Czytaj książkę: «Кокпар»

Часть I. Опись

Глава 1. Белые ворота

Алтын

Из описи залога. Строка первая: имя. Строка вторая: цена.

Меня внесли в опись раньше, чем спросили, как меня зовут.

— Рост, — сказал человек за столом, не поднимая головы.

— Сто шестьдесят восемь, — ответил второй, в сером, с мерной лентой. Он обмерил меня за три вдоха, как мерят жеребёнка перед продажей: плечо, шея, длина руки. Всё это под воротами, на сквозняке, где ветер стоял в очереди так же терпеливо, как и я.

Белые ворота Ордо¹ оказались не белыми. Это был известняк, который вымыли дождём до цвета старой кости. В них было три человеческих роста высоты и ни одного окна, и когда за мной закрылись створки, я услышала звук, которого не слышала никогда. Это был звук места, из которого никто не обязан тебя выпускать.

Два человека из моего рода остались по ту сторону белой полосы на земле. Дальше аманат² идёт один. Дядя Нұрлан не смотрел мне в лицо. Он смотрел на ворота и поправлял уздечку своего коня, хотя она давно была в порядке. Бабушка со мной не поехала, потому что не смогла бы стоять там и ничего не сказать.

Перед отъездом она сказала мне одну фразу, пока заплетала косу: «Аманат — это то, что оставляют на сохранение. Оставившему потом отвечают». Я тогда решила, что это про деньги. Теперь это стало про меня.

Мама не сказала ничего. Она вышла проводить нас до коновязи в том же платье, в котором доила кобыл, и всю дорогу смотрела на мои руки, а не на лицо. Только когда я уже сидела в седле, она подошла, подтянула мне подпругу, хотя та была затянута, и сказала, не поднимая головы: «Три вещи проверяй сама». Подпруга, повод, стремена. Я знала. Она знала, что я знаю. Мы обе делали вид, что это урок.

Так у нас прощаются. Не словами, а ремнями.

Дорога до Ордо заняла девять дней. На шестой мы вышли на плато, и я впервые увидела крепость издалека: она стояла в скале, как зуб в десне, белая, без единого дерева, и над ней не было ни дыма, ни птиц. Дядя Нұрлан сказал, что птиц нет, потому что в Ордо топят каменным углём. Я сказала, что птицы любят и уголь. Он промолчал. Мы оба знали, что причина в другом. Птицы не любят места, где много людей молчит.

— Зубы.

Человек за столом наконец поднял голову. Лицо у него было скучное, как лист бумаги. Серый взял меня за подбородок двумя пальцами и приподнял мне верхнюю губу. У нас дома так проверяют лошадей. Возраст смотрят по зубам.

— Целые, — сообщил серый.

Писарь записал. Я заметила, что у него красивый калам³, длинный и чёрный, и что он держит его так, будто он ему не принадлежит.

— Ладони.

Я протянула. Он повернул их к свету.

— Мозоли свежие. Работала с верёвкой?

— С поводом.

— «Верёвка», — сказал он и записал. Я открыла рот, чтобы поправить, и закрыла. Мне вдруг стало понятно, что здесь это ничего не изменит.

— Шрамы.

— Левое предплечье. Старый. Упала с жеребёнка.

— «Старый шрам, левое предплечье. Падение с животного».

— С жеребёнка.

— «С животного», — повторил он без злости. Скучное лицо не изменилось ни на волос.

Серый обошёл меня по кругу. Мне уже не было неловко, и это пугало больше всего. Кожа сначала горит, потом забывает, что должна гореть.

— Состояние, — сказал писарь.

— Здорова, — ответил серый. — Напугана умеренно.

— Это в графу не вносится.

— Тогда пусть будет «здорова».

Я смотрела на ряд ящиков за спиной писаря. Каждый был подписан тамгой⁴, и я нашла нашу. Три ломаные линии, как копыто кобылы по мокрой глине. Ящик Құлан был полон. Я тогда не стала думать, чем полон.

— Условие возврата, — сказал писарь.

Он спросил это у серого, не у меня. Серый вздохнул и ответил так, как отвечают сто раз за день:

— Живая.

— Единственное условие, — добавил писарь, будто я могла надеяться на другое. Он поставил печать, и она сошла с бумаги с таким мягким щелчком, что я почувствовала его в позвоночнике.

Мне защёлкнули на запястье браслет. Латунь, холодная, чуть шире, чем нужно. Гравировка: Құлан · 3. Третье место нашего рода, место писаного. До меня на нём сидел мой брат Жан. Теперь я.

— С лошадьми так же делают, — сказала я вслух, сама не зная зачем.

— Лошадей проверяют тщательнее, — ответил писарь. — Они дороже.

Он не издевался. Он сообщал.

— Это что?

Серый держал мою плеть. Я привезла её с собой под седлом и теперь смотрела, как её держат двумя пальцами, как дохлую крысу.

— Қамшы⁵.

— Оружие.

— Это плеть.

— В Ордо разницы нет, — сказал писарь и написал: «Плеть, одна. Изъята до возврата».

Я промолчала, потому что мне вдруг стало важнее, чтобы они не заметили, что у меня под курткой, поверх рубашки, намотан кожаный пояс. Его никто не искал. Его привезли нам в феврале в мешке вместе с бумагой, и мама сказала, что это всё, что от Жана осталось, и что выбрасывать нельзя. Я надела его утром, затянула потуже и надеялась, что он не звякнет пряжкой.

Он не звякнул.

— Принято, — сказал писарь.

И в этот момент в воротах кто-то спросил:

— Это она?

Парень вошёл через боковую калитку и остановился сразу, как заходят туда, где знают, где остановиться. Он был высокий, в чёрном длинном чапане⁶, на воротнике латунная брошь в виде круглой печати. Лет девятнадцать, может, двадцать. Волосы подстрижены строго, как по натянутой нити. На правой руке были чернильные пятна, застарелые и серые, въевшиеся в кожу так, как въедаются в нас шрамы.

— Алтын, — сказал он, глядя в бумагу в руке. — Құлан, третье место, писаная. Приёмка закончена?

— Принимаем, — сказал писарь и подвинул ему лист.

— Арлан Қасымұлы, — сказал парень мне, не мне, а как будто воздуху вокруг меня. — Ваш сенімді⁷.

Слово повисло. Я знала, что оно значит. Дома оно значило «тот, кому доверяют».

— Тот, кому меня доверили, — сказала я.

— Тот, кому вас доверили, — согласился он. Первый раз посмотрел на меня прямо. Он смотрел не на человека и не на лошадь. Он смотрел на подпись, которую надо проверить на подлинность.

Мы пошли через двор.

Двор был больше любого двора, что я видела. Каменные плиты, не земля. Вокруг стены, в стенах узкие окна без стёкол, прикрытые досками изнутри. Ни одного дерева, ни одной птицы. Я посмотрела вверх и увидела, что по верху стены ходит человек с копьём, и что у него на копье наконечник, перекованный из лемеха плуга. Крепость, которая кормит степь, держит оборону плугом.

— Дом залога там, — сказал Арлан, не показывая рукой. — Налево по галерее. Общий зал на первом этаже, спальни на втором. Вашу комнату вам покажут. У каждого своя. Вставать на рассвете. Доску обновляют тогда же. Обед в полдень, ужин на закате. После заката не свистеть.

— Почему?

— Порядок.

— Это не причина.

— Это правило, — сказал он ровно. — У правил причины подписаны в других бумагах.

Я хмыкнула. Он этого не заметил, или сделал вид.

Мы вышли в галерею. С одной стороны шли колонны, с другой стена, и в какой-то момент стена кончилась и открылся север: длинная голая линия стены, а в ней тёмная арка, закрытая решёткой. Над аркой висел деревянный диск, выкрашенный в белое.

— Холодные ворота, — сказала я.

— Север, — ответил он. — Закрыто для аманатов.

— Почему «холодные»?

Он на миг замялся. Я заметила, потому что смотрела на него.

— Потому что север, — сказал он.

— Мой брат ненавидел холод. — Я сказала это ровным голосом, как перечисляют, что у человека есть из имущества. — Дома он спал у очага до самого мая. Если надо было идти на двор, брал две куртки. Он бы никогда не пошёл ночью на север.

Арлан не ответил. Ни «сочувствую», ни «такова бумага». Только моргнул, один раз, медленно, и двинулся дальше.

Я пошла следом.

— Сколько нас здесь? — спросила я.

— Пятнадцать. Пять писаных и десять младших.

— И сколько из них доживает до конца срока?

— Все, кого вверили, — сказал он.

— Вы говорите так, будто это одно и то же.

Он не ответил. Мы прошли ещё несколько шагов в тишине, и я слышала, как у него под чапаном шуршит бумага. Он носил бумаги так, как другие носят оружие.

— Вы знаете, что слово «аманат» значит не только «залог»? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

— Знаю. Бабушка говорит, это то, что оставляют на сохранение.

— Моя мать говорила так же.

Он сказал это ровно, но голос его не был ровным. Я не успела ничего ответить. Мы подошли к двери, на которой была прибита деревянная пластинка с тремя ломаными линиями. Нашей тамгой. Дом залога.

— Здесь, — сказал он. — Доска в зале, увидите сами. Если что-то понадобится, вызывайте через дежурного. До вечера свободны.

Он развернулся и пошёл обратно. Спина у него была прямая, как у человека, который с детства учился ходить так, будто его кто-то записывает.

Я осталась стоять у двери с браслетом на руке и поясом на рёбрах.

Я могла бы войти. Могла бы постоять ещё. Я стояла и думала про его полное имя. «Арлан Қасымұлы». Сын Қасыма. Бітімгера⁸, хранителя договоров. Это я знала.

И я знала ещё кое-что, о чём не сказала ни ему, ни писарю, ни серому. Это имя я читала раньше. Оно стояло внизу бумаги, которую нам привезли вместе с поясом моего брата. Бумага называлась «Ярлык⁹ побега», и под словом «побег», после подписей, печатей и двух свидетельских отметок, мелким аккуратным почерком было написано: «Наследник Печати: Арлан Қасымұлы».

Почерк у него красивый. Я запомнила это ещё тогда.

Глава 2. Книга кормов

Арлан

Из закона залога, статья вторая. Пока аманат жив, договор жив.

В Башне Печати утро начиналось с того, что он считал листы.

Арлан открыл нижний ящик стола, как делал каждый день с тех пор, как три года назад отец вручил ему ключ. Листы лежали ровной стопкой, по десять в пачке, перевязанные шнуром. Девяносто «Договоров о продлении», сорок «Ярлыков о приёме залога», пятьдесят «Свидетельств о замене». И пять «Ярлыков побега».

Он делал вид, что это обычная работа, ровно по тем же причинам, по каким работа становится обычной: потому что её никто не называет по-другому.

Пять листов «Ярлыка побега» были не совсем чистые. В правом углу каждого стояла печать Бітімгера, красная, уже высохшая. Подпись под ней и дата оставались пустыми.

— Так положено, — сказал ему отец год назад. — Печать ставится заранее, чтобы ночью никого не будили.

— Чтобы ночью никого не будили, — повторил Арлан и ничего не спросил. Он гордился тем, что умеет не спрашивать. Это называлось «дисциплина».

Он закрыл ящик.

Сегодня он должен был перебрать ярлыки за осень и подготовить перечень для Совета биев¹⁰. Работа не срочная. Он взял чернильницу, калам, и пока затачивал кончик, поймал себя на том, что насвистывает.

Не свистел. Напевал, закрыв рот. Считалку.

Мать пела её, когда он был совсем маленьким. Слов он не помнил. Была мелодия, короткая, повторяющаяся, как ходьба по кругу. Была перекличка имён: чужих, странных, ни одно из которых ему не было знакомо. Он считал это колыбельной. Может, так и было. Мать, Салтанат, родом из Бөрі, аманатка, оставшаяся в Ордо после срока, умерла шесть лет назад от лихорадки. Больше он не спрашивал себя, что она пела.

Он помнил, как она сидела на краю его кровати, с руками, пахнущими воском и холодом, потому что она мёрзла всегда, даже летом, даже у очага. «Бөрі всегда мёрзнут вдали от своих скал», — говорила она. Он спрашивал, почему тогда она осталась. Она смеялась и отвечала, что у неё здесь остались дела. Он был ещё маленьким и не спросил, какие именно.

Арлан перестал напевать. Тишина в Башне была старая, каменная, как всё здесь.

В дверь постучали.

— Входи, — сказал он, не оборачиваясь, потому что знал по шагам.

Отец вошёл, едва стукнув. Қасым был невысокий, плотный, с лицом, на котором никогда ничего не происходило раньше времени. Бітімгер. Хранитель договоров. Он носил такой же чёрный чапан, как сын, только с тремя латунными печатями на воротнике. Его уважали и боялись, и, как подозревал Арлан, делали это в строго равных долях.

— Девочка прибыла, — сказал отец.

— Алтын. Құлан, третье место. Я принял её утром.

— Хорошо принял?

— Как положено.

— Я не спросил «как положено», — сказал Қасым спокойно. — Я спросил «хорошо».

Арлан помедлил.

— Она сказала, что её брат не пошёл бы ночью на север.

— Многие говорят такое. — Отец сел на подушки для просителей, чего никогда не делал без причины. — Құлан заплатил полторы сотни лошадей за побег Жана. Ты знаешь это. Я хочу, чтобы эта девочка дожила до весны. Весной у них продление. Если она не доживёт, мне придётся объясняться перед Советом биев, откуда у Құлан вторая смерть подряд на одном месте.

— Она будет жива, — сказал Арлан.

— Ты уверен?

— Это моя обязанность.

— Это больше, чем обязанность, — сказал Қасым. — Ты знаешь, что будет, если она умрёт не по закону.

Арлан знал. Статья шестая. Он знал её наизусть, как другие знают молитвы. Сенімді отвечает именем. Если аманат умер не «по побегу», опекун лишается имени. Атсыз¹¹. Человек, которого перестают записывать. Он продолжает дышать, но по бумагам его нет, и хлеб ему не положен, и тех, кто с ним заговорит, не наказывают, но и не замечают. Арлан видел Безымянный ряд. Он ходил туда один раз, в двенадцать лет, по приказу отца: «чтобы знал».

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда мы друг друга поняли.

Қасым встал. У двери остановился.

— Ты хорошо подписываешь, — сказал он. — Это редкий дар. Не трать его на сомнения.

И вышел.

Арлан сидел. Потом выдвинул другой ящик и достал связку с надписью: Құлан. Место 3. Ж. Он не открывал её три месяца.

Он открыл.

«Ярлык побега. Жанболат, сын Беркина, писаный аманат рода Құлан, место 3. Дата: четырнадцатый день месяца ақпан¹². Обстоятельства: ночью, в состоянии душевного расстройства, покинул Дом залога верхом на гнедом коне Жорға, направился на север, конь вернулся к воротам. Обнаружен утром у Ақ тас в состоянии крайнего истощения, скончался до прибытия помощи. Опекун: Сеит Қалиұлы. Старший писарь: Рахман Ілиясұлы. Печать Бітімгера. Свидетели от Дорожного крыла: Ержан, Мұрат. Контрподпись наследника Печати: Арлан Қасымұлы».

