Czytaj książkę: «Птица»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературный редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Диана Коденко, Мария Москвина

Леттеринг: Иван Hood

Иллюстрация на обложке: Annie Sebbfolk

Глаза на фасаде – работа Кирилла Лебедева (Кто)

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ольга Власенко, текст, 2024

Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Всем, кто выбирает человечность

глава 1 яма

У Птицы снова зудели лопатки. Зуд был нечеловеческий: казалось, что под кожей ютится целый пчелиный рой – и все эти полосатые, мохнатые насекомые дружно дребезжат своими крылышками, стремясь вырваться на волю. Птица безуспешно пытался достать до невидимого улья, почесаться всласть, но никак не мог и, перестаравшись с подобной акробатикой, едва не вывихнул плечо. У него не получалось взять в толк, что там могло так сильно чесаться – комаров еще не было, а мерзких жучков в его съемной квартире и подавно не водилось.

– Эй, Птица, идешь? – окликнули его из-за входной двери. От неожиданности он вздрогнул и прекратил свои провальные попытки почесать спину. Оглянувшись, крикнул:

– Бегу!

Он неаккуратно схватил с крючка в прихожей куртку, мельком глянул в зеркало и вышел из квартиры. Стоял позднеапрельский вечер, и около подъезда его встретил Илья, с которым они вместе учились на философском факультете. Он изрядно подустал ждать долго собиравшегося Птицу и успел спуститься.

– Копуша, – по-доброму кивнул он Птице и закурил сигарету. – В Яму или на Патрики?

– В Яму.

– Ну идем, – отозвался Илья. Он стряхнул пепел с сигареты и пнул подвернувшийся под носок кроссовки камешек.

Илья начал решительно пробираться сквозь толпы детей во дворе дома, которые уже вовсю предвкушали летние каникулы и явно плевать хотели на контрольные работы. Птица плелся за ним, засунув руки в карманы куртки. То и дело он неосторожно натыкался на шумящих школьников. Илье приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что Птица все еще идет за ним и не застрял, вежливо пытаясь обойти очередного ребенка. Наконец выйдя со двора на оживленную улицу, Илья спросил:

– Ты чего смурной такой? Опять с Платоном беда?

Птица пожал плечами. Беды с Платоном у него были начиная с первого курса.

– Да спал не очень, снилась какая-то дребедень.

Илья хмыкнул, положил руку Птице на плечо и наклонился к нему, будто собирался поведать сакральную истину:

– Тебе бы поменьше загоняться.

Птица нахмурился, уставившись себе под ноги, и поджал губы:

– Я не загоняюсь, просто…

– …некоторые люди ведут себя по-уродски, а ты никак не можешь смириться?

– Ну, в общем и целом, да, – согласился Птица.

– Понимаю. Но всех людей не исправить.

Птица кивнул, признавая поражение. Да, не исправить, это точно.

В Яме было, как всегда, не протолкнуться. Бетонный амфитеатр двадцать первого века был набит людьми, хотя не мог похвастаться ни гладиаторскими боями, ни философскими дебатами. Птица с Ильей нежно любили Яму. В их воображении они сами были античными философами, которые заявляются «пояснить за трагедию», что в конечном счете довольно быстро скатывалось если не в комедию, то в стендап точно. «Яму следовало назвать ульем», – рассеянно подумал Птица, мотнув головой и вдохнув чей-то фруктовый дым от электронной сигареты. Амфитеатр жил своей молодой и ни о чем не жалеющей жизнью, шумел десятками портативных колонок JBL, вокруг которых толпились люди. Из расположившейся рядом на Покровке пиццерии пахло горячей пиццей.

– Вон туда идем, – указал Илья куда-то в верхний ряд сбоку, углядев свободное место.

Они сели на деревянные доски, которые заменяли сиденья и спасали от холода бетона. Илья поджал под себя ногу, повернувшись к Птице:

– Ходили вчера с Лерой в Пушку на Люсьена Фрейда, она так ругалась, ты бы слышал!

– На Фрейда? – уточнил Птица.

– Да не, на организацию выставки и на инфраструктуру Пушки в целом. Она же у меня из этих, – любовно описал он головой круг и мечтательно улыбнулся. – Из искусствоведок.

Птица рассеянно кивнул. Истории про девушку Ильи Леру-искусствоведку – обязательно с феминитивом! – он слушать любил, хотя и не всегда понимал, чем провинились музеи, выставки и кураторы – все вместе взятые. В Пушке он был всего раза два, смотрел на античные слепки и вглядывался в малых голландцев, представляя себя крошечной фигуркой в скрупулезно выписанном пейзаже.

От мыслей о голландцах его отвлек звук с ряда выше, где царил настоящий балаган. Там толпились уж очень шумные ребята, они о чем-то спорили, их голоса звучали пьяно и эхом раскатывались по Яме, звонко отскакивая от бетонных поверхностей. Птица хотел бы не вслушиваться в хмельные диалоги, но компания повышала голоса все больше и больше.

– Вот я работаю в автосервисе, устаю, делаю – ик! – настоящее дело, а она отсиживает свою жопу дома, пялится в экран компа, она у нас, видите ли, эсэмэмщица! – с раздражением и сарказмом сказал один из парней. Они были чуть постарше Ильи и Птицы, а говоривший, которого Птица мысленно успел обозвать «настоя-я-а-ащий мЕхАнИк», размахивал во все стороны полупустой бутылкой пива, направляя горлышко, как микрофон, к своим, так сказать, коллегам по диалогу. Коллеги ожидаемо поддакивали, хотя по высокому хлипкому парнишке – похоже, самому трезвому из компании, который стоял на краю ступеньки, явно было видно, что не только некая эсэмэмщица механика проводит дни и ночи, уставившись в синий экран.

Птица с Ильей переглянулись, поморщившись из-за претензии к эсэмэмщикам. Они, учась на третьем курсе философского факультета, шутки про «Макдональдс» и «ненастоящую работу» в соцсетях слышали чаще, чем «приветкакдела». Птица чуть наклонился к Илье, покосился в сторону пьяной развеселой компании:

– Не понимаю, зачем шеймить людей за их работу.

Илья пожал плечами. Он спокойнее относился к окружающим и их причудам, а Птица никак не мог допереть, что это: равнодушие или волшебное умение не принимать всякую чепуху близко к сердцу. «Мама всегда мне говорила, Птица, дураков много, а жизнь одна. Я лучше буду стараться жить эту жизнь, чем обращать внимание на дураков», – объяснял обычно Илья. Птица понимающе кивал, пытаясь вспомнить, говорила ли ему мама что-то подобное, но продвинуться дальше этой попытки не мог.

– Прикиньте, вот она сидит на балконе, ноги свои длиннющие раскинула и клепает сторис в инстаграм!¹ – продолжал механик, кривляясь и выпучивая глаза на словах «сторис» и «инстаграм». – Я ей говорю: «Кать, ты че, сколько можно торчать в телефоне? Иди ужин приготовь, я жрать хочу». А она мне что? «Милый, я еще работаю, закажи "Кухню на районе"». Работает она! Тоже мне работа.

Птице становилось все неуютнее сидеть и делать вид, что он ничего не слышит. Плечи его напряглись, он весь сжался. Не выдержав, он снова обратился к Илье:

– По-моему, Кате надо ливать.

Илья кивнул в ответ. Разглагольствовать не хотелось: механик уж больно угрожающе размахивал бутылкой, а стайки людей вокруг них начали потихоньку разбегаться со ступеней. Илья дотянулся до Птицы, схватил за локоть, собираясь под шумок последовать примеру остальных и уйти куда-нибудь на пруды, но, только он начал подниматься, совсем рядом с ними раздался голос механика:

– Э, кому тут «ливать» надо? На каком языке ты разговариваешь, говори по-русски.

Механик явно обращался к ним, спустившись еще на ступень. Илья закатил глаза, повернулся к Птице и поджал губы. «Ну ты как всегда», – говорил его недовольный взгляд.

– Нам надо ливать, то есть я имею в виду «уходить». Простите, русский неродной, мы из Англии, – сделал попытку отшутиться за двоих Илья, но механик отсылки не понял.

– Он у тебя отбитый, что ли? – продолжил механик, кивнув в сторону Птицы. – Дохлый голубь какой-то, одни кости торчат, бормочет чего-то про меня. Эй ты, да, я с тобой разговариваю, ты глухой? Тебя в детстве головой уронили?

Птица нахмурился, нервно и быстро пожал плечами. Механик не затыкался:

– Че, не знаешь? Ты че, приемный?

Птица во все глаза таращился на грузного парня. Непонятный колокольчик упрямо звенел в его голове, а лопатки снова зачесались. Казалось, его и правда торчащие кости сейчас продырявят тонкую кожу на спине, вылезут наружу.

– Чувак, прости, у моего друга просто обостренное чувство справедливости, – попытался сгладить ситуацию Илья, мирно поднимая руки и вставая с деревянной сидушки. Очередная неловкая шутка механику не зашла.

– А за себя твой друг говорить умеет или зассал?

Птица нетвердо поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на звон в голове, и искренне ответил:

– Да, простите, но я не понимаю, что не так. Мне кажется странным осуждать профессии других людей, тем более если это не просто случайные люди, а ваша девушка.

Вместо ответа ему в скулу уже летел кулак.

