Czytaj książkę: «Дороги, которые мы выбираем»

Дороги, которые мы выбираем

Глава 1. Пыль на языке

Есть в Северной Калифорнии такое место, где дорога забывает, что она — дорога, и притворяется рекой. Асфальт размягчается на солнце, петляет между миндальных рощ, и если ехать достаточно медленно — а на байке медленнее как-то не получается, — можно заметить, как тени от веток ложатся на руки точно татуировки, которых у тебя ещё нет. Это если ехать с запада. А если с востока — то сначала будет мост через ирригационный канал, дощатый, с гнилыми перилами, и запах тёплой воды, в которой отражается небо цвета выцветшей джинсы.

Город Чарминг лежит в долине Сан-Хоакин, как кошка на подоконнике — лениво, вытянувшись вдоль шоссе 99, зажмурившись от солнца. Семь тысяч душ, две заправки, одна средняя школа, супермаркет «Далтон» и кафе «Лерой», где подают ужасный кофе и потрясающий яблочный пирог. По улице Мейн — фонарные столбы в виде кованых фонарей, потому что когда-то давно кто-то в городском совете решил, что Чарминг должен выглядеть «очаровательно», и город, в общем, смирился с этим решением, как смиряются с родственником, который на каждом семейном собрании говорит одно и то же.

А ещё в Чарминге есть байкерский клуб «Сыны Энтуаза». Вернее, клуб был всегда — это в Чарминге как погода: просто есть, и всё. Но президент клуба — это уже конкретный человек, и человека зовут Джекс Теллер.

Джексу — двадцать девять. У него волосы цвета пшеницы, которую забыли убрать с поля, и глаза такие голубые, что небо над Чармингом, кажется, подстраивается под них, а не наоборот. На спине — татуировка: жнец в капюшоне держит кристалл шара, и из шара растёт дерево. Джекс сделал эту татуировку в семнадцать и до сих пор не уверен, что она значит, но чувствует, что значит — что-то важное.

В то утро, с которого, собственно, всё начинается, Джекс сидел на крыльце клуба — длинного одноэтажного здания на окраине, за которым начинается пустырь, а за пустырём — поле подсолнухов, — курил и думал о легальности.

Легальность — странное слово. Если произносить его медленно, оно звучит как название болезни: ле-галь-ность. Как будто что-то, что можно подхватить, а потом долго и мучительно лечиться. Джекс не хотел лечиться. Он хотел, чтобы клуб перестал возить контрабанду, перестаньте отмывать деньги через автосервис (который и так приносил бы неплохой доход, если бы им занимались всерьёз), и вообще — чтобы «Сыны» стали чем-то, чем можно гордиться, а не чем-то, о чём матери шепчутся в очереди в супермаркете.

— Ты опять витаешь, — сказал Клей, бывший президент, а ныне — пенсионер с тяжёлым взглядом и проблемами с коленями. Он сидел в тени, в плетёном кресле, которое притащил сюда откуда-то и никому не отдавал.

— Не витаю. Стратегию обдумываю.

— Стратегию он обдумывает. — Клей хмыкнул. — У нас склад, полный деталей, три клиента на этой неделе и один из них — миссис Гарольд, которая приехала менять масло в «Бьюике» 1998 года. Стратег, блин.

Джекс не ответил. Он смотрел, как подсолнухи за пустырём поворачивают головы к солнцу — медленно, неотвратимо, — и думал, что если клуб — это поле, то он хочет, чтобы они все повернулись к свету, а не друг к другу, пытаясь отнять друг у друга то немногое, что есть.

Впрочем, он ещё не знал, что к вечеру в его жизнь войдёт девушка по имени Венди, и всё обдумывание придётся отложить. Потому что некоторые вещи не обдумываются — они просто случаются, и ты стоишь посреди дороги, по которой ехал совсем в другую сторону, и понимаешь, что приехал.