Его почерк. Очень ровный. Тогда, в феврале, ему ещё было восемнадцать, и ему показалось важным, чтобы подпись выглядела уверенно.

Сеит, тогдашний опекун, через месяц после ярлыка запил и был отправлен в нижний город. Қасым назначил Арлана сенімді Құлан взамен. Это тоже было «важно, чтобы всё осталось в семье».

Арлан читал ярлык второй раз. И третий. Что-то цепляло.

«Верхом на гнедом коне Жорға».

Он вспомнил. Не сразу, но вспомнил. В тот год, спустя два дня после ярлыка, он заходил в конюшню проверить, что конь возвращён хозяйству Ордо, как положено. Конюх сказал: «Гнедой? Он и не уходил. Утром взял овёс, как обычно». Арлан тогда подумал: «Значит, конь вернулся сам и его привели ночью, а конюх спал». Объяснение было удобное. Он принял его, как принимают удобное сиденье.

Он пытался посадить эту версию в седло, и она не держалась.

Если конь не уходил, на чём Жан доехал до Ақ тас? Пешком? Это восемьсот шагов от Холодных ворот. Но ворота закрыты на ночь, ключ у дежурного дозора. Как он вышел?

Арлан закрыл связку. Он не любил, когда у него пропадала уверенность в простом.

Он вышел из Башни, но пошёл не к Дому залога. Он пошёл в конюшню.

Конюх, сутулый мужик по имени Омар, чистил стойло и не сразу его заметил. Когда заметил, выпрямился и вытер руки о штаны. С наследником Печати конюхи разговаривают осторожно: он им начальник, но они знают, что начальников у них много.

— Книга кормов, — сказал Арлан. — За февраль.

— Так это же давно, — Омар почесал затылок.

— Я знаю, когда.

Книга лежала в каморке на полке с гвоздями и ремнями. Он нашёл февральские листы. Строки шли ровно, дата под датой, имена коней, мера овса. Он нашёл пятнадцатое число, день после ярлыка. Нашёл Құлан, третье место. Нашёл Жорға, гнедой.

Овёс, утро, полная мера.

Не вычеркнуто. Не исправлено. Конь, который по ярлыку ушёл ночью на север, утром ел овёс в стойле.

— Ты тогда сказал мне, что гнедой не уходил, — сказал Арлан.

— Не уходил, — подтвердил Омар.

— Ты уверен?

— Я сам утром отпирал. Он стоял. — Конюх вытер руки ещё раз, хотя они были чистые. — Вы сказали, что его привели ночью, а я проспал. Я не проспал, мырза¹³. Но вы наследник Печати.

Арлан стоял с книгой в руках и слушал, как по крыше стучит ветер. С того февраля прошло восемь месяцев. Он вдруг ясно увидел себя тогда, восемнадцатилетнего, в чёрном чапане, у этих же дверей, и услышал собственный голос: «Значит, конь вернулся сам». Омар не был уверен. Омар сказал: «Он и не уходил». А Арлан придумал для него другое объяснение, и Омар, как все здесь, взял то, что ему дали.

— Больше никому не говори, — сказал Арлан.

— Я понимаю, — сказал Омар. Он не понимал. Но так говорят.

Арлан вернул книгу на гвоздь и вышел во двор. Он хотел убедиться, что Алтын устроилась. Хотел убедить себя, что идёт ради Алтын. Но это было бегство.

В общем зале на первом этаже никого не было. Только стена, длинная, выкрашенная чёрной сажей. На ней мелом были написаны имена и числа. Доска.

Он смотрел на неё каждый день, поэтому видел, как другие не видят: как столбцы дрожат. Дархан, Бөрі: семьдесят восемь. Ерасыл, Ақбидай: семьдесят. Сана, Тоған: шестьдесят шесть. Мирас, Қарақұс: сорок семь, стрелка вниз.

И внизу, свежим мелом, ещё не высохшим:

Құлан · Алтын — 41.

Самая низкая цена в Доме.

Он стоял и смотрел на цифру. «Цена» была просто словом. Каждый аманат получал её при приёме. Это число считала Амбарное крыло, он не знал как, и не задавался вопросом. Оно означало «ценность залога для Ордо». Объяснение было удобное.

Он не стал думать, что это значит.

Это была ошибка, и он сделал её очень аккуратно.

Глава 3. Пиала побольше

Алтын

Из описи залога. Строка третья: условия содержания.

— Не свисти, — сказал Мирас вместо приветствия.

Я стояла в дверях общего зала с узлом в руках и пыталась понять, что здесь не так. Зал был огромный, с низким потолком, длинными столами и очагом на два человеческих роста. Пахло дымом и хлебом. Человек пятнадцать сидели за двумя столами, и все смотрели на меня с одинаковым выражением лица: так смотрят на опоздавшую на собрание, которое ты же и назначил.

— Я не свищу.

— Хорошо. Правило номер один. — Парень, который встал мне навстречу, был худой, со смешными ушами и улыбкой, которая начиналась раньше, чем он решал улыбаться. — Мирас. Қарақұс. Писаный. Приятно.

— Алтын.

— Құлан. Третье. Знаю. Мы все всё знаем, это Дом. — Он взял у меня узел, как будто делал это каждый день. — Правило второе: не называй мёртвых раньше сорока дней. Правило третье: не трогай цифры на стене. Цифры сами тебя трогают.

Я посмотрела. Доска висела над очагом, чёрная стена, исписанная мелом. Моё имя было внизу. Сорок один.

— Это что?

— Цена, — сказал Мирас, пожав плечами. — Тебе повезло. Она у всех разная. Говорят, это про твою ценность для Ордо. Можно считать, что это про твою симпатичность.

— Мне сорок один.

— Значит, симпатичная в меру. — Он улыбнулся шире. — Я был шестьдесят один. Сегодня сорок семь.

Улыбка не изменилась. Но он сказал это слишком легко, как говорят, когда хотят, чтобы тебя спросили.

— Почему упало?

— Не знаю. Я ничего не делал. Говорят, считают по роду, не по человеку. У нас овцы падают.

Я хотела спросить ещё, но он уже тащил меня к столу.

Меня усадили между двумя детьми. Бека, четырнадцать, мой двоюродный брат, был здесь уже три года и успел обрасти вещами и мнениями. Дина, шестнадцать, сидела рядом тихо, как положено тому, кто считает. Они оба были младшие аманаты Құлан. Не писаные. Это значило, что их смерть не расторгала договор. Это значило, что их смерть никого не волновала. Я старалась об этом не думать.

— Ты опоздала на ужин и на всё остальное, — сообщил Бека. — Хлеб уже ломали.

— Это нормально.

— Нет. Опоздавшим не оставляют. — Он понизил голос. — Но я оставил.

Он положил передо мной лепёшку и поставил пиалу с горячим чаем. Я посмотрела на неё. Қонақасы¹⁴, угощение, которое нельзя отвергнуть. Знак, что здесь, в этом доме, тебя не обидят.

— Здесь это тоже работает? — спросила я.

— Это единственное, что здесь работает, — сказал Мирас с другого конца стола, и несколько человек засмеялись, потому что это было правдой.

Я съела хлеб. Он был сухой и вкусный.

Дина рядом сказала едва слышно:

— Не смотри на Дархана.

— Кто это?

— Тот, что у очага.

Я посмотрела. Парень лет восемнадцати, в тёмном плаще, который не снял. На плаще, у ворота, иней, не растаявший, хотя в зале было тепло. На подкладке клеймо: волчья голова, внутри круг. Он ел стоя, как едят те, кто не уверен, что останется.

— Бөрі, — сказал Мирас негромко. — Стоит ночью на Холодных воротах. По договору. Дешевле, чем платить стражу.

Дархан поднял голову и посмотрел на меня. Дольше, чем принято. Потом подошёл, поставил пиалу на стол.

— Құлан, — сказал он.

— Алтын.

— Ты на него похожа.

Что-то внутри меня сжалось.

— На кого?

— На того, кто сидел на этом месте до тебя.

Он развернулся и ушёл. Я смотрела ему в спину и пыталась сообразить, это угроза, соболезнование или ни то ни другое.

— Не обращай внимания, — сказал Мирас. — Он такой. Он вообще редко разговаривает. Ночью не спит.

— А ты?

— Я сплю как сурок, — сказал Мирас, и это была единственная его фраза за вечер, в которую я не поверила.

После ужина он повёл меня наверх. Коридор на втором этаже был узкий, по обе стороны двери. Моя была четвёртой от конца. Комната маленькая: кровать, стол, окно.

Окно выходило на двор и дальше на плато, на котором ночью лежал свет. Он был как слабое молоко.

— Видишь? — Мирас встал рядом. — Ақ алаң. Белое поле. Там играют.

— В кокпар¹⁵.

— В кокпар. — Он сказал это слово так, будто пробует на вкус. — Дома ты играла?

— С шести лет. Мы играем иначе.

— Здесь тоже иначе. Смотри.

Он, не дослушав, исчез. Я решила, что он ушёл спать, но вскоре он вернулся с тремя глиняными пиалами, миской, горстью курта¹⁶ и четырьмя альчиками и высыпал всё это на мой стол.

— Урок, — сказал он. — Садись.

— Я не…

— Садись.

Он расставил пиалы треугольником.

— Это три всадника. Тройка. — Придвинул шарик курта. — Это туша. Тебе нужно донести её вот сюда. — Поставил миску на край стола. — Это казан. Всё остальное мешает. — Он высыпал горсть крошек. — Это другие тройки.

— Пять, — сказала дверь.

Бека стоял в проёме в одном сапоге, как человек, которого разбудили посреди борьбы с обувью.

— Пять других. Ордо шестая, — сказал он. — Мирас, ты всегда забываешь Ордо.

— Я не забываю. Я надеюсь. — Мирас поставил в угол стола ещё одну пиалу, побольше, и положил на неё шарик курта. — Играем четыре раза за зиму. Приёмка, Чёрная ночь, Лёд, Весенняя печать. Выигрываешь игру, получаешь печать.

Он выложил рядом четыре альчика в ряд.

— По одной за каждое крыло. Печатное, Амбарное, Дорожное, Судебное. Красиво, правда? Четыре печати, четыре замка, четыре ключа. Весь ларь зовут по старшей книге, Шежіре¹⁷: это родословные всех родов Ордо по отцам, до седьмого колена, их не правят и не трогают. А рядом с ними лежит Жылнама¹⁸, книга, где записано всё, что Ордо про нас знает. Кто сколько должен, кто сколько заплатил, кто как умер.

Он сказал «как умер» тем же тоном, каким говорил про овец. Я смотрела на альчики.

— И если собрать все четыре?

— Тогда имеешь право потребовать, чтобы Шежіре открыли. Весной, на Весеннем чтении, перед Советом биев и всеми родами. И прочесть вслух любую страницу.

— Любую?

— Так сказано в Законе. — Он сгрёб альчики в горсть, потряс и высыпал обратно. — Только вот в чём дело. Печати возвращаются в крылья каждую весну. А Ордо ставит сильную тройку. За семьдесят лет никто не собрал все четыре. Ордо любит, когда правда лежит в сундуке, а ключи ходят по кругу.

— Это Мирас придумал, — зевнул Бека. — Он всем это говорит.

— Я придумал, — согласился Мирас. — Но это правда.

Я смотрела на четыре альчика и крошки. Три пиалы. Одна побольше.

— Зачем тогда играть?

— А что ещё делать? — Мирас пожал плечами, и вдруг лицо его изменилось, как у человека, который собирался промолчать и передумал. — Алтын.

— Да?

— Мне надо тебе кое-что дать.

Он вынул из-за пазухи свёрнутый листок, маленький, потёртый, перевязанный шерстяной нитью. Нить была завязана узлами, мелкими, чтобы не бросались в глаза.

— Что это?

— Подарок на новоселье. — Он улыбался, но глаза были другие. — Не читай сейчас. Не открывай. Когда на Доске вместо моего числа будет прочерк, тогда прочтёшь.

— Это шутка?

— Смешно, да?

Я засмеялась. Мне и правда было смешно, потому что это было так глупо, так по-детски. Я взяла листок и сунула в карман куртки.

— Спокойной ночи, — сказал он, уже в дверях.

— Мирас.

— Да?

— Спасибо за хлеб.

Он улыбнулся. На этот раз по-настоящему, широко.

— Это единственное, что здесь работает.

Он ушёл.

Я осталась стоять у окна. Белое плато лежало внизу, ровное, как лист бумаги. Далеко на севере, за стеной, было темно. Я смотрела туда долго.

Потом спустилась вниз, потому что мне вдруг захотелось ещё раз посмотреть на цифры. Зал был пуст. Очаг потух. Доска висела над ним, и меловые строки белели, как кости.

Я нашла имя Мираса.

Цифра рядом с ним была другая. Я помнила: сорок семь. Теперь там стояло сорок четыре. Мел ещё осыпался с краёв.

Кто-то стёр и написал заново, пока мы наверху говорили о кокпаре.

Глава 4. Мальчик с лестницей

Алтын

Из описи залога. Строка четвёртая: занятость.

Цифры на Доске переписывают на рассвете, и это делает мальчик с лестницей.

Я узнала это на второе утро. Встала затемно, спустилась в общий зал, чтобы посмотреть на стену, пока никого нет, и увидела его: лет двенадцати, в сером фартуке, с мелом за ухом. Он стоял на лесенке и стирал тряпкой одну цифру, чтобы вписать другую. Делал это без интереса, как моют пол.

— Кто тебе говорит, что писать? — спросила я.

— Бумажка, — ответил он и показал листок. На нём не было ни одного слова, только имена и цифры, написанные чужим почерком.

— А кто даёт бумажку?

— Бумажку кладут на ступеньку.

Он вписал рядом с именем Мираса «39». Рядом с моим «41». Я проследила, как мел ложится на камень. Вчера вечером Мирас был сорок четыре. Он был шестьдесят один в начале недели. Двадцать два за неделю.

Я не знала, что это значит. Я знала, как падает лошадь в цене, когда у неё находят хромоту. Как пшеница падает, когда идёт сухая весна. Падение всегда что-то значит.

— Хорошо, что у лестницы нет ног, — сказал за моей спиной Мирас. — Давно бы сбежала.

Он стоял в дверях в мятой рубахе, с лицом человека, который спал мало и не собирается об этом рассказывать. Улыбка была на месте. Просто работала на половину мощности.

— Тебе тридцать девять, — сказала я.

— Знаю. — Он посмотрел на цифру. — Ничего. Это у них считалка такая.

— Какая считалка?

— Не знаю. Иногда мне кажется, они считают по какому-то правилу, а правило забыли, и теперь просто повторяют.

Это было слишком близко к правде, чтобы быть шуткой.

Курс договоров вёл человек по имени Тулеген, сухой, как прутик, с голосом, который никогда не повышался и не понижался. Он читал нам Закон залога вслух, статью за статьёй, пятнадцати подросткам, рассаженным за длинными столами. Дина писала всё в тетрадь. Бека рисовал на полях маленького человечка, которого вешают на ветке. Мирас слушал с таким вниманием, что мне стало не по себе.