глава 2 встречи и сны

Птица проваливался сквозь белую вату. Нет, не вату – та материальная, плотная, ее запросто можно потрогать. Кажется, это были облака, но он не знал этого наверняка. Он чувствовал, как промокал до нитки. Одежда неприятно липла к телу, пряди волос, которые обычно торчали во все стороны, некомфортно приклеились ко лбу, а что-то огромное и массивное за его спиной становилось тяжелее с каждой секундой падения и тянуло вниз.

Он оглянулся – и, если б мог, шарахнулся бы от испуга, но сделать это в падении не получилось, да и некуда было бежать: за его спиной трепетали огромные махровые крылья. Наверное, они когда-то были красивы, пушисты и легки, но плотные облака, тяжелые от воды, намочили их от и до, склеили между собой перья, как будто не вода это была вовсе, а резко пахнущий, густой клей ПВА. Дождевая вода, не успев пролиться на землю, отыгралась на Птице, превратив его белоснежные двухметровые крылья в грязно-серый обвисший бюджетный косплей, тянущий к земле. Он продолжал падать.

Птица резко открыл глаза и, поморщившись, сел. Он поперхнулся, закашлялся, пытаясь сориентироваться в пространстве, и тут же почувствовал чью-то теплую ладонь на локте.

– Птица, ты как? – услышал он голос Ильи. Зрение приходило в норму, но у него все не получалось сбросить с себя остатки странного видения. Сна? Галлюцинации? Он даже не знал, что это было. Ему все казалось, что он падает, встать на ноги не выходило даже с помощью Ильи, который тут же бросился его поднимать с холодной ступеньки амфитеатра. Птицу тянуло вниз. Он почти чувствовал, как с него капает дождевая вода, слышал мерное кап, кап, кап. Он помотал головой в надежде стряхнуть навязчивый морок, но тот намертво осел в нем, утягивая за собой.

– Что случилось? – спросил Птица, поворачиваясь к Илье.

– Тот придурок залепил тебе в лицо. Синяк завтра будет грандиозный, я уже сейчас это вижу. Прости, я и не думал, что он тебе вмажет. Был уверен, что только побуллит, как обычно у нас с тобой бывает, – ответил Илья, виновато поджимая губы и все еще крепко держа Птицу за локоть.

– А куда он делся-то?

– Свалил, как только ты упал и потерял сознание. Ты как? – повторил свой вопрос Илья.

Птица неуверенно кивнул, дотронулся до скулы, и та тут же отозвалась резкой болью. Птица болезненно поморщился.

– Думаю, надо идти домой.

– Давай провожу, – предложил Илья. Голос его звучал растерянно, как у провинившегося школьника, который по глупости пропустил назначенную его другу стрелку за школой после уроков.

– Тогда до «Пятерочки» во дворе, зайду за чем-нибудь холодным. А там до дома и сам дойду.

– Договорились. Прости еще раз.

Птица отмахнулся. Он чувствовал, что когда-нибудь его длинный язык доведет до синяков, но уж точно не ожидал, что это произойдет сегодня.

Птица с Ильей молча шли по китайгородским улочкам. Засунув руки в карманы, они поднимались на один из холмов, на которых была построена Москва, дышали непривычно теплым апрельским воздухом. Глубоко внутри Птица вскользь порадовался, что не подвержен сезонным аллергиям на цветение, разогнавшим многих знакомых по тесным съемным однушкам в Чертанове и на «Южной».

«Если не трогать лицо, то вполне сносная весна», – подумал Птица, улыбнувшись. Об улыбке он тут же пожалел – наливающийся синяк был против, чтобы о нем так быстро забыли.

Справа от тротуара, во дворах, цвела черемуха – ее длинные ветви, обильно заросшие бутонами, клонились к прохожим. Птица бездумно проводил рукой по цветам над головой, пока шел мимо, пачкался в желтой пушистой пыльце, а белые лепестки, не удержавшись, падали ему прямо на волосы и оседали на плечах. Странный какой-то апрель, думал Птица. Не время для цветов. Мысли его перескакивали с темы на тему, не желая замедляться. Он совсем не злился на механика и был этому удивлен. Механик казался ему глубоко несчастным человеком, не способным направить свой гнев на что-то хорошее, и Птице было его жалко. Еще больше ему было жаль эсэмэмщицу Катю, о которой он совсем ничего не знал – только надеялся, что у нее все будет хорошо.

«Тебя в детстве головой уронили?» – пронеслись у него в голове слова механика. Птица прикрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые вопросы. «Ты че, приемный?» Да нет же, не приемный, думал он. Не приемный. Моя мама вот…

– Дошли, Птица, – окликнул его Илья, махнув головой в сторону мерцающего красным лого «Пятерочки». Поток мыслей застопорился.

– Спасибо, что проводил.

– Без проблем. Купи замороженную курицу, что ли, для синяка. Заодно будет что сожрать потом, – подмигнул Илья.

– Ага, – слабо улыбаясь, отозвался Птица. Илья похлопал его по плечу и пошел в сторону своего дома через дворы. Птица посмотрел ему вслед, дождался, пока широкая спина друга скроется за углом, глубоко вдохнул весенний воздух и пошел в магазин.

После душноватого воздуха, пылью оседающего в легких, холодильники в супермаркете обдали Птицу приятной прохладой. Он улыбнулся краем губ и с наслаждением выдохнул – его разбитая скула говорила ему спасибо за поход в магазин. Какое-то время он бездумно бродил по отделам, пропитывался освежающим воздухом, не искал ничего особенного. Ему нравилось ходить в супермаркеты: они казались местом без времени, в котором стрелки на круглых белых часах застыли и решительно не желали двигаться дальше. Телефон Птицы обычно отказывался ловить хоть какой-нибудь сигнал в местной «Пятерочке» у дома, и это еще больше замораживало время. Свет в магазине всегда был равномерно холодным, кассиры пробивали продукты, пиканье раздавалось через равные промежутки времени, и все это погружало Птицу в приятный транс.

Из мечтательной полудремы его выбила проходившая мимо женщина, случайно задев слишком тяжелой тележкой с неисправным передним колесиком. Тележка шаталась туда-сюда, наполненная продуктами, а колесико не выдерживало, сопротивлялось, цепляясь за сколотые плитки на полу.

– Ой, простите, пожалуйста, – пробормотала в его сторону женщина, поспешив на кассу. Птица посмотрел ей вслед. «Наверное, она очень устает на работе», – почему-то подумал он, окинув взглядом ее ссутуленную фигуру в изрядно помятом коричневом костюме, пучок с выпадающими из него унылыми седеющими прядями и сумку, ручки которой женщина нервно поправляла то и дело, пытаясь не дать ей упасть с плеча.

Наконец Птица вспомнил изначальную цель и отправился на поиски замороженной курицы. Идея Ильи и правда была неплоха, да и еды у Птицы дома почти не осталось. В холодильнике с заморозкой он взял первую попавшуюся тушку и пошел в сторону кассы, окидывая взглядом полки по сторонам. Шагая, он машинально прижимал к себе курицу, которая уже начинала подтаивать в его теплых руках. Рядом с йогуртами он вдруг замедлился. Этот отдел был его любимым, и он неоднократно рассказывал одногруппникам, что больше всего в продуктовых он любил холодильники, сверху донизу забитые йогуртами. «Вы ничего не понимаете! – говорил он, когда те начинали смеяться. – Столько разных йогуртов изобретается каждый месяц, что для них даже сделали целый отдел в магазинах! Я каждый раз выискиваю что-то новое. Вот вы пробовали тот, который с мармеладками? Гениальное изобретение человечества, я считаю». Да, разнообразные воздушные и не очень творожки были его страстью, правда, не все друзья разделяли эту одержимость.

Погрузившись в йогуртовые мечты и закусив губу, он открыл прозрачную дверцу холодильника, достал с полки глиняную баночку с округлыми боками и задумчиво принялся читать этикетку. Курица продолжала таять, капая конденсатом на его джинсы и кремовый плиточный пол.

– Как вам сюжет?

В мерном жужжании морозильников и длинных ламп на потолке голос рядом с Птицей прозвучал слишком громко. Он растерянно поднял глаза, все еще подпирая правым плечом дверцу холодильника и держа в руке йогурт. Он вынырнул из мелких букв на пластиковой баночке и сразу же почувствовал себя чересчур материальным. Курица в левой руке как будто разом отяжелела, и он ощутил, как холодные капли липко стекают по пальцам.

Напротив него стояла высокая девушка с короткими вьющимися волосами. Облокотившись на тележку с продуктами, она катала ее взад-вперед ногой в черной кроссовке и терпеливо ждала его ответа.

– Простите? – переспросил Птица, чувствуя себя полным дураком.

– Говорю, как вам сюжет йогурта? Вы так внимательно читали, будто это научная фантастика. – Она чуть приподняла брови. Птица еще секунду нахмуренно смотрел на девушку, не понимая, к чему она, а затем весь сразу всполошился, замотал головой, открывая и закрывая рот, как рыба, которая недоуменно пялится на рыбацкий крючок в воде и не может решить, это еда или уловка.

– Простите! – еще раз сказал он чуть громче прежнего. – Я… йогуртовый фанат, увлекся.

Он вцепился в баночку йогурта с кокосом – такого он еще не пробовал, – отошел от холодильника и придержал прозрачную дверцу, перехватив ее рукой. Соврать о своем фанатстве он не успел. Девушка улыбнулась ему, снисходительно поблагодарив. «Наверное, думает, что я социально – и не только социально – неприспособленный», – мелькнуло в голове у Птицы. Она выбирала между йогуртом с киви и творожком с малиной, задумчиво прикасаясь то к одной баночке, то к другой.

