Czytaj książkę: «Не чужие люди»

© Ольга Усачева, 2026

ISBN 978-5-0069-6088-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Подкидыш

– Мам, может, я Наську к себе заберу? Не чужие же люди. Видел, как она по улице шла, грязная, в одежонке какой-то драной. И мелкая совсем. Ей уже семь лет, а она маленькая, как пятилетка. Они совсем её не кормят что ли?

– Да как ты её заберешь, Федя? У неё же родители есть. И куда тебе, такому молодому еще один ребенок? Своих дома двое.

Елена вспоминала этот разговор с сыном. С того дня прошло всего полгода, и теперь она уже сама прижимала к себе Настюшку. Ребенка бывшего мужа, чужую по крови, но родную… дочку.

Всё случилось так, что и в романе не прочитать. Порой жизнь сама такие истории подбрасывает, что кажется, такое и придумать невозможно.

Свой брак Елена вспоминала с недоумением. Как она – умница и красавица, умудрилась полюбить такого оболтуса, как Витька Соколов? Да не просто полюбить, а выскочить за него замуж сразу после школы, а потом и двоих детей родить. Вот только за детей Елена и благодарна была Вите. А те годы, что жила с ним, даже вспоминать не хотела.

Семейная жизнь сразу у них не задалась. Родители Елены изначально были против этого брака, но куда деваться, когда дочка уже на третьем месяце беременности. Село маленькое, позора не оберешься, если девка без мужа родит. Да и дочка шальными глазами смотрит, видно же, что родителей слушать не будет.

Свадьбу сыграли, а муженек молодой по холостяцкой привычке домой не ходит, по дружкам да подружкам шастает. Дома жена сидит, никуда с дитём не денется. А он еще орёл, ему жить ярко хочется. Елена как ни плакала, как ни умоляла – Витёк всё одно гулял. А потом Елене самой не до мужа стало – вторая беременность оказалась тяжелой, почти весь срок в больнице пришлось пролежать. За это время Витёк совсем с катушек слетел, баб даже домой стал приводить.

Когда из роддома Елена вернулась с новорожденной дочкой, то узнала, что старший сын Федька все это время у деда с бабушкой жил, а не дома с отцом. Те не хотели расстраивать беременную дочь и ничего ей не говорили. Посмотрела Елена на тот бардак, что дома творился, да и сама к родителям попросилась, а те и рады дочку с внуками принять, не чужие же люди.

Жизнь покатилась своим чередом. В декрете Елена долго не стала сидеть, родители с детьми с удовольствием водились. Закончила она курсы бухгалтеров и устроилась на работу младшим бухгалтером в сельском потребительском обществе. Оказалось, что у неё талант – Елена тонко чувствовала все финансовые документы и даже неплохо разбиралась в юридических вопросах, за что её ценило начальство, постоянно подкидывало поощрительные премии и постепенно переводили на более выгодные должности.

Годы шли, детки росли. От Витьки Елена ни копейки алиментов не получала, детей сама растила. Так и привыкла жить «я сама». Неудачная семейная жизнь отбила охоту к новым отношениям. Хоть и были у Елены ухажеры, но дальше пары встреч ничего не получалось. То ли серьезность Елены отпугивала «женихов», то ли она не видела в них мужчин, готовых взять не только её в жены, но и её детей полюбить. Ей хотелось, чтобы рядом был мужчина сильный и ответственный, любящий и заботливый. А где вы таких видели холостых после сорока? Хороших мужиков еще щенками разбирают…

Сына Федьку она старалась воспитывать на своих идеалах. Да и родители хорошей подмогой были. Видел Федя, каким надо быть мужиком, чтобы перед людьми не стыдно было, чтобы родные гордились. Закончил школу с золотой медалью, отучился в лётном училище, стал военным. К 26 годам и по службе поднялся, и женился удачно, и детишек двоих нарожал на радость бабушке. Дочка Мария тоже умница и красавица – институт юридический закончила и замуж вышла. Детей пока не родила, но по секрету маме сказала, что хочет тоже, как брат, дочку и сына.