— Статья четвёртая, — читал Тулеген. — Смерть писаного аманата по его собственной вине не расторгает договора. Род платит пеню и присылает замену. Вопросы?

— За четырнадцать лет сколько таких случаев? — спросил кто-то с другого конца.

— Три, — ответил Тулеген, не заглянув в бумагу. — Три побега за четырнадцать лет. Последний — писаный рода Құлан. Жанболат.

Он сказал это без паузы и без нажима, как называют цену на рынке. Все повернулись ко мне. Я смотрела на Тулегена и считала, сколько вдохов он сможет выдержать мой взгляд. Выдержал все.

— Три, — повторил Бека шёпотом. — Старшие говорят, больше.

— Старшие много чего говорят, — шепнула Дина.

Я не ответила. Я смотрела на дверь, где у косяка стоял Арлан Қасымұлы. Я не заметила, когда он вошёл. Он стоял так, как стоят на посту: без лишних движений, руки за спиной. Когда Тулеген сказал «Жанболат», он не шевельнулся. Но на миг опустил глаза в пол.

Я это записала. У меня, оказывается, есть своя опись.

Дверь отворилась без стука, и в комнату заглянула девушка в сером платке, лет двадцати, со связкой под мышкой. Тулеген, не прерывая чтения, кивнул ей, как кивают человеку, которому не нужно ничего объяснять. Она подошла, положила на край стола лист, и пока он расписывался, посмотрела на нас. Не на всех. На меня. Очень быстро, как смотрят на вещь, цену которой уже знают.

Потом на Мираса. Потом на пол.

— Назира, — шепнул Мирас, когда она ушла. — Писарь из Печатного крыла. Единственная в Башне, кто ещё здоровается.

— А остальные?

— Остальные здороваются только с теми, кому что-то должны.

Я смотрела на закрытую дверь. У Назиры были руки человека, который много пишет: длинные пальцы, чернила под ногтями. И ещё одно я заметила, только когда вспоминала потом: она не посмотрела на мой браслет. Все смотрят на браслет в первую очередь. А она смотрела мне в лицо, будто хотела запомнить.

После занятий Мирас потащил меня в конюшню.

— Тебе нужны твои лошади, — сказал он. — Ордо выделяет каждому роду табун для игр. Это лошади, которые вы платите в дань. Они здесь, и вы их в глаза не видите, пока кто-нибудь не скажет «играй».

— Мне не сказали «играй».

— Скажут. Ты Құлан. — Он подмигнул. — Вы здесь единственные, кого любят за хороших лошадей.

Конюшня Ордо была огромной, тёмной и тёплой, и пахла так, что у меня в груди что-то упало на место. Я не думала, что скучаю по дому, пока не услышала, как лошадь выдохнула на соломе.

Двенадцать стойл с нашей тамгой. Двенадцать лошадей, которых я никогда не видела, но узнала. Узнала по тому, как они стояли. Каждая из них была потомком одной кобылы, старой Боты, которую мой дед привёл с юга, когда мне ещё не снилось. Я вошла в первое стойло, и серая кобыла, не поворачивая головы, ткнулась мне носом в плечо. Она знала мой запах: у меня за спиной на куртке была шерсть из нашего двора.

— Вот видишь, — сказал Мирас. — Хоть кто-то тебе рад.

Конюх, сутулый мужик с лицом как сушёный урюк, показывал мне сбрую и говорил про корм. Потом остановился у соседнего стойла и коснулся седла на перекладине. Седло было красивое, старое, с резьбой.

— Это кому? — спросила я.

— Тому, кого нельзя называть до пятницы, — сказал конюх и быстро отнял руку.

— Он умер?

— Двадцать седьмой день пошёл. — Конюх вздохнул, как вздыхают перед тем, как сказать лишнее. — Был у нас коновод. Хороший. Говорят, пошёл ночью за углём и не дошёл.

Я посмотрела на Мираса.

— Сорок дней, — шепнул он. — Имя спит. В пятницу проснётся и тогда можно.

— Это только в Доме?

— В Доме. Говорят, правило старше самого Совета. Меньше слов вслух, меньше вопросов.

Он сказал это так лёгко, что я решила: показалось.

— Эй!

Крик раздался от дверей. Вошли четверо. Первым шёл парень лет двадцати, широкоплечий, в кожаном нагруднике с оттиснутой печатью Ордо, на котором не было ни одной царапины. Волосы коротко, как у воина с картинки. Лицо красивое тем способом, каким красивы хорошо ухоженные вещи. За ним двое помощников и маленький конюх, который нёс чёрную лошадиную попону, как знамя.

— Айбар, — сказал Мирас негромко. — Сын Жаңабая, начальника Дорожного крыла. Старший всадник тройки Ордо. Лучший наездник в крепости, если верить ему.

— А если не верить?

— Тогда тоже лучший, но неприятно.

Айбар остановился в трёх шагах. Окинул меня взглядом, как будто пересчитывал.

— Құлан, — сказал он. — Новая замена.

— Алтын.

— Құлан заплатил лошадьми за побег твоего брата. — Он улыбнулся. — Я слышал, полторы сотни. Это много. За столько скота можно было откупиться, чтобы тебя здесь не было. Не получилось?

Я посмотрела на его лошадь. Чёрный жеребец, молодой, горячий, стоял на привязи у входа и косился на меня. Хороший. Очень хороший. У него был слишком тугой налобный ремень, и это ему мешало.

— Твоему жеребцу тесно, — сказала я.

— Что?

— Налобник. Ослабь на два пальца, он будет слушаться лучше.

Айбар перестал улыбаться. Мирас рядом со мной тихо булькнул, как чайник.

— Я не просил совета.

— Я не советовала. Я констатировала.

Он молчал мгновение. Потом сделал помощникам знак, и они ушли. В дверях он оглянулся.

— На Белом поле тебе его слушать придётся, — сказал он. — Совет биев предпочитает, когда у Құлан лошади лучше, чем наездники.

Когда они ушли, Мирас захохотал. Потом перестал. Потом сказал серьёзно:

— Не делай так. Он злопамятный.

— А ты?

— Я смешной. Это защищает.

Я хотела спросить, от чего, но к стойлам подошёл ещё один человек, и разговор закончился. Арлан стоял у дальнего прохода, у столба, и смотрел на нас. Не на меня. На Мираса. Мгновение. Потом отвернулся.

Мирас помахал ему рукой с таким видом, будто они знакомы всю жизнь.

— Он твой сенімді?

— Мой. — Я пожала плечами. — Не мой. Хотя мой.

— Он неплохой.

— Он подписал ярлык моего брата.

Мирас замолчал. Я не собиралась этого говорить. Оно вылезло само, как вылезает из раны заноза.

— Алтын, — сказал он наконец очень тихо. — Здесь все что-нибудь подписывали.

Он не договорил.

Он поправил недоуздок на ближайшей лошади, хотя тот не требовал поправки, и добавил совсем другим тоном:

— Завтра покажу тебе одно место. Лестница на северную стену. Оттуда видно всё: плато, поле, ворота. Ты увидишь, как это устроено.

— Что устроено?

— Всё. — Он улыбнулся. — Ордо похоже на лошадь, Алтын. Пока смотришь сбоку, красиво. Надо зайти сзади и посмотреть, куда она ставит ноги.

К вечеру он не пришёл на ужин.

Я сидела между Бекой и Диной и держала хлеб. Бека спросил, где Мирас, потому что Мирас обещал рассказать про лестницу, которая «ведёт на северную стену, но об этом ни слова». Дина считала куски. Мест за столом было пятнадцать, но людей четырнадцать, и это бросалось в глаза, как выбитый зуб.

Я оставила на его месте лепёшку и пиалу чая, долю отсутствующего. Чтобы вернулся.

Не вернулся.

Глава 5. Левый сапог

Алтын

Из описи залога. Строка пятая: состояние.

Ночью был свист.

Я сначала решила, что мне приснилось. Один раз, длинный и тонкий, как нитка, протянутая через двор. Потом ещё короче, ниже. Я лежала с открытыми глазами и пыталась вспомнить, где слышала такое раньше. Дома свистом гоняют собак и подзывают жеребят. Здесь свистеть нельзя.

Потом кто-то там, внизу, свистнул в ответ.

Я встала, подошла к окну. Двор лежал в синей тьме. Ничего. Только на стене, у северного угла, на миг показалась красная точка, как от шама¹⁹, и погасла.

Я вернулась в постель, но не уснула.

На рассвете в зале никого не было. Я спустилась и сразу посмотрела на стену, потому что научилась это делать за два дня. Нашла «Құлан · Алтын — 41». Нашла «Бөрі · Дархан — 78». Нашла «Қарақұс».

Мел там был. Имя было. Рядом с именем вместо цифры тянулась короткая прямая линия.

Прочерк.

Я смотрела на него и не двигалась. В зале становилось светлее. Откуда-то издалека, из-за стены, ударил барабан. Один раз, глухо, как бьют, когда в доме уже всё известно.

Первой спустилась Дина. Она остановилась в дверях и прочла стену быстрее, чем я. Потом села на ближайшую скамью и стала смотреть на свои руки.

— Не говори, — сказала она. — Нельзя. Сорок дней.

— Я не говорю.

— Не думай вслух.

Следом пришёл Бека с растрёпанными волосами. Открыл рот. Дина зажала ему рот ладонью. Он вырвался и посмотрел на стену, и его лицо поплыло. Четырнадцать лет. Он вдруг стал похож на того, кем был, на ребёнка.

Я пошла к двери.

— Алтын, — сказала Дина.

— Я быстро.

Двор был полон людей, которых раньше там не было. Два стражника с копьями. Кто-то в сером бегал из здания в здание. На севере, у галереи, куда мы шли с Арланом в первый день, стояла арба с мешками, и вокруг неё толпилась кучка людей, и среди них мелькнули чёрный чапан и латунная брошь.

Я пошла туда. Меня никто не остановил. Я думала потом, как странно: человек идёт к месту, где никого не пускают, и его не останавливают. Может, потому, что на мне был браслет. Может, потому, что Ордо хотело, чтобы я посмотрела.

В сарае у северной стены лежало что-то под серым полотном.

— Стойте, — сказал Арлан.

Он вышел мне навстречу. Лицо у него было белое. Он стоял так, чтобы закрывать собой проход.

— Не надо, — сказал он.

— Он мой друг.

— Тем более.

— Пусти.

— Алтын.

Он первый раз сказал моё имя просто, без «вы» и без названия рода. Я посмотрела на него, и он отодвинулся. Я не стала спрашивать почему.

Полотно было грубое, пахло снегом. Я подняла край.

Он лежал на боку, как спят дети. Волосы стояли жёстким колтуном, в них блестел иней. Глаза закрыты. На лице никакого страха, только усталость, очень простая, как после работы. На нём была та же рубаха, в которой он вчера хохотал в конюшне над Айбаром. Тонкая, домашняя. Куртки не было. Плаща не было.

Я смотрела на его руки. Пальцы разжаты. Ногти чистые. Совсем. Нигде ни земли, ни крови, ни следа травы.

Человек, который в страхе бежит ночью по степи и падает, цепляется за землю. Я это знаю. Я видела жеребят, которые падали. Они бьются, у них забиты рты землёй. У Мираса были чистые руки.

Я опустила взгляд ниже. На ногах у него были сапоги, хорошие, с резьбой. Сапоги, которые я видела вчера в конюшне, когда он танцевал, чтобы согреться.

Левый сапог был надет на правую ногу. Правый — на левую.

Я смотрела долго. Мастер кроит сапоги парой, левый и правый, с разным швом на голенище, с разным изгибом пятки. Если надеть левый на правую ногу, они сидят криво, и пальцы смотрят внутрь. У Мираса пальцы смотрели внутрь.

Человек, который идёт ночью в мороз и спасает свою жизнь, надевает сапоги сам. Он надевает их правильно, потому что от этого зависит, сможет ли он идти.

Кто-то надевал эти сапоги на тело, которое уже не могло помочь.

Я опустила полотно.

— Нашли у Ақ тас, — сказал голос за моей спиной. — Дозор обнаружил на рассвете.

Я обернулась. В дверях стоял человек в сером плаще, высокий, костлявый, с седыми усами и спокойным лицом. На шнурке у него на груди висел костяной свисток.

— Жаңабай, — сказал он, обращаясь не ко мне, а к воздуху. — Дорожное крыло. Мне очень жаль.

Он говорил правду. Это было страшнее всего: он правда сожалел. Он смотрел на меня глазами человека, который жалеет, что день сложился так, как сложился.

— Он бежал, — сказал Жаңабай. — Мы нашли следы. Я составил ярлык. Сейчас предъявлю Печатному крылу.

— Он не бежал, — сказала я.

— Алтын, — сказал Арлан.

— Он не бежал.

— Девочка, — мягко сказал Жаңабай. — Многие не верят. Это нормально.

Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. Я стояла и думала, что от неё должно пахнуть холодом, а она пахла хлебом.

— Следы, — сказала я. — Вы сказали, что нашли следы.

— От ворот до камня. Одна цепочка.

— Ворота были заперты.

— Бөрі отпирает по приказу, — сказал Жаңабай. — Мальчик обманул дозорного. Сказал, что у него поручение от Печатного крыла. Дархан поверил. Такое бывает. Дархан молод.

Я посмотрела мимо него, на северную стену, и увидела на парапете тёмную фигуру. Сидел человек, свесив ногу. Он смотрел на нас. Я не видела его лица, но знала, что он слышит каждое слово.

— Дархан не виноват, — сказал Жаңабай, не оборачиваясь. — Это не его вина.

Я услышала в этом «не его вина» что-то, что мне не понравилось. Так говорят, когда виноватого уже выбрали.

Арлан дошёл со мной до двери Дома. Он молчал, пока мы шли. Потом сказал, глядя прямо перед собой:

— Ярлык нужно подписать сегодня.

— Тебе.

— Мне.

Я остановилась.

— Не подписывай.

— Это не от меня зависит.

— Ты можешь не подписать.

Он повернулся ко мне. В этом лице ничего не было, кроме усталости и какого-то глухого, закрытого вопроса, как в запертом ящике.

— Могу, — сказал он. — И тогда его подпишет другой.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть.

Он ушёл.

В полдень нас собрали в общем зале. Тулеген, вытянувшись как жердь, прочёл положенные слова: «Писаный аманат рода Қарақұс покинул Дом залога по собственной воле и скончался. Договор остаётся в силе. Род Қарақұс уведомлён». Он прочёл их так, как читают перечень товаров. Потом положил бумагу на стол и ушёл.

Никто не сказал ничего. Бека разломил лепёшку, оставил кусок на месте, где обычно сидел Мирас, и налил рядом чаю. Доля отсутствующего. Чтобы вернулся. Мы все сидели и смотрели на эту лепёшку. Младшие Қарақұс, мальчик и девочка, лет четырнадцати и пятнадцати, молча положили рядом свои куски. Девочка вдруг встала, вышла и вскоре вернулась с чёрной шерстяной нитью. Положила её рядом с хлебом. Я не знала, что это значит, но поняла.

