мною ещё больше или нет?

— Наверное, да, — неуверенно ответила я.

— Не «наверное», а «точно», — твёрдо сказал дядя Николай. — Зло, милая, равно делению размера ущерба на размер причины. Если у тебя нет причины делать зло, то зло получается бесконечно большим. Поэтому и нельзя делить на ноль.

— Вот теперь поняла, — обрадовалась я. — Только, дядя Николай, не бывает так, чтобы творилось зло вот как ты говоришь, просто так.

— Да сплошь и рядом. Слышишь, например, песенка играет из приёмника на баре? В слова вслушивалась?

— Там нехорошие слова, дядя Николай. Мне такие повторять нельзя.

— А мелодия задорная, правда? — спросил он.

— Ага.

— Кто услышит – глядишь, и сам уже напевает. Вот тебе новое зло. И кто виноват?

— Автор?

— Да нет, с чего автор-то? Он же не заставлял никого ни слушать, ни повторять. И не бармен, кто включил её. Песенка сама и виновата.

— Песенка?!

— Конечно, песенка. Она всплыла в голове у композитора, заставила его в себя влюбиться, а потом пошло-поехало. Нацепила на себя костюм из злобных слов, и давай гулять по миру.

— И что же теперь, судить песенку в суде? — удивилась я.

— Ну, судить не судить, но суждение вынести – было бы неплохо. А то оно всё как бы якобы вслепую. Копируй-мутируй. А так ли уж и вслепую, хочется спросить. Тебе хочется?

— Хочется, дядя Николай, — поддержала я дядю Николая, хотя мне вовсе не хотелось.

— О-от, — кивнул он. — А то – ишь! Ни добра, ни зла, ни чувства юмора.

Мне почему-то стало грустно, и поэтому я спросила о весёлом:

— Дядя Николай, зачем ты заправляешь штанины в носки?

— Ох! Забыл выправить. Хо-хо.

— Ну а зачем ты вообще это делаешь?

— Да порвал правую штанину как-то. У меня в машине сбоку от педали газа что-то там отошло. Железка цепляется. Вот я и прячу её, чтобы не раздербанить на тряпки последние штаны.

— А левую? — поинтересовалась я.

— Это для порядку. Чтобы поровну. Симметрия, малышка, симметрия.

— Симметрия – это когда всё одинаковое?

— Ага. Или вовсе пустое.

— А почему эти комнаты пустые, дядя Николай?

— Общий упадок.

— Но упали тут только мы. Вовсе и не общий. Тут здорово. Как в волшебном мху, — сказала я.

— Это не волшебный мох, — сказал дядя Николай.

— Почему? Потому что лежим, а у дяди деньги не растут?

Дядя Николай рассмеялся.

— Нет. Потому что волшебный мох – это настоящий мох. Это как махонькие джунгли. Там живут тихоходки.

— Они медленно ходят?

— Да, милашка. Но главное, что вокруг них время обтекает медленно.

И он мог рассказывать про смиренный покров мха долго. И обо многом другом он мог рассказывать столько, сколько было у нас времени, чтобы оно нас обтекало.

⁂

И тогда появился Он. Дело было так.

В облюбованное нами пустое помещение зашёл скорым шагом молодой человек. Дядя Николай сказал ему недружелюбно:

— Вас тут быть не должно.

Мне показалось это грубым, потому что место было общее. Но, оказалось, что это дядя Николай таким способом сообщил тому человеку, что он заблудился.

— Ваша правда, — пробормотал человек. — Шта за модус нынча взяли… в таких злачных непрозрачных местах. Без бутылки «Кассандры» не отыщешь нужного коридору.

— Три поворота направо, — помог ему дядя Николай. — И не удивляйтесь длинам переходов. Шагайте давайте.

Я спросила дядю Николая, когда человек ушёл:

— Откуда ты знаешь, куда ему надо? Он же тебе ничего не сказал.

— Он сообщил заранее, милашка.

— Как?

— Одеждой и походкой. Так одеваются и ходят только учёные. А интересного для таких людей во всём городе сегодня – одно лишь место.

Я задумалась.

— Думаю, это правильно, чтобы каждый что-то сообщал до того, как что-то спросил?

У дяди Николая – явственно это помню – проскочили в глазах искорки.

— Обязан вложить энергию, чтобы получить доступ к чужой энергии? Ты умница, милашка. Ещё и удар вразрез получается.

Вдруг позади нас раздался голос:

— Не увидать лица, своего не показав. Говорю это с той целью…

— Эй! — встрепенулся дядя Николай, прервав поток слов.

Он подскочил и развернулся. Развязанный шнурок на его ботинке взлетел как леска на удочке. Но к нам никто не подкрадывался. К нам подкатил человек в инвалидной коляске. Вот мы и не услышали.

— Хом-хом, — казалось, пояснил он.

Это был ненормальный человек.

Обычно как бывает: сначала видишь в человеке лицо. Если лица ещё не видно, то походку. А если он, положим, стоит или сидит в отдалении, то тогда – контур. Даже по контуру сразу видно: сгорбился или нет, распушились волосы от чистоты или же сальные. Дёргает ли локтем… так, бывает, мелок-мелко. Что уж говорить, когда человек шагает. То, как идёт… тут сразу можно написать целую страницу про человека. А если есть лицо, тогда ясно совсем всё. Мне ясно. Я, может, конечно, не права при этом, но менее ясно от этого не становится никогда. А этот инвалид… Ладно б он просто не ходил. Походка, получается, сразу в минус. Так у этого человека не было вообще ничего.

Когда я его увидела, я поняла какими кусками нужно его нарезать, чтобы его узнать. Как будто схему разрубливания топором туши коровы на куски в гастрономе увидела. Или разрубания? Неважно. Важно, что кусками и полосами. Я увидела способ, которым непрерывный поток «сигнальчиков» разбивается на отдельные объектики. Как они относятся друг к другу. И как всё это нанизано, как на шомпур, на стрелу времени. Все эти штуки как бы говорили: «вот это вообще является вещью, а вот это – это уже промежуток между вещами». Буквально если бы в надписи слов каждый пробел был своего отдельного цвета.

Дядя Николай методично стал обводить его коляцку каким-то прибором. Прощупывал, нет ли бомбы, наверное – тоже сразу подумал, что ненормальный какой-то. Ненормальный.

— Ну? — слегка толкнул дядя Николай узкое колесо по завершении процедуры. — Вам чего?

— Некоторым образом… меня волнует, — сказал инвалид, — что я и язык продумал в такой парадигме. Никому не интересно. Вам случайно не интересно? Вот это и была моя цель. Однако, неясна остаётся степень достоверности: шумел ли то камыш… У меня и рукопись вот под мышкой.

Дядя Николай, внимательно осмотрев инвалида, обрубил его речь уже безо всякой опаски и проворчал:

— Под мышкой у него… Нет! Нам – нет. На конференции – может быть. В соседнем отеле, — дядя сделал паузу. — Отдайте там, кому… Под мышкой, ишь.

Молодой инвалид кивнул нам с полным удовлетворением и укатил восвояси. Дядя Николай, подумала я, всегда знает, кому куда надо.

⁂

Несмотря на его грубость, я уважала дядю Николая. Ведь он был «хранителем дел». Так он и сказал мне, набив чем-то рот: «я – двой дело-хранитель». Я потом поняла, что ему запрещали при мне курить, и поэтому он иногда жевал что-то вроде табака.

И он действительно всегда следил, чтобы никто не мог меня лишить возможности заниматься моими делами. Мне сложно вспомнить точно, но были случаи, когда кто-то проявлял ко мне неосторожность. Скажем, на корте для электрических машинок. И тогда такие люди куда-то исчезали. Качнётся кто в мою сторону – и тут же пропадёт. Мои дела при этом не страдали. А дядя Николай лишь гладил меня по голове и приговаривал: «Учись фехтованию, милашка, когда подрастёшь».

— А что такое удар вразрез, дядя Николай? — спросила я.

— Ударить, пока ударяет другой.

— Разве это возможно? Удар же – это просто миг.

— А для кого-то вечность. Вы пока с дядей едете из имения сюда, иная птица пять раз туда-обратно слетает.

— Иная – это с иной скоростью, чем у тебя?

— Ты умница, что используешь слова точнее, чем это нужно. Выпьем? — предложил он.

Дядя Николай баловал меня молочными коктейлями. Самыми лучшими! Мы ходили по подземельям города под названием Звезда-в-Пустыне, выныривая в разных местах, и поэтому знали правильные бары.

И вот сидим мы за баром. Он обляпался коктейлем – длинная капля упала ему на рубашку. Он подцепил бугорок вязкой жидкости себе на указательный палец и облизнул. Глядя на это, я заметила, что на рубашке были крошки от нашего предыдущего перекуса.

— Не будешь стирать? — спросила я.

— Память, — улыбнулся он мне. — Пусть поживёт ещё. Знаешь, как обидно, когда тебе стирают память?

Я аж сжалась от ужаса, когда это представила. Поджала под себя ноги и закачалась без опоры на барном стуле.

— Ноги болтаются? — спрашивает тогда дядя Николай.

— Да, — говорю, — но я прижала их к оси.

— А ты, — говорит, — цепляйся за то, что там, снаружи.

И он указал мне на зеркало позади нас. Это зеркало отражалось в другом зеркале, которое было прямо перед нами за стойкой бара. И я увидела бесконечный сужающийся коридор. И трёх человек в нём. И то, как они были нечестны друг к другу. То, как они скрытно трогали друг друга.

Я спросила дядю Николая, почему я смогла это увидеть. Он коснулся пальцем моего лба и сказал:

— Все люди видят из одной точки. Вот отсюда. А ты видишь из двух.

— О, это в два раза лучше, — обрадовалась я.

— В бесконечное количество раз лучше.

— Почему, дядя Николай?

— Пространство больше точки в бесконечность раз.

Мне это очень понравилось. Я слышала в этом его «про-стран-ство» бесконечные «странные страны», и это было восхитительно таинственно и мощно.

Но он испортил это моё ощущение. Он стал говорить про «неразрывную связь пространство-время», но в слове время было «бремя». Я знала про «бремя». Голоса взрослых использовали его вместе со словом «отродье», и это, мне казалось, было про меня. Поэтому ни род, ни время я не любила.

А потом я и вовсе сильно расстроилась, так как выяснилось, что тогда – со мной – дядя Николай был несвободен. Он взял вдруг и сказал, что ему дали волю. Так и сказал: «Меня уволили, милашка».

— Это она тебя пленила? — спросила я.

— Кто? — не понял дядя Николай.

— Старая?

Он посмотрел на меня и вздохнул:

— Говорят не так. Говорят «пожилая».

— Я и говорю – полуживая, — ответила я.

⁂

И к вечеру того злосчастного дня, когда моё неуместное высказывание про ложь подняло бурю, я так и не поняла, в чём дело. Бабка давала дяде нагоняй, и звучала она необычно властно – даже для неё. Речь, я чувствовала, шла обо мне. В том смысле, что они не знали, что со мной делать. «Вторая – лучше», — прозвучали такие слова.

«Лучше ль, не лучше ль – вы бы лучше мне дали с ней поиграть», — подумала я. Но они стали говорить совсем уж сложными словами.

Потом мне заказали моё любимое: салат из оливок с креветками и желе со вкусом томата и сельдерея. Отсадили в другую комнату. Не очень дружелюбно.

А совсем к ночи мы поехали в усадьбу, и я радовалась, что в этот раз над машиной ничто не ревело и не жужжало, как обычно. И машина была одна. И обычная, а не длинная.

«Не мы едем, — подумала я. — Это меня везут».

На пути назад дядя-Игрок целый час со мной и словом не перекинулся. Включил вместо этого радио. Я тонула в одиночестве, и голос этот врезался мне в память.

«У мира нет встроенного замысла и предназначения. Просто мутации репликатором – и лишь в эти конкретные моменты проявляется воля, состоящая в выборе конкретного варианта видоизменённой копии».

— Что такое репликатор? — спросила я дядю.

Он сначала молчал, а потом сказал, что всё это ерунда, и он не знает, как объяснить. Зато по губам шофёра, которого видела в зеркало заднего вида, я явственно прочла:

«Ересь!»

Ерунда не ерунда, но радио он не переключил.

«Но и выбор этот не несёт в себе какого-то продолжающегося смысла, кроме презрения священной случайности».

«Точно ересь», — подумала я, раз уж какую-то случайность назвали священной.

«Вины человека нет, в том он ограничен тем, что ему предоставила в качестве осязания, обоняния, слуха, зрения, языка и самосознания длинная лестница предыдущего эволюционного отбора».

— Видишь, дядя, — попыталась помириться я, — значит, ты тоже не виноват.

Тогда дядя-Игрок всё же выключил радио, приказал остановить машину, потом вышел, вернулся и откупился от меня двумя длиннющими, скрученными в косичку карамельными батончиками в шоколаде.

Из-за всего этого мне стало как-то сонно и даже не захотелось в тот раз считать деревья Джошуа, хотя они так причудливо и притягательно изгибались на фоне заката. Поэтому я придумала, что смотреть слишком долго на такое дерево в сумерках опасно – а то вдруг я потом во сне увижу упавшее дерево.

Грядущей же ночью я его там и увидела.

И мне повезло, что дорога из Звезды-в-Пустыне к нашей усадьбе – почти прямая. Потому что в самом конце, где авто стало поворачивать, поднимаясь на наш холм на берегу океана, меня мгновенно укачало. Когда я выходила из машины, меня вырвало.

А потом я надолго заболела.

❡

За спасибо

[Год господень 7]

[Западные территории Северной Америки, город Звезда-в-Пустыне]

[Николай]

❡

Увольнение – всегда волнение. Потом расслабление. Но пока расслабления не было.

«Суки, конечно. Верою-правдою. Не один год телохранителем в непростой обстановке. Какая вожжа под чей хвост?» — вхолостую стреляли мысли в голове Николая.

Он, теребя в кармане последний выпускной чек, подошёл к лифту. Президентский люкс обладал и статусом, и отдельным лифтом. Николая, однако, охрана направила к лестничной шахте.

«Гранд-лифта не достоин. Уже недостоин, — отметил он, с неудовольствием отмечая, что опять забыл вынуть брючины из носок. — Ну ок».

Мысли его были беззлобными. Он толкнул дверь в лестничную шахту, почувствовал на лице сухой ветер оттуда, ступил внутрь.

Прошёл пешком четыре пролёта. Высокие потолки у люкса – в два этажа. Пустота. Не было даже пыли. Его величество бетон – и всё. Прошёл. Вышел. Делов-то.

Дверь из шахты открылась с тягучим щелчком, как иллюминатор огромной стиральной машины. Николай оказался там, куда курсировали обычные общественные лифты. Тут пахло дешёвой поддельной лавандой. Зато был ковролин. Так привычнее.

«Что вы всё время валяете дурака, говорят, — думал он. — А как с вами ещё быть, спрашивается? Вы же здесь идиоты все поголовно на этой стороне океана. Тем более, что дурак сам валяется. Эх, кто ж теперь девчушку нормальным коктейлем попоит?»

Николай зашёл в лифт и нажал на кнопку «-1. Гараж». Параллелепипед, пару раз чавкнув, поехал. Это заставило Николая представить над потолком лифта большие тёмные чугунные колёса. Но главное – тросы. Тросы, по всей шкуре которых торчат отторгнутые волоски металла.

«Или всё-таки я недостаточно не-дурак? — думал Николай. — Учуяли, мож, интерес излишний? Да не… не учуяли».

Чтобы ещё более подогреть пассажира, механизм захлебнулся и пару раз дёрнулся.

— Тьфу-ты, пропасть, — выругался Николай в одиночестве лифта. — Вокруг, почитай, тысяча миль пусто-пустой пустыни. Но нет – им понадобилось строить не на все четыре стороны, а вьверьхъ.

Как раз к тому моменту, когда Николай отогнал дурные мысли, он и прибыл. За дверью лифта оказался не только этаж для парковки. Там, стоя перед сдвижными дверьми, был ещё и некий индивид. Инвалид. Точнее, он не стоял, а сидел в своём катающемся кресле.

«А!» — вспомнил Николай.

Это был тот самый – который подкатил тогда на ковёр пустого игорного зала, где Николай беседовал со своей подопечной, глядя в потолок.

Ну да бог с ним.

Выходя из лифта, Николай, однако, запнулся. Вовсе не из-за узнавания инвалида. Просто злосчастный лифт проехал мимо добрых пять дюймов. Николаю в этой связи вдруг рассудилось, что нужно бы помочь немощному преодолеть порог.

Так он и сделал. Вышел из лифта и взял ситуацию в свои руки.

— Держитесь, — сказал он, схватив инвалидное кресло сзади за поручни.

Инвалид проглотил помощь молча. Они вкатились в лифт. Николай вкатывал коляску, удерживая её горизонтально. Частично – на весу. Он давил на поручни вниз; коляска катилась подконтрольно. И был тогда скачок вниз по ступеньке. И скачок тот был в те самые пять упомянутых дюймов. И был порог. И было мягкое приземление внутри лифта. Николай рывком головы избавился от наваждения. Ещё не хватало вспоминать то, чего быть больше не может.

Обладатель кресла сказал:

— В исключительно коллинеарном намерении выражаю вам благодарность. Также свидетельствую нулевую погрешность в своём суждении, оценивая так ваш порыв.

«Наверное, ещё подсобить просит, убогий», — не понял толком Николай его реплики.

Он прикинул, не давление ли это, но ничего не решил.

— Куда вам нужно? Я сопровожу ненадолго, — сказал он.

Ясно ведь, что лифт и на другой этаж приедет с зазором, труднопреодолимым для коляски.

Они остановились на нулевом.

В лобби вкатились ровно. Тут были люди. Было просторно. Свисали люстры высотой в дом. Медленно прокручивался огромный цилиндр входного портала. Вновь прибывшие в отель лудоманы скрипели чемоданами. Ящики телевизоров молча висели высоко, подвешенные за те места, где у них должны были быть уши, будь они головами кубоголовых существ. На экранах катились справа налево синие бегущие полосы с белыми буквами. Иногда буквы становились красными. Это должно было означать, что кого-то следовало срочно продавать.

— Ну? — спросил Николай, остановившись посреди холла.

«Туда», — беззвучно указал рукой сидящий.

Николай пошагал «туда», и вскоре вектор их движения уткнулся в широкую дверь «Только для персонала».

«Туда-туда», — ткнул в направлении двери инвалид.

Николай на секунду замялся, как бы половчее открыть дверь – вверху к ней была прикручена возвратная пружина. Быстро сообразил: развернулся спиной и вошёл, пятясь и утягивая за собой кресло.

Там был широкий коридор. Никто не обратил на них внимания. Они прошли три разветвления. На одном из них был даже пост охраны. И наконец снова уткнулись в дверь, которую преодолели тем же способом.

С той стороны был холл правого крыла отеля – общественное пространство.

— И зачем мы… — начал было Николай.

Но человек сказал:

— Мне надо срочно в мой туалет (подходящий для меня). И в этом нет никаких сомнений.

— Что ж, без сомнений так без сомнений, — проговорил Николай, втолкнул коляску в специально оборудованную уборную и оставил парня наедине с самим собой.

«Можно было и по обычному коридору пройти, — пробормотал Николай себе под нос, ожидая спутника. — Сэкономили-то секунд двадцать. Может, и не ждать мне его?»

Тут, однако, пришла ему в голову одна мыслишка. Он одернул на себе рубашку так, что цветы на ней завозмущались.

«Проверим», — решил он.

Когда инвалид выкатился, Николай подхватил коляску и, ничего не спрашивая, двинул обратно в тот коридор. На посту охраны он не пошёл прямо, а свернул направо. Он мгновенье раздумывал, поймать ли взгляд постового и кивнуть при этом на инвалида или просто пройти. Выбрал второе. Сработало. Их не остановили. Они прошли ещё по нескольким коридорам, вышли в гараж особого назначения, пересекли его и выкатились на улицу.

Тут тоже был пост охраны. Но что такое пост охраны по сравнению с высоким палящим солнцем? Тьфу на этот пост – Николай стоял с закрытыми глазами, вытянув подбородок вверх. Он так и не смог привыкнуть к этому орущему солнцу – за всё время работы в этом городе не смог.

И они покатили по плотному асфальту, огибая весь огромный отель снаружи, чтобы войти в него вновь, но уже там, где положено всем.

— Вас как зовут? — спросил Николай. И тут же добавил: — Я Николай.

— Безнин, — просто сказал человек в коляске.

«Надо же, — молча пошутил Николай, — умеет всё-таки в односложные фразы».