Вот теперь бы Елене жить да радоваться, с внуками водиться. Да только тоска её заела. Вроде говорят, что 45 – баба ягодка опять. А она не чувствовала ни прыти юношеской, ни радости от жизни. Зеркало честно показывало и морщинки на лице, и седые волоски среди каштановой шевелюры, и потухший взгляд. Жить стало не для кого. Дети и внуки далеко, каждый день не наездишься в город. Родители уже года три как покинули этот мир. И осталась она одна в большом доме, где некогда звучали детские голоса. А бросать всё и ехать в город к детям? Да кому она там шибко нужна? И работу новую в её возрасте уже сложно найти, и не хотела она быть обузой детям.

Так бы и зачахла Елена, если бы не появилась в её жизни Настюшка.

Витёк и в сорок пять жил так, как в двадцать – пил, гулял, с бабами таскался. За эти годы кого у него только не было. В основном, конечно, женщины нетяжелого поведения. Да его и устраивало всё. Слышала, правда, Елена, что в последние лет восемь Витёк остепенился, с одной молодухой сошелся. И даже ребенка общего заделали. Видела она бывшего мужа даже как-то на улице: довольная пьяная рожа, куртка без застежки нараспашку. Герой – штаны горой!

А по селу разговоры шли, что девочка Настя живет с такими родителями как сирота. В детский садик её никто не водил, там бы хоть кормили и играли с ней. А так она по селу бродит в том, что добрые люди отдают. Грязная и голодная. Вон, даже сын Федька как-то её увидел на улице, растрогался. Знал ведь, что она его сестра по отцу. Жалко стало девочку. В следующий раз, когда в гости к матери приезжал, он для сестрёнки привез одежду и попытался отдать её девочке. Но та испугалась и убежала.

Но Федя не успокоился, стал наводить справки, как бы сестрёнке улучшить условия жизни. И тогда и произошел тот разговор. Возьму, говорит, Настю к себе домой, и всё.

Елена только головой покачала. Знала она, что по закону никто не имеет права так просто ребенка забрать даже у плохих родителей. Там такая канитель с соцслужбами, пока суд да дело, и ребенок уже вырос. А то и хуже, просто заберут девочку, и будет она жить в детском доме. И никакого права ни Федя, ни Елена не имеют в отношении этого ребенка.

Но жизнь такая жизнь. Однажды Елене на телефон позвонила знакомая из социальной службы.

Звонок застал Елену врасплох.

Она как раз собиралась обедать – сварила себе суп с лапшой, отломила краюшку хлеба, налила чай в большую кружку с петухами. За окном кружила позёмка, заметая следы к соседям, печка в доме гудела ровно и тепло, и Елена уже почти настроилась на спокойный вечер перед телевизором.

Телефон зазвонил настойчиво, с каким-то надрывом.

– Лена, у нас такая ситуация. Не знаем, что и делать. Тут твой Витька со своей шалашовкой драку устроили. То ли зарезали дружка своего, то ли просто подрались. Сейчас они в кутузке, а их девочка одна. Мы её пока забрали, и сидим думаем, куда её. В город в службу опеки передать можем, те в детский дом будут оформлять. Но пока всё оформят, может она у тебя поживет. По фамилии она тоже Соколова, как и ты. Считай, не чужие люди. А через пару недель мы её заберем.

Елена слушала и уже натягивала пальто, прижимая телефон плечом к уху. В валенки влезла не с первого раза, шарф намотался кое-как, дверь за спиной захлопнулась, и только тогда она поняла, что даже свет в доме не выключила.

– Бегу, – выдохнула она в трубку. – Ждите.

Дорога до сельской администрации показалась бесконечной. Снег валил густо, лип к ресницам, забивался за воротник. Елена бежала, скользила на утоптанных тропинках, хваталась руками за заборы и всё повторяла про себя: «Господи, только бы успеть, только бы не отдали никуда».