Потом все разошлись. Это страшнее всего: что все разошлись и никто не остался.

На лестнице меня догнал Бека. Он шёл за мной молча, шаг в шаг, как шёл бы за матерью, и у двери моей комнаты остановился.

— Это правда, что он бежал? — спросил он.

— Нет.

— Но все говорят.

— Все говорят то, что им велели.

Он смотрел на меня снизу вверх мокрыми глазами, и я присела перед ним, чтобы быть вровень. Четырнадцать лет, цыпки на руках, за поясом деревянная лошадка, которую ему вырезал отец. Я знала её с рождения.

— Мне страшно, — сказал он.

— Мне тоже.

— Ты не показываешь.

— Это называется профессия, — сказала я, и он засмеялся и тут же заплакал, одновременно, как плачут только дети. Я прижала его к себе. Он пах конюшней и мелом. Я не отпускала его дольше, чем нужно, потому что мне самой нужно было, чтобы кто-то стоял рядом.

Потом он ушёл.

Я закрыла дверь и достала из кармана куртки листок, перевязанный шерстяной нитью.

Мирас сказал: когда на Доске вместо числа будет прочерк.

Прочерк был.

Нить развязалась легко. Листок был маленький, исписанный с одной стороны. Столбик из одиннадцати строк. В каждой слева стояла дата, справа два числа, между ними короткая стрелка. Они не складывались ни в какие слова. Внизу была нить с мелкими узелками, как на счётной верёвке, и между узелками, подколотая булавкой, одна строка его рукой.

Смотри не на цену. Смотри, как она падает.

Почерк у Мираса был живой, прыгающий, неровный. Последняя буква была смазана, как будто он не успел дописать.

Я сидела с этим листком на коленях и не плакала. Я смотрела на цифры. Одиннадцать строк. Одиннадцать раз что-то упало.

Я ничего не понимала. Но я знала, что Мирас знал.

Глава 6. Подпись

Арлан

Из закона залога, статья пятая. Побег удостоверяет подпись опекуна, подпись старшего писаря Печатного крыла и контрподпись наследника Печати.

Отец ждал его в кабинете с горячим чаем.

Арлан видел это издалека, ещё на лестнице: приоткрытая дверь, полоска тёплого света, парок над пиалой. Қасым никогда не пил чай до рассвета, если не ожидал плохого дня. Он держал его в руках, как держат что-то лёгкое, чтобы не думать о тяжёлом.

— Закрой, — сказал отец.

Арлан закрыл.

— Қарақұс заплатит жазу²⁰, — сказал Қасым без вступления. — Они пришлют замену: у них есть сестра покойного, шестнадцать лет. Договор остаётся в силе. Совет биев решит сегодня вечером, а к концу недели девочка будет здесь.

— Кто нашёл тело?

— Дозор. Показания в связке.

Арлан взял связку. Три листа, три показания от дорожных свидетелей. Ержан, Мұрат и новый, которого он не знал: Нұрәли. Они говорили почти одно и то же: услышали шум у северной стены, пошли проверить, нашли у Ақ тас. Ночью, в мороз, в лёгкой одежде. Следы вели к воротам.

Он читал медленно. Что-то в почерке цеплялось. Три разных свидетеля, три разных руки, но завитки у «б» были одинаковыми, с одной и той же петлёй вниз. Он знал, что у писарей Дорожного крыла один учитель каллиграфии. Это объясняло всё.

Он принял объяснение. Оно было удобное.

— Мирас был… — Он остановился. Ему нельзя было называть, сорок дней. Он поправил: — Писаный Қарақұс. Лёгкая одежда. Почему он вышел без плаща?

— В страхе, — сказал отец. — Так бывает.

— Алтын сказала, что…

— Я слышал, что сказала Алтын, — ровно перебил Қасым. — Она в горе. Это естественно.

Арлан хотел спросить про сапоги, но не нашёл слов, чтобы спросить так, чтобы не звучало как обвинение. Он знал, как это звучит. Он стоял перед столом отца в чёрном чапане и думал, что в этом чапане пять лет не задавал вопросов и не научился ни одному из них.

В дверь тихо постучали.

Вошла Назира. Двадцать один год, тонкая, с серым платком на голове, со связкой, прижатой к груди, как щит. Руки у неё дрожали. Не сильно, как дрожит лист, когда ветра почти нет.

— Ярлык готов, — сказала она. — Нужна вторая подпись.

Она положила лист перед Арланом. Он узнал его сразу: «Ярлык побега», с красной печатью Бітімгера в правом углу. Печать давно высохла. Тёмно-красная, почти бурая.

— Откуда лист? — спросил он.

Назира молчала мгновение.

— Из вашего ящика, — сказала она наконец. — Из пачки в Башне. Мне выдали.

Арлан открыл нижний ящик стола. Пересчитал. Четыре. Он помнил, что было пять.

Он поднял глаза на отца. Қасым пил чай и смотрел в окно.

— Ты хорошо подписываешь, — сказал отец, не поворачиваясь.

Арлан взял калам. Он смотрел на ярлык долго. «Опекун: Жандос Нұрлыбекұлы. Старший писарь: Рахман Ілиясұлы. Печать Бітімгера. Свидетели: Ержан, Мұрат». Ниже оставалась пустая строка: Контрподпись наследника Печати.

Подпись — это не мнение. Он повторял это себе много раз. Подпись наследника Печати означает одно: что он, как представитель Печатного крыла, не видит препятствий для оформления. Не видит. Он не говорит, что всё правда. Он говорит, что не видит препятствий.

А он видел.

Он видел белое лицо Алтын у сарая. Руки, которые она держала на полотне. Он видел, как она смотрела на ноги Мираса. Он тоже смотрел, и он тоже что-то увидел, но не успел понять, что именно. Он смотрел на ноги и на миг подумал: что-то не так. А потом пришёл Жаңабай, и мысль ушла.

Это значит: он видел препятствие. Но он не мог его назвать. А что нельзя назвать, того для закона нет.

Он поставил подпись.

Рука не дрогнула. Он потом думал об этом долго: рука не дрогнула. Почерк вышел ровный, красивый, как всегда.

— Благодарю, — прошептала Назира и забрала лист. Пальцы у неё были ледяные.

Она задержалась в дверях.

— Вы читали показания? — спросила она. Голос был такой тихий, что он едва расслышал.

— Читал.

— Все три?

— Все три.

— Завитки у «б», — сказала она и осеклась. Посмотрела на Қасыма. Қасым пил чай. — Простите. Неважно.

Она ушла. Арлан смотрел ей вслед, и что-то в нём тихо звякнуло, как ложка, упавшая в соседней комнате. Он не подошёл к двери. Он не спросил. Он ждал, что звук затихнет.

Похороны были после полудня на южном склоне.

Мирас лежал на носилках, обёрнутый в белый саван. Қарақұс хоронят по обычаю, в земле, лицом к кибле, а где земля каменистая, могилу накрывают камнями. В Ордо такой землёй была гряда за южной стеной. Жаназа прочли внизу, а к могиле поднимались только мужчины: шестеро несли носилки по тропе, молча. Дархан шёл рядом, не помогая, как идёт тот, кому важно показать, что он здесь.

Арлан остановился ниже, у подножия, где стояли женщины Дома. Он не имел права идти выше. Он смотрел, как шесть фигур поднимаются по склону, а среди женщин, второй справа, стояла Алтын.

Она стояла, прижав обе руки к груди. Спина прямая. Она не плакала. Он видел, что не плачет: по тому, как у неё опущены плечи. Плачущие поднимают плечи. Она опускала.

Они сложили камни. Это длилось долго. Мирас остался под ними, и камни были белые, как зубы.

Внизу, у самого подножия, на плоском камне сидела старуха в сером платке. Он не заметил её раньше, потому что она не принадлежала ни к одной из групп: не Қарақұс, не Құлан, не из Дома. Она просто сидела и чистила палочкой ногти, а потом, когда он оказался в трёх шагах, подняла голову и стала напевать себе под нос.

Он узнал мотив раньше слов. Тот самый, что сам мурлыкал годами, когда писал, когда ждал, когда не мог уснуть. Считалка из пустых имён, без начала и конца, с провалом посередине, где в его голове всегда лежала тишина.

— Ты сын Салтанат, — сказала старуха, не спрашивая. Глаза у неё были белёсые, но смотрели точно. — Нос её. И губы шевелишь так же.

— Откуда вы знаете мою мать?

— Я пела это в её доме, когда она была маленькая. Потом она пела тебе. — Старуха пожевала губами. — Ты не знаешь, что это?

— Считалка.

— Это не считалка. И не колыбельная. — Она отвернулась и снова занялась ногтями. — Допоёшь сам, когда поймёшь, что это.

Он хотел спросить ещё. Но с гряды спускались люди, и старуха встала, оказавшись неожиданно маленькой, и ушла в обход камней так быстро, как не ходят в её годы.

Алтын спустилась последней. Остальные ушли вперёд, и она осталась одна у подножия, и он понял, что она шла к нему.

— Ты подписал, — сказала она.

Не вопрос.

— Да.

Она кивнула. Достала из рукава сложенную бумагу и развернула. Он узнал её раньше, чем прочёл: копия ярлыка, с красной печатью в углу.

Но это был не ярлык Мираса.

Это был ярлык Жанболата. С его подписью, внизу, ровной, красивой.

— Это пришло к нам в феврале, — сказала Алтын. — Вместе с поясом брата. Мама хотела сжечь, я не дала. Я его читала много раз. Ты тогда тоже подписывал.

— Да.

— Ты подписал моего брата.

— Да.

Он не стал говорить «я не знал». Не стал говорить «меня заставили». Это было бы неправдой, а неправды она бы не простила.

— Я знаю твой почерк, — сказала она тихо. — Он очень красивый.

Она повернулась и пошла вверх, к воротам, ровными шагами. Он смотрел ей в спину. Спину человека, который только что сделал выбор, и выбор был не в его пользу.

Он понял, что подписал не только ярлык.

Глава 7. Қызыл шам

Алтын

Из описи залога. Строка седьмая: передвижение.

После похорон Дом притих, как притихает вода, в которую бросили камень.

Все разбрелись по комнатам. Бека лёг лицом к стене и не шевелился. Дина сидела за столом и считала что-то в тетради, и я заглянула ей через плечо: она писала цифры. Пятьдесят три. Сорок семь. Сорок четыре. Тридцать девять.

— Это его, — сказала она, не оборачиваясь. — Я записала. Вдруг пригодится.

Я не стала спрашивать, для чего.

На кухне тётя Зере месила тесто для шелпеков так, будто хотела его наказать. В дни поминовения в доме жарят шелпеки: запах свежих лепёшек должен стоять в доме и дойти до ушедшего. Я пришла за кипятком для Беки, а осталась надолго: она кивнула на скамеечку, и это означало приказ.

— Ешь, — сказала она и сунула мне шелпек, горячий, с пятнами муки.

Я ела. Она месила. За стеной скрипело колесо водоподъёмника.

— Вчера привезли, — сказала она вдруг. — Арбу. С рассветом, ещё до смены ворот. Возчик не наш, нижний, я его знаю в лицо. Накрыто кошмой²¹. Он остановился не у кухни, а там, за южным углом, где нет окон.

— Что в арбе?

— Не мне смотреть. — Она ударила по тесту кулаком. — Но у меня нос, девочка. Нос не спрашивает. Я двадцать шесть лет на этой кухне. Я знаю, чем пахнет мешок, а чем пахнет не мешок.

— Вы кому-нибудь сказали?

— Кому? — Она подняла на меня глаза. В них не было злости. Только усталость, тяжёлая, как мокрый войлок. — Я пеку хлеб для сорока человек. Вчера пекла, сегодня пеку. Завтра буду. А ты ешь, пока тёплая.

Я съела всю лепёшку. Не помню вкуса.

В общем зале на закате не было никого, кроме мальчика с лестницей. Он стоял на скамеечке у стены и тряпкой стирал имя Мираса. Не прочерк. Весь ряд: имя, чёрточку, тамгу. Стёр аккуратно, до чистого камня.

— Сорок дней ещё не прошло, — сказала я.

— Мне сказали стереть, — ответил он.

— Кто?

— Бумажка.

Я посмотрела на его пальцы. Мел въелся в кожу, она была белая, как у старика. Он вынул из-за уха кусочек, поправил и стал вписывать следом что-то в соседнюю строку. Я прочла: «Қарақұс · —». Просто прочерк. Без имени.

Нет человека, значит, нет строки. Только место, которое ждёт.

— Откуда она приходит? — спросила я. — Бумажка.

Мальчик пожал плечами.

— Кладут на ступеньку. Утром. А иногда вечером. Иногда ночью, но тогда я не прихожу.

— А кто-нибудь переписывает ночью?

Он поколебался.

— Один раз видел, — сказал он тихо. — Дядя с шамом. Қызыл шам. Он писал и нёс бумажку с собой.

Красная точка на стене. Свист.

Я поблагодарила его и вышла.

Северная галерея была пуста. Закат красил её в оранжевый, но ближе к стене свет кончался, и дальше шла лиловая тень. Я шла вдоль колонн так, будто гуляю. Достаточно медленно, чтобы никто не придрался. Достаточно быстро, чтобы дойти.

Холодные ворота были закрыты решёткой. Я знала это и раньше. Но теперь поверх решётки, на двух гвоздях, висела деревянная доска, свежая, с чёрной надписью:

ЗАКРЫТО НА СОРОК ДНЕЙ. ПО РЕШЕНИЮ СОВЕТА.

Я прочитала раз, потом ещё. Сорок дней. Столько же, сколько живёт имя в тишине.

— Не стоит.

Я не вздрогнула. Это было приятно: что я не вздрогнула.

Дархан сидел на каменном парапете над воротами, свесив одну ногу. На нём был тот же тёмный плащ. Клеймо на подкладке: волчья голова, круг. Он смотрел вниз, не на меня, и в руке у него был кусок хлеба, который он не ел, а вертел, как вертят монету.

— Что не стоит? — спросила я.

— Подходить.

— Я просто смотрю.

— Все просто смотрят.

Я встала так, чтобы видеть его лицо. Оно было моложе, чем мне казалось в зале. Под глазами тёмные круги. Кожа обветрена. На щеке тонкий шрам, старый.

— Ты стоял здесь той ночью, — сказала я.

— Я стою здесь каждую ночь.

— Что ты видел?

— Ты не спросила, что я слышал.

Я замолчала. Он смотрел на хлеб.

— Я скажу тебе одно, — сказал он. — Я не скажу, что видел. Но и не скажу, что не видел. Ты можешь понять это как хочешь.

— Это не ответ.

— Вы с Арланом одинаково любите это слово.

— Не сравнивай нас.

— Хорошо.

Он отломил кусок хлеба и бросил вниз, за решётку, в темноту. Я услышала, как он упал на камень. Мягко, как падает что-то, что никто не будет искать.