Удивительно хорошо живётся асфальту в тех краях, где бывает только тепло и очень тепло. Никаких тебе трещин. Коляска катилась – одно удовольствие.

— В номер вам помочь добраться?

— Меня определённым образом… выселили, — сказал Безнин.

— А, — сказал Николай понимающе. — А деньги есть?

— Нету, — вновь проявил чудеса лаконики Безнин.

— Вот и хорошо, — заключил Николай. — Вещи ваши где?

Спутник похлопал рукой по притороченному к креслу портфелю.

— Это всё?

Тот кивнул.

— Вот и прелестно, — сказал Николай, сворачивая вниз на спиральный выезд с подземного парковочного этажа.

Через полчаса они уже катили в Николаевом пикапе вон от центра города. В кузове лежало свежеоткрученное пассажирское сиденье. Крепёжные шайбы, не убранные по рассеянности или из-за безразличия, катались от борта к борту.

⁂

Жёлтая полоса по краю гладкой дороги – как и всегда – радовала Николая за рулём. Справа сидел Безнин. Коляска его чуть каталась вперёд-назад, так как привязать её пришлось медицинским жгутом. Ничего другого не нашлось. Безнин не возражал. Николаю показалось, что на его лице наметилась улыбка.

Левый локоть Николая, а также предплечье и кисть руки с сигаретой в ней, высовывались наружу в полностью открытое окно. Ветер из пустыни пролетал мимо, не беспокоя ездоков внутри благодаря удачной аэродинамике кабины пикапа. В салоне красовалась длинная панель из цельного дерева. То был срез ствола старого ореха под толстым слоем великолепного лака. Панель явно была демонтирована с какой-то машины класса люкс и просто прикручена сверху на штатную торпеду небогатого пикапа Николая.

«Нун-та-нун-та», — играла бодрая музыка, пришедшая, как могло показаться Безнину, откуда-то с берегов Юго-восточной Европы. Небритость Николая отражалась во всех трёх зеркалах. Безнин видел её лишь в одном – центральном. Николай повернул его так, чтобы взгляды их могли встречаться через отражение.

— У меня пока перекантуемся, — сказал Николай и подмигнул. — Мне тожеть скоро съезжать придётся, чую. Уволили меня, любезный Безнин. Охраной промышляю понемногу. А вы зачем в Звезде-в-пустыне? Не игрок, смотрю. Нормальным-то людям в этом городе места мало.

— Говорю не только лишь с целью поблагодарить, но и чтобы высказаться, — сказал Безнин.

По лицу Николая скользнула грустная усмешка.

— Это хорошо, приятель Безнин, это хорошо, — сказал Николай, решив, что мысль Безнина была тем самым завершена.

Тот, однако, продолжил:

— Я был приглашён сделать доклад.

— Докла-ад, — протянул Николай, но тут же пожалел о выскользнувшей интонации удивления. Было невежливо сомневаться в способности Безнина делать доклады. — Доклад – это тоже хорошо.

Город иссяк. Они ехали уже по голой почти пустыне. Тут и там попадались лишь сараи и низенькие – в пол роста – строения, являющиеся входами в погреба. Вскоре показалась группа домов, с десяток. Туда и свернули.

— Вот я голова садовая! — громко хлопнул себя по лбу Николай. — Звонок-то сделать забыл. Придётся нам к вечеру ещё в город съездить.

Дом Николая был простейшей возможной формы, если бы не одна деталь. Высокая двускатная крыша. В этой местности, где дожди случаются пару раз в год, а снег был последний раз в ледниковом периоде, это было излишеством. Безнин с удивлением рассматривал буйство цветов черепицы.

— Сразу в глаза бросается, да? — самодовольно спросил Николай. — А знаете, почему именно его арендовал? Переплатил, замечу. Простых ответов типа «красиво» – не предлагать.

Не раздумывая, Безнин ответил:

— Каминная труба вынужденно длиннее, следовательно, лучше тяга. Значит, в огне вы цените более всего звук. Плюс отдам процентов десять на вероятность того, что вы имеете милые воспоминания о чердаке или чердаках как явлении.

Рука Николая как была на ключе зажигания, готовая его повернуть и вытащить, так там и прилипла. Глаза его расширились.

— Та-ак, друг Безнин, и что там у тебя за доклад? Уверен теперь, дело стоящее. Сиди пока, я пойду пару досок найду – выкачу, чтобы не корячиться.

И Николай пошёл за досками, переваривая тот факт, что парень не только выдал правильный ответ, но и то, что сам Николай в нём недоглядел.

⁂

Николай катил кресло от пикапа к дому. На спрессованном оранжевом песке оставались тонкие дуги следов, огибавшие редкие кустики колючек. Расстояние было значительным.

— Почему вы не паркуетесь прямо у дома? — спросил Безнин. — Спрашиваю не только из-за того, что сочувствую вашей трате сил, но и…

— Не трудись, мне не трудно. Территорию так помечаю. От машины до дома – считай, всё моё. Видишь, тут ни заборов, ни даже дорожек, как у вас на развитом востоке… Ты же с востока?

Безнин задумался.

— С востока ли я? Определяя восток как территорию, которая проживает формальную дату и время несколько раньше запада, можно сказать, что я севера. Но тогда стоит в том же ключе определить севе…

— Я понял, дорогой Безнин, понял, — прервал Николай. — Ты знаешь, почему мы с тобой дураки?

— Почему? — не понял Безнин.

— Потому что доски оставили у машины. На крыльцо-то мы как с тобой заедем?

Провозившись какое-то время с логистикой, они оказались наконец в доме. Встретил их прежде всего ярко-шахматный пол. Контраст между черным и белым заставлял мозг обманываться и видеть на углах всех квадратов то, чего там не было, – фантомные мерцания яркости. Сверху на это буйство надменно взирал толстый округлый холодос, который умудрялся отражать в своей стальной поверхности что угодно, кроме клеток пола. Был стол со стулом. Был кухонный «верстак» с двумя раковинами да пара шкафов. Больше ничего не было. Совсем.

— Тут есть ещё две комнаты, — успокоил гостя Николай, заметив, как тот осматривает пространство. — Выровнял сам стену, наглухо заклеил обоями, а потом бритвой прорезал контуры дверей. Незаметно теперь открываются.

— Бритвой? — переспросил Безнин.

— А чем же ещё? Ты пробовал резать хорошие обои ножом?

— Не пробовал.

— Вот и не пробуй. Дело гиблое.

Николай тем временем спорыми движениями накрывал на стол.

— На вот, выпей соку, — подкатил он Безнина к столу. — Вот что ты за человек, и присесть тебя не пригласишь.

Николай похлопал парня по плечу. Тот с видимой благодарностью принял высокий стакан с соком.

Ели они молча. Из приоткрытого шкафа подглядывали стоящие в ряд консервные банки с супом. Кран отмерял время в раковину строго периодическими каплями. Занавеска на чуть приоткрытом окне сигнализировала иногда смену тренда в розе ветров. Летала муха. Нет, две мухи. Поскрипывало кожей кресло под Безниным. Ну и Николай нарушал тишину не очень аккуратным обращением с ложкой. Больше ничего не происходило. Совсем.

⁂

Они сидели за столом и клевали носами. Растёкшееся по комнате умиротворение прибывало как вода в ванне перед купанием. Под потолком скапливалась дремота.

Безнин вдруг заёрзал в своей коляске. Рама её издала характерный скрип. Кожаное полотно, служившее сиденьем и спинкой, зашуршало.

Николай всё понял:

— На подступах?

— Угу, — промямлил парень.

— Вошь мне в бровь, — сказал Николай, подрываясь со стула. — Что-то совсем я нюх растерял. Но идея имеется!

Он распахнул одну из двух скрытых дверей толчком ладони, скрылся в соседней комнате и стал там шуршать вещами и чертыхаться. Победив то, с чем боролся, он волоком вытащил через дверь тренажёр. Беговую дорожку. Дверной косяк получил при этом ранение, но выстоял.

Далее имела место сцена промышленного вандализма. Бывший телохранитель извлёк из нагрудного кармана складную бритву с опасным лезвием – раза в два больше стандартной. Через минуту конвейер-полоса валялась в углу бесформенной кучей резины. Посреди комнаты теперь стояла стальная рама с двумя длинными поручнями. Николай потащил её во вторую комнату – в этот раз аккуратнее. Конструкция, хоть и без зазоров, но проходила. Дверь туалета оказалась, однако, на дюйм уже. Николаю пришлось брать в руки топор и демонтировать короб двери. Проделав это без единой лишней щепы, он внёс-таки бывший тренажёр в уборную. Затем нечеловеческим усилием поднял его и водрузил аккурат вокруг унитаза. Выдохнув красной мордой, он сказал:

— Вуаля. Фух.

И сел на закрытую крышку унитаза перевести дух.

— Вы знали, что слово «спасибо» происходит от понятия «спасти»? — спросил Безнин.

Николай посмотрел на него снизу вверх, исподлобья, но по-детски заинтересованно.

— Догадывался как бы, — неуверенно ответил он, чтобы не поминать Бога всуе. — Наверное.

— Спасибо тебе. Ты меня спас, — сказал парень.

Николай кивнул, улыбнулся и пошёл в свою комнату – подремать. Приближался вечер. Пустыня за окном начала наполняться звуками животного мира.

⁂

Часам к десяти вечера решили поехать в город. Вернее, Николай решил и уведомил об этом Безнина. Оставаться ему одному дома не предлагал.

— Поужинаем в круглосуточном дайнере заодно, — объяснил он. — Деньги пока есть.

— Я только за.

Помогая парню усаживаться в коляску, Николай увидел среди вещей на его прикроватной тумбочке одностраничный проспектик.

— Гляну?

Получив разрешение, он пробежался по броским подзаголовкам, по части текста. Называлась бумага крайне вульгарно: «Чую жопой». Однако и тон, и вокабуляр, и дизайн были выдержаны в строгом бизнес-стиле. Изображение для привлечения внимания показывало покерный стол, игроки за которым сидели в инвалидных колясках.

— Ни хрена себе, — сказал Николай. — В машине расскажешь.

На дворе темноту южной ночи разрезал один-единственный фонарь. Царило безветрие, но тени плясали: на проводе восседала ворона. Или ворон. В ночи было не разобрать. Опыт, сын ошибок, помог в этот раз загрузиться в машину быстро и без стресса.

На дороге не было никого, кроме шарахающихся от света фар ящериц.

— То есть, ты хочешь сказать, — медленно и почти вкрадчиво проговорил Николай, — что если посадить нормального… извини, вполне здорового мужика во…

Он стал подыскивать термин.

— Во что-то типа инвалидной коляски, — помог Безнин.

— Ага, — подхватил Николай, — но напичканной датчиками, и заставить резаться в покер, бедняга будет елозить задницей и выдавать свои намерения?

«Надо же – намерения, — подумал Николай. — Так и говорить научусь. Ещё бы сказал – замысел».

Пикап его продолжал нещадно разгонять ящериц, не имея на то никакого намерения.

— Это добротное описание, — ответил Безнин, — учитывая, что понятию «намерение» в естественных языках нет однозначного определения. Тут встаёт вопрос о предопределённости…

Николай стал крутить ручку, опуская окно. Стекло премерзко засвистело от трения.

— Душно что-то. Короче, Безнин, я понял: все сто́ящие игроки давно приноровились держать в узде фейс и грабли. И не дёргаться…

— Да, плечевой пояс тоже все неплохо контролируют, — вставил Безнин. — Но не то, что ниже.

Николай потёр подбородок.

«А зачем?» — думал он. Но ему не хотелось понижать планку беседы вопросом, который Безнин, как был уверен Николай, сочтёт глупым.

— Друг другу по ходу всей игры передают? — уточнил Николай.

— Да. Полный контекст включает в себя взаимность подсказок и готовность к усложнению игры. Это смена онтологии соперничества. Кресло передаёт данные в ошейник. Там тринадцать тепловых элементов по окружности…

— Полагаю, на этом ошейнике тебя и срезали? — усмехнулся Николай. — Получше не мог придумать, куда прилепить?

Безнин вздохнул и тоже приоткрыл окно.

— Я ещё не презентовал. И говорю это для полноты картины, а не чтобы… Просто так говорю, — замялся он.

Николай чуть подпрыгнул на сиденье.

— Что ж ты делал тут тогда, коли успел прожить все деньги подчистую? Или проиграл?!

Он пристрастно посмотрел на спутника.

— Полагаю, я был намеренно обманут, — сказал Безнин. — Двадцать девять дней назад некий господин выслушал меня, предложил помощь в представлении профильному магнату, изготовил для меня этот проспект.

— Взял деньги и пропал? — предположил Николай. — Много взял?

— Три месячных пенсии.

— Дела-а. Ладно, разберёмся. Четвертачок есть? Позвонить надоть.

Машина остановилась возле ряда городских телефонных будок. Николай получил из рук товарища монетку и отправился совершать звонок.

⁂

Дизайн типичного придорожного дайнера выстроен так, чтобы люди считывали образы на скорости 40-50 миль в час. Тут, в городской черте с ограничением в 25 миль, неон ресторана выглядел чрезмерно изобильно, не сказать вульгарно. Компенсировалось это названием: «Свет Бетельгейзе».

— Из настоящего железнодорожного вагона переделано, — сказал Николай, когда они входили. — Не подделка, как везде.

Безнин счёл уместным уважительно кивнуть, хотя жест этот был Николаю не виден: он катил кресло, толкая его сзади.

Николай получал через поручни что-то вроде энергии, поэтому и работал локомотивом. Безнин вполне мог двигаться сам почти везде, но совместное перемещение было как-то солиднее, что ли. Как для Николая, так и для Безнина. По крайней мере, так считал Николай. Безнина он спросить не удосужился. И вообще, связь эта представлялась Николаю чем-то вроде той верёвки, что скрепила выпавших с лодки щенка волкодава и медвежонка в известном романе. Себе он, ясное дело, отводил роль волкодава.

В ресторане было всего три посетителя. Николай подкатил коляску к торцу одного из свободных «киосков» – столы были обустроены, как и положено дайнеру, по образу пассажирских мест в поезде. Сам он сел с размаху – плюхнулся на блестяще-красный виниловый пуф всем весом. Впрочем, высокая скорость приземления тут же была компенсирована очень медленным и хорошо слышным выдуванием воздуха из подушки сиденья. Всё здесь имело свой компенсатор. На чёрных квадратах линолеума на полу не была видна грязь. На белых – пыль. А вместе шахматная доска пола и вовсе упраздняла сам вопрос о гигиене. Разве могут такие блестящие штуки быть грязными?

— У тебя что, нет документов? — спросил вдруг Безнин.

Николай опешил, но спасла молоденькая официантка на аккуратных каблучках. Он стал медленно излагать состав своего заказа, обдумывая подоплёку вопроса.

— А я пока подумаю, — отослал Безнин официантку.

Она ушла.

— С чего ты взял? — собрался Николай с силами.

— Ты звонил не отсюда, хотя здесь есть телефон, и ты не мог этого не знать. Лишняя остановка в городе – плата за то, что никто не услышит.

— Допустим. И что?

— Ты служил в охране. Значит, круг твоих интересов – оружие. Но оно продаётся свободно. Значит, у тебя нет документов, и ты интересуешься чёрным рынком.

— Маловато будет данных для такой логической цепочки, — подозрительно сощурился Николай.

— Ты абсолютно прав, — Безнин нисколько не смутился. — Ещё я неплохо читаю по губам. В твоём разговоре было слово «оружейник».

— Чего сразу про это не сказал?

— Мера достаточности меняется по ходу развития ситуации.

— Не поспоришь. Ну, заказывать будешь или как я?

— Как ты.

— Ну вот и славненько, — сказал Николай и громко сообщил людям за стойкой бара: — Нам удвоить.

Часы над стойкой, стилизованные под вокзальные, подбирались к без четверти одиннадцать. В самом углу ресторана рабочий менял прожжённый сигаретой квадратик пола. Дешевизна ремонта – вторая причина повальной любви к шашечным полам. Ряд рамп лупил светом, оправдывая громкое название заведения.

— Ладно, Безнин. Заключим соглашение о неразглашении.

— Даю тотальную гарантию. Сим констатирую, что я только что предоставил всеобъемлющую гарантию полной тайны коммуникации. Одиннадцать сорок шесть сего дня года Господня.

— Убедительно, — признал Николай. — Короче, ты прав, дружище. Но мне нужно не оружие. Хочу один автомобиль отследить – узнать, куда поедет.

Безнин призадумался.

— Не вижу технической возможности это сделать. Варианты с радио-пеленгацией откидываю как крайне сложные для одного человека.

— И тут ты прав. Делается так: под машину на магните крепится контейнер с ультрафиолетовой краской. Толчки и повороты открывают отверстие, краска капает. Потом на развилках, если поставить на свой транспорт прожектор с правильной лампой, можно увидеть куда свернул отслеживаемый.

— Может сработать, — заключил Безнин.

— А то, — кивнул Николай.

Принесли две огромных кесадильи с тщательнейшим образом подобранными кастомными ингредиентами.

— Можешь считать, что повар – я. Только моя инструкция обеспечивает такие вкусовые качества. Тьфу ты леший – я начинаю говорить, как ты.

— Тебе очень далеко до этого, — охладил Николая Безнин и принялся за еду.

Николай подмигнул товарищу: «То ли ещё будет».

— Так что там за магнат был на примете? — спросил он. — Для твоих пердо-ловушек.

— Горыныч.

— Серьёзный фрукт. Поедем к нему завтра сами, ты не против?

— Нисколько.

— Ну вот и чудненько. Ты ж не татарин?

— Нет. А что? — округлил глаза парень. Кресло его скрипнуло.

— У меня на родине татарам лучше не являться без приглашения.

Остаток вечера был посвящён пище, её перевариванию сначала на пути домой, а затем и в кроватях, окружённых со всех сторон оранжевой пустыней.

⁂

Наутро занялись хозяйством. Безнин ездил по дому и смахивал пыль тряпкой на длинной палке. Николай для начала расстелил резину от беговой дорожки в кузове пикапа, походил вокруг машины, поцокал языком от удовольствия – усовершенствование транспортного средства было налицо. Затем восстановил дверной короб между комнатой Безнина и его уборной. Ну а потом принялся мастерить перманентный пандус вдоль крыльца.

Из-за дистанции и разделявших их стен разговаривали мужчины на повышенных тонах.

На небе была редкого типа облачность. Полосы светло-жёлтого, словно рисунок на крыле насекомого.

— Эй, Безнин, ты чувствуешь, что сегодня утро – как будто вечер?

— Нет, Ник, такая перцепция меня не коснулась.

Николай подвигал впустую нижней челюстью, влево-вправо, прилаживая широкую длинную доску под углом к полу террасы.

— Ну как же. Смотри, какое небо.

— Тут не видно! — крикнул в ответ Безнин.

«Ну да, ну да», — бормотал Николай, сам озадаченный своим настроением.

— Ну вот будто кто-то день весь сдвинул вперёд как рубанком по бруску. И уже бац – вечер.

Безнин молчал.

— Слышь, Безнин, вот тебе стопроцентное доказательство: ужасно хочется выпить бутылку пива. Не иначе, вечером пахнет.

Это Безнин услышал. Он выкатил на террасу.

— Тебе сколько градусов, Безнин?

— Решил угробить день?

— Во-первых, я про уклон пандуса. Во-вторых, мне нужна пустая бутылка, чтобы запустить её по доскам – посмотрю, как скатывается. Потом уж тебя отправим на спуск.

— Почему не полную? — спросил Безнин.

— Так а вдруг разобьётся.

— Может, консерву с супом? Она жестяная, — продолжал издеваться парень.

— Вот ты злой, друг Безнин. Были б у тебя ноги – ходил бы, поди, и пинал всех. Вот!!! — взревел вдруг Николай и хлопнул себя по предплечью.

На коже его было красное пятно.

— Ты где видел комаров утром?! А? И что вообще они делают в пустыне?

Терраса вдруг и впрямь окрасилась нежно-пастельными тонами теней. Насчёт облаков Николай не врал. Доски тихо защёлкали под колёсами: Безнин подъехал к дальнему краю дома, чтобы выглянуть из-под навеса и воочию убедиться в наличии феномена.

— Давай двадцать пять, — сказал он.

— Чего?

— Градусов. Столько не страшно. Восприятие мира действительно подменено. Что касается комаров, то это нам мир являет себя пустыней вокруг. Для них же вся вселенная – это чей-то прудик с золотыми рыбками. Этого достаточно для размножения.