Она сама не понимала, почему так несётся. Чужая девчонка, Витькина дочь, которую она видела всего пару раз издалека – тощую, грязную, шарахающуюся от людей. А сейчас сердце колотилось где-то в горле, и ноги сами несли вперёд.

В администрации было натоплено, пахло казёнными бумагами и крепким чаем. Елена влетела в кабинет, сбивая снег с валенок, и сразу увидела её.

Девчушка сидела на стуле в углу, завёрнутая в старое замызганное одеяло. Одеяло было когда-то синим, а теперь – не пойми какого цвета, с какими-то тёмными разводами. Из-под него торчали худые ножки в обуви, которая явно была велика размера на три – видно, чужие обноски. Лица не разглядеть – голова опущена, волосы свалялись в колтуны.

– Вот, Лена, принимай, – Зоя развела руками. – Мы её помыть пробовали, так она в крик, чуть кабинет не разнесла. Боится воды, что ли. Ты уж сама как-нибудь.

Елена подошла ближе. Девочка даже не подняла головы, только сильнее вжалась в стул.

– Настя, – позвала Елена тихо. – Пойдём домой.

Девочка молчала. Плечи её вздрогнули, но головы она так и не подняла.

Елена протянула руку, осторожно коснулась одеяла. И тут Настя подняла глаза.

У Елены внутри всё оборвалось. Глаза были огромные, серые, Витькины – та самая порода, от которой она когда-то потеряла голову. Но не было в них ни озорства, ни жизни – только страх, глубокий, звериный, и какая-то взрослая обречённость.

– Пойдём, маленькая, – повторила Елена и, сама не зная зачем, сбросила с себя шарф и укутала им девочку поверх одеяла.

Настя не сопротивлялась, когда Елена взяла её на руки. Но и не обняла – висела тряпичной куклой, чужой и безвольной. И только когда вышли на улицу, в снегопад и ветер, Елена почувствовала, как девочка мелко-мелко дрожит. То ли от холода, то ли от страха.

– Ничего, родная, – бормотала Елена на ходу, прижимая к себе лёгкое, почти невесомое тело. – Сейчас придём, печку истоплю, тепло будет. У меня суп с лапшой, пирожки с картошкой. Есть хочешь?

Настя молчала.

Дома Елена осторожно опустила девочку на лавку в прихожей, помогла разуться. Ботинки чужие, драные, внутри мокрые – ноги под ними синие, ледяные. Елена ахнула про себя, но виду не подала. Стянула с девочки верхнюю одежду – какую-то куртёнку на рыбьем меху, под которой ничего тёплого не оказалось, только тонкое платьице в цветочек, грязное и застиранное до дыр.

Она усадила Настю поближе к тёплой стенке, закутала в пуховый платок, сунула в руки кружку с горячим чаем. Девочка сжимала кружку обеими руками, смотрела в одну точку и молчала. Чай не пила.

Пока грелась вода, Елена хлопотала по кухне, а потом обернулась и увидела, что Настя забилась в уголок кухни и зыркала оттуда большими глазенками. Елена понимала, что девочка напугана, что она сейчас в чужом доме, и старалась не напугать ребенка еще больше. Она не вытаскивала девочку из угла, а потихоньку стала ходить по кухне и спокойно говорить.

– Ох, и выстудила я дом, пока бегала. Дверь забыла закрыть. Ничего, сейчас печку протоплю, тепло будет. А потом обедать буду. Куриный супчик с лапшой сварила, да много. Эх, и кого бы угостить. А супчик вкууусный. А к нему еще пирожки с картошкой.

Елена видела, что девочка принюхивается к аппетитным запахам, но пока не выходит из угла. Пришлось пересиливать себя и самой садиться за стол. Елена делала вид, что ест суп, а у самой слёзы капали прямо в ложку, так было жалко девчушку.

– Тётя, я кушать хочу! – услышала она тихий голосок из угла. Скольких усилий стоило Елене, чтобы не схватить этого ребенка и не прижать к груди, кто бы знал. Но Елена сдержалась, взяла себя в руки, и просто жестом позвала девочку к столу, где уже для неё стояла тарелка с супом и пирожки.