— Бөрі стоит здесь по договору, — сказал Дархан. — Мы смотрим, чтобы никто не ушёл. И чтобы никто не пришёл. Ночью открывают ворота, и мы закрываем глаза. Так положено.

— Кто открывает?

— Тот, кому положено.

— Дархан.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были карие, в красных прожилках, усталые, и в них не было ни насмешки, ни страха. Было что-то хуже. Привычка.

— Сколько раз? — спросила я.

— Что сколько?

— Сколько раз ты слышал свист. С тех пор как стоишь здесь.

Он долго молчал. Ветер шевелил полу плаща, и клеймо то показывалось, то пряталось.

— Три года я здесь, — сказал он наконец. — Я стал считать на втором. Потом перестал.

— Почему перестал?

— Потому что цифра, которую знаешь, живёт с тобой. А та, которую не знаешь, живёт где-то ещё.

— Это не ответ.

— Я знаю.

— Иди спать, Алтын, — сказал он. — И не смотри на север без нужды. Это вредно.

Я не двинулась. Он вздохнул и спрыгнул с парапета, мягко, как кошка, и встал напротив.

— Тот, кто был до тебя, — сказал он, — тоже ходил смотреть на север.

Глава 8. Двадцать пятое число

Арлан

Из закона залога, статья седьмая. Шежіре запечатано. Оно вскрывается только на Весеннем чтении.

Совет биев утвердил составы к вечеру, и отец вызвал его утром, чтобы сообщить об этом лично.

— Ты скачешь за Ордо, — сказал Қасым. — Вместе с Айбаром и Қайратом. Три всадника, как положено.

Арлан стоял у стола и не сразу понял, что слышит. Он играл в кокпар с детства, как играют все дети Ордо, на пыльном дворе, со свёрнутой в трубку шкурой, с мальчишками из нижнего города. Но играть на Белом поле за тройку Ордо, перед Советом биев и родами, было другим занятием. Он не помнил, чтобы отец когда-нибудь этого хотел.

— Почему я?

— Ты наследник Печати. Ордо должно показывать, что Печать не прячется за стеной.

— Это не причина.

— Это причина, которую я могу назвать вслух, — сказал отец.

Арлан выдержал паузу, потом спросил:

— А другая?

Қасым отпил чай. Он долго смотрел в окно, где над двором висело серое утро, и его лицо не менялось.

— Девочка скачет хорошо, — сказал он. — Это видно по тому, как она вошла в конюшню. Она может выиграть слишком много. Победитель привлекает внимание, внимание привлекает вопросы. Я хочу, чтобы она жила тихо.

— И моя задача её не пустить.

— Твоя задача скакать рядом. И быть там, если что-то случится.

Он не сказал, что именно. Арлан не спросил. Он научился не спрашивать ровно в тот момент, когда стало слишком поздно спрашивать.

Читальня ярлыков находилась на втором этаже Башни Печати, в маленькой комнате без окна, где пахло воском и мышами. У наследника Печати было право входить туда в любое время. Это была не сама Книга. Настоящее Шежіре, с четырьмя томами, лежало этажом выше, за железной дверью с четырьмя замками, и Арлан ни разу не видел его открытым. Но в читальне хранились копии ярлыков, переписанные Печатным крылом для работы, и он никогда не читал их подряд.

Сегодня решил прочесть.

Он поставил шам на стол, достал с полки зелёную связку «Ярлыки побега» и открыл на первой странице.

Они были написаны одним языком. Арлан заметил это на третьем листе: у разных писарей, в разные годы, формулы совпадали так, будто их копировали с одного образца. «Покинул Дом залога ночью», «направился на север», «обнаружен утром у Ақ тас», «в состоянии крайнего истощения, скончался до прибытия помощи».

Он считал. Один. Два. Пять. Девять.

Одиннадцать ярлыков. За четырнадцать лет.

Тулеген каждый год говорил на курсе: три побега. Три — круглое, удобное число. И Арлан, который сидел на этом курсе, когда ему было четырнадцать, тоже повторял: три. Это было число, которое входило в голову без сопротивления.

Он перечитал имена и даты. Незнакомые, чужие, из разных родов. Двое были из Бөрі. Одна девочка из Тоған. Мальчик из Ақбидай. Он смотрел на эти имена и чувствовал, что должен их знать. И не знал.

Он поймал себя на том, что напевает.

Считалка. Мелодия, которую мать пела ему на ночь. Короткая, кружащая. Он замолчал и несколько мгновений сидел совершенно неподвижно, потому что понял: он пел её, пока читал имена. Не нарочно. Само пелось. Как будто рот помнил что-то, чего голова не помнила.

Он потёр лицо.

Одиннадцать. Все найдены у Ақ тас. Все «в состоянии крайнего истощения». Все ночью, все на север, всегда утром.

Это могло быть закономерностью. Это могло быть обычным делом: у побега одна причина, одна дорога, одно место, куда убегающие идут и где замерзают. Это можно было объяснить. Он искал объяснение, как ищут ключ в карманах.

Нашёл.

Если аманат бежит, он идёт на север, потому что на юге Белые ворота и стража. На севере ворота закрыты, но их можно открыть изнутри в сумерках, и дальше пустая степь. Ақ тас — единственная метка на двадцать выстрелов лука. Люди идут к метке. Там замерзают.

Объяснение было удобное, как седло. Он узнал его.

Арлан закрыл связку. Не вернул на полку, оставил на столе и сел, глядя на неё.

Дверь скрипнула без стука. Он узнал по шагам: лёгкие, быстрые, чуть шаркающие, как ходят люди, которые не любят, чтобы их слышали.

— Я принесла чай, — сказала Назира с порога. В руках у неё был поднос, на нём глиняный чайник и одна пиала. — Вы не ужинали.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, кто в Башне ужинает. — Она поставила поднос на край стола и тут же посмотрела на зелёную связку. Взгляд скользнул по обложке и вернулся к нему. Лицо у неё стало бледным, как бумага.

— Вы это читаете.

— Я читаю ярлыки. Это моя работа.

— Да, — сказала она. — Конечно.

Она стояла, сжимая пустые руки, и он видел, как она подбирает слова, как выбирают камни для переправы.

— Вы считали? — спросила она наконец.

— Что считал?

— Нет. — Она быстро улыбнулась. — Ничего. Пустое. Простите.

— Назира.

— Пейте, пока горячий.

Она вышла и закрыла дверь так тихо, как закрывают дверь в комнату, где спит больной. Арлан остался один с чайником. Чай был крепкий, с горчинкой полыни, как любил отец. Он выпил его весь и всё это время слушал, как её шаги удаляются по лестнице. Они были быстрее, чем у человека, которому нечего скрывать. В двенадцать лет ему сказали: чтобы знал. Он ходил смотреть на Безымянный ряд и ушёл, сохранив лицо. Он думал, что знает, что такое цена, потому что видел, во что она обходится атсызам. Но он видел цену по ту сторону. Не по эту.

Он встал, чтобы поставить связку на место, и вспомнил, зачем пришёл. Не только за побегами.

Рядом с зелёной связкой стояла красная, «Свидетельства о замене». Пачка уже заполненных листов, которые по закону держат три года, потом сдают в архив. Он взял её механически, чтобы пролистать и убедиться, что нового нет.

Нового было много. Сверху лежало свежее: Қарақұс. Замена писаного. Меруерт Тілеуқызы, шестнадцати лет, сестра покойного. Прибытие в течение недели.

Печать Бітімгера. Подпись старшего писаря. Дата в верхнем углу.

Арлан смотрел на дату.

Двадцать пятое число.

Мирас нашли утром двадцать седьмого.

Он поднёс бумагу к шаму. Чернила были не свежие, они потемнели. Он провёл пальцем по строке. Не было ни одной помарки.

Свидетельство о замене на человека, который был жив ещё два дня.

Он сидел так долго, что шам начал мигать. Сердце билось ровно, тяжело, как барабан, которого никто не слышит. Он искал объяснение. Он перебирал догадки.

Дело открывают, когда цена падает ниже порога наблюдения. Тогда писарь готовит бумаги заранее, на случай. «На случай», как лежащие в ящике листы с высохшими печатями. Это было разумно. Это объясняло всё.

На этот раз он не смог в него сесть. Седло лежало на месте, но не держало.

Арлан положил красную связку на зелёную. Взял шам, вышел и запер дверь. На лестнице ему встретился ночной писарь с пачкой свечей. Они кивнули друг другу, как кивают незнакомые люди.

Он решил никому не говорить. Не отцу, не Назире, не ей. Он не знал ещё, как называется то, что он решил. Но знал, что это называется «пока».

Глава 9. Подпруга

Алтын

Из описи залога. Строка девятая: способности.

Правила кокпара в Ордо я узнала в первый же день подготовки, и узнала их не от Тулегена.

На Белом поле утром стоял иней, и каждый шаг лошади оставлял за собой тёмную полосу. Ақ алаң была длиннее и ровнее, чем любое поле, на котором я играла. Вдоль края стояли шесть казанов, врытых в землю и обложенных белыми камнями, по одному для каждой тройки, как соты, раскиданные по краю тарелки. Посередине стояла бочка, на бочке туша: кожа козла, набитая песком и мокрой шерстью, перетянутая верёвкой.

— Объясняю один раз, — сказала Дина, остановившись рядом со мной. Она, оказывается, всё знала. Бека сказал, что она выучила правила наизусть ещё до того, как его привезли. — Три всадника на сторону. Одна туша на всех. Нужно донести её и бросить в свой казан. Тот, кто сделал три раза, выиграл.

— Это я знаю.

— Нельзя бить плетью соперника. Нельзя хватать за повод. Нельзя помогать упавшему, пока не дали сигнал рогом. Если помог, тройке штраф, один гол долой.

— Один гол за то, что человеку помогли?

— Это Ордо, — сказала Дина. — Здесь помощь считается вмешательством.

Я посмотрела на казаны. Наш стоял на южном краю, ближе всех к воротам. У Бөрі на востоке, у Ордо на западе, там, где солнце садится за стену.

— Почему нам досталась южная сторона?

— Жребий.

— Жребий кто тянул?

Дина промолчала.

Мы упражнялись три дня. Бека оказался быстрее, чем я думала: лёгкий, как птица, он скользил по полю так, будто лошадь была продолжением его рук. Дина читала игру. Она не летела за тушей, а становилась там, где туша должна была оказаться. Я прикрывала обоих, потому что у меня была кобыла.

В первый день Бека упал четыре раза. На пятый встал, отряхнулся и объявил, что земля здесь слишком твёрдая, и если бы её немного размочить, он бы летал. Дина ответила, что земля везде одинаковая, а вот он везде одинаково не держится в седле. Они поругались, и я не вмешивалась: у нас дома так тренируют. Ругань согревает.

К вечеру он уже падал красиво. На второй день падал только дважды. На третий ни разу, и сам не заметил, и я ему не сказала: лучше не говорить человеку, что он научился, пока он не успел об этом подумать.

Дина читала поле иначе, чем мы. Она не смотрела на лошадей. Она смотрела на землю. Говорила: «Здесь копыта ложатся не так, значит, под снегом лёд. Туда не надо». Я проверила. Лёд был.

Мою кобылу звали Ақбота. Серая, старая, с шрамом на бедре, внучка той самой Боты, которую привёл дед. Она знала, чего я хочу, раньше, чем я это думала. Я садилась в седло, и она сама поворачивала ко мне ухо.

На третий день я поняла, как это использовать.

В Ордо играют на лошадях из дани. Каждый род выделяет табун, и Совет биев распределяет их между тройками. Мы получили своих, потому что они наши. Остальные получили лошадей из своих табунов. Но у Ордо и у Бөрі своих коневодов нет: их лошади куплены или взяты из дани ещё до нас. Среди них было четыре потомка Боты.

Я увидела их на разминке и чуть не рассмеялась.

— Что? — спросил Бека.

— Они нас знают.

— Кто?

— Лошади. Смотри.

Я подъехала на Ақботе к вороной кобыле Бөрі, которой управлял кто-то из младших. Просто подъехала, шагом. Она остановилась и потянулась носом к Ақботе. Всадник дёрнул повод. Она не пошла. Я развернулась, и она пошла за мной, шаг в шаг, как жеребёнок, и всадник в страхе вертел головой.

Дархан в десяти шагах расхохотался.

— Кобылья родня, — сказал он. — Табун узнаёт свою матку.

— Я не прошу.

— Конечно. Ты не просишь. Ты просто ведёшь.

Он смотрел на меня оценивающе, как на жребий, который ещё не брошен.

— Скажи мне, — сказал он, — Ордо знает?

— Что?

— Что у них четыре потомка вашей Боты.

— Я не думаю, что они считали.

— Вот и не говори им, — сказал он и поехал прочь.

Айбар со своей тройкой появился после обеда. Они вышли на поле, как выходят на помост: впереди Айбар на вороном жеребце, за ним Қайрат, помощник, рыжий и усатый, и третьим тот, кого я не сразу узнала.

Арлан был в простой серой куртке без латунной броши. Без чапана он выглядел иначе: уже, моложе. Волосы чуть растрёпаны ветром. Он сидел на лошади, как пишет: ни одного лишнего движения.

— Он скачет, — сказал Бека с интересом.

— Вижу.

— Хорошо скачет.

— Вижу.

Я не знала, что чувствую. Я хотела его ненавидеть. У меня на это было полное право. Но ненавидеть кого-то, кто сидит так прямо, оказалось сложнее, чем я думала. Ненависть любит неуклюжесть. У него не было неуклюжести. У него было что-то другое: сосредоточенность человека, который делает то, что приказали, и делает безупречно.

Они сыграли короткую партию с Дарханом. Арлан забрал тушу у него из рук на повороте, коротко, как отнимают кусок лепёшки у ребёнка, и бросил Айбару. Айбар бросил в казан. Всё это заняло пять вдохов.

— Они будут сильные, — сказала Дина.

— Они будут отличные, — сказала я.

— Мы их обыграем?

Я не ответила. Ақбота переступила копытами, и иней хрустнул.

Когда мы возвращались к конюшне, он оказался рядом. Не нарочно: наши дорожки сошлись у коновязи, как сходятся ручьи. Арлан слез с лошади, расседлал её сам, без конюха, и только потом, не глядя на меня, сказал:

— Левое стремя у вас на палец длиннее правого.

— Вы смотрите на мои стремена?

— Я смотрю на всё, что может сломаться.

— Это угроза?

— Так бывает. — Он повернулся. — Здесь иногда ломается то, что вчера было целым.

Я хотела сказать что-нибудь острое. Но он сказал это без нажима, как говорит человек, который смотрит на воду и знает, что она холодная. Я только спросила:

— Вы будете играть всерьёз?

— Я буду играть так, как приказано.

— Это не ответ.

Он чуть заметно усмехнулся. Первый раз я видела, как у него двигается лицо.

— Вы всё время это говорите, — сказал он. — Что это не ответ. Я начинаю думать, что вы правы.

Вечером перед игрой я зашла в конюшню проверить сбрую, потому что делала это всю жизнь. Дома мать говорила: «Перед скачкой три вещи проверяй сама: подпруга, повод, стремена. Остальное можно доверить кому угодно».