«Или выгребной ямы», — подумал Николай.

— О! Опять, — воскликнул он, убивая очередного гнуса. — Чегой-то они тебя не жрут, скажи пожалуйста?

— Запах кожи. Уникален, как отпечатки пальцев.

— То есть, я им нравлюсь? — спросил Николай.

— Ты им безразличен. Пахнешь вовсе не ты, — холодно сообщил Безнин.

— А кто же, чорт тебе за ногу?

— Комары ориентируются на других паразитов. Которые живут на коже. Бактерии, лишайники, вирусы. У них своя жизнь. Свой лес. Свои джунгли.

Николай отмахнулся:

— А, все паразиты, один леший. Все гады.

— Не все. Самый крупный вид комара, например, и вовсе пьёт нектар. Не кровь. Красиво пьёт, как коктейль через изогнутую соломинку. Он ещё имеет металлически синие, жёлтые, пурпурные чешуйки. Переливается на солнце. Выглядит как драгоценность – и не трогает человека.

— Ты что-то больно цветасто их защищаешь. Вампир что ли сам? — спросил Николай, выпрямившись и уткнув кулаки себе в почки.

Пандус был готов. Жёлтые облака улетучились.

— Повторю: всё зависит от восприятия, — ответил Безнин. — Есть три совершенно разных семейства комаров. Разделились ещё в меловом периоде. Нельзя их под одну гребёнку. Это раз. Ну а во-вторых, это ведь соплеменники твои – люди – хотят, чтобы ты умер и унёс с собой в могилу всех паразитов, которых ты накопил за жизнь. А паразиты как раз хотят тебе процветания.

Николай аж головой встряхнул от силы постулата Безнина.

— Вот тут ты прав как никогда, дружище. В общем так: от одной бутылки пива тебе не отвертеться. А мне – от двух. Я требую плату за выполненную работу. Съезжай давай вниз. Пробуй. Удачного первого полёта.

И Безнин скатился под углом примерно в двадцать пять градусов, не притормаживая. Коляска от страха собралась всеми своими нервами и молча исполнила трюк, не звякнув ни болтиком. Песчаная пыль двора от такого неожиданного вторжения даже не успела опомниться. Так и осталась лежать, не взлетев ни на дюйм.

⁂

Машину решили забрать ближе к вечеру. А пока, от греха подальше, пошли вдоль пешеходного бульвара. Николай позвонил из телефонной будки «оружейнику».

— Пешком доедем, — сказал Николай после разговора.

— Перед тем, как зайти, нужно посидеть в кафе. За столиком, вынесенным на тротуар. Это принципиально. Настаиваю со всей определённостью, беспокоясь о нашей эффективности и безопасности, — выпалил одним духом Безнин.

— Жопой чуешь? — понимающе сказал Николай.

— Так.

Николай кивнул с молибденовым спокойствием, и они пошли. Тут же правильность выбранного пути стали подтверждать приятная тень невысоких, но плотных деревьев бульвара, блеск красных ягод на их ветвях и приятные запахи из многочисленных забегаловок. Спешки не было. Они поторчали у лавки с плетёными корзинками и скворечниками. Потрогали дверные колокольчики на витрине хозяйственного магазина.

Уселись наконец в кафе. Столик был круглым, но зато облицован смальтой. Всё той же шахматной доской. Но, правда, максимум для шашек: бежево-розовое (не чёрно-белая классика) шахматы не потянут. Крышки баночек от джема тоже стремились к шахматному идеалу, но достигли лишь красно-бело-малинового тартана. Гейзерный кофейник раскованно отражал на все восемь граней безо всякого узора.

— Ты хочешь проследить, куда увезут ту девчушку, с кем я тебя видел? — спросил без подготовки и в лоб Безнин.

Николай почувствовал, что события проходят предельную вилку сценариев в данный конкретный момент.

— Да, друг Безнин. Чую я, дрянное с ней творят. Сьверьбит мне.

— А в полицию обратиться?

— Есть смысл писать заявление на тех, чью машину в пути сопровождают сверху два вертолёта?

— Пожалуй, нет, — согласился Безнин.

Он вдруг указал на какую-то женщину:

— Что видишь? Одним словом. Одним!

— Красную блуз… А, чорт. Одним…

— Достаточно. Спасибо.

Николай пожал плечами. Через какое-то время Безнин вновь огорошил вопросом:

— А этот мужик?

— Хромает.

И вновь, после паузы, был вопрос и указание:

— Этот.

— Заполнил.

Николай погрузился вдруг в Созерцание с большой буквы. Вот он видит человека, который сидит на кресле, закинув ногу на ногу. Вместо тапочек у него – зелёные стоптанные на пятках туфли. Потом он понимает, что человек шагает по улице.

— Слышь, Безнин. Что-то я рассудком потёк, по-моему…

— Этот! — потребовал Безнин.

— Так это я, брат.

— Всё. Пошли. Быстро, — приказал Безнин. — Оружейник сейчас тоже будет вне адекватности. Воспользуйся, насколько сможешь.

Они зашли в багетную мастерскую, которая была совсем рядом за углом. Прошли вглубь помещения. Николай обронил как бы в никуда: «Серебристую бы». Через минуту их провели в заднее помещение.

Там был обычный на вид оружейный магазин. Николай оставил коляску с Безниным недалеко от входа, а сам пошёл общаться с хозяином.

Тот с деревянной медлительностью подал в руки Николаю чёрную коробочку размером с брикет сливочного масла. Николай повертел её, что-то тихо поспрашивал. А потом разговор перерос в препирательство.

— Ты же говорил, что я уложусь.

Оружейник почесал глубоко под подбородком, в складках шеи:

— Ничего подобного. Ты мне лишь сообщил, какой суммой располагаешь.

— Ну?

Лицо-тарелка уставилось на Николая:

— Коню своему нукать будешь. Я тебе цену не называл.

— Так за каким лядом ты меня приглашал, коли знал, что не потяну?

Николаю удалось вывести из себя даже такого флегматичного, не сказать – ленивого, человека.

— Ты чо орёшь на меня, молодой? — сказал оружейник. — Иди, пока цел.

После этого Николай вернулся, ухватил спутника и выкатил его на свежий воздух. Пройдя квартал, он купил два больших стакана пива. Они уткнулись мрачными лицами в стенку над узким столом в виде полки. Пиво было ополовинено. На грязно-бежевой кафельной плитке были чьи-то рисунки чем-то чёрным. Пены на остатках пива не было.

— Не в адеквате копытами стучит – ты был прав, — сказал Николай. — Какой, сука, липкий день.

Безнин вытащил откуда-то из-за своей спины чёрный брикет:

— Держи.

Николай сверкнул глазами по сторонам и спрятал объект за пазухой.

— Спёр?! — выдохнул он. — Но как?

— День такой. Липкий. Ты не ошибся.

— То есть это не ты?

— Украл, конечно, я, — спокойно ответил Безнин. — Но причина всему не я. Солнце.

Николай махом допил своё пиво.

— Это можно какими-то приборами засечь?

— Нет таких приборов. Пока. Но детекторов-накопителей полно. В будущем их можно будет изучить. Каждая фотопластинка – такой детектор.

— Пластинка? В смысле – фотография?

— Нет, именно первичный слой эмульсии. Слайд или негатив. Теоретически, можно что-то извлечь из непосредственного позитива, если такие будут. Но карточка, которую породил свет фотоувеличителя, не сработает.

— Потому что просто лампа?

— Да. Нужен массив атомов, на который непосредственно воздействовало светило. Солнце. Фотоны, которые рушили эмульсию, должны быть «родными», вылетевшими из самой звезды.

— Солнце может оставить такие следы?

— Солнце не может не рать.

— «Рать»?

— Можно «быть», можно «спать», можно «светить», можно «излучать». А Солнце может только «рать». Глагол такой.

— От имени бога Ра?

— Наоборот. Это он украл своё имя у глагола и вытер его из людской памяти. Изначально – действие Солнца называется «рать».

— Ну, брат, ты загнул.

— Поспешим, Ник. Надо ещё под машину подложить.

Оставив полстакана недопитого Безниного пива, они двинулись дальше вдоль линии липкого дня.

⁂

— Не отложить ли на завтра, Безнин?

— Устал?

— Не без этого. Признаться, неловко мне.

— Из-за моей кражи?

— Да бог с тобой. Я б полмагазина вынес, будь на моей стороне удача. Заноза в другом: вот я даже когда пьян, я себе верю. Хотя не стоит. А сейчас – не верю.

— Мне, видимо, тоже.

Николай крякнул и потупил взгляд. Но всё же сказал:

— Не открою тебе тайны, друг Безнин: ты ненормальный.

Тут Николай хлопнул себя по ляжкам:

— Давай-ка монетку бросим! — всплыл наконец его обычный оптимизм.

Безнин тогда поинтересовался:

— Бросить монетку – что это, отказ от решения или же собственно решение?

Николай начал было вновь погружаться в пучину липких сомнений, но тут же ухватился за опору:

— Что, Солнце и монетке не даст спокойно упасть?

Безнин задумался. Он думал перед ответом дольше, чем когда-либо до сих пор. Но признал:

— Даст. Думаю, даст.

Бросили монетку. Выпало ехать на дело. Поехали на дело. Обошли злосчастный треугольный цилиндр несколько стороной, загрузились в пикап и поехали в казино-отель, где проходила служба Николая.

— Тебе не следует нервничать, — приободрил Николая Безнин. — Я здесь примелькался, ведь целый месяц ездил по этим коридорам. Никаких чудес.

— Хорошо-хорошо. Скрывать не буду: я уж было, дурак, подумал, что сила какая при тебе. Катим-катим.

Прибор – краско-капалку – установили без происшествий. Проникли в особую зону паркинга да и подсунули магнитный брикет под днище. Проще простого. Николай пару мгновений поколебался, на какую именно машину из трёх, принадлежащих кортежу, бросить выбор. За неимением факторов для принятия решения, поставил на ту, что стояла посредине.

«Какой рукастый оружейник-то. Вот ведь плосколицая бестия. Ни капли краски. Вообще не замазался», — подумал Николай.

На улице, стоя-сидя под уставшим уже за день Солнцем, они взглянули друг на друга. Бремя греха взял на себя Николай:

— Ну что, чем зальём остаток дня, чтоб ему пусто было? Пиво или бурбон?

Монетка решила, что бурбон. Поэтому весь вечер новый пандус терпел экзерсисы Безнина, а Николай, развесив уши, слушал сказки про пять Великих Правителей, которые не правили, но исправляли.

⁂

На следующий день поднялись поздним уже утром. Не позавтракав, принялись планировать.

— Не стоит ли обратиться к другому воротиле? — спросил Безнин.

— Да нет, — сморщил лоб Николай. — Покером в этом городе заправляет именно Горыныч. Консультантишка твой был прав. Как, кстати, его зовут?

Безнин порылся в портфеле и протянул Николаю визитку.

— Не знаю такого. Впрочем, наверняка одноразовая карточка. Смотри в городе по сторонам, может увидишь его. В общем, думаю, просто повторим сегодня. В ту же воронку снаряд не прилетит.

— Некорректная логика, — отрезал Безнин.

— Сегодня другая смена у охраны. В ночь дежурят. Не бывает так, чтобы не сменились утром.

— Описание наше оставили на вахте наверняка. Тем более, что оно укладывается в три слова, включая предлог.

Николай кисло улыбнулся.

— Чтобы расписаться в своём позоре? — сказал он. — Ну-у, не думаю. Сглотнули вчерашнее, а к утру напились. Как и мы. Вот и вся недолга. Ты будь проще, любезный Безнин.

— Тем не менее: надо что-то кардинально изменить в подходе, — упорствовал парень.

— А что ты изменишь? — отмахнулся Николай. — Секретарю звонить? Так мы тут ещё месяц куковать будем. Проход один, лифт один. Внизу его ждать? Из коридора удалят заблаговременно. В лобби точно не подпустят. Да и не ходит он там.

— А как же поговорка «Гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно»? Я видел, здание оборудовано люлькой для мойщиков окон.

Николай видимым образом забеспокоился.

— Верхний этаж у Горыныча, — сказал он. — Там окна не открываются. Кроме того, пальнуть может с перепугу.

— Мы просто бумагу к стеклу прислоним. Подойдёт, взглянет, — предположил Безнин. — Ты бы как поступил?

Николай некоторое время силился представить себя заправилой всех покерных игр крупного игорного кластера. Не получилось.

— Не знаю, — признался он. — Кабы я был там как именно что я, я бы, поди, подошёл и посмотрел. Но за мной никогда никто не охотился.

— А за ним охотятся? — спросил Безнин.

— Не слышал о таком. Хотя тип крайне скрытный. Никогда в игорных залах сам не появляется, я слышал. Никогда. Я ж говорю, никто не видел его ни в лобби, ни в залах с автоматами, ни разу.

— Может, он не любит игорного духу. Не все сутенёры пользуют своих жриц любви.

Николай колебался.

— В твоих словах есть смысл. Но признаться, друг Безнин, я даже лифтов побаиваюсь. А тут лифт без крыши да на ветру. Да на двух тросиках всего. Проникнуть-то мы туда, положим, сподобимся. Но боюсь сплоховать на верхотуре, понимаешь?

— Что ж ты сразу не сказал. Надо дальше тогда думать. Пожарим пока яйца с беконом?

Они прибрались после вчерашнего в кухонном пространстве. Николай стал готовить еду.

Потом молча поели.

Умяв завтрак, Безнин почувствовал прилив сил и идей:

— Наймём актёров. Нарядим в нас. Они спустятся в люльке, помаячат у окна. Горыныч прикажет их схватить. Пока охрана будет подниматься на крышу, актёры спрячутся на крыше, а мы – в схожей одежде – сдадимся. Нас доставят к Горынычу. Вуаля.

— Вуаля, два трупа, сыра земля. Да и денег нет на актёров. Фантазёр ты, Безнин.

Тот приуныл. Через некоторое время снова:

— Соорудим огромный стальной лук. Запустим в окно проспект на присоске…

Николай встал из-за стола. Нависая над Безниным, он укоризненно качал головой:

— Ну всё, ты окончательно растерял своё реноме, дражайший Без…

Входная дверь слетела с петель. В комнате как-то сразу образовалась толпа. Через секунд пятнадцать оба планировщика были в наручниках, а Николай ещё и в наножниках – его стреножили полицейскими браслетами за щиколотки. Но это была не полиция.

Потом были кляпы. Скотч поверх кляпов.

Повязки на глаза. Темнота.

Вонь казённого мужского пота. Возня. Перемещение. Хлопки автомобильных дверей.

Старт мощного мотора.

Через полчаса они сидели привязанными к стульям посреди огромного кабинета. Локти их касались друг друга. Повязки были сняты, кляпы вынуты. За окном была высота. Элегантный письменный стол стоял не перед окном, а в углу, где обычно ютятся стенографистки. Большой камин с тремя вольтеровскими креслами перед ним. Полки тёмного дерева. Обширная коллекция статуэток на них – персонажи кинофильмов про роботов. Плотный ковёр.

В комнату вошли три молодых мужчины. Похожие, но не одинаковые. То же относилось и к их костюмам. Костюмы (да и тела, если уж на то пошло) были крепко скроены. Хотя внимательный взгляд заметил бы склонность к полноте у всех троих.

— Вы, едрить вашу мать, кто? — поинтересовался Николай.

Ответил кто-то из троих, но кто именно разобрать было невозможно:

— Мы-то Горыныч. А вот вы кто? Вы за каким хреном Старуху на мине подорвали, ублюдки?

❡

Дымный курьер

[Год господень 7]

[Город Звезда-в-Пустыне. Земля Тхуле. Остров Шашки]

[Грачварон]

❡

Казалось, сам источник зрения её провалился к пятке. Она видела, как колено её резко – подобно хитиновому суставу саранчи – взлетело вверх. Плечо и рука ушли вниз для баланса, удерживая её стоя.

Плотный мат ринга, отказываясь впитывать пыль, всё ещё видел её вертикальной. Грудь её выгнулась вперёд, насколько давали сочленения стального позвоночника. Чёрные лучи рампы спортивной арены ломились откуда-то, слепя, не позволяя смотреть ввысь. Мельчайшие ошмётки боя – грязь, сор, песок, тальк, прах, пепел и другая сыпь бытия – кружились мириадами ничтожеств, как мошка в разрезах солнечного света, бьющего сквозь жалюзи.

И был тук «звонка в дверь».

И был второй «тук».

Но вместе с «письмом» удар-тройка – знаменитый «почтальон десантника» – прошёл впустую. Два быстрых джеба передней рукой… и мощный, яростный, тотальный прямой удар дальней. Но… третий «бам» вручения ушёл мимо. И вот теперь балансирует она на грани падения. И смотрит она – каким-то чудом – сама себе в днище и киль собственной нижней «челюсти». Такой уязвимой. Такой желанной противнику.

Миг – и пришла следующая атака! Но мгновение то случилось тогда, когда сознание и зрение её вернулись в «голову». Теперь перламутровый шлем-яйцо, заменяющий ей и лицо, и зеркало намерений, держался твёрдо. И влетел удар вразрез, когда контратака пришлась на внутреннее пятно вражьего плеча. Все суставы её кричали, испуская миллионы пакетов сенсорной информации. Толпа потребляет не войну, но цифры.

— Клэньг! — безликий шлем противника сошёлся в жёстком и злом соприкосновении с ней. Маска из перламутра, яйцо, скафандр для отсутствия души.

Сплелись они в нелепой связке – в позе, предназначенной для любви, не для боя. И видела она все переплетения каркасов, приводов, гидросуставов. Чётким всполохом запечатлела она в восприятии геометрию двух антропоморфных «тел».

Неумолимый, нещадный, калёный, упрямый, тугой упор. Рычаги локтей пытаются вырвать друг другу руки из плеч.

Неподатливый, тягучий ток времени. Не спорт, но алтарь. Не бой, но ритуал. «Я» моё трепещет только там, где больно.

— Фффрухх, — то пришло не воспоминание, но чёткая ретропроспекция. И стоят они оба. И бесконечно длится тот же миг. Но люди они, не роботы. Люди. Слабые, малодушные, тоскующие по дому люди. И сухожилия рвутся, не карбон. Стылый снежный блиндаж раскрыл над ними свои челюсти, не легкомысленный каркас дисплеев арены для бокса. Не шум праздной возбуждённой толпы вокруг, а свербящий прямо внутри нервов зуд злых крошечных, как вороны и грачи, вертолётов.

И выстрелы. Бесконечные выстрелы. Отзвуки того, что уже случилось, что уже не причинит вреда. Каждый выстрел – как проблеск обратного кадра в сознании. О обратное пламя времени! О всепоглощающее Солнце! О великий дисперсный туман! О Дым бытия. Да не предъявите вы мне счёт за жизнь мою! Да пребудет со мной ваше снисхождение…

Но не удержалось сознание – уже человеческое – внутри черепа, покрытого сукровицей. Сползло сознание куда-то вниз. И полетело кубарем вниз по чердачным хилым лестницам пятен боли в костях. И зацепилось сознание последним крюком за сустав, готовый взорваться. Надулся он глубоководной рыбой – распирает его боль нечеловеческая. И рвётся кость! О растерзание. О тело моё, распадающееся!

И снова вошла она в тело робота, чтобы сбежать от терзаний плоти. Рукотворный страж, оживлённый чужой волей. Обломки механизма сочленения конечностей летят беспорядочно вниз и в стороны. Данные же, трудолюбивые комки информации, упорядоченные, как тропки рыжих муравьёв, бегут вверх. И собираются они в Сверкающие Дымовестные Хабы, чтобы петь там осанны своим муравьиным богам.

Тираны схватки, тараны реальности, разрушив суставы соперников обоюдно и одновременно, предстали финальными выводами. И воскликнул один: «61 гранула преодоления разрушения!» И воздел руки к небу второй: «74», и вторила ему молибденово-муравьиная толпа:

— ЗЭМ-ДЭ-САД!

— ЧЭ-ТЫ-РЭ!

⁂

— Пирмидону-мирмидону. О три удара в дверь, о как болит яйцо головы, — шептала голова спящего человека.

«Если тело можно менять, кто страдает? Я есть я, пока есть боль моя», — снова провалился он в дымный сон.

И полетела тогда птица восприятия – вон, вон из муравьиного царства. И увидел мир, что была то – я. Я – та, кто слушала осанны и судила миллиарды рыжих душ. Та, кто гнила в блиндаже. Без струпьев на голове, но с морщинами внутри лица моего. Каждый выстрел уже случился, и каждый – будет повторяться.