– Как человек с пи-эйч-ди по йогуртам, может, посоветуете, какой вкуснее? Никогда не могу быстро выбрать, – сказала она, повернув голову в сторону Птицы и внимательно разглядывая его сквозь стекло.

«Почему я все еще не ушел?» – обреченно думал Птица.

Он сконфузился, явственнее ощущая тающую курицу в руке, но все еще не находя в себе сил просто взять и уйти.

– С малиной. В этом йогурте киви на вкус не очень, – ответил он девушке, неловко улыбнувшись.

Она хмыкнула, уверенным жестом отставила в сторону йогурт с киви и потянулась закрыть холодильник, дверцу которого все еще придерживал Птица.

– Спасибо. Думаю, больше можно не держать, – подмигнула она ему. Птица отпустил дверь. – Хорошего вечера!

Она покатила тележку вдоль прохода, обернулась на Птицу и, улыбнувшись, кивнула ему. Над ее головой потрескивали длинные белые лампы. Птица хотел было помахать ей, уже поднял руку, но, в очередной раз забыв о злосчастной курице, упаковка которой явно была набита лишним и предательски быстро тающим льдом, перевел на нее взгляд и поджал губы. «Черт-те что, а не прощание», – думал он. «Предательница», – послал он мысленный сигнал курице. Та предсказуемо не ответила. С секунду поколебавшись, Птица все же решил обменять растаявшую курицу, с которой так долго бродил по «Пятерочке», на новую. «Ничего плохого я не делаю», – думал он, кладя несчастную тушку обратно в морозильник. С девушкой, присудившей ему докторскую степень по йогуртовому делу, Птица не встретился ни на кассе, ни на выходе из магазина.

У подъезда Птицу нагнал ливень. Едва он успел забежать под старый, рассыпающийся крошкой козырек, небо прогремело, налилось сливовой чернотой и обрушилось стеной дождя на московские дворы. Какое-то время Птица продолжал стоять под козырьком, вслушивался в барабанящие по нему капли, вглядывался в синие тучи и хмурился вместе с ними. Со вспышкой молнии ему показалось, что земля под его ногами проваливается, обращается в глубокую яму. Перед глазами все поплыло, а пчелиный улей между лопатками снова ожил и зажужжал. Он мотнул головой, побряцал по кнопкам домофона и нырнул в темную сырость подъезда. Весной все подъезды вдруг превращались в погруженные в темень и холод погребки, где так хорошо перевести дыхание после уличной духоты. Один пролет ступенек – и он уже оказался в квартире. Коридор в ней был длинным, будто безуспешно пытался компенсировать малюсенькие комнату и кухню, в которой и один человек с трудом мог развернуться.

Не включая свет и небрежно скинув кеды в коридоре, Птица прошел на кухню и запихнул курицу в морозилку, а баночку с кокосовым йогуртом – в холодильник. Надо подождать, пока курица подмерзнет, и можно будет приложить ее к своему многострадальному избитому лицу. Его еще никогда не били, даже в детстве он обычно… Что «обычно»?

Птица споткнулся об эту мысль, свел брови к переносице и, забравшись с ногами на табуретку, неудобно прислонился спиной к жестким ребрам батареи. По старому облупленному карнизу подоконника продолжал барабанить дождь. Птица в апрельских потемках крутился от мысли к мысли, а его сердце колотилось о грудную клетку. Он ни черта не понимал. Образы, казалось, терялись на полпути, странно блуждали между книжными стеллажами его памяти, а он, как ни старался, никак не мог прочитать ни одного названия на корешках вспоминательных книг. «Походу, механик мне неплохо вмазал», – мелькнула у него догадка. Пора было спасать лицо холодом, а гудящую голову – сном.

Первое ледяное прикосновение куриной тушки к лицу проникло под кожу новокаином, заморозило, притупило расцветающий синяк. Птица поморщился, так и продолжая скрючившись сидеть на табуретке, пока курица, размораживаясь, не начала капать и опять портить его джинсы. Он немного потерпел, прикрывая глаза, а затем отнял от лица тушку, мысленно прикидывая, сколько дней у него получится питаться этой курицей и не покупать вредную, но такую любимую китайскую лапшу с экстраострыми приправами.

«Завтра сделаю суп, а потом остатки можно пожарить и навернуть шаурмы», – рассеянно думал он. Да, это звучало как рабочий план. Птица отправил куриную тушку морозиться дальше, а сам побрел в комнату, чтобы наконец упасть на кровать, завернуться в одеяльно-подушечный кокон и совсем чуть-чуть пожалеть себя и свой дурной язык, который в очередной раз не удержался и что-то ляпнул перед сомнительными незнакомцами.

Пуховое одеяло заглушало ливень за окном, погружало в защитный вакуум, и Птица не заметил, как начал засыпать куда раньше привычного времени. Его скула ныла, наливаясь фиолетовым синяком. Хотелось угнездиться поудобнее и перевернуться на другой бок, но перспектива впечататься пострадавшим лицом в подушку его не воодушевляла. Сквозь дрему он недовольно посапывал, сворачивался улиткой, поджимая ноги. Голова у него кружилась вертолетами. Уже проваливаясь в сон, он смутно подумал, что так после удара не должно звенеть в мозгу, но и эту мысль додумать не удалось – он уснул.

Его сны почему-то пахли сигаретным дымом и мокрым асфальтом после осеннего ливня. Он снова очутился в облаках – на этот раз пушистых и белых. Они забавно пружинили под его ногами, как будто он пытался ровно и четко вышагивать по батуту, но вместо этого подпрыгивал.

«Смотри, что я тебе припас», – услышал Птица позади себя голос. Он обернулся, и все погрузилось в туман. Разглядеть говорящего не получалось. Все, что он видел перед собой, – протянутую руку, держащую пачку сигарет. Птица непонимающе, на автомате перехватил чуть помятую пачку, а она неожиданно потяжелела, как будто стала весить пару тонн. Птица, не удержавшись на ногах, ухнул вниз через пружинистое белое облако, все еще сжимая в ладони дурацкую пачку. За спиной послышался шум стаи птиц, вдруг одновременно затрепетавшей крыльями, но, обернувшись, Птица увидел, что не их это крылья, а его. Его сердце забилось бегущим марафонцем, в голове загудело, и вот он уже проваливался сквозь первое налитое темной водой дождевое облако – снова.

Разбиться о сонную землю он не успел, резко подскочив на кровати. В ушах у него звенело, он весь вспотел и тяжело дышал, как будто сам, вместо своего нервного сердца, пробежал марафон. Ему все чудилось, что в комнате накурено, но такого быть попросту не могло, твердило ему сознание, он же не курит, да и квартира съемная, нельзя тут курить. Дрожа, он потянулся за телефоном, едва не промахнувшись, тыкнул в единственную кнопку и уставился на время – 3:52, еще не светало, и до пар в универе еще можно было поспать. Сон не шел. Ему казалось, что он задыхается, а откуда-то из желудка к горлу поднималась паника. «Я в порядке, я в порядке», – твердил он себе, чуть раскачиваясь на мокрой постели. «Надо охладиться», – подумал он и, путаясь в одеяле, вылез из кровати.

Постельное белье вместе с потной футболкой он сразу же сгреб в кучу и закинул в корзину в ванной, а сам залез под холодный душ. Руками он попытался закрыть лицо, успокоиться и хотя бы раз за последние двадцать минут ровно вдохнуть и выдохнуть, но и этого у него не получилось: за часы беспокойного сна синяк на лице успел налиться и пульсировал болью. Птица поморщился и шумно выдохнул.

«Да черт возьми, что ж такое», – мелькнуло у него в не прекращающей болеть голове. Он уже начинал злиться: на себя, на свое тупое чувство справедливости и неумение вовремя заткнуться, на механика и его тяжелую руку, на Илью, что никак не заступился, на других людей, которые точно так же, как он, тусили в Яме, слушали бла-бла-бла от механика, тихонько про себя возмущались и продумывали гневные посты для фейсбука², но ничего вслух не сказали и трусливо разбежались по другим ближайшим локациям. Ну и дурак же он – так подставляться.

Совсем раздраженный, Птица вылез из душа, чуть не поскользнувшись на мокром кафеле – он так и не удосужился купить коврик для ванной, после того как въехал в эту квартиру три… четыре? Сколько лет назад? Птица чувствовал, будто у него нет кожи, а если и есть, то совсем тонкая, полупрозрачная, как у людей-бабочек – чуть тронь, и порвется. Каждый звук он слышал на повышенной громкости: капающий в раковину ржавый кран, потрескивающую лампу без плафона над зеркалом, вентиляционную вытяжку в потолке, перемалывающую душный влажный воздух. У него было ощущение, как будто все его чувства выкрутили на максимум, и для него это было чересчур много, его разрывало изнутри от переизбытка. В придачу к голове резкой болью дернуло между лопаток, будто целый пчелиный улей, жужжавший у него в спине уже несколько дней, вдруг порвал кожу и вырвался на свободу.

Уставившись в зеркало, Птица понял, что плачет, а на скуле у него неприглядной кляксой отпечаталось пятно свежего синяка. «Господи, да что такое, – продолжало крутиться у него в мыслях. – Пожалуйста, прекрати». Он схватился за голову и крепко зажмурился.

Сколько он уже живет в этой квартире? Сколько? Сколько?

«Пожалуйста, хватит».