Седло лежало на перекладине над стойлом Ақботы, где я его оставила. Подпруга лежала рядом, свёрнутая в кольцо.

Я развернула её и прошла пальцами по всей длине.

На середине, там, где подпруга перегибается под животом лошади, кожа была надрезана. Не насквозь. Ровно на две трети толщины, тонким, острым лезвием, с внутренней стороны, где не видно, пока не провёл рукой. Один сильный рывок на скаку, и она бы разошлась.

Я стояла с ремнём в руках и слушала, как в конюшне дышат лошади.

Это был не случайный надрез. Это была работа человека, который знает, как делается работа. Не мастера, подмастерья. Он старался. Он не хотел, чтобы я погибла. Он хотел, чтобы я упала.

Я пошла в каморку конюха, нашла свой запасной ремень, тот самый, что привезла из дома, и поставила его. Проверила. Три раза. Затянула, оттянула, снова проверила.

Конюха нигде не было.

Я стояла в проходе и думала: кому нужно, чтобы я упала в первой же игре? Кому выгодно, чтобы Құлан проиграл? Айбару? Ордо? Совету биев?

Я вышла на двор и увидела на стене красную точку шама. Она тут же погасла.

Я проверила повод. Проверила стремена: пряжки крепкие, швы тугие, кожа снаружи цела. Ремни я не выворачивала. Зачем выворачивать то, что целое на вид?

Это была моя ошибка.

Глава 10. Белое поле

Алтын

Из описи залога. Строка десятая: ценность.

Ночь перед игрой я провела в конюшне.

Ақбота стояла в углу стойла, наполовину во сне, и от неё шло тепло, как от очага. Я села на солому и достала из рукава красную нить. Мама дала мне её на дорогу, завязала узелком на запястье: «Вплети в гриву перед первой скачкой». Я вплела. Нитка легла в серую гриву, как тонкая рана.

— Это что? — спросил Бека.

Они оба пришли за мной, он и Дина, потому что в Доме нельзя спать в ночь перед игрой. Бека лёг на солому у моих ног и положил голову мне на колено, как делают в нашем роде младшие, когда им страшно. Дина села в стороне и стала смотреть на лошадей.

— Нить, — сказала я. — На удачу.

— У нас дома так делают?

— Так делала бабушка. Её мать тоже.

— Это значит, мы выиграем?

— Это значит, что нас не забудут.

Бека замолчал. Потом спросил совсем тихо:

— Его тоже не забудут? Мираса?

— Нет.

— Но мы не можем называть его имя.

— Можем думать.

— Это считается?

Я посмотрела на Дину. Она смотрела на нить в гриве Ақботы.

— Это единственное, что считается, — сказала Дина.

Мы сидели долго. За стеной мерно дышали лошади, а где-то далеко, на стене, ходил дозорный, и его шаги отсчитывали ночь, как счёт. Мне нужно было думать об игре, о повороте, о подпруге, а я думала о том, что Мирас когда-то сидел в этой же конюшне и шутил. Что он говорил «сплю как сурок» и сам себе не верил.

Перед рассветом я проверила седло. Ещё раз. Всё, что я знала проверять, было целым.

Утром Ақ алаң пахла не лошадьми. Она пахла людьми.

Помосты были поставлены на западной стороне, у стены Ордо, четыре яруса досок, и на них сидели послы родов в праздничных одеждах: Ақбидай в белом, Тоған в сером с синей вышивкой, Қарақұс в чёрном. Мы, Құлан, должны были сидеть в красном, но красного не нашли, и дядя Нұрлан приехал в старом зелёном чапане, подбитом овчиной, и стоял в самом верху ступеней, как забытая мачта.

Над всем этим стоял помост Совета биев. Помост был крытый, с резными столбами, и в нём, ровно в середине, сидел Қасым. Он не смотрел на поле. Он смотрел на свои руки.

Мне стало холодно. Не от ветра.

— Они вышли вдвоём, — сказал Бека.

Қарақұс выехал на поле вдвоём. Две лошади, два всадника, оба младшие, лет пятнадцати и четырнадцати, оба с чёрными лентами на рукавах. Третьего места не было. Совет биев разрешил им играть без третьего, потому что замена ещё не приехала. Они выехали и остановились у своего казана. Между ними осталось пустое место, ровно на ширину лошади.

Никто на склонах не говорил. Я слышала, как скрипит конская сбруя в тишине.

— Играем! — крикнул глашатай.

Рог.

Первое время прошло в той путанице, которую знает каждый, кто играл в кокпар. Шесть троек, семнадцать всадников, одна туша, и все хотят её. Лошади сталкиваются боками, люди кричат, кто-то получает плетью по спине, что нельзя, но видно только тем, кто рядом. Я оказалась в самой гуще, и Ақбота вела сама, почти не слушая меня.

Туша мелькнула, пошла по рукам, упала в пыль, взлетела.

Первым забил Ордо. Айбар прошёл через всё поле на чёрном жеребце, и я видела, как жеребец идёт: послушно, ровно, без той тугой скованности, что была в конюшне. Налобник на нём был ослаблен. На два пальца.

Айбар кинул тушу в казан одной рукой, и склоны взорвались.

— Один ноль, — сказала Дина, поравнявшись со мной. Лицо у неё было мокрое, волосы прилипли ко лбу. — Они хороши.

— Знаю.

— Они лучше.

— Нет, — сказала я. — Они просто не знают наших лошадей.

Пока мы говорили, Бөрі забили дважды подряд: Дархан швырял тушу в казан, как выбрасывают мусор. Счёт стал два—один—ноль, и нуль был наш.

Я сделала знак Беке, и он ушёл вправо, к краю поля, где вороная кобыла Бөрі пошла за Ақботой, как мы это делали. Он нарочно подвёл её близко к потомку Боты. Кобыла рванулась к нам. Всадник Бөрі потерял тушу.

Я перехватила её на лету.

Это было как падение в воду: звук исчез. Я видела только свой казан, белый, на южном краю, и Ақботу под собой, и два конца поля впереди, которые были слишком далеко. Туша была тяжёлая и мокрая. Она тянула мне руку вниз.

Я пошла.

Меня закрыл один из Ордо, Қайрат, рыжий, усатый, и тут же я почувствовала сбоку чьё-то присутствие. Это был Арлан. Он поравнялся со мной, как и должен был, как тот, кто мешает. Мы скакали бок о бок на полной скорости, плечо в плечо, и я увидела его лицо. Не злое. Сосредоточенное. На нём был пот, и то, что я принимала за равнодушие, оказалось просто усилием.

Он протянул руку.

Я пригнулась, и туша ушла вниз, и я рванула её к себе, и в этот момент услышала короткий сухой звук, как будто кто-то сломал ветку.

Левое стремя ушло из-под ноги.

Я не поняла сразу. Нога потеряла опору, и тело поехало вбок, и туша выскользнула из рук. Ақбота рванулась, чувствуя, что что-то не так. Земля стала ближе.

Я думала о подпруге. О том, что проверила её три раза. Потом вспомнила, что стремя крепится не на подпруге.

Кожаный ремень стремени порвался у самой пряжки. Тот самый, с внутренней стороны которого я не посмотрела.

Земля накренилась.

И чья-то рука схватила меня за пояс.

Он ухватил меня за пояс, поперёк тела, ту самую вещь, которую я таскала под курткой с того утра, когда я уехала из дома. Брат всегда носил его на голом теле, потому что дед сказал: пояс, который держит, — это пояс, который держит тебя. Арлан наклонился с седла так, что я видела его глаза, широко открытые, и я чувствовала, как пряжка впивается мне в рёбра, и как его пальцы сжимаются, и как он тянет.

Ақбота ушла вперёд на два корпуса. Я висела между седлом и землёй, и Арлан держал меня одной рукой, а второй цеплялся за повод, и мы летели так, пока сердце не ударило пять раз, а потом он дёрнул и перебросил меня обратно в седло, и я навалилась животом на луку, задыхаясь.

Прозвучал рог.

Один длинный, ровный звук.

— Фол! — закричал глашатай. — Ордо! Помощь упавшему до сигнала! Штраф, один гол!

На помостах кто-то заорал. Кто-то засмеялся. Кто-то замолчал. Я слышала всё как через воду.

Я подняла голову и нашла в ложе Совета биев лицо Қасыма. Оно не изменилось. Но он перестал смотреть на руки. Он смотрел на сына.

Арлан сидел в седле, бледный, с растрёпанными волосами. Он смотрел на свою ладонь, которой держал мой пояс. Потом перевёл взгляд на меня.

— Зачем? — прошептала я.

— Правило, — сказал он очень тихо. — «До сигнала». Вы ещё не упали.

— Я падала.

— Не упали.

Он развернул лошадь и поехал на своё место.

Счёт после штрафа стал такой: Ордо ноль, Бөрі два, Құлан ноль. Единственный гол Айбара сняли.

Дархан смотрел на меня с другого конца поля. Он поднял руку, будто салютуя.

Мы играли ещё долго, и это было самое длинное время в моей жизни. Левая нога у меня болела, стремя я заменила на кожаную петлю из подпруги, и каждый раз, когда лошадь делала резкий поворот, меня бросало в сторону, как лист. Бека прошёл вдоль края и передал тушу Дине, Дина бросила Беке, Бека забил: один—два. Через время, за которое остывает чай, Дина догнала их: два—два.

Последний гол был мой. Я не помню, как его забила. Помню, что Ақбота шла так, как не ходила никогда, и что все остальные лошади вдруг расступились, как расступается стадо перед матерью. Помню, что рука Дины мелькнула справа, и туша оказалась у меня, тяжёлая, мокрая, живая. Помню казан, белые камни, небо.

Я бросила.

Рог. Три-два.

Мы выиграли.

Печать вручали на возвышении перед рядами зрителей. Это был медный диск размером с ладонь, на цепочке, холодный, с вытисненной круглой печатью Печатного крыла. Я взяла его, и руки у меня не дрожали.

Вручал Қасым. Он вышел с помоста, спустился на поле, остановился передо мной и протянул диск на раскрытой ладони. Он был невысокий. Я смотрела на него сверху вниз, потому что всё ещё сидела в седле.

— Құлан, — сказал он громко, для склонов. — Вы получаете печать Печатного крыла. Поздравляю.

— Благодарю, — сказала я.

И тише, так, чтобы слышала только я:

— Вы скачете как человек, которому нечего терять.

— Мне есть что, — сказала я.

Он посмотрел на меня мгновение дольше, чем нужно. Потом улыбнулся. Улыбка была вежливая, как закрытая дверь.

Мы вернулись в Дом на закате. Бека спал на ходу, Дина молчала, у меня в ушах всё ещё звенело. Нога распухла, но кость цела.

В зале у очага стоял мальчик с лестницей и вписывал мелом цифры. Он обернулся, увидел меня и застыл. Потом вернулся к стене.

На стене, где утром было «Құлан · Алтын — 41», теперь свежим мелом стояло: «63».

Двадцать два деления вверх за день.

Я смотрела на цифру, и у меня холодели пальцы. Всю неделю я смотрела, как цифры падают. Я не знала, что будет, если они взлетят.

— Алтын.

В дверях стоял человек в сером, один из посыльных Печатного крыла. Он держал в руках сложенный лист.

— Бітімгер просит вас к себе, — сказал он. — Он спрашивает, что передал вам Мирас.

Он сказал это имя вслух.

В Доме так не говорят. Не раньше чем через сорок дней.

Часть II. Цена

Глава 11. Рычаг

Арлан

Из закона залога, статья первая. Младшие аманаты содержатся там, где определит Бітімгер.

Кабинет отца был единственной тёплой комнатой в Башне.

Это не случайность. Қасым Бітімгер говорил, что человек, который мёрзнет, торопится, а тот, кто торопится, подписывает не читая. Он держал огонь в очаге с октября до апреля и держал на столе чайник, всегда горячий, всегда с двумя пиалами, хотя гостей в этом кабинете бывало мало и они редко пили.

Арлан пришёл задолго до неё. Отец не просил, но это подразумевалось: наследник Печати присутствует, когда Печать разговаривает.

— Садись, — сказал Қасым, не поднимая головы от бумаги. — Не стой у стены, она холодная.

Арлан сел. Он всё ещё чувствовал в ладони шершавую кожу пояса. Тот миг на поле: Алтын падала, стремя оборвалось, он протянул руку и схватил то, что оказалось ближе всего. Её брат носил этот пояс. Он знал это, потому что видел его в описи вещей, присланных после февраля, и тогда подумал только: хорошая работа, двойной шов.

Протрубил рог, и поле замерло. Помощь упавшему до сигнала. Один гол долой, так по правилам. И всё равно Құлан выиграли, и всё равно он не жалел.

Это его беспокоило. Он не любил, когда не жалел.

— Ты помог ей, — сказал отец.

Арлан вздрогнул. Қасым по-прежнему смотрел в бумагу.

— Я нарушил правило. Мы потеряли гол.

— Вы не потеряли ничего. Вы заплатили за право показать, что у Ордо есть сердце. — Отец наконец поднял голову. Глаза у него были усталые и добрые, и от этого становилось страшнее. — Помосты запомнили. Они любят, когда сильный протягивает руку слабому. Я бы даже назвал это удачным ходом, если бы был уверен, что это был ход.

— Это не был ход.

— Тогда это хуже. — Қасым улыбнулся. — Ход можно повторить. Порыв нельзя.

Арлан промолчал.

Отец отпил чаю, поставил пиалу и поправил её. У него была привычка выравнивать вещи: бумаги, пиалы, ножи. Мать говорила, что когда Қасым тревожится, он наводит порядок, а когда спокоен, наводит порядок тоже, просто медленнее.

— Цена Құлан поднялась на двадцать два, — сказал он. — Это много. Слишком много за один день, чтобы никто не заметил.

— Это же хорошо. Чем выше цена, тем…

— Чем выше цена, тем больше на неё смотрят. — Қасым положил ладони на стол. — Ты знаешь, зачем нужна Доска?

— Чтобы род видел, насколько ценен его аманат для Ордо.

— Так говорят. А на самом деле?

Арлан знал, как правильно отвечать на отцовские вопросы. Нужно подождать, пока вопрос превратится в ответ.

— Чтобы род не забывал, что его человек в залоге.

— Чтобы род помнил, что цену назначаем мы. — Отец кивнул, довольный. — Хорошо. Цена — не оценка. Цена — это давление. Когда я поднимаю её, я говорю роду: он нужен, держите. Когда опускаю: он обуза, платите больше. Род Құлан сегодня получил двадцать два деления подарка. Подумай, что они захотят сделать с подарком.

— Захотят удержать.

— Захотят отплатить. Подарки нельзя оставлять, они жгутся. — Он отодвинул чайник к краю. — А теперь она придёт, и мы выясним, что оставил ей этот мальчик.

* * *

Алтын пришла одна.

То есть так он подумал сначала. Дверь открылась, и она вошла, ровно, без поклона, в том же запылённом чапане, в котором скакала. Левая нога едва заметно хромала. Лицо у неё было чистое: кто-то успел умыть. Руки она держала вдоль тела и не прятала.