И узавидовало всё сущее сверкающему спокойствию моему.

Левая голова бывшего физика Грачёва окончательно проснулась в поту.

— Эй, Варо́н, — ткнула она тихонько правую голову своим черепом. — Спим?

— Уже нет, — сымитировала слова правая голова по имени Варон одними лишь губами. И немного языком, почувствовала левая голова по имени Грач.

— Сон приснился, — сказал Грач, — что я – баба-робот. Рассказать?

— После дождика как-нибудь, — отворчался от неизбежного собеседника Варон.

Неизбывная реальность быта сиамских близнецов продиктовала: надо вставать. Из-за неточного совпадения периодов сна общее время пребывания в постели и так зашкаливало.

Грачварон на удивление ловко поднялся с кровати всем своим двойным, сросшимся в торсах телом. Он не менее ловко умылся. Затем с минимальными затруднениями оделся. Сшитый в лучшем ателье города тёмно-тёмно-синий в тонкую-тонкую серую полоску шерстяной костюм плотным скафандром облегал двойное тело. Для человека, страдающего обычным бытовым недостатком внимания, Грачварон выглядел, как два очень плотно стоящих друг к другу элитных телохранителя. Подбородки их двигались синхронно. Однако, если у первого над подбородками были пристрастно высматривающие все прощелины окружающего бытия глаза, то у второго веки были всегда приспущены. Он был общим над-слухом. Обе головы и видели, и слышали. Но финальная верификация происходящего была функцией ролевой.

Грачварон подошёл к кухонному верстаку. Его значительный рост позволил ему без труда раскрыть створки навесного шкафа. Руки его – левая у левого тела и правая у правого – действовали по-своему согласованно и ладно. Невероятная ширина пространства между ними позволяла им держать под контролем метра три по горизонтали.

Не мешая друг другу и не пользуясь помощью друг друга, предплечья и кисти его приготовили завтрак. Обычный человек полагается на две руки, работающие в сцепке. Однорукий человек орудует одной рукой. Пусть и не так хорошо, как здоровый, но в сотню раз лучше, чем двурукий действовал бы одной рукой. У Грачварона были оба преимущества: и колоссальная ловкость каждой из рук, и возможность совместного действия, если на то возникала необходимость.

Головы Грачварона поели, не мешая друг другу, поднося ложки с разных сторон. Затем они бросили через всю комнату свои пластиковые тарелки точно в пазы раскрытой пасти посудомоечной машины. Туда же, в нужное отделение, отправились и ложки.

— На конференцию? — спросил-подтвердил одними губами Грач.

«Туда», — кивнул Варон.

Они вышли из дома. Широченная дверь закрылась и замкнулась за ними сама. Они подошли к микроавтобусу. Грач ухватился за логотип из трёх букв «V», два из которых срослись сиамскими близнецами. Он потянул, и весь передок машины откинулся, предоставляя Грачварону вход прямо с торца автомобиля. Самодельные петли огромной псевдодвери при этом скрипнули.

— Дого! — проревели две головы синхронно, нота в ноту, но в разных октавах.

Из собачьей будки возле крыльца выскочил чёрный-чёрный пёс размером с крупного волка и прыгнул в машину. Затем в неё – сразу на два вплотную поставленных сиденья – плюхнулся и Грачварон.

И они поехали. Руль был слева. Поэтому вёл всегда Грач. Левой рукой. И своей единственной ногой.

⁂

Грач остановил машину, подъехав к глухой стене высотного здания почти вплотную. Варон привычным движением ноги распахнул дверь – ветровое стекло отъехало вместе с частью панели. Открывшись, дверь едва не коснулась стены. Но не коснулась. Оставался зазор в два миллиметра. Грачварон единым-на-два-тела прыжком выскочил из машины.

Он прошёл вдоль стены без дверей и окон до угла. Выглянул за угол. Не крадучись. Но и не выскакивая туда, где неизвестно что. Свернул туда. Дошёл до того места, где наверху, у самой крыши, висела люлька для мойщиков окон. Варон нажал на кнопку радиосигнала в своём кармане. Грачварон дождался, пока люлька спустится, вошёл в неё и поднялся на уровень седьмого этажа. Затем он уселся на пол люльки и спустил вниз ноги.

Грач достал из своего нагрудного кармана подзорную трубу и стал смотреть на стоящее напротив здание. Варон, казалось, бездействовал. Здесь, на высоте, был ветерок. Ресницы на полуприкрытых глазах Варона ощущали направление движения воздуха и градиенты силы.

— Тяжёлаястена там, — торжественно сообщила голова Грача.

Грач сложил телескопическую трубу и повернул её в своей кисти в сторону Варона. Тот проигнорировал жест – предложение взглянуть через инструмент его не интересовало.

— Смотрим дальше, — сказал тогда Грач. Варон кивнул.

Прошло полчаса. Грач время от времени прикладывался к трубе. И не сообщал ничего нового.

Чуть напряжённым голосом Грач сказал:

— Колясочник к нему какой-то подъехал. Что-то втолковывает. Папку суёт какую-то.

Через несколько секунд Грач резко повернул голову вплотную к уху Варона, хотя это причинило боль им обоим.

— То же лицо! Как у тех, на дороге. Это Третий.

Правая рука, принадлежащая Варону, тут же наложила лапу на трубу. Рука Грача стала поддерживать трубу возле окуляра, помогая руке Варона в непривычной работе. Варон смотрел долго.

— Он, — заключил он. — То же лицо. Это Третий. Ты видел самый момент встречи?

Грач кивнул:

— Видел. Хакон его не узнал.

— Как так? — спросил Варон.

— Значит, Хакон видит инвалида по-другому. Или не узнал – семь лет прошло. Или в тот раз не рассмотрел.

— Или ты ошибаешься, что Хакон не узнал.

— Или это не Хакон, — саркастически произнёс Грач.

— Это Хакон Тяжёлаястена собственной персоной, как он и предупреждал в письме, — не захотел услышать сарказма Варон.

— Спасибо за поддержку, Варон, — сказал Грач.

— Я передумал, — сказал Варон. — Нет варианта, что ты не разглядел первую реакцию Хакона.

— Я переосмыслил, — ответил Грач. — Для нас нет разницы, почему именно Хакон не узнал.

— Тогда домой? — спросил Варон. — Не очень-то и хотелось встречаться и до этого. Кроме того, у Хакона морда стала толстой за семь лет.

— Кроме того, нашёл Хакона, — поддержал Грач, — найдёт и нас. Домой, а потом на выезд срочно.

— Может, убьём инвалида? — спросила голова Варона, отдавая приказ правой руке положить пальцы на оружие.

Голова Грача сказала:

— Сейчас, как ты понимаешь, нам надо домой – посрать. Попадётся после этого колясочник – убьём. Пусть решают боги.

Голова Варона поддержала:

— Правильно, ни с кем, кроме господина Случая, не договаривались, не договариваемся и договариваться не будем.

И Грачварон стал опускать люльку вниз, так как договариваться с общим на двоих нижним отделом кишечника никакой возможности не было.

Добравшись до машины, Грачварон провёл рутинную процедуру: потрепал Дого по загривку в благодарность за службу, проверил сохранность тайника с золотом, проверил застёжки на собачьей кольчуге, убедился, что ручной соболь спит у Дого в шерсти. Потом проверил исправность капсул яда на клыках обоих млекопитающих.

После этого Грачварон поехал домой, чтобы очиститься, отрефлексировать, а также напрячь одну на двоих печень парой стаканов бурбона.

⁂

Грачварон сидел на диване. Напротив левого туловища стоял массивный шкаф из тёмного ореха. У шкафа не было дверей. На фасаде располагались тяжёлые решётки-жалюзи для выхода холодного воздуха. Холодный воздух из них и шёл. Напротив правого туловища стояла тумба-сейф со скруглёнными углами. Металлический кожух был покрыт глубокой коричневой эмалью, имитирующей деревянные панели. Псевдосейф напоминал дорогой старинный радиоприёмник. Из него тоже истекала прохлада.

Дого подошёл и сел ровно между туловищами. Он тут же получил ласку от обеих рук. Соболь, у которого не было отдельного имени, устроился на спинке дивана.

Между кондиционерами висела репродукция: «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна». Под ней ещё одна – портрет под названием «Она поцеловать меня попросит глубокий снег».

— Ты про сон хотел рассказать, — сказал Варон.

— Он был люсидным, — ответил Грач. — Я мог действовать по своей воле. Там была… я был механическо-гидравлической бабой. Но у меня был свой жевот, круглый как небо. Он мерно поднимался и опускался. Я думаю, меня звали там… Я забыл. Скула болела. Мифь какая-то.

— Страшно тебе?

— Было страшно. Я хныкала и вякала.

В дверь постучали условным стуком. Грачварон не пошелохнулся. За дверью чуть повозились, а потом других звуков не последовало.

Через несколько минут Грачварон встал, открыл дверь и забрал с крыльца огромную упаковку. На кухне он распаковал её и разложил продукты по полкам. Потом они поели и выпили по полстакана бурбона. Через некоторое время они лежали, раскидавшись, поперёк кровати, опустив головы ниже подушки. Во сне они чмокали, перебирая губами, и ровно дышали.

Через сорок минут на коммутаторе заморгала лампочка, а ещё через пятнадцать секунд зазвонил телефон, получив перенаправленный вызов по безопасной линии. Грачварон поднялся и пересел к телефонному столику. В руки он взял по трубке. Одна трубка оказалась приложенной к левому уху Грача, а вторая – к правому уху Варона.

— Здарофф, Грачёфф! — прозвучало в трубке.

Обе головы возбудились и стали переглядываться. Каждая из них, очевидно, хотела ответить, но приходилось сделать выбор. Сошлись, как всегда в таких слуховых делах, на Вароне.

— Здарова, дружищщще! — радостно проревел в трубку Варон. — Столько лет, столько зим. А тут и зим-то нету.

— «Сколько», Грачёв. «Сколько», — рассмеялись в трубке.

— Романе, друг. Филологические поправки от тебя – сосчитаю за честь. Пообтесал я тут торчащие углы на чужбине. Не говорил по-нашему года… даже и не знаю, как долго. Как ты? Какой судьбой?

Трубка похрипела, потом сказала:

— Привиделся мне сон, друг. Как меня прессуют органы. Дескать, контактировал с каким-то шпионом. Люсидный…

— Люсидный?!

— Вот. Я засуетился, засуетился что-то. И как нашёл кое-как коммутатора, есть тут у нас мужичок… Вот, звоню.

— Говори уже по делу, — поторопил Варон, почувствовав серьёзность ситуации.

— Договорился с одним энтомологом, он отправляет за границу ульи с какими-то особыми пчёлами. Сделает лишний пустой. Под меня. Там спрячусь. Выберусь в большой мир.

— Ну? Быстрее, пока линия чистая.

— На север они идут, на самый северный обитаемый остров.

— Свальбарг, — мечтательно произнесли две головы хором.

— Бля, звук двоится, Грачёв. Я очкую.

— Говори!

— Не Свальбарг. Тхуле. Но в порт мне нельзя – там приёмка будет… из наших, из научников. Наверняка при них и безопасник будет. Короче, мне надо с судна как-то слинять ещё в море. Запиши дату и координаты – может, придумаешь что. Там на якоре будем стоять полдня.

Грач записал данные.

— Придумаю. Беги спокойно, друг. Беги спокойно.

И Грачварон положил трубку.

Они присели на край дивана с вертикальными спинами, растопырили руки. И вверх они смотрели, поверх репродукций, и тихо улыбались. И, заглянув друг другу в глаза, они поняли, что улыбались они не только духу Романе, но и самим себе. Непостижимая радость стала родиться под их выпуклыми безбровыми лбами.

— Едем к Горынычу? — спросили головы друг друга хором.

Они тут же поднялись, соболь привычно взбежал на загривок собаке, и все три с половиной млекопитающих пошли грузиться в микроавтобус.

⁂

Грачварон ожидал в кабинете. Горыныч имел обыкновение запускать тех, кому назначена аудиенция, к себе в кабинет за минуту-другую до того, как появится там сам. Необычно для оптового поставщика дурью, но так как это была уже сороковая по счёту встреча, Грачварон не обсуждал это между собой, а рассматривал статуэтки. Он всегда в эти минуты рассматривал статуэтки на полке Горыныча.

— Это ж она, — сказал Грач. — Та робо-баба, которой я был во сне. Но я её не помню тут.

И он указал на конкретную фигурку.

— Может, меня мимоходом впечатлила когда-нибудь, — сказал Варон. — Перетекло со временем к тебе.

— Никто не перетекал ни разу, а она вдруг перетекла? Не говори ерунды.

Тут зашёл Горыныч.

— Хелло, торакопагус, — поприветствовал он Грачварона.

— Хелло, ящер, — не обиделся Грачварон в лице Варона. — Дай груза на ходку. А лучше два.

Горыныч удивился:

— Ты ж слетал везде в этом квартале, тварюга. Новую точку нашёл, что ли?

— Нашёл. Город Бухта-Дыма.

— Где такой? Почему не знаю?

— Земля Тхуле, — ответил Варон.

— Хуле? Ты меня стебёшь, двуголовый?

— В Атлантике большой остров, ближе к Европе.

— Хэ! Там у меня руки коротки. Чо будет, если груз спалишь?

— В хате моей заберёшь долг.

— Ну езжай, хуле. Мне-то чо.

— Послушайте, Горыныч. Вот это что за фигурка? — спросил Грач. — Во сне мне привиделась.

— Вы, ребятки, фигурок моих не касайтесь. Даже снами своими. Шагайте отседа, — и он обратился громко к тем, кто был за дверью в коридоре: — На два груза обслужите уважаемого господина Грачварона.

Грачварон удалился.

⁂

Загрузившись порошкообразным товаром, который на улицах называли «дым», Грачварон отправился в пешеходный квартал. Ни Грач, ни Варон не любили там появляться в силу очевидной причины – они привлекали внимание своим видом. Но делать было нечего: единственный приличный книжный магазин, где можно было приобрести путеводитель по столь экзотическому месту, как земля Тхуле, находился там. Кроме того, нужно было зайти к подпольному оружейнику, который тоже имел каприз держать свою контору в самом людном месте города.

Грачварон начал с оружейника. Когда он добрался до магазинчика, который служил прикрытием, он по фразе-паролю попал во внутреннее пространство. Дождавшись кое-как появления неторопливого во всех отношениях оружейника, Варон попросил его дать контакт своего коллеги в городе под названием Бухта-Дыма, столице земли Тхуле. Оружейник ушёл в подсобку, чтобы дать распоряжение, и вернулся к Грачварону.

— Сейчас найдут, — сказал он. — Дым повезёте?

Грачварона не удивляла и не пугала ни любопытство, ни осведомлённость оружейника. Человек был свой. Грачварон спокойно кивнул обеими головами.

— Хо-хо, — отметил оружейник. — Бухта-Дыма.

— Имеем право: с нашей лёгкой руки дым называется дымом.

— Рассказывайте, — оружейник с интересом поставил локти на стойку и установил свою голову подбородком в ладони, как на подставку.

Рассказывать стал Грач:

— Мы когда первый раз прилетели, таможенник нам показывает на нашу мотню между ног, что это, мол, такое. А Варон и говорит: „Дым“. Ну, потом, понятно, – стали использовать «дым» для упаковки «дыма».

— А почему «дым»-то? — спросил Варона оружейник.

— Хотел сказать «пах». А сказал «дым».

— Не вижу связи, — сказал оружейник.

— Я тоже не могу сказать определённо. Наверное, когда звуко-слово перемалывается в образ, в зрительный, то он похож на образ того, что потом раскодируется как «дым».

— Типа как «пах» щелчком по дымному грибу, и он взрывается пылью. Такой мелкой, просто как дым.

— Вот. Так. Дедушкин табак называется. Я об этом не подумал. Ты прав, слушай.

Тут вышел помощник оружейника и передал координаты коллеги-оружейника в столице земли Тхуле.

— Звёздочки свои плексиглазовые будете брать? — напомнил оружейник.

— Пока не израсходовали, — сказал Варон. — Не в кого было метать. Тут у нас уже второй год всё спокойно.

— Ну, бывайте, — попрощался оружейник.

Грачварон вышел из магазинчика. Тормознул у ближайшего заведения, чтобы выпить пару пива – лучшего в городе по мнению обеих голов. Грач и Варон попялились какое-то время в кафельную стенку, пока пили пиво – столы в заведении были почему-то расставлены вдоль стены так, что с улицы были видны лишь спины посетителей. Впрочем, учитывая контингент и платежеспособность покупателей соседнего магазина, это могло быть сделано им в угоду.

В книжном магазине Грачварон на двойной скорости просмотрел двумя головами всю имеющуюся литературу о месте назначения. Документальные альманахи назывались «Пар коромыслом», «Снежане», «Лети пепла», «Хранители рун», «Земля ворона» и «Владения Хель». Грач и Варон, углубившись в знакомство с обычаями и историей земли Тхуле, приняли решение ничего не покупать, а просто прочитать всё на месте. По крайней мере, по диагонали. Чтение – не говорение и не наблюдение. Чтение рождает смыслы.

«Владелец заведения – не по-книжному барыга – имеет обыкновение не назначать своим товарам чёткую цену, а торговаться», — витала между головами незапечатлённая мысль.

«А договариваться ни с кем мы не любим, обеими своими мозгами», — вторилала она сама себе.

«Нам уже предлагали заняться наукой о договороспособности. До начала криминальной карьеры».

«Но не заладилось».

«Не заладилось».

«За конфликты – настучу им обоим по головам».

«За безрассудство».

«За недуг межрассудства».

Когда они вернулись домой, им пришлось иметь не очень приятное дело с ещё одним «междоусобным хозяйством». Если пространство меж их голов было в каком-то смысле высоким, даже платоновским, то тут, меж функциональных ног, всё было крайне приземлённым. Сначала они сняли свой обычный костюм, который скрывал низким шаговым швом культяпки обоих недоног. В этом костюме Грачварон выглядел как мощный, гротескный, почти мифологический персонаж – эдакий квадратный богатырь с широченными плечами и тазом. Две головы, конечно, могли смутить кого угодно, но сам двойной торс в костюме выглядел не смешно и не отвратительно.

Теперь же Грачварон облачался в костюм, где два толстых отростка были намеренно снабжены своими собственными «рукавами». Не увидеть в этом два комичных толстых-претолстых пениса было невозможно. Чем Грачварон и пользовался, заполняя пустое пространство в этом мега-паху товаром – сложно найти человека, который решился бы на личный досмотр ТАКОГО.

Полностью снарядившись, выключив на время остатки стыда и заботы о мнениях окружающих, Грачварон выдвинулся в аэропорт. Для зверей у него были готовы и мощная переноска, и документы. Без Дого и соболя он никуда не летал принципиально. Да и не ездил тоже. Конечно, он каждый раз рисковал, оставляя свой микроавтобус без охраны, но то были издержки профессии. Кроме того, несмотря на состоятельность, даже богатство, сами по себе деньги Грачварона не интересовали. Его интересовал промежуток между состояниями: в один момент денег вот столько, а в другой – уже вот столько. Грачварон был персоной… персонами градиента. Обе его головы более всего уважали градиенты. В какой-то момент, когда они уже взошли на борт самолёта, рутинное мышление в их головах закончилось.

— Я смотрю, — сказал Грач Варону.

— Я слушаю, — сказал Варон Грачу.

И самолёт взлетел.

⁂

Место подкупало уже с воздуха. Грачварон сидел с правой стороны фюзеляжа, поэтому в иллюминатор смотрел Варон. Он рассказывал Грачу о цвете и форме гор, о пастбищах и пляжах, об извилистых реках и радугах. «Земля Тхуле» – на самом деле никакая не земля, а обширный остров – была прекрасна.

И аэропорт, и город оказались провинциальными, но чистыми. Люди же выглядели в среднем очень достойно.

— Дым – древнейший курьер человечества, — сказал Грач, глядя на окружающую обстановку, чтобы сделать момент прибытия более величественным. Сказал во всеуслышание. Варон не припоминал за братцем такого пренебрежения стилем.

Прохожие посмотрели на него, как на полудурака, раз уж он был часть большего человека.

Не отдохнув, Грачварон поехал к рыбачьим пристаням. Он не допускал сомнений в успехе торговой операции, поэтому сначала решил сделать сложное – найти судно.

— Товар сбудем завтра, — сказал Варон.

— Или послезавтра. «Сбудем» почти равно «будем», — поддержал Грач.