Внезапно наступившая тишина застала его врасплох. Шум прекратился, боль в теле показалась тенью, невзначай легшей на него и тут же исчезнувшей. Он медленно поднял глаза на свое отражение – бледное, заплаканное, с торчащими мокрыми лохмами волос.

«Я ничего не понимаю».

Птица качал головой, все еще уставившись на своего зеркального двойника и вцепившись ладонями в края раковины. Все затихло. Чувствуя себя ужасно беспомощным, он судорожно выдохнул и прижал ладонь к горячему лбу. Он испытывал необъяснимый страх, который кошкой сворачивался прямо в его кишках и больно царапал внутренности, кусал легкие так, что было нечем дышать. «А вдруг у меня сотрясение? Да нет, не может быть, не так уж сильно механик меня ударил», – думал Птица. Снова покачав головой своему отражению в зеркале, он наспех вытерся полотенцем и побрел обратно в комнату – попробовать поспать хотя бы несколько часов перед парами.

До звонка будильника на телефоне Птица балансировал между сном и явью: никак не мог нормально уснуть, то и дело ворочался на голом матрасе – перестелить постель сил не было. Выключив трезвонивший будильник, он уставился в потолок, сложив руки на груди. Он не мог объяснить себе, что произошло ночью и было ли это исключительно из-за того, что ему неплохо вмазали предыдущим вечером, или у него начинаются самые настоящие беды с башкой.

Птица на пробу поморщился, попробовал улыбнуться, проверяя, как там его несчастная скула. Эта идея оказалась неудачной – при первом же движении он ойкнул и пожалел о своих непутевых проверках. Если синяк расцвел уже в четвертом часу утра, страшно представить, как он выглядит спустя еще несколько часов.

«Не выпендривайся, мы же все равно пойдем на пары, даже если синяк на пол-лица. Если пропустим Платона, потом опять будем страдать», – попытался втолковать он сам себе. Мы – это Птица и его раздвоение личности, как он любил говорить окружающим. В мы-обращении к себе было что-то успокаивающее, как будто он относился к себе бережно и уговаривал себя, как родители в детстве, когда он… Минуточку. Когда он что?

Птица с трудом выволок себя из кровати и, накинув на плечи одеяло без пододеяльника, поплелся на кухню в попытках продраться через эту мысль. Родители. Он как будто снова шарахался по библиотеке памяти, безуспешно пытаясь найти семейный фотоальбом. На автомате он поставил чайник на конфорку, та пискнула синим газовым огоньком, тут же облизывая дно чайника с остатками вчерашней воды в нем. В мысленной библиотеке Птица наконец-то дотянулся до слишком высоко стоящего родительского альбома и открыл его. Пустые страницы издевательски всколыхнули воздух, выдыхая Птице в лицо книжной пылью. Его сердце потяжелело. Он не помнил ничего о своих родителях.

Он отошел от плиты и бессильной, ничего не понимающей лужицей стек на табуретку. Одеяло спало с его плеч, он крепко прижал ладонь к бешено стучащему сердцу. Оно никак не замедлялось, не останавливалось, и ему стало казаться, что в легких резко закончился воздух. Кошка страха снова топталась по его внутренностям, на этот раз пытаясь поточить когти о его легкие, которые норовили лопнуть, как хлипкий воздушный шар. Птице вдруг стало тесно в собственной коже, а одеяло, болтающееся где-то на уровне его локтей, камнем потяжелело и придавило его к табуретке. Вынырнуть в материальную реальность, если он как без году дипломированный философ вообще мог ее так назвать, ему помог свисток бурлящего чайника.

«Это точно сотрясение, – отстраненно решил он, заваривая дешевый растворимый кофе в сколотой на ободке икеевской кружке. – Я просто узнаю у Ильи про родителей. И заодно попрошу сходить со мной в травмпункт, да. Лишним не будет».

Опомнившись, что заварил кофе раньше, чем умылся и почистил зубы, он выругался вполголоса и, оставив дымящуюся кружку, пошел восстанавливать свой утренний ритуал в правильном порядке, чтобы хоть как-то умерить тревожность.

Синее пятно на скуле было великолепно – чернильная лужица из кабинета психотерапевта, в которой он видел грозовое облако. Птица бессильно состроил клоунскую рожицу своему отражению в зеркале и потыкал синяк пальцем. Каждый тычок болью отдавался в его затылке, а по телу проносились мурашки. «Почему я просто не мог заткнуться, господи, – в очередной раз задавался он вопросом и тут же колко сам себе отвечал: – Потому что у тебя язык без костей. Вот и мучайся теперь».

Плебейский завтрак, как его называл Птица, состоящий из растворимого кофе и бутерброда с плавленым сыром, он прожевал на автопилоте. Вся дорога до универа прошла в таком же состоянии. Птица усиленно старался ни о чем не думать, чтобы не перенапрягать свою прилично стукнутую голову. Не хватало еще словить очередной непонятный припадок в заполненном утреннем автобусе или на пешеходном переходе напротив университетского кампуса в районе Старой Басманной.

– Эй, Птица, иди к нам! – послышался голос Ильи со стороны импровизированной курилки у главного входа в кампус. Птица, вытянув шею, чтобы разглядеть, кто стоит рядом с Ильей, улыбнулся в ответ и поспешил к ним, лавируя между мельтешащими студентами разных факультетов, которым, как и ему, было ко второй паре. Курилка – точнее, угол между корпусами университета рядом с лестницей главного входа – тонула в тяжелом дыму. Это, наверное, Лиза опять приволокла свои любимые гвоздичные сигареты, дым от которых был на порядок неприятнее того, что курил Илья.

– Герой вернулся с битвы за честь фрилансеров! – одарила его улыбкой Лиза и подмигнула, сжав его руку повыше локтя.

– Да, привет, – неловко улыбнулся ей в ответ Птица, опустив глаза. Он не всегда понимал, шутят ли его друзья или серьезно относятся к его обостренному чувству справедливости. – Илья уже растрепал все?

– Мы делали ставки, насколько плохо будет выглядеть твое лицо.

– И как оно?

– Ужасно, Птица, – сказал Илья, внимательно всматриваясь ему в лицо, и с беспокойством добавил: – И бледный ты какой-то. Ты башкой не ударился, когда упал?

– О, а вот про падение я почему-то не знала! – обвинительным тоном заметила Лиза, выдыхая гвоздичный дым в лицо Илье.

– А это уже другая история, Лизонька, – ответил Илья, положив руку ей на плечо. Краем глаза он тревожно поглядывал на Птицу, тот отводил взгляд, нервозно почесывая нос. – Птица, есть дело.

Решительный тон друга не сулил ничего хорошего, но Птица был даже рад такому Илье и его постоянной уверенности. Для Птицы Илья всегда был надежной опорой в жизни. Он всегда был готов помочь, подсказать и выручить из неловких социальных ситуаций. Илья твердо разбил их философический кружок и потянул за собой Птицу, отводя в сторону. Лиза окинула их странным взглядом, но быстро вклинилась в стоящую рядом компанию их однокурсниц – те бесконечно обсуждали Платона и высшую математику, которую точно впихнули в программу курса только для того, чтобы испортить им жизнь.

Илья завел Птицу за гранитную колонну, которая подпирала нависающий объем здания кампуса, и только тогда остановился. Толкнув Птицу к колонне, Илья пристально вгляделся в его лицо.

– Что такое? Ты очень бледный. Может, надо было еще вчера в травмпункт завалиться? – спросил он, хмуря брови.

Птица замялся, повел плечами, но все же решил ответить. Все-таки он сам хотел просить помощи у Ильи.

– Да я… Что-то мне нехорошо было ночью. Накрыло хрен знает с чего, опять эти кошмары дурацкие, – поморщился он, чувствуя себя неприятно беспомощным. – И я…

Он замолчал, прикусив губу, не зная, как лучше сказать, и поднял глаза на Илью, останавливая свое внимание на коротком, но широком шраме, разделяющем его правую бровь на две неравные части. Илья поддерживающе сжал его плечо, терпеливо ожидая ответа.

– Я не могу вспомнить родителей, – тихо сказал он, снова опуская глаза.

– Что? – не понял Илья.

– Я родителей не смог вспомнить. И я не помню, когда снял квартиру, в которой живу. Мне кажется, я ударился вчера, – сказал Птица громче. – Я не нашел в телефоне номеров мамы и папы. Может, залагало? Сделай что-нибудь.

Он закопошился в карманах джинсовки, доставая телефон и пытаясь сунуть его в руки странно замолчавшему Илье. Птица все еще не смотрел ему в глаза, в висках у него снова начинало гудеть.

– Сходи со мной к врачу, пожалуйста, – попросил он. – Илья?

В одной руке Птица все еще держал моргающий уведомлениями телефон, другой ухватился за рукав Ильи, поднялся на ступеньку выше и заглянул в лицо друга. Тот все еще хмурился, удерживая Птицу на одном месте. Он перевел взгляд с синюшной скулы Птицы на телефон в его руках и покачал головой – как будто сам себе.

– Илья? – еще раз дернул его Птица. – Ты чего?

– Птица, – наконец ответил тот, смотря ему прямо в глаза. – Не помню, чтоб ты хоть раз упоминал родителей.

Птица шарахнулся от него в сторону одним слитным движением, непонимающе вытаращив глаза. Но он должен же был что-то говорить о родителях! У него внутри свернулось смутное беспокойство, глаза застелило ватой облаков. Он попятился, стараясь не споткнуться на ступеньках за колонной. Илья все еще смотрел в его сторону, озадаченный и потерянный.