За ней в проёме показалась тень. Мальчик, лет четырнадцати, с торчащими ушами и перевязанной ладонью. Бека. Он стоял у косяка и делал вид, что просто стоит.

— Пусть подождёт там, — мягко сказал Қасым. — Нам будет удобнее, если мы будем только втроём.

— Он ждёт, — сказала Алтын. — Он не войдёт.

Бека не двинулся. Қасым посмотрел на него, потом на Алтын, потом налил чай во вторую пиалу и подвинул к ней.

— Выпейте. Вы устали.

— Благодарю.

Она взяла пиалу. Не отпила. Держала двумя руками, грея ладони.

Арлан вспомнил, что Мирас шутил про неё накануне вечером, в трапезной, когда она ещё не знала, что он шутит. «Сядет, посмотрит и всё сосчитает». Мирас сказал это без злости, просто как о погоде. Теперь Арлан смотрел на неё и видел, что она считает: окна, выходы, пиалу, отца, его самого. Считает быстро и не пытается скрыть.

— Сегодня вы показали хорошую игру, — начал Қасым.

— Мы показали три гола, — ответила она. — Последний был лучший.

Отец засмеялся тихо, как смеются над удачной шуткой знакомого.

— Я хотел бы поговорить о другом. О Мирасе.

Алтын не шевельнулась. Арлан отметил это. Не потому что она сыграла равнодушие, она не играла, а потому что замерла, как замирает животное, которое слышит шаги.

— Он умер, — сказала она.

— Да. Я приношу соболезнования вам и Қарақұс. Он был способным мальчиком. — Қасым сложил пальцы в замок. — Вы ведь знали его недолго?

— Два дня.

— Два дня. Но он выбрал вас, чтобы что-то вам передать. Мне сообщили, что в ваш первый вечер он сказал, что у него есть для вас «подарок». Так?

— Он шутил.

— Над чем?

— Над нами всеми. — Она посмотрела на отца прямо. — Он шутил над всем, что видел. Над Доской, над кухней, над Дарханом и его плащом. Он сказал мне, что я «как будто пришла судить». Я не знаю, что из этого было подарком.

Арлан слушал и не слышал ни одной фальшивой ноты. Она лгала ровно, с мелкими добавками правды, как лгут только те, кто давно привык жить в двух голосах. Он ей почти завидовал.

Но он видел и другое. Большой палец правой руки лежал на краю пиалы и прижимал край так сильно, что кончик побелел.

— Ничего он вам не передавал? — повторил Қасым. — Записки, предмета, слова?

— Он передал мне слово «прочерк». — Она улыбнулась уголком рта. — Он сказал, что если я увижу вместо его числа прочерк, значит, я стала мудрее. Я увидела. Не знаю, мудрее ли я.

В кабинете стало тихо.

Арлан смотрел на отца и видел, что тот ждёт: не даёт паузе закончиться, не помогает. Это был приём. «Когда человек лжёт, он всегда торопится заполнить пустоту, — говорил Қасым. — Не заполняй за него».

Алтын тоже это знала. Она допила чай. Одним глотком, спокойно, как воду.

— Мне можно идти?

— Конечно, — сказал Қасым. — Ещё одна мелочь.

Он повернулся к Арлану.

— Сын, проводишь госпожу Алтын до Дома. И заодно осмотришь её комнату.

Алтын не вздрогнула. Арлан вздрогнул.

— Осмотрю?

— Со всем уважением. Таков обычай после гибели соседа по Дому. Мы проверяем, нет ли в комнатах вещей умершего, чтобы вернуть их роду. Это забота, а не подозрение.

— Я понимаю, — сказала Алтын.

Она, конечно, понимала. Арлан видел, что она поняла всё в первый миг, и всё остальное время, пока отец говорил, она думала не о нём, а о том, где лежит листок.

— Это займёт недолго, — добавил Қасым. И, слегка повысив голос, но не поворачиваясь к двери:

— Бека, ты не хочешь зайти? Я слышал, ты хорошо ездишь. Для четырнадцати лет это редкость.

Мальчик в дверях втянул голову в плечи. Потом шагнул внутрь. Один шаг, второй. Алтын не повернулась, но спина её стала жёсткой, как у лошади, которая услышала волка.

— Я просто хочу поздравить вас обоих, — сказал Қасым. — Статья первая Закона залога говорит, что младшие аманаты содержатся там, где определит Бітімгер. Обычно это тот же Дом. Но в зимние месяцы, когда Дом переполнен, мы иногда переселяем юных в Дорожное крыло, где они учатся ремеслу и привыкают к дисциплине. Это очень полезно. Подумайте, не пожелает ли Бека провести там вечер-другой. Просто чтобы познакомиться.

Бека замер. Алтын не шевельнулась, и по этой неподвижности Арлан понял, что она сейчас сделает выбор, на который её вынуждают и о котором она будет жалеть. Она это тоже знала.

— Нет, — сказала она. Очень спокойно. — Он будет ночевать со мной. Как всегда.

— Как пожелаете. — Қасым улыбнулся и вернулся к бумаге. — Арлан, идите.

* * *

Они вышли втроём. Бека держался на полшага позади Алтын и смотрел в пол. В галерее было холодно, пахло каменной пылью.

Только когда они дошли до поворота и остались одни, Алтын заговорила, не оборачиваясь.

— Он не угрожал.

— Нет.

— Он даже не намекнул.

— Нет.

— Просто сказал, что есть закон, по которому он может забрать Беку в Дорожное крыло на вечер-другой.

— Да.

Она остановилась. Повернулась к нему. Лицо у неё было белое, но голос оставался ровным, и Арлан подумал, что видит впервые человека, который не кричит именно потому, что хочет закричать.

— Твой отец очень вежливый, — сказала она.

Арлан открыл рот, чтобы что-то ответить. Защитить. Объяснить. Он готов был уже сказать «он не имел в виду», и вдруг понял, что именно это ему говорили всю жизнь. Что отец не имел в виду. Что это обычай. Что это просто закон.

Он понял, что отец не угрожал. Угроза — слишком шумная вещь. Отец показал рычаг, спокойно, при свидетелях, и положил обратно на стол, где его можно достать в любой момент.

Статья первая. Он знал её наизусть с двенадцати лет.

— Пойдём, — сказал он. — Я должен осмотреть твою комнату.

— Знаю, — сказала Алтын. И пошла впереди.

Глава 12. Подоконник

Алтын

Из описи залога. Строка двенадцатая: комната.

Комната, которую мне выделили, пахла чужим сном.

Я заметила это в первый день и не придала значения: так пахнет любое помещение, где кто-то раньше жил, мылся, дышал. Но теперь, когда Арлан стоял посреди неё и медленно поворачивался, я почувствовала этот запах заново, как чужую руку на плече.

— Начинай, — сказала я.

Он не двинулся.

— Начинай. Ты же должен.

— Я знаю, что должен.

Бека сидел на моей кровати, поджав ноги, и смотрел на Арлана так, как смотрят на лошадь, которая неожиданно лягнула кого-то. Не испуганно. Оценивающе.

— Бека, — сказала я. — Иди к Дине. Скажи, что я прошу поставить чай.

— Я не уйду.

— Бека.

— Он может что-нибудь сделать.

— Что? — Я устало повернулась к нему. — Что он может сделать, чего не сделал его отец одним предложением?

Бека закусил губу. Он не был глупый. Он понял, что я права, и это его обидело больше, чем если бы я накричала.

Он слез с кровати и пошёл к двери, медленно, чтобы я заметила, что он идёт медленно. На пороге обернулся.

— Если он тронет Жана…

— Это не Жан, — сказала я. — Это кровать.

Бека посмотрел на пояс у меня на талии. Потом на Арлана. Потом ушёл.

Мы остались вдвоём.

Арлан начал с сундука. Без спешки, без нажима, снимая вещи одну за другой и снова складывая, как складывают в доме, куда пришли с уважением. Рубаха. Два чапана. Запасные штаны для верховой езды. Мешочек с бауырсаками²², который мама всунула мне в руку у коновязи. Он взял его, потянул шнурок, заглянул внутрь, понюхал и аккуратно вернул на место.

— Бауырсаки, — сказал он.

— Дорожные. Не портятся. Хлеба в дороге не будет, а это останется.

Он не улыбнулся.

Потом занялся постелью. Откинул одеяло, прощупал тюфяк по швам. Простучал стену. Присел, заглянул под кровать. Я стояла у окна и смотрела на двор, где мальчик с лестницей запирал лестницу на ночь, и думала: сейчас. Сейчас он дойдёт до подоконника.

Листок лежал там. Не в тайнике, а на виду, но так, что глаз его не видел: тонкая бумага, прижатая сверху письменной дощечкой, которую я ещё утром положила на подоконник как будто для письма. Я сама удивилась своей хитрости. Мирас бы оценил.

Арлан взял доску.

Я не обернулась. Но слышала, как он снял её, как замер, как медленно развернул лист. Услышала тишину, в которой человек читает. Одиннадцать строк. Даты. Цифры, которые пока ничего для меня не значили. И последняя фраза: «Смотри не на цену. Смотри, как она падает».

Он читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы понять, что это.

— Алтын, — сказал он наконец.

— Да.

— Ты знаешь, что это?

— Нет.

— Я думаю, ты знаешь.

Я повернулась. Он стоял с листом в руке, и лицо у него было такое, какого я не видела: не растерянное, не злое. Как у человека, который открыл дверь в давно знакомой комнате и увидел за ней вторую.

— Если ты сейчас положишь это в рукав, — сказала я, — я ничего не смогу сделать. Я не смогу тебя остановить, не смогу закричать. Бека за дверью, твой отец за стеной. Всё, что у меня есть, — это то, что ты решишь.

Он молчал.

— Поэтому я скажу тебе одну вещь, — сказала я. — Когда мне принесли Жана в виде бумаги, я сидела в такой же комнате, только дома. Мама держала его пояс. А я смотрела на подпись в углу ярлыка и не могла отвести глаз. Ты знаешь, что я подумала?

— Нет.

— Что человек, у которого такой почерк, не мог убить. А потом поняла, что это неважно. Убивают не почерком.

Он очень медленно сложил лист по сгибам.

И положил его обратно на подоконник. Под доску. Так, как он лежал.

— Я ничего не видел, — сказал он.

— Ты видел.

— Я видел подоконник.

Мы смотрели друг на друга. За окном стемнело. Мальчик внизу ушёл, и двор стал пустым, синим, с одним жёлтым пятном: огонь у ворот.

— Почему? — спросила я.

— Что почему?

— Почему положил?

Арлан не ответил сразу. Он подошёл к кровати и сел. Не на неё, на край, на самый краешек, как садятся в чужом доме.

— Хочешь, расскажу про арифметику? — сказал он.

— Расскажи.

— Я наследник Печати. Это значит, что когда-нибудь я буду подписывать ярлыки как Бітімгер. Но пока я подписываю как наследник, контрподписью. А сенімді, опекун аманата, подписывает основной. — Он говорил медленно, как ученик, повторяющий урок. — Твой сенімді — это я. По бумагам. Закон говорит: если аманат умирает не «по побегу», сенімді лишается имени. Становится атсыз. Его вычёркивают, он не получает хлеба, его не записывают нигде. Ни в Шежіре, ни на Доске. Он перестаёт существовать.

— Ты сенімді Құлан? Почему не Сеит?

— Сеит был сенімді Жана. С февраля он… — Арлан пожал плечами. — Сеит подписал, как и положено. Теперь сенімді писаного аманата Құлан это я, потому что отец так распорядился: чтобы наследник Печати лично отвечал за самый громкий род.

Я почувствовала холод в позвоночнике, но не от слов. От того, как легко они прозвучали.

— То есть, — сказала я.

— То есть если ты умрёшь, я перестану существовать. Поэтому я на твоей стороне. — Он поднял глаза. — Это не доброта. Это арифметика.

Я смотрела на него и пыталась найти в этом ложь. Не нашла. Нашла другое: усталость человека, которому приходится объяснять расчётом то, что можно было сказать просто: «я хочу помочь».

— Ты мог бы сказать иначе.

— Мог бы. Ты бы не поверила.

— Нет, — согласилась я. — Не поверила бы.

Он слабо усмехнулся. И я, совсем неожиданно для себя, тоже.

— Расскажи про коня, — сказал он.

— Про какого коня?

— Жана. Ты говорила Беке, когда думала, что никто не слышит. Что Жан не оставил бы коня.

Я не помнила, чтобы так говорила. Но помнила, что Бека сидел в углу конюшни, а я чистила Ақботу.

— Откуда ты знаешь?

— Омар слышал. Он носит в Башню всё, что слышит. Не со зла. Он думает, что я тоже должен знать.

Я села на пол, спиной к стене, поджав колено с больной ногой. Мне было удобнее говорить, когда я не смотрела на него.

— У Жана был вороной жеребец. Тулпар. Пять лет, злой, как собака. Жан его растил с жеребёнка, из рук, в три года сам объездил. Тулпар не подпускал к себе никого: ни меня, ни отца. Жан мог войти в загон ночью, босиком, и конь не фыркал.

— Это не доказательство.

— Дослушай. Когда Жана увозили в Ордо, в прошлом году, он не взял Тулпара. Ордо не принимает коней. Он оставил его мне. Сказал: береги. И я берегла. А в феврале пришёл ярлык: «Попытка побега. Тело найдено у Ақ тас. Бежал верхом на гнедом коне Жорға, конь вернулся к воротам».

Арлан поднял голову.

— Жорға?

— Я не знаю такого. Я смотрела на эту строчку полночи. Жан ездил бы ночью только на Тулпаре, а Тулпар у меня в загоне. Живой. Не уходил. Не возвращался. Стоит и ест.

Тишина затянулась.

— Может, другой конь, — сказал Арлан.

— Может. — Я пожала плечами. — Может, Жан взял чужого. Но тогда в ярлыке было бы написано, чей. А написано просто «гнедой Жорға», как будто это должно быть неважно. Как будто эту строчку писал человек, который не знал, что у Жана есть собственный.

Он смотрел на меня очень внимательно. Потом достал из рукава кожаный футляр, из футляра обломок угля и написал что-то на обшлаге. Прямо на ткани рукава. Я невольно улыбнулась: человек, который пишет улики на себе, чтобы не потерять.

— Что ты записал?

— «Конь Жорға. Ярлык, строка девятая». Я посмотрю.

— У тебя есть доступ к ярлыкам?

— К ярлыкам прошлого года, до Весеннего чтения, нет. Но есть к книге приёма и выдачи, там фиксируется всё, что проходит через Печатное крыло. Если конь был, то в книге есть запись о его возврате. Или нет.

— И если нет?

— Тогда ты права. А значит, права и во всём остальном.

Мы замолчали.

Потом он встал, расправил рукав, поправил ворот. Выглядел так, будто мы обсуждали погоду.

— Я скажу отцу, что осмотрел всё и ничего не нашёл, — сказал он. — Это правда: я ничего не нашёл. Я нашёл подоконник.