Грачварон добрался до места и стал ходить мимо судов, просто выискивая ту посудину, которая придётся Грачу по душе. Просто на глаз. Варон посматривал вполглаза. Может быть, и спал на ходу. Он никогда не сознается в своём таком умении, и Грач об этом знал. Поэтому и не допытывался.

По набережной и пристаням долго бродить не пришлось. Грачварон – человек заметный. На третьем уже проходе к ним подошли люди явно уважаемые и солидные. Спросили – очень вежливо – за какой такой надобностью такой видный господин тут гуляет. Грач разбудил виском Варона, чтобы тот изложил их потребность.

— Нужно судно. Подобрать в обход береговой охраны человека с иностранного сухогруза.

— В нейтральных водах?

— Да.

— Преступника?

— Нет. Эмигранта.

После этого Грачварона быстро свели с подходящим капитаном, чтобы они договорились о цене. Грачварон сказал назначить цену и не мучать его барышничеством. Капитан, конечно, был только рад.

— Тест-драйв можно? — спросил Грач.

— Чего? — не понял капитан.

— Ну, прокатиться.

— Отчего не прокатиться, — пожал плечами капитан, — коль есть предоплата.

И они вышли в море.

Грачварон сразу влюбился в это ощущение. Качка. Широко стоящие на палубе ноги. Шире, чем у всех на этой планете. Ветер. Скрип рыбацкой снасти. Запах рыбы. Грачварон провёл юность посреди Евразии, а последние годы – посреди пустыни. Он обеими своими головами только что понял, что упустил много лет.

— Великолепно! — повторял Грач.

— Очень даже, — вторил Варон.

— Капитан, — спросил Грач. — А этим судном можно управлять в одиночку?

— У вас не получится, — отрезал капитан.

— Мы очень ловкие, — сообщил Варон.

— Не поэтому. Вас уже двое. Как в одиночку-то?

Грачварон расхохотался и сказал:

— Капитан, хотите новую лодку? Эту мы купим. По вашей цене. Учите нас!

И они учились. А ветер дул. А Романе где-то за тысячи миль готовился к тому, чтобы сбежать. Предвкушение скорого лучшего – лучшее времяпрепровождение в этой жизни.

⁂

Ни завтра, ни послезавтра «дым» продать не удалось. Грачварон быстро вышел на нужных оптовиков, и они его приняли вполне доброжелательно. И товар его пришёлся по душе. Однако численность населения и привычки к потреблению оказались таковы, что доставленного Грачвароном груза всей земле Тхуле хватило бы на три года.

И тогда Грачварон в первый раз в своей жизни вступил в кредитно-денежные отношения. Он договорился о постепенной выплате, год за годом. Чтобы не зависеть от колебаний стоимости денег, сумму пересчитали в бутылках виски. К оружейнику Грачварон и вовсе не пошёл, так как в земле Тхуле царили честь и спокойствие.

Грачварон стал ждать прибытия Романе, упражняясь выходами в море на своём судне. Через два дня он уже пребывал в уверенности, что никогда больше не поднимется на борт аэроплана. Ещё через пару дней он знал, что будет избегать и наземного транспорта, а по прошествии недели стал подумывать о том, чтобы вообще показываться на суше как можно реже. В конце концов ему пришла в голову закономерная идея – проделать обратный путь по морю на своём боте. По крайней мере, до восточного побережья Северной Америки. Ну а там уже поставить судно на автотрейлер и доехать до западных земель.

Для начала он изучил собственное судно. Это был дубовый эйкарбатар. Пятнадцать метров. Дуб в этих землях никогда не рос. Привозная, дорогая древесина. Поэтому бот был, конечно, не новой постройки – унаследованный старик, перетакелаженный дважды. Тяжёлый, медленный, неубиваемый. Но, чёрт возьми, – 1400 миль! И западный переход всегда хуже восточного, как он слышал. Однако сезон был наименее неблагоприятным, хотя все четыре были неблагоприятными. Полубак и маленькая рубка, открытая корма, свободный борт меньше метра. Крупную попутную волну принимает внутрь. Полудизель с калильной камерой. Экономичный, всепрощающий, но тяжёлый и требующий огня для розжига. Двенадцать суток ходу. Шестьсот литров топлива, чтобы наверняка. Штатный бак – триста. Воды литров двести. Провизии на месяц на двоих.

В целом, не очень утешительно.

Поэтому Грачварон решил подстраховаться. Следовало получить независимую экспертизу, оценить разумность идеи с третьей стороны, помимо двух, всегда наличествующих. Обратился к собутыльникам в рыбацком баре, где он стал завсегдатаем:

— Хочу дойти на своей шхуне до Америки, — заявил Грачварон, назвав для солидности своё судно шхуной.

Все зашумели. Ему ответило сразу множество голосов:

— Вспомогательный парус ставь: гафельный или шпринтовый на передней мачте, кливер, маленький штормовой треугольник.

— Топливо – только в заполненных цистернах!

— По диаметральной плоскости в маленьких канистрах. Крепко свяжи.

— Полубочка наполовину пустая в первый же день покажет тебе, что такое собственный груз.

— Суровая машина у него. Дойдёт.

— Там на западе волна приходит каждые шестнадцать секунд. Бот будет ложиться в ложбину целиком, взлетать на гребень. Горизонт исчезает, видна только стена воды. Не бойся.

— Айсберги – ерунда. Их видно. Главное – «берги». Мелкие обломки. Видимость бывает полсотни метров всего. Смотрите в оба.

— У них получается не в оба, а вчетверо.

— Шторма по шесть часов.

— Сколько вас будет? Двое? Полтора?

— Изматывающая экспедиция для вперёдсмотрящего.

— Мыс Прощания – самое ветренное место на Земле.

— Неумелого не бери. Источник хаоса.

— Срыва вахтенного графика опасайся.

— О, да, послушай его. Прямой путь к галлюцинациям!

Кто-то сказал:

— Надо будет договариваться с Атлантикой – чтобы обойти остров Шашки.

Грачварон тут же встрепенулся.

— Что за остров Шашки? — спросил он.

— Блуждающий остров, — ответили ему. — Ходячие дюны. Кладбище кораблей.

«Туда и пойдём для начала. Чтобы не договариваться», — подумали Грач и Варон независимо друг от друга, предвкушая обсуждение путешествия, когда они останутся наедине.

— Но если ночь, встряхнув ветвями, захочет в небе изнемочь, — тихонько пел Варон братцу, когда они возвращались в отель.

— С детства хотел увидеть кладбище погибших кораблей, — сказал Грач.

— Я тоже, как ты понимаешь. На правах эквивалента, — кивнул Варон.

— Тут мы схожи, — подтвердил Грач.

⁂

Небольшой сухогруз подошёл в оговоренную точку к первому же часу означенного диапазона времени. Был туман. Видимо, это место было часто покрыто туманом – потому и было предложено для перегрузки опытными контрабандистами.

Бот Грачварона пришлось лишить промыслового оборудования. Кроме того, установили в трюм топливные цистерны, чтобы сохранить остойчивость. И ещё было укреплено рулевое управление против глубокой океанской зыби.

— Вода четыре-восемь градусов, — оценил Грач.

— Шесть-семь, — сказал Варон.

— Ветер пять-десять метров в секунду.

— Шесть-семь, — уточнил Варон.

Сухогруз лёг в дрейф на растяжке из двух якорей. Дно позволяло. Корма не рыскала. Грачварон подвёл бот на малом парусе к кормовой четверти, где свободный борт был чуть ниже из-за дифферента. С сухогруза спустили кранцы – покрышки от грузовика. Между корпусами поставили отпорные крюки.

Грачварону не понравился ни вид сухогруза, ни рожи моряков. Ему показалось, что они медлили.

— Где наш человек? — гаркнул Грачварон двумя глотками в жутком унисоне.

Тут они его разглядели. Стали шушукаться, хотя и так голосов не было бы слышно.

— Мзду хотят неоговорённую, — сказал Варон. — Упоминают какого-то барона.

— Человека давай! — заорал Грач. — А то барону доложу.

Это подействовало. Человек на борту сухогруза – боцман по повадкам – крикнул:

— Человека нет. Пингвин есть. Сейчас стравим.

Грач и Варон не успели провести обсуждение этого заявления, как грузовая стрела на сухогрузе была снята со стопора, за гак зацепили большой деревянный ящик, оператор лебёдки развернул стрелу за борт и стал травить вниз.

— Ближе к килю ставь, не на борт. Он тяжёлый, — крикнули сверху.

Когда ящик был на палубе бота, на сухогрузе дружно перекрестились, спешно отшвартовались, снялись с якорей и дали ходу.

Грачварон принялся яростно разламывать ящик, который действительно чем-то напоминал деревянного пингвина. Внутри, в куче грязных одеял, в соседстве с пакетами с дерьмом и бутылками с мочой лежал в позе эмбриона человек. Живой. Он очухался, посмотрел на Грачварона снизу вверх и спокойно спросил:

— Я умер?

⁂

В хронологии мучений первые сутки, когда видны были ещё горы, оказались самыми тяжёлыми. За кормой исчезал берег, и, несмотря на логическую очевидность, впервые обнаруживалось, что открытое море – не бухта: там нет ориентира, по которому глаз определяет крен. Непривычного человека начинает качать изнутри. Кое-кого и вовсе выворачивает. Романе оказался как раз таким кое-кем. В ящике ему было в чём-то даже лучше.

— Вас не колеблет? — спрашивал он коллективного Грачварона.

— У нас экстремальная эмпатия, — объясняли Грач и Варон.

Романе долгие первые дни избегал вопросов, как такое могло произойти с Грачёвым. Он до сих пор не верил, что не умер. Он предпочёл жить в очень коротком моменте – здесь и сейчас, не питая надежд, что жизнь когда-то может вернуться к норме.

— Дубовый корпус? — спрашивал Романе.

— Дубовый.

— Старый?

— Очень.

— Потечёт?

— Обязательно.

— Потонем?

— Откачаем помпой, — успокаивал Грачварон. — А потом доски набухнут, лодка «сядет».

— Куда сядет? На мель?

— Перестанет течь.

— Не станет ли это моментом ложного облегчения? — сомневался Романе.

— Конечно, станет, — соглашался Грачварон.

Так они и прожили до первого настоящего циклона в бесконечном диалоге.

⁂

Ирмингер-море коварно, как чёрный крупье. Ветер против течения – самая злобная волна на планете. Короткая, крутая, с обрушивающимися гребнями.

— Убегать или лечь в дрейф? — спрашивали друг друга Грач и Варон.

— Убегать или лечь в дрейф? — повторяли они.

— Перед попутной-то волной? — скулил мокрый насквозь Романе. — Держать корму в ложбине? Развернёт бортом.

— Зальёт, — вторил Грач.

— Перевернёт, — говорил Варон.

Они вытравили за корму десятки саженей толстого троса. Легли носом к волне на морском якоре. Стали считать удары гребней в нос.

Чудовищные рывки румпеля выбили бы любое здоровое плечо, сломали бы здоровые пальцы. Но не забился ещё забор слизью. Качала покуда помпа. И стояли ещё плечи и пальцы. Да, больные. Но плечи и пальцы, окостеневшие в своём недуге. И нечего было и думать о том, чтобы спать Грачу и Варону по очереди. Нужна была двойная сила.

— Какие страшные тучи, — стенал Романе.

— Давай не будем называть их тучами, — отвечал Грачварон.

— А как же?

— Тех-ни-чес-ки, они тоже облака, — орал Грач сквозь ветер.

— Вы правы, Грачёвы. Это облака, — соглашался Романе на повышенных тонах.

Они грелись по очереди у железной печи в рубке.

— Железная печь и железный мотор врут компасу, — жаловался Романе.

— Девиационная таблица у нас здесь, — указывал Грачварон на пустое пространство между своими головами. — Не будет ошибки, не будет погрешности, не будет греха.

Льда в тумане не видно. Но видит Грач белое свечение снизу облака. Чует Варон неподвижную слепую воду впереди. Слышат они оба запах сырого подвала и треск, похожий на выстрел. Не поймает их подлый кусок с обманчивым полуметром над водой, невидимый в короткой волне. Не всякий. А те два, что поймали… Что ж: дубовый набор может принять такой удар и выжить. Он может гнуться. Не лопаться, как новомодная сталь.

— Был бы удар в форштевень – конец! — смеётся Грач.

— В руль – тоже конец! — гогочет вместе с Грачом Варон.

И начинается настоящий враг. Не вода, не ветер, но сон. А Лабрадорское течение встречается тем временем с Гольфстримом. Туман здесь как стена: с одной стороны холодная серая вода, с другой – тёплая, с морской дымкой.

Как же хочется спать! Пробный лот приносит песок и ракушки. Они на Банках. Это не определяет место: Банки плоские, Банки большие. Температура воды меняется на несколько градусов за несколько миль.

На Банках должна быть рыба. И траулеры. Но никого нет. Не видно земли, но слышно, как она дышит.

Варон задаёт ход по параллели: идти по широте Сент-Джонса. Западный берег земли Новой Надежды – подветренный берег. Ветер вжимает в скалы. Течение сносит на юго-запад. Сон. Надвигается неминуемый сон.

Стук в борт. Деревянный. Ещё стук. За бортом – огромная бочка с потёками смолы. В бочке на дне кузнечная наковальня для осадки и ребёнок. Девочка лет трёх. Молча достают они драгоценный груз. Вкатываются громкими шагами в рубку. Молча греют её у печки. Молча кормят молоком. Ребёнок таращит глаза и тоже молчит.

— Назовём её Клавдией, — говорит кто-то из Грачёвых.

— Почему Клавдией?

— Облачко значит по-тутошнему.

Романе выходит, качаясь, на палубу.

— Дирижабль, — кричит он. — Вижу дирижабль.

— Нам туда, — приказывает Грачварон, едва удерживаясь от провала в сон. — Нам туда. Внутрь предков дирижаблей нагнетали дым. Поэтому нам – в дым.

— Третий в дыму? — охнул Варон.

— Третий в дыму, — ухнул Грач и уснул.

— Роботы ломаются, — сказал Варон. — В них – протезы для людей.

— Зачем протезы? — спросил Романе.

— Нас три должно было быть, не два.

❡

Бродяги – северу

[Год господень 7]

[Город Звезда-в-Пустыне]

[Николай]

❡

— Какую старуху, дядя?! — возопил Николай.

— Дяди, — поправился он уже спокойней.

Трое шеренгой прохаживались по кабинету. В дверях было ещё двое.

— Так. В отказ пошли, — сказал один Горыныч другому. — В расход их.

Мягкой быстрой речкой полилась вдруг речь Безнина:

— Полагаю, я явился причиной недоразумения. Получив вчера в багетной мастерской в своё распоряжение устройство, я счёл его следящим. Оно, однако, оказалось взрывным. Ошибку обусловила идентичность корпусов…

Средний Горыныч поднял руку:

— Так-так-так, погодь. Ты чего, больной что ли какой? Ну да, видим. Больной.

Затем Горыныч обратился к стоящим у двери подчинённым:

— Ну чо стоим? Проверяйте. Бегом.

Один из них ответил:

— А чего бежать-то, шеф, я и так знаю. Оружейник всё лупит в корпуса из-под трансформаторов, что он в том годе надыбал.

Горынычи, все трое, упёрли взгляды в Безнина:

— То есть ты, получается, оружейнику предъяву кидаешь. Он типа подставил?

— Ни в коей мере, — ответил Безнин. — Устройство-то я взял без его ведома.

Горынычи переглянулись, что заняло значительное время, так как последовательно образовывались взгляды трёх пар глаз. После какого-то согласования, произошедшего в полном молчании, один из них сказал:

— Зачем вам следить за Старухой, мы и знать не хотим. Себе дороже.

Подчинённым же он приказал:

— Отдайте их старухиному отпрыску, идиоту этому, как там его бишь, Коготь какой-то. Всё. Все вон. Если спросит, где взяли… хотя он не спросит, потому что дурак… скажите, что сами пришли.

Николай в этот момент твёрдо сказал:

— У нас есть бизнес-пропозиция.

Трое опешили:

— Чего-о, блядь?

— Есть технология, — сказал Николай. — Игроки за покерным столом связаны датчиками. От одного тела к другому. Игра будет интересней. И доходней.

— Не понял. Чо с чему привязано, конкретно? — крайне раздражённо спросил Горыныч. Вернее, тот, кто был у них за спикера.

Николай прикинул, что во-первых, на конкретный вопрос в таких ситуациях положено давать конкретный ответ. А во-вторых, врать тоже нельзя.

— Задницы к шеям, — выдавил Николай.

— Вас прямо тут кончить? — очень тихо спросил Горыныч.

Ещё минуту смог выиграть Безнин:

— Вот проспект, — вынул он из нагрудного кармана бумагу.

— Чо ты мне буквами тычешь, я и читать-то не умею, — сказал Горыныч. И кивнул подручному: — Глянь, чо там.

Тот проглядел бумагу, причём довольно споро для головы с таким мордоворотным лицом, а затем принялся шептать что-то Горынычам. Те очень забавно склонили три головы к единому центру, вслушиваясь. Николаю весело не было.

Наконец, Горыныч сказал:

— Неинтересно.

Николай тогда сказал:

— Можно сделать лигу. Бои роботов. Ставки на отрывание головы. Национальная монополия.

Все трое Горынычей застыли. Потом синхронно склонили голову чуть набок.

— Зачем? — вкрадчиво спросили они. Все трое хором.

— Упредить время. Бренд ваш. Роботы появятся, а бренд – ваш. Заодно протезы суставные тестировать.

— Скоро, говоришь, роботы появятся? — прошелестел вопрос Горыныча.

— Безо всяких сомнений, — вступил в беседу Безнин. — В том числе космические.

Горынычи впервые зашушукались между собой в слышимом диапазоне частот.

— Бошки им на ринге отрывать, прикинь.

— Кровищу сделаем синей.

— Красной.

— Пределы антропоморфизьму…

Тут они взяли себя в руки, и шёпот вновь ушёл из слышимости. Через минуту центральный Горыныч взял чистый листок бумаги и карандаш. Подручному приказал:

— Руки ему освободи.

Николаю же сказал:

— Ну, давай.

— Чего давай?

— Рисуй, чего.

— Ну, я словами могу тезисы… так сказать… — Николай растерялся.

— Какие тезисы? Ты дурак? Мы ж не читаем. Рисуй, как будет выглядеть.

Безнин произнёс:

— Я сделаю.

Когда с него сняли наручники и дали фанерный планшет, он принялся выкладывать на бумаге линии. Завораживающая последовательность штрихов почти до самого конца не позволяла увидеть ни контуров изображаемого объекта, ни тем более композиционного замысла. Но само по себе действие затягивало. На лист бумаги смотрели шесть пар глаз, если не считать самого художника.

И вот на бумаге ожила робот-воительница. «Кожа» и «подкожный жир» её были прозрачным искрящимся пластиком. Кости, сухожилия и вены – графитовыми трубками и суппортами. Гладкие чресла блестели титаном. Яйцевидный шлем скрывал за матовостью то, что могло быть лицом. Осиная талия и длинные пальцы делали из неё сексуального демона. Но главное – она вытаскивала из-за своей спины длинную рапиру из мелких сегментов, которая за секунду до этого была её позвоночником.

От Горынычей запахло по́том и секрецией.

Они отошли в сторонку, помялись там. Потом центральный объявил:

— Короче, в расчёте. Вали́те. От старухиных людей вам ни в этой стране не уйти, ни в двух соседних. Но это не наше дело. Прям щас валите из города. Домой не суйтесь.

Второй Горыныч сказал подчинённым:

— Тысячу им дайте и машину сами к супермаркету какому-нибудь подгоните. Всё. Идите все.

— Ещё вопрос можно? — сказал Николай.

— Ну валяй.

— Девочка жива?

Горынычи кивнули двумя головами из трёх, и дверь захлопнулась.

⁂

Подручный Горыныча попросту вытолкал их в те же двери, через которые они бежали вчера. Указал на парковку при супермаркете на углу торгового квартала и сказал, что машина будет там через час или около того с ключом, спрятанным за передним левым колесом.

— Вещи покидать какие в кузов? — спросил он.

— По возможности, — ответил Николай.

Сказал он это скорее исходя из какой-то трудно объяснимой формы вежливости к ситуации. Ничего суперважного в доме не было. Впрочем, у Николая вообще не было ни одной суперважной вещи, а документы лежали в машине. Портфель Безнина тоже был приторочен к его креслу.

Когда горынычев верзила ушёл, Безнин дал волю чувствам. Он разве что не плакал.

— Пу-пу-пу, — только и сказал Николай, когда они оказались на свободе.