«Мне нехорошо, мне нехорошо», – рефреном проносилось у Птицы в голове. Он тонул в шуме галдящих студентов около кампуса, апрельское небо над его головой снова наливалось предчувствием скорого дождя. Вдруг Птица все же споткнулся о трещину в асфальте около серо-бетонной цветочной клумбы с расцветающими на ней фиолетовыми анемонами и чуть не упал, но такого нарушения общего галдежа хватило, чтобы распугать голубиную стаю, которую постоянно подкармливали около здания. Стая резко взмыла одним большим массивом, зашелестела десятками блестящих перьев, раздраженно закурлыкала и пронеслась прямо над Птицей, задевая его крыльями. Он судорожно попытался прикрыть руками макушку, пригнулся и отчего-то зажмурился. В одну секунду он пропал в птичьих крыльях, в другую ему вдруг стало казаться, будто эти крылья – его собственные. Когда голуби улетели и двор погрузился в обычную какофонию голосов, Птица открыл глаза, выпрямился и, не оборачиваясь на друзей и семинар по Платону, унесся с университетского двора. Ни Илья, ни Лиза не стали его останавливать, только смотрели в его сторону, ошарашенно переглядываясь между собой.

Птице казалось, что всю дорогу до Покровки он бежал: так сильно кололо в боку, когда он наконец опустился на массивную лавку в знакомом дворе. В небе прогремело. Птица поднял глаза, напряженно всматриваясь в тучи. Его охватила паника – совсем как ночью, и он бы начал задыхаться, если бы не отвлекся на проходившую мимо знакомую фигуру.

– Простите! – крикнул он вслед девушке, с которой вчерашним вечером необдуманно поделился своей страстью к йогуртам в «Пятерочке» на углу. «Птица, ты норм? Мы же обычно так не делаем», – звенело у него в голове. Он отмахнулся от своего раздвоения личности, а девушка обернулась на его голос. По ее повороту головы и приподнятым бровям Птица сразу понял, что она никак не собиралась сейчас заводить разговор со случайными прохожими. Девушка остановилась в паре метров от него, поправила оттягивающую плечо холщовую сумку с красным графическим принтом и вопросительно дернула бровями:

– Доктор йогуртовых наук?

Она слегка улыбнулась. Птица, вскочив со скамейки, рассеянно мялся, открывая и закрывая рот, как двоечник на экзамене.

– Простите еще раз, я просто… – Он потер шею сзади и неловко зажмурился. Девушка хмыкнула, поджала губы и, кивнув, протянула ему руку.

– Надя, – представилась она. – Можно на «ты».

«Когда-нибудь я буду более уверенным, и у меня отвалится жопа», – подумал Птица, отвечая на рукопожатие.

– Птица.

– Птица? Это кличка? – спросила Надя. Птица непонимающе замялся, отпуская ее руку.

Дело в том, что Птица всегда был… ну, Птицей. В его голове эхом пронеслись голоса всех, кто когда-либо его так называл. Он был уверен, это – его имя. Никто никогда не просил пояснить его странность, наверное, поэтому Птица не так уж и много думал о том, как его называют. Все шло как надо.

Как надо? Надо кому?

– Нет, это мое имя, – ответил Наде Птица.

– Твои родители явно оригинальнее моих.

«Где мои родители?»

– Мне нравится твое имя, – сказал Птица вслух. Она окинула его взглядом.

– Мне тоже, но ты не можешь отрицать, что твое как минимум странноватое. У тебя в паспорте так и написано – Птица?

– В паспорте?

– Да…

Птицу охватило жужжание, казалось, в мозгу копошился рой толстых блестящих жучков, ползающих между его извилинами. Что-то тут было не так. По лицу Нади пробежала тень беспокойства, ее взгляд блуждал по нему, пока не остановился на подбитой скуле, о которой Птица успел на пару минут забыть.

– Ты в порядке, Пернатый? – проговорила Надя.

Пернатый, пернатый, пернатый. Птицу прошило током, над головой в очередной раз прогремело, начал накрапывать дождь. Надя все стояла напротив, явно не понимая, что происходит с ее новым знакомцем с чудаковатым именем и влюбленностью в йогурты.

В голове Птицы открылся тяжелый том, ударился монументальной обложкой о стол в проходе между стеллажами, подняв облако пыли. Его рука забегала по строчкам, смахивая толстенный слой плотной серой пылищи со страницы. Сначала Птица ни черта не разбирал, а потом склонился над столом, упираясь в него руками, и внимательнее всмотрелся в текст.

Прочитать он смог всего лишь одну фразу: «Вот же угораздило так глупо упасть».

глава 3 небо

Больше всего Птица любил наблюдать за людьми внизу сквозь самые невесомые и тонкие облака на краю. Делал он это с переменным успехом – все же на небе Птица не просто прохлаждался, у него были свои ангельские дела. Время от времени он пытался улизнуть на краешек облака, где расправлял пушистые крылья и сидел один, подглядывая за кипящей жизнью и с нетерпением дожидаясь знакомого трепетания крыльев Ру.

Ру был настолько безответственным, насколько ангелам позволено быть такими: он не так много общался с «пернатыми коллегами», как остальные, зато частенько шептался с ветрами и грозами, отчего его самые крупные первостепенные маховые перья, находящиеся на тыльной части крыла, со временем стали серо-синего оттенка. С Птицей он разделял не только любовь к подглядыванию за божьей игрой в «Симс», но и единственную вредную привычку, тщательно скрываемую от остальных: Ру и Птица жуть как любили покурить за облаком. Мятые пачки сигарет притаскивал Ру, невидимо пролетая над землей и порывом ветра унося их у случайных прохожих. На небе сигарет не было, а ветреные хитрости не считались за воровство – Ру верил, что так он спасает бедолаг от болезней легких. По сути, это, конечно, так и было, вот только оба ангела почему-то забывали о таком понятии как «свобода выбора».

– Сэл, ну ладно тебе, это в их же интересах, – говорил Ру Птице, вкладывая в его руку очередную сигаретную пачку – в этот раз «Мальборо Голд».

– Спасибо, Ру, – озорно подмигивал ему Птица, крутя в пальцах зажигалку.

Он мог прикурить сигареты и так, едва подумав об огоньке, но ему нравилось романтизировать человечность, не являясь при этом человеком, прятаться от других ангелов за облаком где-то над Люксембургом и в лучших традициях простых смертных помногу раз щелкать металлическим колесиком зажигалки, пока от этой маленькой шестеренки не заболят пальцы. Ру тоже курил, но делал это как-то не по-настоящему: не вдыхал едкий дым в метафизические легкие, держал сигарету, показушно растопырив пальцы, да и вообще часто улетучивался, стоило услышать на периферии взмахи чьих-то крыльев. Птица в это время просто прятался за ближайшее облако, надеясь, что не придется объяснять, что он тут забыл.

Он и сам мог спуститься на землю, но не решался: ему не хватало ветрености и легкости Ру, который запросто подлетал пониже и так же просто мог подняться обратно. Птицу что-то постоянно останавливало, он не переставал себя спрашивать: «А если мне там не понравится? А если там плохо? А если у меня не получится подняться обратно?» Ру на такие вопросы снисходительно фыркал, отвечая, мол, а крылья тебе, дурак, на что.

Крылья крыльями, думал Птица, но оставался в безопасности и привычности на небе, пока внутри что-то неприятно сжималось. От перекуров за облаком его это, конечно, не останавливало, и он продолжал, вдыхая дым, который тут же исчезал в его метафизических легких, наклоняться вниз, наблюдая за жизнью, о которой ничего не знал, только слышал много рассказов от коллег-хранителей. Те часто спускались ниже, приглядывая за подопечными, а наверх приносили разные сплетни – о фильмах, новых книгах, локальных гениях и причудливых изобретениях. Птица таким не интересовался, его больше заботили нескончаемые вопросы о жизни, с которыми он бы, может, и хотел обратиться к Всевышнему, вот только, признаться, никогда его не видел, но старался верить и не слишком забредать в дебри, мысленно вопрошая о том о сем. Он верил в силу сакральных знаний, хотя немногие разделяли эту его странную веру. Им казалось, что веры в их «отца» достаточно, но Птица пропускал их замечания мимо ушей, а в своей беспокойной голове тихонько задавался вопросом: что же это за отец, которого он ни разу не видел?

Размышлять о таком было страшно, поэтому он загонял эти вопросы как можно дальше в свою мысленную библиотеку, прятал под замок и старался думать о пчелах. Если бы он мог, он бы точно завел пчельню. «А что мне тогда делать с крыльями? Будет неудобно», – снова прыгала ему в голову дилемма. Он был вопрошающим, и эти вопросы никогда не заканчивались. «Как же тогда живут люди, которые знают и того меньше?»

Так и проходили его условные дни, потому что на небе время никак особенно не делилось, его там вообще отродясь не было. За ходом времени следили ангелы-хранители и иногда сам Птица в своих подглядываниях за жизнью. Бесконечность его не тяготила, ведь конечности времени он не знал, а потому не ценил и не считал роскошью возможность просто «быть». Люди копошились, а он бессердечно за ними наблюдал – как сквозь кружевную занавеску. Иногда его метафизическое сердце кололо фантомной болью и беспокойством, но он был уверен: это всего лишь из-за долгого наблюдения за происходящим внизу и какого-никакого, но прикипания к тем или иным несмышленым человекам.