— А если он спросит: «Что на подоконнике»?

— Скажу: «Доска». — Он подошёл к двери. — Он не станет проверять. Он знает, что я не умею врать. А значит, если я говорю, что ничего нет, значит, ничего нет.

— Это так?

Арлан остановился на пороге. Он стоял спиной ко мне.

— Не знаю, — сказал он. — Раньше было так.

Дверь закрылась тихо.

Я просидела на полу долго. Потом встала, подошла к подоконнику, подняла доску. Листок лежал на месте. Я пересчитала строки: одиннадцать. Ничего не пропало.

Но когда я его развернула, я заметила то, чего не видела раньше. Маленькое пятнышко в углу: след пальца, с чернилами. Не мой. Не Мираса.

Арлан брал лист чистой рукой: я видела, как он вытер ладонь о рукав. Значит, след оставил кто-то до нас.

Кто-то в этом проклятом месте читал чужие бумаги и торопился. Я не знала, жалеть мне его или бояться.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Ақбота ржала где-то далеко, в конюшне. Бока ныли. Нога горела.

И я впервые с февраля подумала не о том, как мне выжить, а о том, как узнать.

Это, наверное, и называется начать.

Глава 13. Безымянный ряд

Арлан

Из закона залога, статья шестая. Сенімді отвечает именем.

Книга приёма и выдачи хранилась на втором этаже Башни, в комнате без окна, пропахшей воском и чернилами.

Арлан пришёл туда в первую стражу после рассвета, до того как писари расселись по местам. Ключ от комнаты у него был с шестнадцати лет, и он ни разу не пользовался им ради себя. Теперь он стоял на пороге с шамом в руке и понимал, что этот ключ открывает не комнату.

Она состояла из двенадцати тетрадей, по одной на месяц. Февральская лежала третьей слева. Он снял её, поставил на подставку и стал листать от первого числа.

«Приём: десять мешков ячменя, Дорожное крыло». «Выдача: шесть свечей, Амбарная». «Приём: ярлык № 4, Тоған, замена». «Выдача: калам тростниковый, двадцать штук».

Ничего про коня.

Он дошёл до четырнадцатого числа, когда ночью принесли Жанболата. Запись была короткая: «Принят ярлык побега, Құлан, Жанболат Беркинұлы, 19 лет. Тело передано сенімді для опознания. Конь» — тут калам запнулся, и после слова осталась точка чернил — «не числится».

Не числится.

Он прочитал это три раза. «Не числится» не значит «не было». Это значит, что кто-то спросил, и кто-то ответил, что коня в книге нет. А в ярлыке на той же странице, он помнил это, потому что сам ставил контрподпись, было написано: «бежал верхом, конь вернулся к воротам».

Арлан закрыл февральскую тетрадь и поставил её на полку.

— Вы рано.

Он не обернулся. Знал по голосу.

— Назира. Я не слышал, как ты вошла.

— Дверь была открыта. — Она стояла в проёме с подносом, на котором дымился чайник. — Я подумала, что вы, наверное, не завтракали.

Он не завтракал. Он редко завтракал и не помнил, чтобы кто-нибудь это замечал. Она поставила поднос на подоконник, которого здесь не было, то есть на выступ стены, и налила ему чаю, не спрашивая. Руки у неё не дрожали, как в прошлый раз. Это было странно: как будто она что-то решила.

— Вы смотрите февраль, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Он стоит не на месте. Обычно его ставят третьим слева, а вы поставили третьим справа.

Он посмотрел. Она была права.

— Я привыкла видеть полку, — сказала Назира тихо. — Я здесь с четырнадцати. Знаю её лучше, чем свою комнату.

Она замолчала. Он ждал. Он вдруг понял, что учится у отца: не заполнять паузу.

— Две недели назад эту книгу просил Мирас, — сказала она. — Пришёл с запиской от вашего отца, что ему можно. Сказал, что готовит свиток о заменах. Просидел здесь весь день. Смотрел февраль и ещё прошлый ноябрь.

— Какая записка? Отец не говорил мне про записку.

— Она была подписана вашим отцом. Почерк его.

— Но?

Назира подняла глаза.

— Завитки на хвостах букв, — сказала она. — Они были другие. Я не уверена. Я никому не говорила.

Арлан взял пиалу. Чай был крепкий, с чабрецом. Он выпил половину, почти не чувствуя вкуса.

— Назира, — сказал он. — Ты никому не говорила, потому что боялась?

— Потому что не знала, кому. — Она сжала край подноса. — Вы смотрите на меня так, будто я сказала что-то страшное. Я сказала про буквы. Про один завиток.

— Да. — Он поставил чашку. — Спасибо.

— За что?

— За чай.

Она кивнула и ушла, оставив поднос. Он стоял в комнате без окна и пытался вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь приносил ему чай и не требовал ничего взамен.

* * *

Он нашёл Алтын на конюшне.

Она чистила кобылу. Не торопясь, длинными движениями, от шеи к крупу, в такт какому-то счёту, которого он не слышал. Рядом на соломе сидел Бека и перебирал ремешки, а в соседнем деннике стоял тот самый Омар, конюх, и делал вид, что не смотрит.

Она увидела Арлана раньше, чем он успел заговорить.

— Книга приёма, — сказала она.

— Откуда?

— У тебя лицо человека, которому ответили, что ответа нет.

Он остановился у денника. Кобыла повернула голову и фыркнула ему в плечо, как будто тоже поняла, что он принёс.

— Коня в книге нет, — сказал он. — Там написано: «не числится». Кто-то спрашивал, и кто-то записал именно так.

— Значит, я права.

— Значит, ярлык неточен. Это не одно и то же.

— Для меня одно. — Алтын не перестала чистить. — Что дальше?

Он собирался сказать «дальше я посмотрю другие ярлыки». Собирался сказать «мне нужно время». Но смотрел на её спину, прямую и усталую, на пояс Жана, на то, как она держит щётку, будто это оружие, и вместо этого сказал:

— Дальше я хочу показать тебе, что будет со мной.

Она остановилась.

— Что?

— Вчера ты не поверила, что это арифметика. Я покажу цифры.

— Это опасно?

— Нет. Опасно для тех, кто там живёт. — Он помолчал. — Для нас с тобой это просто прогулка.

Бека поднял голову.

— Я пойду с вами.

— Нет, — сказали они одновременно.

* * *

Они вышли через малую калитку на западной стороне, там, где стена Ордо расступалась и открывала спуск в нижний город. Утро стояло сухое и холодное, небо без облаков. Внизу дымили очаги, пахло золой, горячим жиром и мокрой шерстью.

Арлан шёл первым. Он давно не бывал в нижнем городе днём. Раньше они с матерью спускались сюда, чтобы купить ей тёплых носков, и она торговалась так яростно, что торговцы потом сами приносили лишнее. Он помнил это как праздник. Потом мать перестала спускаться, а он перестал просить.

Они прошли мимо рядов кузнецов, мимо тёмных лавок с шерстью и лавок с сушёным творогом. Алтын не смотрела по сторонам, но он видел, как она запоминает. Дважды она замедляла шаг, когда видела лошадей: один раз у коновязи, другой у воза с сеном. Лошади были чужие, незнакомой породы, и она оглядывала их так, как смотрят на людей из своего рода.

— Здесь есть люди из Құлан? — спросила она.

— Нет. Нижний город — это ремесленники и бывшие аманаты. Те, кто остался после замен. Те, кому некуда возвращаться.

— Бывшие аманаты?

— Закон не требует, чтобы они уезжали. Требует только, чтобы замена приехала. Если кто-то прожил в Доме двенадцать лет и род обеднел, ему не к кому ехать. — Он пожал плечами. — Они остаются. Работают. Некоторые хорошо.

Она слушала. Он видел, что она складывает это с чем-то своим.

Дальше улица сужалась. Дома кончились, остались только глиняные заборы, а за ними начиналась полоса пустой земли вдоль стены. Земля была утоптана до твёрдости камня. Ни кустов, ни деревьев. Ни одной вывески.

— Вот, — сказал он.

Алтын остановилась.

Вдоль стены, в тени, тянулся ряд построек. Не домов, а скорее сараев, сколоченных из того, что нашлось: кривые доски, войлок, жерди и остовы старых юрт, обрывки кошмы. Дымки от очагов поднимались редко, один-два на десяток построек. Людей почти не было видно. Только у одной двери сидела старуха, и дальше, за поворотом, двое детей перебрасывались мячом из тряпья.

— Безымянный ряд, — сказал Арлан. — Здесь живут атсыз.

* * *

Он объяснил коротко, как объясняют урок, который знаешь наизусть и который стыдно произносить вслух.

Когда сенімді теряет имя, он теряет всё, что с именем связано. В Жылнаме напротив его имени проводят черту. Хлебные бирки ломают. В кухне Дома ему не дадут ни куска. В нижнем городе на него не будут смотреть, потому что смотреть на него значит признавать, что он есть. Говорят, со временем люди и правда перестают его замечать: не помнят лица, не слышат голоса, словно слово «атсыз» вынимает из-под человека то, на чём держится память о нём. Где здесь кончается обычай и начинается что-то ещё, никто не брался сказать. Он может работать, но только так, чтобы это не записали. Он может купить еду, но только у тех, кому всё равно. Его дети, если дети остаются, не получают имён при рождении. Мальчик с мячом, например, не мог быть записан ни в одну книгу города.

— Зачем так? — спросила Алтын. — Наказание понятно. Но зачем это?

— Затем, чтобы никто не хотел быть сенімді, кроме тех, кто готов подписывать. — Арлан смотрел на ряд. — Сенімді — это опекун. Он должен защищать аманата. Но если аманат умирает не «по побегу», сенімді виноват. Значит, он должен быть уверен, что аманат умрёт именно по побегу. Значит, он не станет спорить с ярлыком.

— То есть порядок наказывает того, кто сомневается.

— Порядок наказывает того, кто оказался рядом.

Она ничего не ответила. Губы у неё побелели.

— Если ты умрёшь, — сказал он, — и ярлык не подтвердит побег, вот сюда пойду я. С отцом или без. Закон не делает исключений для наследников.

— А если ярлык подтвердит?

— Тогда я подпишу.

Тишина. Дети за поворотом смеялись.

— Это арифметика, — сказал он. — Я говорил.

— Ты говорил. — Алтын медленно повернулась к нему. — Ты не говорил, что в ней нет места ни для чего другого.

Он не нашёл, что ответить.

* * *

Старик сидел у последней постройки, там, где ряд упирался в угол стены. Он чинил подпругу: клал ремень на колено, прокалывал шилом, протягивал жилу. Движения у него были точные, как у человека, который однажды научился хорошо делать одно дело и с тех пор ничего другого не делает.

Арлан его знал. Не по имени, имени у него не было. По лицу: заострённому, коричневому, с белыми бровями. Он видел его трижды за последние три года, всегда издали, всегда у этой стены.

— Это Бақыт, — сказал он Алтын тихо. — То есть был им. Он был сенімді Айжан, девочки из Тоған. Три года назад.

— Что с ней?

— Умерла. «По побегу». — Он остановился. — Бақыт отказался подписывать.

Алтын посмотрела на него.

— Отказался?

— Единственный, кого я знаю.

Они подошли. Старик не поднял головы. Шило вошло в кожу, жила прошла, затянулась.

— Эй, — сказал Арлан и сам удивился, как неуверенно прозвучал голос. — Я…

— Знаю, кто ты. — Бақыт не обернулся. — Сын Бітімгера. Печать на пальце.

Арлан посмотрел на свою руку. Перстень он носил с шестнадцати лет, привык не замечать.

— Это Алтын. Құлан. Мой… — Он запнулся. — Мой аманат.

— Хороший ли? — спросил старик.

Алтын чуть нахмурилась.

— Лошадей понимает, — сказал Арлан неожиданно для себя.

— Это хорошо. Лошади не врут. — Бақыт наконец поднял голову. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, с красными веками. Он посмотрел на Арлана, потом на Алтын, потом снова на Арлана. — Зачем пришёл?

— Хочу спросить. Про Айжан.

— Спрашивай.

— Ты отказался подписывать ярлык. Почему?

Старик положил подпругу на колени. Сложил руки. Они дрожали мелкой, постоянной дрожью, как дрожат у людей, много лет державших себя от крика.

— Потому что она была тёплая, — сказал он.

Алтын вздрогнула.

— Мне принесли её утром, — продолжил Бақыт. — В ярлыке стояло: «обнаружена у Ақ тас, тело окоченело, смерть от холода, три дня назад». Я хотел опознать. Откинул покрывало. Она была тёплая. Не горячая, как живая. Но не холодная. Как человек, который умер вчера ночью. Не три дня назад.

Он замолчал.

— Мне сказали, это от солнца. Что на плато днём бывает тепло. — Он усмехнулся, и усмешка вышла страшная. — В январе. На плато. Я растёр ей руку своей. Рука согнулась. Если бы она лежала три дня на ветру, она бы так не гнулась.

— Что вы сделали? — спросила Алтын. Голос у неё был сухой.

— Я сказал писарю: пиши, что я сомневаюсь. Он ответил: сомнения не записываются. Только подпись. Я сказал: не буду подписывать. Он посмотрел на меня и ушёл. Вскоре пришёл другой, с бумагой. Вот эта бумага: «Лишается имени за отказ подтвердить закон». И печать.

— Чья печать? — спросил Арлан.

Бақыт глянул на него долго.

— Бітімгера, — сказал он. — Чья же ещё.

Арлан стоял неподвижно. В ушах стучало.

Он ждал, что старик скажет что-нибудь злое, обвинит или проклянёт. Но Бақыт только взял шило и снова склонился над подпругой. Он не злился. Он был как человек, который говорит о погоде, потому что погода не зависит от того, кто стоит перед ним.

— Мальчик, — сказал он, не поднимая головы. — Скажу одно. Я не знаю тебя. Ты, говорят, не плохой. Говорят, у тебя руки не дрожат. Это хорошо для писаря и плохо для человека.

— Я не…

— Не подписывай второй раз.

Арлан замер.

— Первый раз, — сказал Бақыт, — подписывают, потому что не знают. Это не вина. Это беда. А второй раз подписывают, потому что уже знают. Вот это уже выбор.

Шило прошло сквозь кожу. Жила затянулась.

— Иди, — сказал старик. — Тебе пора.

Они ушли. Алтын шла рядом, не спрашивая, не торопясь, и он был ей за это благодарен.

Только когда ряд скрылся за поворотом, а они вышли на широкую улицу, где пахло хлебом и торговцы кричали про сыр, она остановилась и посмотрела на него.

— Ты подписал два ярлыка, — сказала она. — Жана. Мираса.

— Да.

— Он сказал «второй раз».

— Да.

— То есть ты уже…

— Я знаю, — сказал Арлан.

Он сказал это тихо, глядя на свои руки. Перстень блестел на пальце. Чистая, красивая вещь. Печать Дома Мөр²³.

Он понял, что мог бы остановиться на первом. На Жане. Тогда он не знал.

А на втором он уже знал. Просто не называл это словом.