Ванна была испытанием. Как только Елена поднесла Настю к воде, та задрожала сильнее, вцепилась в дверной косяк и затрясла головой. Молча, без крика, но так отчаянно, что Елена сразу вспомнила Зоины слова: «Воды боится».

– Ладно, ладно, – зашептала она, присаживаясь на корточки перед девочкой. – Не хочешь в ванну – не надо. Я просто тряпочкой, потихоньку. Можно?

Настя замерла, потом еле заметно кивнула.

В ванной девочка сидела деревянной куклой и молчала. Никак не реагировала ни на ласковый голос Елены, ни на яркие игрушки, которые были куплены на приезд внуков. Девочка была как будто замороженная, без эмоций и движений. В глазах испуг и обреченность. Но Елена делала вид, что всё хорошо, говорила ласковые слова, которые всегда приговаривала своим детям. Пусть не родная это девочка, но не чужая же. Она просто ребенок, которому нужна нормальная жизнь…

Елена мыла её долго, в несколько вод. Грязь, казалось, въелась в кожу – пришлось оттирать осторожно, чтобы не сделать больно. Когда Елена впервые увидела её тело – рёбра торчат, ключицы выпирают, руки-спички, – она закусила губу и продолжила мыть, только движения стали ещё осторожнее.

Спать Настюшку Елена положила в комнате дочери. Там и внуки ночевали. Была это настоящая детская комната с уютной кроваткой, игрушками и ночником. Елена постелила свежее бельё, взбила подушку, включила ночник – маленький, в виде зайчика. Настя стояла на пороге и не заходила.

– Это твоя комната теперь, – сказала Елена. – Насовсем. Поняла?

Настя подняла на неё глаза. Впервые за весь вечер в них мелькнуло что-то, кроме страха. Недоверие? Удивление? Елена не разобрала.

– Ложись, маленькая. Завтра всё будет по-другому.

Она укрыла девочку одеялом, поправила подушку, погладила по голове – осторожно, чтобы не спугнуть. Настя лежала каменная, не шевелилась, только глаза бегали по комнате, впитывая каждую деталь.

– Спи, – шепнула Елена и уже повернулась уходить, когда почувствовала, что её руку сжали тонкие пальцы.

Она обернулась. Настя смотрела на неё – и в этом взгляде было столько мольбы, что у Елены сердце перевернулось.

– Я никуда не уйду, – сказала она просто. – Я в соседней комнате. Если что – позови, я сразу приду.

Настя пальцы не разжала. Тогда Елена села на край кровати, взяла девочку за руку и стала гладить по ладошке большим пальцем – медленно, успокаивающе.

– Ты теперь здесь будешь жить, – заговорила она тихо, как заклинание. – Никто тебя не тронет. Никто не обидит. Тут тепло, тут еда, тут я. Понимаешь?

Настя молчала, но дыхание её становилось ровнее, веки тяжелели. Елена всё говорила и говорила – про то, что утром напечёт блинов, что в шкафу есть старые Машины игрушки, можно поиграть, что скоро Федя приедет, он хороший, он не обидит. Говорила, пока пальцы девочки не разжались сами собой – Настя уснула.

Елена ещё долго сидела рядом, глядя на это худенькое личико с тёмными кругами под глазами, на острые скулы, на тонкую шейку. И думала о том, как же так вышло, что рядом с ней, в одном селе, рос ребёнок, которому никто не был нужен. И о том, что теперь, кажется, будет нужен.

Она вышла из комнаты на цыпочках, прикрыла дверь и только на кухне позволила себе всплакнуть – уткнулась в полотенце и плакала без звука, чтобы не разбудить.

А ночью её разбудил крик.

Елена вскочила, не помня себя, влетела в детскую. Настя металась по кровати, вскрикивала, сбивая одеяло, и не просыпалась. Елена присела рядом, обняла, прижала к себе, зашептала на ухо:

– Тихо, тихо, маленькая. Это сон. Это просто сон.