Глава 2. Та, что у обочины

Байк — это не транспорт. Байк — это способ разговаривать с дорогой, когда слова кончились. «Харли Дэвидсон Супер Глайд» Джекса знал каждую трещину на шоссе 99, каждый выбоину на мосту через канал, каждый поворот на Мейн-стрит. Джекс разговаривал с ним чаще, чем с людьми, и, если честно, эти разговоры были продуктивнее.

В тот вечер он ехал по Окружной — дороге, которая огибала Чарминг с юга и уходила к фермерским хозяйствам, где росли миндаль, гранаты и инжир. Солнце садилось, и небо над долиной Сан-Хоакин сделалось таким, будто кто-то разлил по нему сироп — малиновый, апельсиновый, и где-то у горизонта — ежевичный, густой. Воздух пах пыльцой и горячим асфальтом. Кузнечики в траве у обочины орали так, будто это был их последний вечер, — а может, и правда последний: октябрь в долине бывает обманчив, и к ноябрю ночи становятся холодными, как кафельный пол босиком.

Джекс не торопился. На Окружной он не торопился никогда — это была его дорога для думанья, как у человека есть чашка для кофе, и она всегда одна и та же, и из другой кофе почему-то не тот.

И вот — она.

У обочины, рядом с старым «Фордом Пинто» цвета ржавчины (а может, он был когда-то красным, но ржавчина имеет свойство захватывать), стояла девушка и била ногой по переднему колесу. Била зло, методично, как будто колесо было лично виновато во всех её бедах. Рядом на капоте сидел тощий кот цвета мокрого асфальта и наблюдал за этим с философским равнодушием.

Джекс сбросил скорость. Не потому, что собирался остановиться, — а потому что зрелище было настолько нелепое, что хотелось рассмотреть. Девушка — рыжие волосы, футболка с логотипом группы «The Breeders», джинсовая куртка, расстёгнутая, — обернулась на звук мотора, и Джекс увидел её лицо: скуластое, с веснушками, и синяком под правым глазом, который уже прошёл ту стадию, когда он фиолетовый, и перешёл в ту, когда он зеленовато-жёлтый, как весенняя листва в августе.

Синяк от чужого кулака. Джекс видел такие достаточно, чтобы отличать.

Он остановился. Заглушил мотор. Тишина рухнула, как занавес, и под ней оказался звук кузнечиков, далёкий лай и шорох ветра в миндальных деревьях.

— Машина сдохла? — спросил он.

Девушка посмотрела на него так, как смотрят на незнакомца на дороге: со смесью недоверия и расчёта. Она прикинула, сколько ему лет, насколько опасен и что ему нужно. Джекс видел, как она прикидывала. Он привык.

— Машина не сдохла. Машина издохла. Сдохла — это когда есть шанс. А когда генератор — бабушка, когда бензонасос — дедушка, а когда карбюратор — ну, ты понял.

— Понял.

— И что ты понял?

— Что тебе нужна помощь.

Она скрестила руки. Кот на капоте зевнул.

— Мне нужен новый генератор, новый бензонасос и новый карбюратор. А ещё — чтобы «Лос Лобос» перестали приходить ко мне каждый вторник и требовать три тысячи долларов, которые мой покойный папа должен их покойному президенту. А ты мне предлагаешь помощь.

Джекс вытащил сигарету. Закурил. Дым поднялся вертикально — ветра не было, и долина как будто задержала дыхание.

— «Лос Лобос»?

— Ты глухой?

— Я Джекс.

Она помолчала. Потом:

— Венди.

Имя упало между ними, как монета на стол, — и неизвестно было, кому она достанется.

Глава 3. Три тысячи долларов и покойный папа

В кафе «Лерой» вечером по вторникам пусто. Старик Лерой — здоровенный мексиканец с усами как руль велосипеда — протирает стойку и слушает радиостанцию, которая играет одну и ту же песню Дэвида Боуи раз в час. Яблочный пирог на витрине одиноко поджаривается под лампой, и кажется, что он — единственное живое существо в помещении, потому что Лерой давно уже не живой, а скорее часть мебели.