Упал он и правда глупо. Он никогда не думал, что такое может произойти, особенно с ним, он ведь ничего такого не делал, верно? Ну, покуривал тайком, запускал сигаретные бычки вниз падающими звездами, подсматривал за жизнью, иногда задавался дурацкими вопросами – так кто ж не задавался? Но правда в том, что не задавался почти никто. Краешком сознания он это понимал, но додумать эту мысль не мог: снова боялся. Он упал совершенно незаметно для себя, а падая понял, что в последнее время почти не общался с Ру, а когда общался, почему-то непременно ссорился. Что он теперь о нем подумает? А что о нем подумает отец?

Птица сидел на самом краю облака, под ногами у него парили сладкой ватой облака поменьше и не такие плотные, как на их – ангельском – небе. Он докуривал последнюю сигарету из золотой пачки Ру и пристально всматривался вниз. Расстояние помехой не было, поэтому он с интересом наблюдал, как какие-то студенты в лесах под Торжком с трудом устанавливают походную палатку на заросших темно-зеленым мхом камнях около ручья. Такой простой быт он обожал больше всего, хотя что тут интересного? Ну молодые ребята, ну пошли в поход, дальше-то что?

«Да ничего, – рассерженно думал Птица. – Не во всем должен быть какой-то возвышенный смысл».

На этой неожиданно озлобленной мысли он наклонился вперед, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть, как вообще люди умудряются устанавливать такое сложное сооружение, как палатка, и почувствовал, как соскальзывает с края. Это было донельзя абсурдно, думал он. Нельзя упасть, если у тебя есть крылья. Но те его не слушались, казались чужими, а в следующую секунду он уже проваливался сквозь дождевое облако, окончательно намокая сам и будто в огромный таз окуная крылья.

Потяжелев, они стали совсем невозможной ношей, и Птица рухнул вниз, прямо в Торжокский лес, над которым еще секунду назад парил на облаке. Первое же, чему его учит человеческая жизнь: ты никогда не думаешь, что такое произойдет именно с тобой.

Он больно ударился, и все вокруг него вспыхнуло белым светом, вспороло сырую почву под ногами, та взлетела комьями вокруг него, а потом тяжело упала обратно. Повалилось несколько тонкоствольных деревьев рядом – четыре, насчитал Птица. Как конфетти осыпались зеленые листья. Он свернулся калачиком в яме, образовавшейся из-за его падения, и заплакал, ничего не понимая. Он чувствовал, как мир обхватил его крепко и засунул в себя, а он совершенно этого не хотел. Все звенело, трезвонило, шумело, кричало. Все было слишком. У него болели кости, почти вспарывали его неразумное мясцо, кровь бежала у него внутри так громко, что от шума закладывало уши, в легких вдруг разом осел весь дым, что он так долго в себя вдыхал, а в груди будто образовался нервный и беспокоящийся камень. Как всего много.

Птица думал только о своих крыльях, на которые никогда не обращал столько внимания, сколько вдруг обратил, упав. Он приподнялся, пачкаясь во влажной после дождя земле, завел руку за спину и коснулся маховых перьев. Они были сырые и обвисшие, почти воспаленные, на каркасе крыльев они висели мокрой грязной тряпкой, как неудачные выкройки на манекене. Птица чувствовал каждое болевшее перо и, плача, продолжал их касаться, как будто хотел убаюкать. Вместе с этим он переставал ощущать в них силу, которая для него всегда была неоспоримой – она была, есть и… Как же страшно, господи. Он попытался взмахнуть крыльями – те не слушались, и на Птицу все больше накатывал ужас. Как же так, думал он, как же так. Нельзя ведь упасть с облака, если у тебя есть крылья, нельзя!

Он медленно выкарабкался из ямы, весь извалявшись в земле, и с трудом встал на ноги. Колени мелко дрожали, подгибались, суставы прошивало болью как кучей крошечных иголочек, а воздух, который он нервно вдыхал в свои будто новорожденные легкие, казалось, был раскален. Крылья тащились грузом, тянули вниз. Он огляделся вокруг – уже стемнело, но его ангельские глаза все видели. Пока видели, тревожно мелькнуло у него в голове.

Со всех сторон на него пристально глядела многоокая осиновая чаща. Он стоял посреди длинных и гибких осин, шелестевших высокими кронами, глядевших на него десятками глаз, которые остались после опавших веток на нижней части ствола. Они напоминали ему крылья некоторых других ангелов – темные, испещренные мерцающими глазницами.

Осиновые глаза будто свидетельствовали его падение, пристально вглядывались в промахи, неудачи и слабости, смеялись над его тяжелыми крыльями, а шепот осиновых крон как бы говорил ему: никуда ты отсюда не денешься, как ни старайся, Птица.

«Птицей» его тоже впервые назвали осины – эти внимательно глядящие на путников глаза леса. Он знал, что наверху многие их недолюбливают, чуть ли не проклинают, а осины сотнями шепотков пытаются отстоять себя, рассказывая каждому, кто готов слушать, мол, мы тут вообще ни при чем, мы – про перерождение и никак не виноваты, что у божьего сына какие-то проблемы с деревьями, вот помните смоковницу?..

Птица слушал шепот леса. Он гудел у него в голове, а потом затих окончательно, оставив Птицу в шелестящих от каждого ветерка осиновых листьях. Птица попытался расправить крылья, взлететь – ничего не вышло, он только почувствовал, как поднялась в воздух вся влага, осевшая в перьях. Осиновые глаза продолжали над ним посмеиваться, но в этот раз совсем тихо, как будто жалели. Птица и сам стал чувствовать надвигающуюся жалость к самому себе, он все еще плакал, почти незаметно, без громких драматичных всхлипов. Он не знал, как ему быть, потому что никогда не думал, что может упасть.

Сделав несколько шагов вперед, он поскользнулся босыми ногами на мокрой земле и упал, впечатавшись руками в грязь. Встать заново сил не было, и он так и остался сидеть на коленях, окончательно расклеившись и обнимая себя тяжелыми крыльями. Как же по-дурацки все выходит, думал он. Что ему теперь делать?

Его вдруг обретенное материальное тело слабело и покрывалось мурашками от надвигающейся осени, сырости и ветра, пляшущего между осинами; маховые перья совсем не грели, только леденели все больше. От их холодных прикосновений к коже Птица дрожал. Под внимательными взорами осиновых глаз он все же умудрился неспокойно заснуть.

Проспал Птица недолго, а когда проснулся, на него уже смотрели не лесные глаза, а несколько пар человеческих, и подлесок окрасился светом рассветного солнца, погружая пространство в розовый кисель.

– Эй, – потрясли его за плечо. – Ты в порядке? Что-то случилось?

Над ним с обеспокоенным видом склонился крепкий светловолосый юноша. Птица в ужасе шарахнулся – гигантскими крыльями он все еще обнимал свои обнаженные плечи. При свете на перья было больно смотреть – они выглядели потрепанными, цвета грязной серой половой тряпки. Крылья все еще были мокрыми и поникшими, а ангельской силы в них не чувствовалось совсем. Птица выдохнул, к глазам снова подкатили слезы. «Еще не хватало, чтобы люди увидели крылья», – думал он, но люди, кажется, не обращали никакого внимания на его пернатую проблему.

– Илюш, вдруг у него с головой не в порядке. Откуда ты знаешь, что он делает один в таком виде у черта на куличках? – послышался девичий голос со стороны кустарников.

– Лиз, ему явно нужна помощь, не бросать же тут, – укоризненно ответил ей светловолосый Илья, все еще нависающий над Птицей и с интересом его рассматривающий.

Лесной воздух звенел тишиной, Птица глянул на свои крылья и увидел, как от них идет пар, будто их опустили в горячую воду, а не макнули в ледяные дождевые тучи. Крылья медленно испарялись, а когда исчезли окончательно, лопатки Птицы дернуло болью. Он оглянулся на осиновые глаза, пялящиеся на него в утреннем свете, деревья зашептали – их шепотки он разобрал едва-едва: «Не забывай, крылья все еще твои. Если не забудешь».

Птица посмотрел на людей вокруг: это были те ребята с массивными рюкзаками, за приключениями которых он следил с облака, пока не упал. Как иронично, подумал он, зажмурившись и покачав головой. Туристы так и не увидели его крылья, но все еще странно на него таращились.

– Где я? – спросил Птица, глядя на Илью.

– Под Торжком. Что ты тут делаешь?

– Упал…

Воцарилось молчание. Птица не знал, как объяснить, что случилось и кто он, а врать еще не умел. Сама идея соврать даже не пришла в его ангельскую голову. На секунду он запаниковал: что они скажут? Что делают люди, когда находят непонятно кого черт знает где? Что ему самому теперь делать?

Его паника закончилась так же быстро, как началась. Илья крепко ухватил его за руку, поднял на ноги, поджав губы, оглядел его с ног до головы. Потом полез в рюкзак, молча достал из него запасную пару кроссовок, серые спортивки и кофту с длинными рукавами. Одежду он вложил в слабые руки Птицы, а под ноги поставил красно-желтые поношенные «эйр максы» и кивнул на них – мол, одевайся, не мерзни. Под неловкими взглядами Птица оделся.