Настя открыла глаза – дикие, непонимающие – и вдруг вцепилась в Елену мёртвой хваткой, прижалась всем телом, зарылась лицом в плечо. И заплакала – беззвучно, только плечи тряслись.

Елена качала её, гладила по спине, целовала в макушку и всё повторяла:

– Всё хорошо, маленькая! Я тебя никому не отдам, плохие люди в этот дом не зайдут. Спи, солнышко…

Так они и сидели до утра – Елена в ночной рубашке, прижимая к себе чужого, испуганного, грязного, голодного ребёнка, и чувствуя, как этот ребёнок становится своим.

За окном мела позёмка, печка в доме гудела ровно и тепло. Новая жизнь начиналась с крика и объятий.

И Елена впервые за долгие годы почувствовала, что она кому-то нужна. По-настоящему.

Глава 2. Накормить и обогреть

Елена проснулась на рассвете и первым делом прислушалась – из детской не доносилось ни звука. Сердце тревожно дернулось: вдруг девочка убежала? Вдруг ей приснилось, что она дома, и она ушла в тот страшный дом, где пьяные драки и голод?

Елена накинула халат и на цыпочках подошла к двери, осторожно заглянула.

Настя не убежала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Взгляд был пустой, отсутствующий. Ночник всё ещё горел – зайчик глупо улыбался, освещая детскую, но девочка будто не замечала ни его, ни ярких игрушек на полках, ни уютного одеяла с мишками.

– Доброе утро, – тихо сказала Елена. – Как спалось?

Настя перевела на неё глаза – и снова отвернулась. Молча.

Елена вздохнула про себя. «Не прорывайся, не дави, – приказала она себе. – Терпение, только терпение».

– Я сейчас завтрак приготовлю, – сказала она обычным голосом. – Блинчики будешь? С вареньем?

Настя молчала. Но когда Елена уже повернулась уходить, раздалось тихое:

– Нет…

Елена обернулась. Настя смотрела на неё исподлобья, как зверёк, который не знает, укусят его или погладят.

– А что ты хочешь? – спросила Елена спокойно, будто ничего особенного не случилось.

– Кашу, – еле слышно сказала Настя. – Манную. Бабушка… одна бабушка давала. Вкусно.

– Будет каша, – кивнула Елена и пошла на кухню, чувствуя, как от этого короткого разговора внутри разливается тепло. «Говорит. Уже говорит. Значит, не всё потеряно».

Завтрак прошёл в молчании. Настя ела жадно, быстро, низко склонившись над тарелкой, будто боялась, что еду отнимут. Ложка в тонких пальцах дрожала. Елена подкладывала ещё и ещё, но когда попыталась положить добавку, девочка вдруг прикрыла тарелку рукой.

– Наелась, – буркнула она. – Можно… остальное с собой?

Елена замерла.

– Зачем с собой, глупенькая? – мягко спросила она. – Еда никуда не денется. Захочешь есть – попросишь.

Настя недоверчиво посмотрела на неё, но руку убрала. А через минуту спросила:

– А долго я здесь буду?

Вопрос повис в воздухе. Елена понимала: врать нельзя, но и правда была слишком сложной для семилетнего ребёнка.

– Пока будешь здесь, – сказала она осторожно. – Потом… посмотрим. Тебе здесь плохо?

Настя пожала плечами и уставилась в тарелку.

– Странно, – сказала она. – У вас чисто.

– У нас, – повторила Елена. – Ты сказала «у вас». А надо говорить «у нас». Потому что теперь это и твой дом тоже. Поняла?

Настя подняла глаза, и в них снова мелькнуло что-то, похожее на недоверие. Но она кивнула.

***

День тянулся бесконечно. Елена хлопотала по хозяйству, а Настя ходила за ней хвостиком, но держалась на расстоянии. Зайдёт в комнату, постоит у двери, понаблюдает и уйдёт обратно в детскую. Игрушки не трогала, книжки не листала. Просто сидела на кровати и смотрела в окно.