— На север? — выговорил Безнин, собравшись.

Николай вырвал из орошаемой клумбы стебелёк какой-то травы, вставил меж зубов и постарался успокоить товарища.

— Какой... Бог с тобой. Чего мы там забыли.

— Но опасность не иллюзорная.

— Кто ж спорит, — сказал Николай. — Дело, думаю, было так: олухи когда за нами побежали, на улице уже, по горячке, мы-то с тобой просто на адреналине были. Да и солнце твоё, сам помнишь.

— И что из этого следует? Я теряюсь.

— А то, — терпеливо разъяснял Николай, — что никто по городу не бегает. Они либо сами очухались на первых тридцати ярдах, либо старшой их осадил. И спокойно отправил пару топтунов за нами, как и положено в таких случаях. Они все наши телодвижения и срисовали. Вот и всё.

— Прости. Но как это связано с необходимостью нам сейчас бежать?

— Так связано, что безопасники клана, чью машину мы... ты рванул... им, чтоб всё распутать, дня два надо. Люди Горыныча-то не могли сразу два плюс два не сложить – мы ж и в гараже засветились, потом их к дому моему сами подвели. Им и оставалось с утра, после новостей, просто за нами приехать.

— Понял, — совершенно успокоился Безнин. — И что нам теперь делать?

— Тебе надо в туалет съездить, пока мы возле отеля. Потом пойдём к оружейнику, куда ещё.

— Это ещё зачем?!

— Ты чего, друг Безнин? Меня вчера солнышко с фокуса сбило, а тебя – сегодня, что ли? Его ещё скорее нас с тобой прикопают. Сгинет из-за тебя невинный мужик. Предупредить надо, прямо сейчас.

На том и порешили.

Вскоре добрались до багетной мастерской.

— Трудный разговор предстоит, Безнин. Приди в себя, пожалуйста. Помогай.

И они зашли внутрь.

⁂

Оружейник оказался на месте. Он стоял за прилавком и колдовал с маленьким блокнотом.

— Опять вы, — поприветствовал он.

Лицо его, что твоя тарелка, не выражало ничего, кроме течения времени.

— Пойдём, пивом угостим, — сказал Николай. И сразу оговорился: — Деньги на товар есть.

— Думали, откажусь? А я не откажусь, — сказал оружейник, заглядывая в подсобку, чтобы вызвать помощника.

Вскоре они стояли с тремя полными пинтами перед теми же плитками кафеля со странными рисунками, что и вчера.

— Намалевал же кто-то, — сказал Николай, чтобы завязать разговор.

— Это я, — отметил оружейник.

— И что это?

— Древние узоры. На моржовых костях такие делают. Я с побережья океана. Ледовитого.

Николай присвистнул:

— А то я думаю, где такие физиономии производят. Чего сбежал?

— По молодости. Подростком ещё на шхуну с континента тайком пробрался. Теперь уж и не знаю, где стойбище было у Рода.

— Урода? — переспросил Николай.

— У моего Рода.

— А. Ну а зовут тебя как? Я Николай, а это Безнин.

— Вялым кличут. За неторопливость.

— Фух, — с неудовольствием отреагировал Николай. — Давай лучше Тормозом буду звать.

— Лучше Тоспехо, — вставил Безнин. — Будет к успеху оружейника и поставщика доспехов, которому не к спеху.

Оружейник с Николаем переглянулись и синхронно кивнули.

Свеженаречённый Тоспехо присел в шутливом книксене. Окружность его физии, колыхнувшаяся вместе с этим чужеземным жестом, могла бы спровоцировать ещё один липкий день.

— Короче, Тоспехо. Вещь вчера у тебя умыкнули. Вот деньги. Не обессудь. Не было денег, и перебиться никак, даже на сутки.

— Ну вы и падлы. Ладно, что уж теперь. Накинь-ка сорок процентов сверху.

Николай накинул.

— Тут ещё какое обстоятельство. Там подрывная была, не следящая.

— Универсальная ценовая политика, — хладнокровно ответил Тоспехо.

Николай раскрутил пригубленное пиво вихрем в кружке.

— Мы оприходовали. Устройство-то твоё.

— Мне какая печаль? — удивился Тоспехо. — Прикинь, все бы ко мне приходили поминки устраивать. Я б спился давно.

Николай замялся и взглядом попросил помощи у Безнина.

— В данном случае инцидент может нести опасность непосредственно для вас, невзирая на устои и договорённости, принятые в локальном сообществе.

— Чо он говорит? — спросил Тоспехо у Николая.

— Там клан не местный. С европейскими корнями. Двинутый на какой-то религиозной дичи. Думаю, придут к тебе.

— Пусть приходят.

— В общем так, Тоспехо. Ты одень штаны, чтобы карманов побольше. Да положи туда всякого… на всякий случай. У тебя же есть. Ещё лучше, чтоб в мошне можно было спрятать. Газ какой, может. Отмычки для браслетов. Маслом, может, запястья смажь. Такие вещи. Не мне тебе объяснять.

— Тпух-пух-пух, — хохотнул Тоспехо. — Ну напугал. Я эту лямку сколько лет тяну. Не таких умудрялся не замечать.

— У вас есть транспорт? — спросил вдруг его Безнин.

— Тебе что за печаль? Есть, конечно.

— Лучше всего подойдёт катафалк, потому что…

Тоспехо отреагировать не успел, а Николай уже заторопился к выходу, выкатывая Безнина.

— Ладно, — бросил он оружейнику через плечо, ретируясь вместе с креслом. — Мы будем тебя ждать три дня в мотеле «Клетчатый енот». Это на северо-запад. Потом сгинем.

Тут Тоспехо первый раз за всю беседу выровнял свою ухмылку. И пробормотал себе под нос:

— Не смею вас больше задерживать.

⁂

На улице было лучше, чем в помещении у оружейника. Но нельзя было не заметить, что прошедшие сутки заставили красные ягоды приуныть.

— Та же улица, да не та, — заметил Николай.

— Мы – определённо не те, — подтвердил Безнин.

— Нужно деньги перевести кое-куда, — стал Николай закатывать Безнина вверх по пандусу почтового отделения.

Николай оставил Безнина в самом спокойном уголке помещения, а сам уселся за стол перед одним из клерков.

Пока он оформлял перевод, в здание почты вошли двое. Костюмы и причёски их блестели, глаза постреливали. Один из них наклонился к старшему администратору, второй сканировал всё присутственное место слева направо и в обратную сторону, как вентилятор с автоповоротом.

Шпики – а Николай ни секунды не сомневался, что это шпики – наконец ушли. Старший почтмейстер жестом пригласил одного из клерков подойти. Затем второго. Николай понял, что происходит оповещение о приметах разыскиваемых.

Как только очередь дошла до обслуживающего Николая клерка, и тот отлучился, Николай из-под стола швырнул чернильницу в противоположный конец помещения. Воспользовавшись небольшим переполохом, он пулей метнулся к Безнину и покатил его к выходу. Но не получилось – людей было слишком много.

Тогда он, не придумав ничего лучше, подвёз парня к своему столу, закатил его под столешницу поглубже, снял с себя куртку и накинул на спинку коляски, скрыв кое-как колёса.

— По нашу душу приходили только что, — шепнул он Безнину. — Надо их как-то отвлечь всех. Думай.

Подошёл клерк. На Безнина особого внимания не обратил, но Николай всё же сказал:

— Мы вместе. Ещё одна просьба, уважаемый. Я хочу письмо отправить. Заказное.

— Международное, — добавил Безнин.

Безнин всё время держал нижнюю челюсть в выдвинутом положении.

«Аристократ прям», — подумал Николай.

Клерк подал конверт.

— Нам самый большой, — сказал Безнин.

Клерк выдал формат letter.

Безнин достал из кармана смятый листок с картинкой девы-робота, расправил его незаметно у себя на коленях и возложил на стол как икону.

— Это музейная ценность. Тут вот даже провенанс есть. Работа кисти Вудассо. Точнее – его гениального грифа.

Клерк озабоченно посмотрел на «музейную ценность».

— Международная? — с тоской в голосе спросил он.

— Как есть международная, — с готовностью кивнул Безнин, не забывая выставлять вперёд челюсть.

«Не вывалилась бы», — думал Николай.

— Адрес какой? — клерк явно выбрал из арсенала тональностей самый занудный и бюрократический.

Безнин предъявил визитку. Николай сумел прочесть: «Хакон Тяжёлаястена, доктор физико-математических наук».

— Ждите, — сцедил клерк и приподнялся со стула.

Николай тут же встрял:

— Скажите, сколько будет стоить отправление? Мы оцениваем посылку в десять тысяч.

Клерк вздохнул, снова присел, посчитал и выдал:

— Семь пятьдесят. Я пойду, справлюсь насчёт таможенных правил.

«Произведение» и визитку он забрал с собой. Как только клерк отвлёк главного на консультацию, Николай мухой бросил на стол червонец, подхватил Безнина и пробкой вылетел из почты.

Уже в соседнем квартале он спросил:

— Кто это, Безнин, если не секрет? Что за «Тяжёлаястена»? Ты, кстати, гений.

— Так это тот господин с мышью, которого ты посоветовал, — ответил Безнин.

— Я посоветовал?! Какой мышью, дьявол тебя возьми?

Безнин попросил снять куртку с его кресла, так как она мешала катиться, да и подкладку колёса портили. А потом принялся объяснять:

— Тогда, когда ты был с девчушкой, ты посоветовал передать рукопись человеку на конференции, у которого была мышь.

— Хоть убей, про мышь не помню.

— Однако, такой человек там оказался: у него из кармана торчала игрушка. Плюшевая мышь. И он заинтересовался. Сказал, что очень любопытно. Что идеи согласуются с понятиями в плазмодинамике.

— Забрал рукопись-то?

— Да. Взял материал – дал визитку.

— А деньги?

— Денег не предложил.

Николай тяжело вздохнул.

— Ну мастер ты, друг Безнин, бесполезные визитки покупать за годы своего труда.

Безнин помолчал, а потом утешил себя вслух:

— Ну вот, видишь, пригодилось. Куда мы сейчас?

Николай продолжал толкать коляску к той парковке, где должна уже была стоять их машина.

— Сейчас поедем в соседний городок. Продадим машину, поедим, купим новую. Часов за шесть управимся.

— Так долго? — удивился Безнин.

— Да, покупатель нужен подходящий. Чтобы за нас с тобой приняли. Придётся повыбирать. Он поедет на юго-восток, за ним и увяжутся. Я думаю, шпики клана вот-вот сложат пазл и уже будут мою машину искать.

— С чего бы покупателю ехать на юго-восток?

— Так я только что туда новую коробку передач заказал. Не откажется же нормальный человек от такой полезной запчасти, как думаешь?

⁂

— Вот ведь лбы толоконные, — проговорил Николай, глядя на кузов своей машины.

— Ne quid nimis, — вторил Безнин.

Пикап был заполнен, что называется, с опупком. Оболдуи Горыныча сгрузили туда всё. Буквально всё. Там были стул и чайник, занавески и каминные часы, графин и чугунная дверца от печи… И многое, многое другое.

— Подозреваю, пандус твой тоже тут. Лежит, поди, на дне, — Николай махнул рукой и усадил Безнина в кабину. — Ладно, высыплем где-нибудь.

— Я бы напротив сделал из этого торговое преимущество. Назовём, скажем, «Купи новую жизнь всю сразу». Водрузим информативный плакат. И продашь интегрально, скопом.

— Да какой там. Что ты придумываешь. Получить бы с дилера полцены за срочность. Сдался ему этот хлам, — устало сказал Николай. — Не могу решить: такой вид делает нас заметнее для людей клана или это наоборот камуфляж?

Безнин задумался.

— Я в аналогичном недоумении. Недостаточно предпосылок. Демонстративный переезд – это необычная стратегия в подобной ситуации. Ожидаемо, что смотрящий не станет рассматривать машину в качестве важного объекта для проверки. С другой стороны, первичное внимание гарантирует.

— Им дорого проверять. Это же не полиция. Поэтому будут фильтровать жёстко. Склоняюсь к тому, что это – в плюс. Ну всё – двинули.

Самочувствие было в целом нормальным, но в глазах у Николая от усталости уже слегка подваивалось. В какой-то момент он приметил в потоке пикап той же модели. Пристроился к нему сзади безо всякой задней мысли. А потом у него включился автопилот. Он стал следовать за машиной, не отдавая себе отчёта не только в отсутствии причины, но и в самом факте. «Преследуемый» это скоро заметил, снизил скорость и перестроился в хвост Николаю. Николай на это особого внимания не обратил.

Через какое-то время увидел ещё один такой же автомобиль. И снова приклеился в хвост. А затем последовал каскадный рост цепочки. Безнина эта ситуация тоже, казалось, ни удивляла, ни беспокоила. Когда явление приняло беспрецедентный характер – кавалькада насчитывала уже с десяток машин – он счёл уместным высказаться:

— Резонанс интерфейсов имеет место.

Николай вёл машину как сомнамбула.

— Когда два носителя с достаточно близкой архитектурой восприятия оказываются в определённом соотношении, фрейм начинает копировать себя, не спрашивая разрешения у носителя. Видимо, имело место создание двух идентичных аппаратных подложек с нулевым расхождением.

Николай пришёл в себя только когда другая подобная колонна встретилась им в потоке навстречу.

— Это что? Мы почему всё ещё не за городом? Ты чего не сказал, что мы кругами ездим? — накинулся он на спутника.

— Видишь как, — пояснил Безнин. — Эволюция никогда не допускала двух совершенно одинаковых интерфейсов одновременно. А теперь система не может их различить, и вместо корректного завершения одного из процессов происходит форк. Но не процесса, я думаю, а самой среды исполнения.

— Ты чего несёшь? Куда ехать надо?!

Безнин хладнокровно указал на нужный поворот. Николай свернул. Через несколько минут «кортеж» рассыпался сам собою.

Они ехали. Шины шелестели. За окном была равнодушная пустыня. Машин не было ни по пути, ни навстречу. Город по имени Звезда-в-Пустыне отпустил их. Николай вздохнул всей грудью. Вещи в кузове вторили ему, уплотнившись от колебаний с томным, спокойным звуком.

⁂

К мотелю они подъехали затемно. Чтобы не помечать машиной дверь своего номера, оставили её на общей парковке и пошли вдвоём в помещение администратора. Мотель был, видимо, предприятием фамильным. Собралось всё семейство. Муж, в подтяжках и берете, сидел посреди комнаты на добротном стуле и подшивал длинные рабочие гачи, раскинув их у себя на коленях и далее по полу, подобно шлейфу принцессы. Дочка его ремонтировала мужскую жилетку, устроившись на крохотной скамейке. Жене же досталась самая ответственная часть туалета главы семьи – она накидывала строчки под порвавшимся воротником сорочки.

— Смотри-тко, вся житуха у них разом порвалась, — тихо-тихо проворчал Николай.

Когда же они вошли в свою комнату, раздражение его мигом улетучилось. Постельное бельё, полотенца, шторы – всё дышало даже не чистотой, а самой любовию.

— Огось, Безнин, подивись: я такого иссиня белого покрывала даже в пятизвездниках не видал.

— В этом мире есть точки, достойные восхищения, — согласился Безнин.

— Ты располагайся пока. Я там приметил кое-что на обочине. Сейчас вернусь.

Минуты через три Николай принёс старую рваную камеру от грузовой шины. Резиновый тор был немедленно вымыт. Далее Николай нарезал бритвой штук десять колец шириной в ладонь.

— Бензиновые канистры купим. Окольцуем. Вплотняк в кузов поставим. Не будут брякать и тереться.

— Ты вновь выберешь пикап? — спросил Безнин.

— Думаешь, под холода лучше «вагон»? Ты прав, наверное. Но денег жалко, просто ужас. Утро вечера мудренее – завтра решим.

И они оба почти сразу уснули. Николаю приснилась объёмная мысль о том, что простые люди никогда не знают, под чьей властью они ходят, а потом он забылся окончательно.

Разбудил их Тоспехо. Он был взмылен, но спокоен.

— Выезжаем, — сказал он.

— Без вопросов, — прервал он только формирующиеся в головах Николая и Безнина вопросы.

Через пару минут уже они были на улице.

— Бросай тут, — приказал Тоспехо, указывая на пикап.

Перед ними была огромная чёрная карета о трёх осях и шести колёсах. Впереди был, конечно, моторный отсек, но это была именно карета с двигателем, а не автомобиль.

Окутанные намёком на утреннюю росу, под стрекотание насекомых и собственное пыхтение, мужчины загрузились в карету. Внутри было множество вещей, оружие, четыре каких-то огромных свёртка и дюжина канистр. И, тем не менее, места оставалось предостаточно. Николай вдруг вспомнил что-то.

— Минуту, — сказал Николай и вернулся в номер.

Вышел он с двумя листами бумаги, ручкой и резиновыми «воротниками».

— На канистры натяните покамест. Я мигом.

Он написал на одном листке: «Допишите сверху купчую. Пикап и вещи в нём – ваши. Будем вспоминать такие чудные постели ещё цельный год». На втором листке поставил подпись. И бросил оба листа вместе с ключами от машины в щель ключеприёмника для отъезжающих.

Николай уселся в карету с широчайшей улыбкой. Самой широкой за все последние дни.

— Адская машина, — похвалил он Тоспехо.

— Так точно, — отозвался он. — Катафалк. Натуральный. Давай-ка ты за руль.

Он указал Николаю на карте два нужных поворота.

— Как увидишь вершины под снегом, езжай прямо на них. И меня разбуди. Расскажу всё, когда будем повыше.

Тоспехо вскоре засопел где-то на задках. Николай вёл катафалк и нахваливал время от времени все десять цилиндров. Безнин несколько часов к ряду фотографировал глазами, как пустыня превращается в страну каньонов.

Наконец они увидели точку снега на самом краю мира.

⁂

— Будить Тоспехо? — спросил Безнин.

— Ну, я так услышал, — ответил Николай. — Хотя в последние дни в ушах рябит иногда. Буди давай.

Безнин дотянулся до плеча Тоспехо и растолкал его.

— Молодцы, — объявил он, оценив ландшафт за лобовым стеклом. — Следом никого?

— Пусто, — кивнул Николай. — Попал, значица, в передел?

— Да, скрутили и… изолировали. Так скажем. К моему удивлению.

— А ты?

— Развернул ситуёвину мехом к подкожному салу. Послушал тебя, запасся инструментиками. В общем, побаловался я в том подвале со своими пленителями и их ноготками.

— Вот так даже! — воскликнул Николай. — Ну, ты монстр. Одна рожа чего стоит. Так как…

Тоспехо оборвал его:

— Это самое неинтересное из того, что у меня есть доложить, поверь мне. В общем так. Называется это, дамы и господа, «Мёртвая длань». Мы с вами вляпались в «Мертвую длань».

— Клан какой новый? — нахмурился Николай. — Мы что, не тем что-ли устройство прицепили? Не слышал про такой. Я на кого работал… они вроде как «Стервятники» какие-то.

Тоспехо открыл окно, высунул голову полностью наружу, высморкался, а затем залез третьим на передний ряд – между Николаем и Безниным. Пахло от него так себе.

— Да. «Споры Стервятника» они себя зовут. Из Ломбардии клан, корнями уходит в глубину веков. Так что хочу доложить: главная их, «Старухой» звали, она организовала траст.

— Это что?

— Денежная кубышка. Ключики у крючкотворов. Огромные деньги. Траст выплачивает в случае её гибели тем, кто четвертует всех причастных к покушению (включая свидетелей), тридцать три миллиарда!

Профессиональный дурак внутри Николая поколебался: спросить ли сначала, сколько это точно – миллиард, или же сначала уточнить другое.

— Я слово слышал такое, но не знаю толком, что это, — признался он.

— Сложный ритуал умерщвления, — с готовностью пояснил Безнин, — в котором геометрия разрыва подчинена строгому смыслу: не столько отнять жизнь, сколько стереть человека как личность и наглядно показать границы дозволенного.

— Раздирают четырьмя конями, — сказал Тоспехо.

— Зачем? — опешил Николай.

— Ритуал, говорят же тебе, — постукал Тоспехо по потолку катафалка. — Устрашение. И все её враги про этот траст знают. Он слепой, понимаешь?

— Кто слепой? Чего ты нам головы морочишь? — Николай от непонятной ситуации начинал закипать.

— Тот, кто платит за нашу поимку и убийство. Это не человек. Не личность. Не душа. Просто машина. Пойми, дурень. Финансовая машина. Ей насрать на всё. Она доводов не услышит. У неё нет таких ушей! Врубился?!