– Ну пойдем, раз упал. Поможем чем сможем, – сказал Илья и поддерживающе улыбнулся. Птица был в смятении, он совершенно не ожидал такого от первых встречных. Лиза со вздохом поправила рюкзак и направилась к выходу из осинового подлеска, раздвигая руками кустарники и широко шагая через крапивные заросли и колючие репейники. Илья, все еще поддерживая Птицу за локоть, начал движение вслед за ней. Птица дернулся, остановив юношу, и коротко замер, вперившись взглядом в бесчисленные глаза на тонкоствольных осинах. Осины снова шептались, но делали это все тише и тише: «И не заметишь, как впишешься и все забудешь. Впишешься и забудешь. Впишешься. Забудешь…» О чем пытались ему сказать наблюдательные глаза леса, он не понимал, но под кожей колола тревога, неприятно пробираясь к желудку.

Осиновые очи были правы: в человеческую жизнь Птица влился так лихо, что никто и не заметил, что его там не было. Да и сам он в какой-то момент, увлекшись жизненными перипетиями, новообретенными друзьями, учебой на философском факультете, шелестом деревьев, йогуртами и социальной справедливостью, напрочь забыл, что под лопатками у него все еще теплятся гигантские ангельские крылья.

глава 4 завеса

Птица не заметил, как добрался до дома. Кажется, его отключило, и он, трясясь в панической атаке, что-то неловко ляпнул Наде, посмотрел на нее своими большими растерянными глазищами и убежал домой. Все это время на него рушились одно за другим воспоминания – о небе, облаках, крыльях, ангелах, Ру, божьей партии в «Симс» и несчастной пачке золотых «Мальборо», которые, наверное, так и валяются уже года три в лесу под Торжком.

Он сидел, не раздевшись и не разувшись с улицы, забившись в угол в прихожей. Птица даже не был уверен, что захлопнул входную дверь, но сил проверить у него не осталось. Пока реальность накатывала на него волнами, теперь уже вперемешку с воспоминаниями, он сам погружался в отчаяние с каждой новой деталью, которую ему подкидывала память.

«У тебя в паспорте так и написано – Птица?» – гудел в голове Надин вопрос. Он дернулся, ударился больно затылком о стену, зашарил по джинсовке. Бордовая помятая корочка паспорта нашлась в левом кармане. Птица схватился за нее дрожащими руками, еле открыл на второй странице. В левом уголке он увидел свое же растерянное лицо, взъерошенные волосы и круги под глазами, нелепо перекрытые гербовой печатью. Он перевел взгляд на строчки, надеясь увидеть привычное и понятное – фамилию, имя, отчество, год и место рождения. Стоит только прочитать их – и все окажется страшным сном.

Прочитать он ничего не смог – не успел. Буквы начали осыпаться пылью ему на колени. Он пытался зацепиться взглядом за любую строчку: кем выдан паспорт, код подразделения. Ничего не получалось. Буквы продолжали сыпаться. Он дотронулся до пыли, и та осела серостью на его пальцах. Не пыль, понял он, пепел.

Птица встряхнул паспорт, подул на страницы. Его лицо на фотографии стало тускнеть, сливаться с текстурой листа. Он просто смотрел на это, зная откуда-то, что сделать ничего не сможет. Фотография исчезла. Строчки – тоже. Остался шаблон для игр в гражданина, который можно заполнить самому. «У тебя в паспорте так и написано – Птица?» Теперь он не знал, что ответить.

Птица вспомнил все: как он познакомился поближе с первокурсниками-философами, подобравшими его в лесу, как они не задали ему ни одного вопроса, откуда он, что он там делал и кто он такой. Тогда ему это показалось странным, но, глядя в окно машины, пока Лиза везла их обратно в Москву, он вдруг понял, что его испарившиеся крылья как будто объяли его завесой, которая не столько защищала его от жизни, сколько людей вокруг – от лишних вопросов. Он подумал: так вот о чем шептали осины! Он всего лишь поторчит на земле какое-то время, как будто так было всегда, и, пока всем это будет казаться правильным и органичным, придумает, как взлететь повыше и вернуться обратно. Птица ведь не замышлял ничего дурного, просто слишком увлекся подглядыванием за жизнью внизу, наверняка его уже хватились, верно? Он никогда не видел бога, но верил, что тот, будучи его отцом, помнит о нем и простит его небольшой провал. Не может же Птица остаться на земле навсегда?

Птица дернулся, шмыгнул носом и подтянул колени к груди, еще сильнее забившись в угол. Прошло три года, а он все еще на земле и – страшно подумать! – все забыл. Внутри все тревожно скручивалось, в голове диафильмами на пленке продолжали мелькать воспоминания о жизни тут и вечности там. Его так долго никто не замечал, что он и сам о себе забыл. О себе и крыльях.

Но ведь крылья… Он поднял голову. Что, если дело было во времени? Прошло три года, крылья наверняка должны были высохнуть от дождевых облаков. Да, они, возможно, не в идеальном состоянии – Птица сомневался, что его рутина по уходу за крыльями была бы на земле такой легкой, как на небе, – но это ведь поправимо? Если надо, он как-нибудь уж почистит перышки. Птица резко подскочил, чуть не стукнувшись о тумбочку, выругался, прошел в единственную в квартире комнату и встал посередине. Нервничал он так сильно, будто собирался встретиться с кем-то из бывших возлюбленных после долгого избегания. Едва ли он испытывал нечто подобное, но наверняка эти чувства были похожи.

Птица с дрожью выдохнул и зажмурился, пытаясь вызвать в памяти ощущение пышных крыльев за спиной и почувствовать, что они – часть его. С новым вдохом он распахнул глаза, вдруг засветившиеся синим, и даже не ощутил, а услышал трепет перьев позади. Он разом потяжелел, едва не упав на колени, а уши у него заложило, будто в них от души напихали ваты. Перья перестали трепетать и замолчали. Что-то тут неправильно, подумал Птица, не позволяя себе шевелиться и боясь обернуться на крылья, о которых еще час назад ничего не помнил. «Давай», – сказал он себе, сжав руки в кулаки, и оглянулся через плечо.

Ну, один плюс, подумал Птица. По крайней мере, они на месте. Это была единственная хорошая новость. Хреновыми оказались все остальные. Он увидел, что перья нечищеные, грязно-серые, хотя и сухие, поломанные местами. Самым страшным было то, что Птица не чувствовал полета и трепетания воздуха за спиной. Крылья все еще принадлежали ему, но они висели за спиной грузом, и он едва мог поднять их, что уж тут говорить о том, чтобы на них взлететь.

Он с грустью коснулся побитых маховых перьев, те едва слышно зазвенели в ответ, как бы вопрошая: «Ну и где ты, дурак, был? Мы без тебя – и без неба – совсем расклеились». «Да я тоже протупил, вон как обжился – без неба», – виновато думал Птица перьям в ответ, окидывая взглядом захламленную комнату.

Крылья были большими, доставали от угла до угла комнаты по диагонали, и Птица чувствовал, что при всем желании не сможет даже коротко ими взмахнуть. На небе такого не было. Он летал и совсем об этом не думал, крылья были его продолжением, а сейчас он едва держался на прямых ногах, коленки подрагивали под тяжестью оперения.

Птица закусил губу, ласково провел ладонью по большим кроющим перьям, окинул взглядом все крыло и, снова сверкнув синими глазами, спрятал крылья. Теперь он как никогда отчетливо ощущал, как они бьются под его лопатками, и все его навязчивые мысли о пчелах обрели смысл. Легче от этого не стало. Он так и стоял бездумно посреди комнаты, обняв себя руками и рассматривая весь хлам, который успел по-драконьи натаскать домой за годы, проведенные на земле. Как жить теперь со всем этим, да и стоит ли оно того, Птица решительно не знал.

На автопилоте Птица поставил кипятиться чайник на кухне, а сам в ожидании залез на столешницу рядом. За окном прояснилось: весенние дожди были короткими, хотя и погружали весь город на пару часов в темнеющий ветреный апокалипсис. На козырьке подъезда, который было видно из окна кухни, громко и настойчиво курлыкали голуби, их блестящие крылышки трепетали. Птица им завидовал, даже хотел злостно разогнать их, чтоб не мельтешили за окном, но одумался и решил, что они тут совсем ни при чем, пусть курлыкают в свое удовольствие.

Чайник вскипел, и одновременно с этим начал разрываться уведомлениями телефон Птицы, благополучно забытый в кармане джинсовки. Идти за телефоном он не спешил: был уверен, что это его друзья наперебой отправляют ему сообщения во всех мессенджерах и соцсетях. Птица не знал, что им отвечать, поэтому трусливо медлил.

Все произошедшее казалось притворством и игрой в жизнь: если крылья укрыли его от лишних вопросов, не значит ли это, что никакой дружбы и друзей, по сути, не было? Его поместили в дружески-студенческий контекст, подтерев память всем, включая его самого. Разве это считается настоящей дружбой? Птица помешивал растворимый кофе в кружке, хмурясь все сильнее с каждым новым прогоном воспоминаний в голове. «Как же по-идиотски это все», – подумал он, спрыгивая со столешницы.

Изрядно побитый экран телефона – он расколол его в одной из археологических экспедиций – пестрил уведомлениями. Сообщений от Ильи было предсказуемо больше, иногда Лиза усиленно пыталась дозвониться – Птица видел оповещения о звонках. Раздраженный, Птица закинул телефон в угол комнаты и пошел обратно на кухню, попивая химозный кофе, вкуса которого он почти не чувствовал. Отвечать на сообщения у него не было сил.

«Странно, что на земле я перестал курить», – думал он. Это было его основное человеческое увлечение, и он не понимал, как за три года на земле ему ни разу не пришло в голову стрельнуть пару сижек у друзей. Рывком вылив остатки кофе в раковину и туда же уронив кружку, он вылетел из дома в «Пятерочку» за сигаретами – теми же золотыми «Мальборо», которые ему притащил Ру, кажется, в прошлой жизни.