Елена пробовала подойти, поговорить – Настя замыкалась, отвечала односложно, а то и вовсе молчала.

«Что у неё в голове? – думала Елена, раскатывая тесто для пирожков. – О чём она думает? Боится? Ждёт, когда вернутся родители? Или уже ничего не ждёт?»

В обед пришла соседка, тётя Нюра. Увидела Настю, всплеснула руками:

– Господи, Ленка, ты что, правда Витькину дочку подобрала? Да зачем тебе это? На старости лет приключений захотелось?

Елена выпроводила её в сени, чтобы Настя не слышала.

– Нюра, ты это при людях не говори, – попросила она. – Ребёнок же.

– А что ребёнок? – не унималась соседка. – Порода у них такая, Витькина. Вырастет – такой же отброс и будет. Ты ж её не переделаешь, кровь не вода.

Елена еле сдержалась, чтобы не нагрубить. Вернулась в дом – Настя стояла в прихожей, сжавшись в комок, бледная.

– Я слышала, – сказала она тихо. – Я отброс?

Елена присела перед ней на корточки, взяла за плечи.

– Никакой ты не отброс, – сказала она твёрдо. – Ты ребёнок. А тётя Нюра дура старая. Не слушай её.

Настя долго смотрела ей в глаза, будто проверяла, врёт или нет. Потом кивнула и ушла в комнату.

Вечером, укладывая Настю спать, Елена снова села рядом. Девочка лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на ночник.

– Страшно? – спросила Елена.

– Нет, – ответила Настя. И вдруг добавила: – А вас… тебя… моя мама искать будет?

Елена вздохнула.

– Не знаю, маленькая. Может, будет. А может, и нет.

– А если будет, ты меня отдашь?

Сердце у Елены сжалось.

– А ты хочешь к ней?

Настя долго молчала. Потом покачала головой.

– Не хочу. Там страшно. Там пьют и дерутся. И меня… – Она замолчала, не договорив.

– Что – тебя? – осторожно спросила Елена.

– Ничего, – буркнула Настя и отвернулась к стенке.

Елена поняла: не время. Рано. Девочка не доверяет, проверяет, боится открыться. И правильно боится – жизнь научила.

– Спи, – сказала она, погладив Настю по голове. – Никто тебя не заберёт, пока ты сама не захочешь. Обещаю.

Ночью снова был крик. И снова Елена сидела рядом, качала, шептала ласковые слова, пока девочка не затихала у неё на руках.

Утром пришло сообщение от Феди. Сын писал: «Мам, как вы там? Я всё думаю про Настю. Если что надо – скажи. Я с Никой поговорил, она не против, если что, помочь. Но ты сама как? Не надорвёшься? Ты же не молодая уже. Может, лучше правда к нам?»

Елена отложила телефон и долго смотрела в окно на заметённую снегом улицу. Федя прав – она не молодая. И неизвестно, чем всё это кончится. Может, через неделю припрётся Татьяна и заберёт дочку. Может, органы опеки решат по-своему. Может, сама Настя не захочет оставаться.

А может, и захочет.

«Поживём – увидим, – решила Елена. – А пока – кормить, греть, любить. А там будь что будет».

***

Утром третьего дня в калитку постучали. Елена выглянула в окно – ну так и есть, Марьяна с бидончиком. Соседка, у которой она молоко брала который год. Марьяна была бабой говорливой, любопытной до невозможности, но молоко у её коровы было жирное, вкусное, да и творог всегда свежий. Так что Елена терпела её язык ради продукта.

– Ленок, принимай молочко! – Марьяна уже входила в сени, отряхивая валенки от снега. – Ох, и холодина нынче! А я тебе тут свеженького принесла, парное, утром Зорька дала…

Она вошла в кухню, поставила бидон на табурет и тут же уставилась в сторону детской, где мелькнула Настина тень.

– О-о-о, – протянула Марьяна с таким выражением, будто увидела невидаль. – Так это правда? Это ж та самая, Витькина? Слушай, Лен, а ты чего это? В уме ли?