Николай какое-то время переваривал информацию.

— Да как такое возможно? Незаконно же, — сказал он наконец.

— Вот такое как раз законно, как выяснилось. Если организовать законно. Факт нашей смерти закодируют в поток каких-то несвязных событий. А факт их наступления зафиксирует независимый аудит.

— А миллиард – это сколько? — всё-таки не выдержал и выдал Николай.

— Тысяча миллионов, — подсказал Безнин.

— Это не «сколько», Николай, — серьёзно сказал Тоспехо. — Это значит «бесконечно» и «навсегда».

— Ни хрена, — ответил Николай. — Разрушим траст этот.

— Он в нескольких юрисдикциях.

— Это чо ещё?

— Страны.

— Разрушим несколько стран тогда, — сказал Николай, и никто и никогда не уловил бы в его тоне ни грамма сомнений.

⁂

— Всё. Тормози, — скомандовал Тоспехо. — Безнин, будь другом, откатись назад – там печурка и дрова. Разожги пока. Мы с Николаем на улице поколдуем.

— Зачем дрова? Тепло ж от двигателя, — удивился Николай.

Тоспехо хитро прищурился:

— Сейчас увидишь.

Тоспехо стал выволакивать из катафалка крупный свёрток странной формы:

— Помогай.

Они вытащили один. Потом второй. Распаковали.

— Что за трактора? — не понял Николай, оглядывая треугольные конструкции из металла и каучука.

— Гусеницы. На ступицы ставятся вместо колёс. По снегу пойдём.

— Не думал, что такое бывает.

— Оно и не бывает. На заказ делал для альпийских контрабандистов. Пригодились, видишь.

— Почему четыре, а не шесть? Колёс-то шесть.

— Их и четыре-то не нужно. Два про запас. Смотри!

Он потянул за рычаг на корме, отпустил ещё несколько затворов по периметру кареты. Пыхтел, кряхтел, матерился. Качал монтировкой встроенные домкраты. В конце концов отсек с двигателем был отделён от кузова. Между катафалком и сиротливо стоящим теперь капотом высвободились длинные металлические оглобли. По-другому и не назвать. Под двигателем была одна ведущая ось. Под самой каретой встали две огромные лыжи.

— «Мерина» нашего, — кивнул Тоспехо на отдельно стоящий двигатель на двух колёсах, — ставим на эти катки – и вперёд. Любой снег. Любой уклон.

Круглое и плоское лицо Тоспехо сияло. Николай так и вовсе весело засмеялся:

— Смотри, друг Безнин! С той стороны кряжа нас не найти. Только если целую армию припахать.

Безнин высунулся в окошко и оценил великолепие конструкции:

— Тянуть проще, чем толкать, — ограничился он чисто механической похвалой.

Тоспехо поторопил спутников:

— Отъезжай прямо туда, поперёк дороги, Николай. Безнин, кинь мне метлу. Я буду следы заметать. Дозоры по всем дорогам послать – армии не надо. Скоро и тут проедут.

Безнин подал метлу и спросил:

— Могу я поинтересоваться, что обусловило выбор цвета? Белый был бы очевидно практичнее.

— Ритуал важнее практичности, молодой человек, — сказал Тоспехо, расправляя плечи.

А затем, как косарь над нивой, он мерно зашагал по мелкому ещё здесь снегу, аннигилируя следы катафалка.

⁂

Они медленно, но очень верно взбирались по склону. Воздух свежел и утончался. Озон приятно теребил нервы.

Николая, пришедшего наконец в себя после гонки и всего остального балагана, захлестнула тоска:

«Как же Аделаида-то без Старухи? Ё-моё, паря, чего ж мы натворили».

Чтобы не поддаться ужасу, он – как мог позитивно – мечтал вслух:

— Обустроимся на северах, покер-полиграф твой для задниц сделаем, Безнин. С тебя, кстати, шестьдесят шесть процентов акций, на нас с Тоспехо.

— И шестьсот шестьдесят шесть тысячных, — высказал своё согласие Безнин.

— Что за полиграф? — поинтересовался Тоспехо сутью своего нового актива.

— Ещё комбат-лигу для роботов сделаем, — проигнорировал Николай вопрос Тоспехо.

Тоспехо понял, что спрашивать не имеет смысла. Поэтому просто решил поддержать беседу.

— В древней Поднебесной империи подозреваемого заставляли жевать рис. Если оставался сухим, бедолагу считали виновным… Или наоборот? Короче, как-то так. А в древней Слоновой империи смотрели, дёргается ли большой палец ноги подозреваемого.

— Это ты к чему?

— Ну, про полиграф, — пожал плечами Тоспехо. — Вы сами с собой разговариваете. Я ж и не знаю вас толком.

— Тут ты прав, — сказал Николай серьёзно. — Спрашивай.

Тоспехо посмотрел на Николая:

— Ну ты мне понятен, Ник. Не обессудь, если прозвучало обидно, — он повернулся к Безнину: — А вот ты, братец, нет. Руки у тебя старые, лицо молодое, а ног вообще нет.

Безнин ответил:

— Я хожу руками.

Тоспехо это не разжалобило:

— Ты тут чо вообще? — пристрастно спросил он у Безнина.

— Моё предназначение – породить настоящего рыцаря.

— А ты можешь? — с нескрываемым сомнением Тоспехо бросил взгляд в область паха Безнина.

— В полной мере.

— А фамилие твоё какое?

— Если речь идёт о принадлежности роду, то её и не записать никак.

— А ты не пиши. Скажи.

Безнин издал три звука, где первые два сильно смахивали на «Ме», а последним было цоканье, не напоминавшее ничего. Однако ж «ш», «ч» и «с» могли бы в равной мере соревноваться за статус субститута.

— А имя?

— Имени нет и, главное, быть не может.

— Ну а нация твоя?

— Из всех обращений вместо «мистера» мне больше всего нравится «герр».

— Что ж, Херрмеч, будь по твоему. Ты откуда взялся?

— Я, сколько себя помню, жил в санатариуме.

— Это что? — спросил Николай.

— Психушка, — разъяснил Тоспехо.

— Ну да, ну да, — отвёл взгляд Николай.

— Я много читал, — сказал Безнин. — Точнее, читал всё, что можно прочесть, и смог в конце концов серией писем организовать так, чтобы моя пенсия приходила на независимый счёт.

— И что тогда?

— И тогда я просто сбежал, — пожал плечами Безнин.

Тоспехо был, казалось, удовлетворён ответами. По крайней мере, на первое время.

— Ну а ты, Николай, ты какого роду? — спросил он.

— А я что… Я просто Николаич. Николай Николаич. Не в графьях, поди что, ходим. Чтобы сложностями-то можно было поперхнуться, — сказал Николай.

❡

Нейтривиальная ловушка

[Год господень 7]

[Звезда-в-Пустыне. НЦСН]

[Вольтижёр]

❡

Леопольд Вольтижёр бездействовал. Скука снедала его. А точнее, то была неспособность достичь оптимального уровня возбуждения сознания через взаимодействие с окружающей средой. Он пожевывал нерабочий конец карандаша. На листе перед ним был «Список полезных дел». Лишь заголовок. Сам список состоял из нуля пунктов.

Как и полагается в такие моменты, зазвонил телефон:

— Говорите, — лениво ответил Леопольд в плексигласовую трубку.

— Джи-эс-десять Вольтижёр?

— Так точно.

— «Мёртвую длань» триггернуло, вы в списке оповещения.

Связь прервалась. Через минуту неторопливой каллиграфии в списке полезных дел появилась первая красивая запись: «Нажиться на смерти старой самодурши».

⁂

Следующим утром авто Вольтижёра подъезжало к Звезде-в-Пустыне. Этому пункту номер один в изыскании альтернатив не было. План Вольтижёра блестел ясностью.

Позариться на жизнь Старухи могли только из-за границы. Конкуренты, соперники, враги, ненавистники и просто онтологические антагонисты у неё в избытке по всей планете. Но в этой стране столь небрежных дураков нет. Вольтижёр спокойно отдал на такую ветку в сценарном древе ровно ноль процентов.

Далее. Звонить по телефону человек на подобной миссии не будет в принципе. Ещё один отпиленный черенок вместо развилки. Замечательно. Поэтому почта.

Здесь тоже просто: для большинства рассудков отделение почты, ближайшее к казино-отелю, где Старуха обычно базировалась, было бы табу. Именно туда Леопольд и направился.

Не разменявшись ни на одно лишнее движение, он подошёл к столу старшего клерка и предъявил удостоверение, привычным точным движением прикрыв большим пальцем не очень звучный агентский статус – десятый. Наименование же бюро на корочке документа он подсветил многозначительным движением глаз.

— Реестр зарубежных отправлений за последний месяц, будьте любезны. И стол в отдельном помещении.

— Но у нас кабинет только у статс-почтмейст… — возразил было клерк.

— Подойдёт, — снизошёл Вольтижёр.

И лишь затем схлопнул удостоверение обратно в нагрудный карман.

— С молоком, — сказал он, направляясь за стойку вглубь служебного помещения.

Через некоторое время клерк сообразил:

— Кофе или ча…?

Однако вопрос не достиг бы уже своего адресата, поэтому почтовый служащий принялся готовить оба напитка.

⁂

Реестр отправлений оказался собратом списка полезных дел Вольтижёра. В нём была одна запись. Это дознавателя и удивило, и обрадовало, и успокоило. Адрес на отправлении гласил: «НЦСН – Научный центр Сибирской низменности, Институт физики плазмы, д-р Хакон Тяжёлаястена».

Он вызвал старшего клерка.

— Копии для архива делали?

— Пока нет. Мы обычно в конце меся…

— Понятно. И не трудитесь тогда. Я сейчас в Главное управление вашего ведомства…

Тут клерк осмелился перебить:

— Вы бы не могли…

— Мог бы, — поставил Вольтижёр точку. — Кофе сами выпейте. Это я возьму с собой.

Как карту в колоду воткнул он в портфель копию отправления и квитанции к нему.

— Честь имею, — попрощался Леопольд и покинул учреждение.

На улице он поискал глазами телефонную будку. Не нашёл и пошёл вдоль по улице.

«Северо-восточная империя. Дипломатические отношения есть. Путешествие возможно. Но нужна предметная виза», — перебирал Вольтижёр в голове существенные факторы. Отыскав уличный телефонный аппарат, он сделал звонок в канцелярию бюро, заказав список грядущих формальных мероприятий в НЦСН, в которых допустимо международное участие. Сам же он решил перекусить в ближайшем кафе. Следующие пятнадцать минут прошли в поедании сносного круассана с ветчиной и рассматривании дурацких рисунков чёрным маркером на бледных кафельных плитках.

Через полчаса он снова набрал канцелярию и получил список мероприятий. И вновь из одного пункта. Симпозиум энтомологов. Вольтижёр передал соответствующие заявки вышестоящей агентуре. У него оставалась неделя на то, чтобы формально и предметно стать энтомологом.

⁂

Через двести часов мистер Леопольд Вольтижёр получал постельное бельё из рук кастелянши ведомственной гостиницы «Академическая» при Управлении делами НЦСН. Он встретился с такой процедурой впервые в жизни. До сих пор всегда случалось так, что в номере отеля постельное бельё на момент заселения уже было. Оказывается, такое положение дел не единственно возможное. Век живи – век учись.

Про энтомологию он забыл ровно в тот момент, как пересёк границу, таможню и паспортный контроль. То, что местная охранка будет за ним следить всё время пребывания в стране, у Леопольда сомнений не было. Поэтому делать вид было незачем и не перед кем. Само по себе это не опасно – политических дел у него здесь не было. С другой стороны, показать интерес к Хакону Тяжёлаястена ни в коем случае нельзя. Информация немедленно утечёт, в том числе – к конкурентам.

Выход был один – священная рандомность. Нужно было выбрать человека, который, с одной стороны, с Хаконом не связан, а с другой стороны – пересекался бы с ним в силу служебных или общественных обязанностей. Задачу эту помогли решить списки семинаров, вывешенные у деканатов местного университета. Решив, что в самом подходе случайности уже достаточно, Вольтижёр остановился на предмете «алгебра», который был первый в списке в силу алфавитного порядка. А уже внутри алгебры он выбрал некоего г-на Ардушу, который тоже оказался впереди исключительно из-за фамилии.

«Что ж, будем проводить изыскания в области жизненных ситуаций господина Ардушы», — подумал Вольтижёр.

«На семинаре у Ардушы». Так и было написано на одном из объявлений.

«Почему не Ардуши?» — внутренне задался вопросом Вольтижёр. И, не обладая достаточными познаниями местных реалий, решил, что это связано с нежеланием иметь дело с душой.

«Как там у них пишется? “Не души меня”. Так, вроде», — решил он.

Вольтижёр решил, что на следующее же утро займётся плотной разработкой абсолютно неизвестного и неинтересного ему индивида. По всей науке займётся.

— Ну а пока – посмотрим на жизнь вечернюю, — сказал он сам себе. И добавил: — Тру-ту-ту-ту.

⁂

Ночного клуба или хотя бы бара он в окрестностях не обнаружил, но ему подсказали, что примерно то, что он ищет, происходит ежедневно в холлах на первых этажах студенческих общежитий. Так как их, по стечению обстоятельств, всего семь, то и чередуются они соответственно. Был вечер воскресенья, поэтому Леопольд отправился в общежитие номер один. Не застав там никакого действа, он поинтересовался у первого попавшегося студента, в чём дело. Так он узнал, что и дни недели могут нумероваться по-иному.

В холле седьмого общежития были танцы и в меру шумная пьянка. Он присоединился за весьма скромную плату на входе.

Внутри, вооружившись напитком, он стал смотреть. Заприметив крайне симпатичную девушку, он поймал её взгляд, приподнял в её сторону бокал и улыбнулся. Простота сработала. Язык тела девушки однозначно говорил как минимум «почему бы нет». Он пробрался сквозь толпу к ней и представился. Тот факт, что даже для десятого ранга агента требовался ежемесячный тест на подтягивание, а также остатки древнего и полезного инстинкта самок Homo sapiens не пренебрегать шансом забеременеть от иноплеменника, сделали своё дело. Исход вечера был предрешён. Так, по крайней мере, считал Вольтижёр. Поэтому он расслабился. А это, в свою очередь, и вправду сделало его приятным собеседником.

Вопросы, обусловленные вежливостью и ритуалами, быстро кончились. Ненужные ему, да к тому же скучные обмены репликами относительно рода занятий Леопольда он прошёл без запинок. Для этого его вновь приобретённых знаний хватило с лихвой.

Итак, дело перешло на личности:

— Как тебя зовут? — спросил Леопольд.

— Вирджиния Лав.

— Лав?

— Да. Но в нашем языке это ровным счётом ничего не значит.

— Но как же тогда появилась такая фамилия?

— Не знаю. Возможно от слова «облава», — усмехнулась она. — Ну или кто-то очень картавый хотел сказать «лавр».

— Смешно, — похвалил Леопольд. — А я Леопольд Вольтижёр.

— Не называй так себя здесь, — улыбнулась Вирджиния. — Лучше Пол Вольтижёр.

— Почему?

— Трудно объяснить. Скажем так: если ты Пол, то ты даже не «половинка», а просто Пол. А Леопольд – это как минимум любитель физико-подобных абсурдов, а то и ещё похуже. Просто поверь.

— Хорошо, — сказал Пол Вольтижёр. — Пойдём прогуляемся?

Они вышли на улицу, и ночная прохлада кивнула Полу обещанием пусть и нехитрого и очень мимолётного, но всё-таки настоящего счастья.

⁂

Утром Пол передумал. Изначально он собирался манкировать «обязанностями энтомолога» и проигнорировать мероприятия, связанные с насекомыми, тем более, что они в принципе были ему несимпатичны как явление. Но в связи с тем, что ночь была волшебной, он решил отплатить богам местной реальности опрятностью и прилежанием.

Он тщательнейшим образом замазал на визитках и препринтах «своих работ» лишние буквы в своём имени. На это ушла уйма времени. Затем причесался на местный фасон (то есть – никак) и с лёгким сердцем и полным портфелем отправился в Дом учёных, где проходил симпозиум. Туда было минут десять пешком.

Дом учёных оказался среднего размера дворцом в стиле конструктивизма. Внутри – в огромных кадках – росли пальмы, несмотря на снег вперемешку с грязью снаружи. Пальмы эти занимались тем, что рассекали нескончаемые потоки энтомологов и всех сопричастных.

Фойе дворца опоясывало зрительный зал, в котором одно за другим шли выступления. Здесь же, вне зала, у каждого участника был свой стол. За столом можно было сидеть, а можно было и не сидеть, что большинство и предпочитало. Пол легко нашёл по табличке со своим именем нужный стол. Выложил на него все препринты и стопку визиток. От заготовленной организаторами таблички оторвал имя, оставив фамилию. И пошёл погулять.

Пол бродил уже минут пять-десять, когда его ухо уловило:

— Эй, Ардуша, погоди-ка.

Кто-то звал Ардушу. В первый миг Вольтижёр принялся было просчитывать, какова вероятность того, что тот, кого сейчас окликнули, это другой Ардуша. Но быстро вспомнил, что ему в каком-то смысле всё равно.

Ардуша оказался очкариком почти карикатурной внешности. Чёрный костюм, белая сорочка с чёрным же галстуком. Впрочем, ни в выражении лица, ни в движениях не было ничего смешного или странного. Это был очень подтянутый молодой учёный, которого судьба забыла одарить приличным ростом и в меру квадратным подбородком.

Вольтижёр увязался за ним и его спутником. Сделать это незаметно в той обстановке было проще простого. Разговор шёл о непрерывной череде недавних прорывов. Пока не реализованных на практике, но концептуально потрясающих. Слово «потрясающе» участвовало в каждом пятом предложении. Оба собеседника при этом ни разу не улыбнулись и не высказали своей радости ни единым жестом.

Вольтижёр какое-то время следовал за парой, пытаясь вникнуть в суть беседы глубже, но шум и посредственное знание языка этому препятствовали. Тогда он решил полностью отдаться наитию.

Он встал вдруг перед Ардушей и сказал:

— Меня зовут Леопольд.

Спутник Ардушы не смог скрыть улыбки. Ардуша же оставался не просто корректен – он действительно отнёсся к этому внутренне нейтрально. Вольтижёр в эти мгновения сканировал его лицо и руки с частотой лампы накаливания.

— Присоединяйтесь к беседе, — сказал Ардуша. — Мы обсуждаем феномен целого ряда неожиданных прозрений последних двух недель. Многим учёным удалось взглянуть на застарелые и порядком надоевшие проблемы с совершенно иной стороны. Понимаете, о чём я?

Спутник Ардушы сконфузился и молча растворился в толпе.

— Более чем, — ответил Вольтижёр. — Именно в этой связи я решил усугубить – в хорошем смысле – данный эффект, прилетев сюда. Обычно в моей среде данное направление не является популярным.

— Вот видите, — поднял Ардуша указательный палец. — А мой коллега имел наглость высказывать скепсис.

Разговор в стиле «ни о чём, но обо всём» продолжался ещё некоторое время и не успел скиснуть до того момента, как Вольтижёр получил главное: приглашение на вечерние посиделки в некоем Муз-клубе. Откланявшись, он удалился перечитать свой доклад.

Оттараторив его в положенное время, заслужив хлипкие аплодисменты, Пол со спокойным, как айсберг, сердцем вернулся в гостиницу. Оттуда он позвонил Вирджинии и пригласил её (в уведомительном порядке) присоединиться к нему вечером. Отказавшись выслушивать вялые и явно поддельные отговорки, он завалился спать – необходимо было компенсировать и вчерашнюю попойку, и всё ещё не оплаченную в нужной мере сном смену часовых поясов.

⁂

Пол встретился с Вирджинией у входа в общежитие школы, в которой готовили к университету талантливых детей. Муз-клуб был здесь.

На ней были оперные перчатки. В комплекте с недорогим платьем – и это сказано очень мягко – это должно было выглядеть смешно. Но почему-то не выглядело. Пол совершенно искренне сказал:

— Ты прекрасна.

И заслужил этим быстрый поцелуй.

Муз-клуб оказался просто большой комнатой, где были выставлены в пять рядов обычные стулья. Во главе всего, вместо сцены, стояли огромные музыкальные колонки. Выглядели они самодельными. Это не были концертные или студийные спикеры. Нет. Комнатные, бытовые. Но гипертрофированного размера. Подсоединены они были к проигрывателю виниловых дисков через усилитель, все кишки которого были на виду. Он тоже, казалось, был самодельным.