глава 5 первомай

Домой Птица не торопился. Москва пропиталась дождем, застыла в ожидании майских праздников, смеялась по-ребячески то тут, то там. Птица, увязнув в своей голове, слонялся по двору, не желая застрять еще и в четырех стенах квартиры и поехать кукушечкой окончательно. В руках он крутил новенькую пачку сигарет. Кассирша с абсурдно высокой прической в «Пятерочке» хотела было спросить у него паспорт, не веря его возрасту, но потом вдруг оглядела его с ног до головы и молча пробила сигареты и дешевую синюю зажигалку.

Раньше Птица не обращал внимания на подобные «сбои в системе». Паспорт, обнаруженный в кармане куртки, на его глазах превратился в бесполезную помятую книжку с розовыми страницами. То же самое произошло со студенческим билетом и социальной картой – стоило Птице найти их своем бардаке и дотронуться пальцами, раскрыть, как буквы и фотографии спешно осыпались на пол серым пеплом. Опознавательных знаков, над потерей которых тряслись обычные люди, у него не осталось. Он был уверен: едва найдет еще какой-нибудь документ, будь то полис ОМС, свидетельство о рождении или ламинированная карточка водительских прав, его данные в этих документах тоже исчезнут, оставив после себя незаполненные шаблоны.

Он съежился, думая об этом. От кучи тревожных мыслей, снующих в голове, он едва не оступился на желто-зеленом бордюре, по которому вышагивал туда-сюда уже пятнадцать минут. Он в этом мире никто и никому не нужен. Но если его пропажи не заметили наверху, значит, он и там особо никому не сдался? Эта мысль его особенно ужасала. Как ангел, он, конечно, знал, что никакой сакральной цели существования нет и каждый превращает «существование» в «жизнь» самостоятельно, и именно за этим он всегда с любопытством наблюдал – за провалами и успехами, за хорошим и плохим, что тоже было всегда относительно, но неизменно увлекательно.

Теперь, помня все и по-прежнему торча на земле с отяжелевшими крыльями, он ощущал растерянность. Строить жизнь было страшно и непонятно, но сидеть в ожидании, пока о нем вспомнят там, он тоже не мог. Ведь за эти годы никто так и не вспомнил.

Он закурил и с непривычки закашлялся. Это было совсем не похоже на перекуры за облаком: дыма было слишком много, и он чувствовал, как тот наполняет его легкие – настоящие, а не метафизические, как было на небе.

– Птица? – услышал он голос и, спрыгнув с бордюра, обернулся. Накинув на плечи фиолетовый дождевик и держа в руках множество новеньких разноцветных мелков, стояла Надя. Она аккуратно сделала пару шагов к нему, будто боясь спугнуть. «Мда, после последней нашей встречи это немудрено», – подумал Птица.

– Привет, – тихо сказал он.

– Ты в порядке? Немного напугал меня, так убежав в прошлый раз.

Птица замялся, думая, как ей ответить. Что-то в ней – ее спокойная уверенность, прямой взгляд? – притягивало его, и он не хотел показаться ей чудаком.

– Да. То есть не очень, но… – Он пожал плечами.

– У тебя как будто паническая атака началась. Прости, если спросила что-то лишнее – ну, там, про родителей или имя, – сказала она ему.

– Просто раньше никто не спрашивал, – сказал Птица.

– Ты не должен отвечать, если не хочешь.

Птица посмотрел на нее, впервые выдержав взгляд ее упрямых глаз. Он заметил, что Надя перебирала в руках разноцветные мелки – они пачкали ее пальцы, оседали разноцветной пыльцой на гладкой поверхности дождевика.

– Зачем мелки? – спросил Птица.

– О, это для меловой ботаники.

Птица непонимающе поднял на нее глаза. Она рассмеялась в ответ:

– Пойдем покажу.

Ничего не спрашивая, Птица пошел за ней. Надя остановилась на другом краю двора около чьего-то подъезда и опустилась на корточки, вывалив мел на успевший подсохнуть после дождя асфальт.

– Иди сюда, – махнула она ему рукой, призывая присоединиться к ней. Птица неловко опустился, все еще не понимая, что она делает. Надя уже выбирала мелок из пестрой кучки и, остановившись на желтом, показала им на небольшое растение, пробивающееся из трещины в тротуаре совсем рядом с бордюром.

– Знаешь, что это за растение? – спросила она у Птицы.

Тот покачал головой.

– Это тысячелистник. Смотри, он такой маленький, но уже тянется вверх и успел расцвести! – Она показала мелком на корзинки, сплошь заполненные крошечными розовыми цветками. – На самом деле, мало кто обращает внимание на растения под ногами, особенно в городе. Вот мне и захотелось писать их названия мелом на асфальте. Может, кто-то посмотрит вниз и вылезет из асфальтовых джунглей хотя бы ненадолго. У нас в Изборске выбор растений побольше, конечно, только их не подпишешь: асфальт не тот.

– Ты из Изборска?

– Ну, вообще из Москвы, похоже, мы соседи – я живу в том доме, – оглянулась она через плечо и махнула рукой. Дом Птицы действительно стоял по соседству. – Но я работаю учительницей начальных классов, так меня забросило в Изборск. Приезжаю домой на каникулы или по выходным, когда получается.

– Я, кажется, живу тут уже три года, но ни разу тебя не замечал, – сказал Птица, вставая на ноги. Надя не торопилась, точеным учительским почерком подписывая тысячелистник обыкновенный и выводя к нему стрелочку. Собрав мелки и поднявшись следом за Птицей, Надя отряхнула руки.

– Зато я вот тебя заметила, – улыбнулась она. – Да и как тут не обратишь внимание на человека с докторской степенью по йогуртам.

Птица рассмеялся:

– Да уж, этого у меня не отнять.

– Ты где-то учишься? – спросила Надя, пока они вместе шли к детской площадке во дворе, окруженной многоэтажками.

Птица тяжело вздохнул, потер шею. Теперь, когда он все про себя помнил, ему было странно говорить о своей жизни на земле – это чувствовалось как-то неправильно, по-игрушечному. «Не выпендривайся, ты же не можешь сказать ей правду», – мысленно одернул он себя.

– М-м, да. На философском на третьем курсе. Кампус на Старой Басманной, – проговорил Птица вслух.

Они сели на лавочку под белой сиренью, та обняла их весенними запахами, низко спускаясь на плечи под тяжестью множества маленьких цветков. Птица бездумно запустил руку в ветви, на ощупь изучая тонкие, но сильные ветви, гладкие округлые листья и мягкие бутоны. Цветочный запах ударял в нос, погружал в апрельский вечер. В момент разбавив синие сумерки, зажглись оранжевым фонари, потрескивая электричеством над головами Птицы и Нади.

– Москва – большая деревня, да? – со смехом сказала Надя. Птица непонимающе повернулся к ней. – Я тоже училась на Басманной. Два года назад окончила филфак, но потом пошла преподавать детям по той программе для учителей, знаешь?

– Да, слышал что-то такое. И как?

– Тихо, – улыбнулась она ему. – То что надо, плюс чувствуешь, что занимаешься чем-то дельным. Мне очень запал в душу Изборск с этими его крепостями, океанами травы – стоишь вот в ней, а ее так много, и она так колышется, будто ты не в поле стоишь, а в зеленом море. С непривычки бывало тяжело и странно без московских мажорств типа кофе в стаканчике перед парами или бесконечных ежевечерних ивентов. Но потихоньку становилось лучше, а я приучилась не бегать двадцать четыре на семь, как в Москве. И так шаг за шагом. Думаю, сейчас я могу сказать, что довольна жизнью. Не всегда, конечно, но в основном.

Надя рассказывала спокойно и размеренно, четко проговаривая каждое слово. От нее веяло какой-то силой, запредельной уверенностью и верой в то, что она говорит. Птица пока не понимал, чем Надя отличается от того же Ильи, но он чувствовал, что рядом с ней его беспокойное сердце и дурная голова замедлялись, выныривали из тревожного болота и просто были. Он будто бы заземлялся и наконец-то мог обратить внимание на происходящее здесь и сейчас. После нескольких лет игры в жизнь это казалось почти диким, но Птица поймал себя на том, что ему такое нравилось.

Он улыбался ее словам, кивая и смеясь рассказам о третьеклассниках, поделках из дубовой коры и первых уроках МХК, на которых Надя влюбленно рассказывала об элевсинских мистериях и критском театре. Она, серьезно сводя брови к переносице, слушала конспирологические теории Птицы о «Пире» Платона и концепции родственных душ. Небо над их головами стемнело, и Надя с грустью обратила внимание, что в центре совсем не видно звезд по ночам. Птица кивнул в ответ, вперившись взглядом в темно-синее ночное небо. Звезд и правда не было, только в серо-фиолетовых облаках маячком света висел серп луны. «Если бы сейчас какой-нибудь ангел глянул вниз, он бы меня наверняка даже не узнал», – тоскливо подумал Птица.

– Эй, – коснулась его плеча Надя, заметив, что он загрузился. – С Вальпургиевой ночью тебя, Пернатый. С маем.

– И тебя.

Этот первомай был в его земной жизни всего лишь третьим, но, раз остальные прошли под защитной вуалью исчезнувших крыльев, чувствовался он как первый. «Пусть и будет как будто первый», – подумал Птица, все еще смотря на тонкий месяц в теперь уже майском небе.