Представление состояло в том, что ведущий просто-напросто поставил пластинку, предварительно продемонстрировав конверт собравшимся с явно самодовольной улыбкой. Это был альбом, который Пол слышал как минимум год назад.

Само прослушивание удивило Пола двумя аспектами. Во-первых, сам звук. Его нельзя было назвать чистым. Он был естественным. Пол отнёс это на счёт материала конусов громкоговорителей – то была пропитанная чем-то плотная бумага. Он слышал знакомые пассажи как будто в первый раз. Но главное – второй фактор. Стулья стояли плотно, и все сорок минут правый его локоть касался Вирджинии, а левый – какого-то незнакомого человека. В итоге, к концу стороны «Бэ» Пол не мог не заметить в себе изменение отношения к этому человеку. Поэтому он счёл невежливым не заговорить с ним после прослушивания:

— Вы тоже заметили необычную продуктивность последних двух недель?

Человек слева с горячностью ответил:

— Не то слово. Я работаю над нейтринным сейсмографом, так я…

— Это что? — перебил Пол.

— Нейтрино могут превращаться из одного типа в другой. Осциллировать. На этот процесс влияет плотность электронов в веществе, через которое они проходят.

— Понял.

— И я, представляете, что увидел?

— Пока нет.

— Струнку. Тонкий геометрически идеальный тоннель между районом города Звезда-в-Пустыне и Ломбардией.

Пол упал бы со стула, если бы не был зажат с двух сторон. Он вдохнул, выдохнул, а потом спросил:

— По хорде?

— Нет, ну что вы! Хорда касается внутренней мантии. Нет материалов, способных там остаться твёрдыми. Вдоль поверхности, конечно. На глубине двух-трёх километров. Одна вещь остаётся непонятной, правда.

«Ломбардия, — гремело в голове у Пола. — Старуха из Ломбардии!»

— Какая же? — спросил он вслух.

— Если это какое-то древнее сооружение – а это не может быть ничем иным – то посредине должна была быть какая-то конструкция для компенсации резонансов и растяжений.

— И её там нет?

— Ну нет, конечно. Да и как её там обслуживать? Там океан сверху.

Пол собрал волю в кулак, чтобы звучать почти отстранённо.

— Вы знаете что… Я не местный, как вы могли заметить по моей речи. Так вот. Что касается Звезды-в-пустыне – так это практически мой дом. А в Ломбардии я как дома, у меня там родственники.

Пол погрешил против истины в первом случае и откровенно соврал во втором.

Сосед слева продолжил было что-то говорить, но Пол остановил его:

— Вы пока результатами не разбрасывайтесь… Давайте, я вам помогу отыскать недостающие ключики, и вы сможете предъявить миру уже упакованный научный материал. Идёт? В соавторы не набиваюсь.

Собеседник Пола оставил ему координаты вместе с согласием.

После мероприятия они с Вирджинией пошли в «Академическую». Вирджиния зашла по пути к кому-то и вынесла носимый кассетный магнитофон. Пол же всю дорогу был как в тумане.

В номере Вирджиния поставила ноктюрны Шопена. И вновь Вольтижёра прострелила та же мысль: будь это дома в Америке, он счёл бы это претенциозной пошлостью. Здесь же, в этом наивном мире это было прекрасно. Пол с ужасом подумал, что влюбился.

⁂

Следующим утром Пол с огромным удивлением обнаружил два факта. Во-первых, он вдруг понял, что Ардуша на вчерашнее мероприятие не явился. А во-вторых, Пол вынужден был признать, что это только сейчас пришло ему в голову. Получается, он провёл вчерашний вечер в каком-то слюнявом от восторга тумане, не отдавая себе в этом отчёта. Впрочем, умывшись, он тут же избавился от досадной саморефлексии.

Планировать на этот день ничего было не надо. К обеду он пойдёт к Лазарю – так звали исследователя нейтринных ловушек. А до этого, думал Пол, он по телефону выяснит, что получится, о реалиях на земле. В бюро полно информации об обеих точках выхода «хорды», пусть она и не хорда. В том смысле, что не тетива на дуге. По Ломбардии, заключил Пол, я соберу что-нибудь интересное всенепременно. А по американской стороне – только если на том конце провода не все будут спать. Но и одной точки хватит, чтобы установить раппорт с Лазарем.

Тут он с ужасом понял, что, похоже, окончательно растерял профессионализм, так как вновь поздно сообразил, что визит к Лазарю будет зафиксирован шпиками как первый частный контакт по делу. Первый! Охранка решит, что именно сейсмография и привела Вольтижёра в страну. Вот чёрт! Придётся идти искать этого несчастного Ардушу вручную. Точнее, вножную.

Чтобы развеяться и подумать, он отправился для начала на прогулку. Он шёл, и, не уведомляя Пола, ноги несли его по тому же маршруту, что он прошёл вчера. Он шёл к Дому учёных. Но пока он этого ещё не осознавал.

«И чего вообще я столь возбудился этой хордой? — думал он. — С чего я решил, что тоннель есть актив клана Старухи? Даже если так, что следует из этого факта? А главное, какая мне польза и забота?»

Но как ни старался он думать предметно, мысли его крутились вокруг того факта, что такого рода материальная связь между двумя точками планеты занимает его сама по себе. Сама по себе, безотносительно чего бы то ни было. И Пол купался в этой «занятости». Более того, он находил радость в её беспричинности. Иррациональность распирала его изнутри, и он не мог перестать быть пьяным ею.

«Мысль мне разрешить или миллиард? — смаковал он. — Конечно, сначала мысль, а уж потом – миллиард или даже все тридцать три».

«Как мог ты не польститься?» — мелькало в его голове.

«Но ведь и есть, на что польститься, любезный Пол», — поймал он себя на мысли, что и сам стал называть себя Полом. Именно «Полом», не «Паулем» даже, на что было бы, наверное, проще закрыть глаза.

«Душа моя бурная», — и вовсе терялся он в плену своего ума.

Из карусели почти-бреда выдернула его афиша. Обычная киноафиша. Установлена она была на отдельных постаментах в непосредственном соседстве с большим зданием без окон по бокам. Очевидно, кинотеатр. Глядя на афишу, он купил себе в киоске бутылку чёрной газировки. Привычный чёрный напиток, но в непривычной таре. Это было единственное название вокруг, которое хоть как-то связывало эту реальность с той, из которой он уехал всего три дня назад. Чёрный напиток с круглой эмблемой. Стилизация спирали. Одна-единственная кротовая нора, уходящая в межмирье.

«Едрить твою мать», — пробормотал он наконец, встав как вкопанный напротив афиш. Они были самодельными. В том смысле, что написал их кто угодно, но не сотрудники киностудий или их промоушн-агентств. Впрочем, это было видно и чисто технически. Афиши не были напечатаны. Они были живописными, то есть нарисованными красками. Настоящими красками.

Вольтижёр видел оба рекламируемых фильма. Один был американским, и вышел он на экраны более полугода назад. Второй – европейским. И этому фильму было от роду лет пять, не меньше.

«Уж не пропустил ли я где вход, лаз или люк в машину времени?» — усмехнулся он про себя.

То, что было на афишах, не имело ни малейшего отношения к сюжетам или персонажам. Но кроме того, что это была наглейшая из всех отсебятин, это было в своём роде искусство.

«Скажем так: непременно найдутся люди, кто посчитает это искусством. Я больше скажу: не поставил бы и самой малой купюры на то, что не найдутся и те, кто посчитает это великим искусством», — заключил Пол.

Сам он не относился к числу тех, кто бы смог найти в таких художествах удовольствие или прок.

— Вы так долго тут стоите, — услышал Пол голос, обращённый к нему. — Нравится? Вон моя мастерская. Увидел вас в окно, решил выйти и засвидетельствовать, так сказать.

— Думаю… да, — ответил Пол художнику-декоратору. — Как вас зовут?

— Романе.

— Это как литературный жанр?

— Именно.

— И какова связь вашего имени с литературным жанром?

— Самая непосредственная и тугая. Они есть одно и то же. Я Романе. И я в романе.

После такого микро-диалога Пол счёл беспечным рисковать и ввязываться в разговор о содержании картин-афиш. Это вполне может закончиться не здесь и даже не сегодня. Пол ещё раз оглядел художника. Стоявший перед ним Романе не просто олицетворял собой понятие «ненужное приключение». Он им и был. Впрочем, он сам только что примерно это и сказал.

И всё же Пол не удержался от знакомства:

— Я Пол. Очень приятно. Мне кажется, я понял…

— Пол понл, — мило улыбнулся Романе.

Вольтижёр договорил, не поняв шутки:

— Вы не заставили себя скрыть слёзы, но запретили выставить напоказ смех. Так?

— А Пол понял, — серьёзно кивнул Романе.

Когда Пол прошёл ещё сотню шагов в том же направлении, что шёл до встречи с афишами, к нему пришло ещё одно пугающее осознание этого утра. Он увидел Дом учёных и понял, что ему и в голову не пришло, что имеет смысл сюда пойти. Ноги сами принесли. А ведь это было очевидным решением с самого начала. Да, сегодня нет обязательных мероприятий. Но и вычёркивать из плана симпозиум было глупостью. Сегодня нет докладов, но есть общение.

— Ты сбился с пути, Леопольд Вольтижёр, — вслух сказал Пол сам себе.

⁂

В Доме учёных было лишь немногим менее многолюдно, чем в первый день симпозиума. Пол пару раз обошёл все столы, посмотрел некоторые препринты и проспекты. Слепое терпение его было вознаграждено:

— Трудитесь? — спросили вдруг Пола.

Он обернулся. Перед ним стоял Ардуша.

— Вы энтомолог? — удивился вслух Вольтижёр, предоставляя принципиальную возможность раскрыть себя, если бы кто-то старался это сделать – Пол не должен был знать, что Ардуша не энтомолог.

— Нет. Я занимаюсь… в некотором роде статистикой. Сюда меня привёл интерес к разуму пчёл. Частный интерес.

— Зачем он вам? — несколько коряво сформулировал реплику Пол.

— Я одержим пчёлами.

— Вы так просто это признаёте, — то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал Пол.

— А что в этом плохого? Я ж даже ульев не ставлю для их пленения, в том числе ментальных. Понравилось вам вчера в Муз-клубе?

Пол встрепенулся.

— Очень.

После паузы он ещё раз сказал:

— Очень.

Он даже сделал намёк на полупоклон.

«Что ж я так расшаркиваюсь-то?» — запоздало и с досадой одёрнул себя Пол.

Но он был искренен – и Ардуша это почувствовал. И принял.

Пол принялся лихорадочно придумывать предлог, чтобы развить знакомство. Не понадобилось.

— Один мой знакомый недавно был у вас в Америке. Привёз кучу новых записей. Пойду к нему копировать на днях. Хотите со мной?

Пол чуть не заорал: «Когда?»

«Глупое сердце, не бейся!» — приказал он. А затем спокойно сказал, что сам не чужд частной звукозаписи. Соврал, конечно. Пол тут забеспокоился: не раскрыли ли его? Почему всё так складно звонится и само собой складывается?

Ардуша, видимо, смог уловить борьбу эмоций на не до конца покерном лице Пола. Он произнёс:

— Сказано было: «Вот. Я одинок». Обязательно приходите. Это, надеюсь, завтра. Я вам позвоню.

Пол вдруг вспомнил, всплыв кое-как из пучины восторга:

— Можно я приду с подругой?

Он написал на визитке номер в гостинице.

— Нужно, — сказал Ардуша.

«Нужно? — подумал Пол. — Сказано без субъекта? Кому нужно? Ардуше? Мне? Вечеру? Записям? Одиночеству? Зачем? Проверить? Использовать? Втянуть? Показать?»

Он, однако, быстро справился с испугом подмены разрешения на необходимость и сказал просто:

— Хорошо.

В конце концов, он ведь получил приказ сделать то, что и так уже хочет. Пусть кого-то слом модальности и пугает, но не Пола. Пол – натура цельная.

⁂

Покинув Дом учёных, Пол решил пообедать. Ресторанов было на всю округу всего два, до этого он трапезничал всегда в одном, и вот теперь пришла очередь второго. Неформальное название – «Поганка» – было обусловлено грибообразной формой здания. В ножке был гардероб и туалет, в шляпке был зал для гостей. В форме кольца, конечно. Кухня была в центре.

Подавали комплексные обеды – предустановленный набор из трёх блюд плюс десерт. Два комплекса на выбор, но второго (или первого) не было в наличии.

Посетитель за соседним столиком с интересом проследил за коротким диалогом Пола с официантом на эту тему и поинтересовался:

— Испытали облегчение от отсутствия необходимости выбора?

Пол воспринял вопрос серьёзно. Подумав, ответил:

— Вы знаете, да. Дело в том, что не раз за последние дни решения приходили ко мне голосом, а не как обычно.

— И как обычно? — спросил сосед по ресторану.

— Диалог с самим собой, завершающийся чем-то вроде реплики «Я решил».

— Что же произошло сейчас, пока вы не узнали об отсутствии выбора?

— Голос сказал мне «Иди. Убей. Не тронь. Возьми», — улыбнулся Пол.

— Вы подчинились автоматически? Это правое полушарие вам скомандовало, я полагаю?

— Левое. И я манкировал. Правое настолько авторитетно, что пришлось бы выбивать нужный выбор из кухни силой.

— Аминь бикамеральному разуму, — заключил сосед.

Впрочем, несмотря на странности с меню, «комплекс» оказался вкусным и питательным.

Затем Пол зашёл на почту, чтобы проверить, не было ли ему телеграммы из бюро. Вернее, из того аватара бюро, которое обслуживало «виртуального энтомолога по имени Вольтижёр». Почтэсса спросила имя, а затем принесла послание. Это была формальность: «научная инстанция» поздравляла Леопольда Вольтижёра с завершением симпозиума. Пол спросил:

— Разве вы не должны были спросить с меня документа?

Дама за стеклом, к которому были приклеены кое-где и кое-как цветастые открытки на продажу, отмахнулась. Без злобы, слов и раздражения. Иди, мол, своей дорогой, господин Хороший.

И уже после этого Пол отправился к Лазарю. Он спросил у прохожего, как пройти. Тот сказал, что все ходят через лес. Через лес Пол и пошёл.

Лес оказался сосновой рощей. Деревья росли в ряды. Это было хоть и давнее, но искусственное насаждение. Корни, то и дело пересекающие тропинку, мешали от этого ходьбе ничуть не меньше, чем в диком лесу. Тропинка была длиною с полмили и упиралась в нужное здание.

«Институт катализа». Так значилось на скромной вывеске высотой фута три и шириной раза в три больше. Она была выполнена в странной технике дизайна: стекло было выкрашено коричневой краской, кроме тех мест, которые служили буквами. А затем покрашенной стороной водружено в нечто, напоминавшее паспарту для постера. Таким образом, цветовое сочетание получалось коричнево-картонным. Кабы не эта «технология», подобная гамма никогда не пришла бы никому в голову.

Крыльцо не отличалось помпезностью, а вокруг него были многочисленные сосуды Дьюара. Наполненные жидким азотом стояли вертикально и слегка парили, точнее – азотили. Пустые же валялись на боках, опрокинутые ветром в силу своего малого веса.

За дверью была вахта, то есть простой стол и престарелый вахтёр за ним. Он не обращал на Пола ни малейшего внимания до тех пор, пока тот сам не попросил помощи. Вахтёр объяснил, как пройти в лабораторию к Лазарю. В этот момент Пол Вольтижёр вспомнил, что только что расширил список контактов, которые охранка наверняка будет прорабатывать. От этого ему сначала стало тоскливо, но потом какой-то новый навык помог ему просто отбросить эту мысль под предлогом того, что она не прошла интуитивную проверку на ценность. Что это за «интуитивная оценка», Пол не имел ни малейшего понятия. И ему было хорошо.

Тут вахтёр слегка забеспокоился, так как уловил в речи Пола акцент. Он сказал:

— Мне бы позвонить ему. Но телефон не работает.

— Можно, я сам пройду? — предложил Пол.

— Нужно, — ответил вахтёр, полностью доверившись своей физиогномической экспертизе: Пол выглядел располагающе и вполне «по-научному».

Лаборатория Лазаря оказалась в подвале. Правильнее сказать – на первом уровне подвалов. Тут их было как минимум два, потому что, дойдя до нужного уровня, Пол видел, как лестница уходила глубже.

Лазарь встретил Пола очень приветливо и первый час они провели в беседах ни о чём. Лазарь поил Пола чаем с сушками. Сбоку уютно мерцал зелёными символами дисплей.

Потом Пол рассказал – насколько мог подробно – о перспективах проведения раскопок в обеих локациях. Пол неплохо подготовился: он провёл для Лазаря настоящий брифинг относительно общегосударственного регулирования, а также реалий на уровне муниципалитетов.

— Начать нужно с Ломбардии, — заявил в итоге Лазарь.

— Это почему же?

— Валидность моих результатов там много выше. Я знаю, где бурить, с точностью до километра и даже лучше.

— Чем Америка хуже?

— Она дальше от меня, очевидно. Больше погрешность.

— Грех? — не понял Пол.

— Неточность, — уточнил Лазарь.

— Разве нельзя провести измерения на месте?

— Ни за что не выпустят установку из страны.

— Вы что, уже докладывали органам?! — воскликнул Пол. И понял, что окончательно распоясался.

Но Лазаря реплика Пола не смутила. Полу вообще трудно было вообразить, что может смутить Лазаря или, скажем, того вахтёра при входе.

— Что? — переспросил Лазарь. — А, вы о тоннеле? Нет. Тут дело в другом. Проще показать.

И Лазарь пригласил Пола в соседнее помещение: — Пройдёмте.

Они прошли сквозь квадратный проём в стене. Сбоку висела распахнутая стальная дверь толщиной в фут.

— Это зачем? — спросил Пол. — Радиация?

— Это? Нет, — отмахнулся Лазарь. — Это на случай, если что-нибудь взорвётся.

«Ничего себе», — подумал Пол.

Установка представляла собой нечто вроде гигантской соковыжималки из нержавеющей стали.

— Вот, — Лазарь вынул откуда-то изнутри пучок сбившихся в комок волос. — Это и есть ядро детектора. Это гибрид паутины мадагаскарских пауков с ещё целым рядом компонентов.

Пол посмотрел на этот комок грязи и вопросительно взглянул на Лазаря.

— Он очень лёгкий, — сказал тот. — И крепкий. Если из него сделать истребитель, например, он будет весить меньше тонны. Но этой тонны ни за что не собрать – просто пауков столько нет на планете. А в неволе они не размножаются. Разве что Мадагаскар захватить, но это долго. И не факт, что поможет.

— Я вас не понимаю, — сказал Пол. — Вы пытаетесь мне донести что-то столь нетривиальное?

У Пола складывалось ощущение, что он медленно, но верно сходит с ума. Он никак не мог проследить за логикой Лазаря, а каждый новый наводящий вопрос, казалось, лишь отдалял от ответов.

— Да-да, нейтривиальное. Я лишь говорю, что никак не могу придумать, что можно сделать полезного из очень лёгкого и крепкого материала, которого есть всего-ничего. Грамм двести максимум. Но заяви я о нём, его и для детекторов не дадут использовать. Понимаете?

Пол честно ответил:

— С великим трудом. Давайте сосредоточимся на Ломбардии и предстоящих поисках тоннеля.

— Я только за. Предлагаю завтра или в другой день сходить в поход, я вам паучков покажу.

— Каких паучков?

— Ну, тех самых – мадагаскарских. Они в ботаническом саду живут. Не здесь же.

— Если вы занимаетесь пауками, почему вас не было на симпозиуме? — удивился Пол.

— Каком симпозиуме?

— Я здесь как энтомолог, дорогой Лазарь, — Пол применил точную формулировку, чтобы не оскорблять нового знакомого ложью.

— Что ж вы молчали?!

— Я молчал?! Это как вы могли не знать, что за мероприятие проходит у вас прямо под нос… под боком?

— Иногда, знаете, всё как-то слоится, как свет через жалюзи. Аж в глазах рябит, — пожаловался Лазарь. — Но очень хорошо, что мы встретились.

Через полчаса, совершенно обескураженный, Пол вышел из Института катализа и направился в гостиницу. В голове у него свистел ветер. Корни на тропе были ему нипочём, потому как он и без них спотыкался на каждом шагу.

В гостинице его «отпустило». Он решил, что надышался чем-то в институте. «Без кислородной маски туда – больше ни ногой», — решил он. Потом плюхнулся лицом в подушку и забылся удушливым дневным сном часа на полтора.

❡