– Здрасьте, Марьяна, – спокойно сказала Елена, принимая бидон. – Сколько с меня сегодня?

– Да погоди ты с деньгами! – отмахнулась соседка, усаживаясь на табурет по-хозяйски. – Ты расскажи, как оно? Сама-то как решилась? Чужая вроде – это ж обуза. Тебе на старости лет дитё малое, да ещё такое…

– Какое – такое? – Елена нахмурилась, но виду не подала. Достала банку, стала переливать молоко.

– Ну, такое… – Марьяна понизила голос. – Ты ж знаешь, откуда она. Там же Витька со своей… Слушай, ты слышала, что там случилось-то? Как они в кутузку загребли?

Елена молчала, но Марьяна и не ждала ответа – она пришла новости рассказывать, а не спрашивать.

– Там такое дело было, – затараторила она, подавшись вперёд. – Витька-то со своим дружком, с Коляном, выпивали. А эта его, Танька, там же, при них. Ну и Колян, царствие ему небесное или где он там теперь, полез к ней с ласками. А она, говорят, сама сначала кокетничала, а Витька и взбеленился. Схватил нож – и пырнул Кольку. Одни говорят – насмерть. Другие, что выжил, но крепко ему досталось. А Колян тоже не промах – стулом по голове Витьку шандарахнул. Короче, пока скорая приехала, пока полиция – обоих замели. И Таньку тоже, за соучастие, потому что она, говорят, кричала: «Витя, бей его!» Вот тебе и любовь.

Елена слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Настя в соседней комнате – слышит или нет? Успела ли прикрыть дверь?

– А Таньке той сколько? – спросила она, чтобы перевести тему.

– А молодая, – хмыкнула Марьяна. – Витьке-то сорок шесть, а ей и тридцати нет. Лет двадцать пять, не больше. Крашеная, худая, вся в татуировках. Он когда с ней сошёлся, первое время только и делал, что ухажёров её отваживал. Она ж деваха видная, к ней мужики так и липли. А он ревновал, буянил. А потом, глядишь, и сдружились – на фоне выпивки-то. Теперь вместе пьют, вместе и сидят.

Марьяна перевела дух и продолжила, понизив голос до шёпота:

– И вот что удивительно, Лен. Ты подумай: она же, Танька эта, говорят, по молодости по мужикам ходила, беременела да три раза подшивалась. Врачи сказали – детей не будет. А тут – на тебе, Настька родилась. И здоровая вроде, не инвалид. Чудо, да и только. Только вот что из этого чуда вырастет, если мать с отцом – алкаши? Гены-то, их, знаешь, пальцем не задавишь… Может, ещё проявится чего. В смысле, по здоровью-то. Или с головой чего. Нехорошее.

Елена резко обернулась.

– Ты это чего мелешь, Марьяна? Ребёнок семи лет, а ты уже ей болезни какие-то приписываешь?

– Да я ничего, я ж как лучше, – заюлила соседка. – Я ж к тому, что проверить бы не мешало. Вон у нас фельдшер новый. Может, сводить её к нему, пусть поглядит?

Елена насторожилась.

– Какой новый фельдшер?

– А ты не знаешь? – обрадовалась Марьяна возможности еще почесать язык. – Наталью Петровну-то нашу проводили на пенсию. Тридцать пять лет отпахала, золотая женщина. Теперь нового прислали, уж год как. Из города, говорят, приехал. Мужик, представляешь? У нас в ФАПе мужик! Николай Петрович, кажись. Лет под пятьдесят, наверное. Вдовец, говорят. Без детей. И, говорят, умный шибко, из города-то. Только вот справится ли с нашим народом? У нас бабы, сам знаешь, – пальца в рот не клади. А он, поди, городской, тонкий.

Марьяна хитро прищурилась.

– Местные крали уже глаз на него положили. Вон, Любка из третьего дома, та, что разведённая, уже два раза в ФАП ходила – то давление померить, то справку взять. А здоровая, как лошадь, никогда ничем не болела. Так что, Лен, гляди, упустишь мужика. Тебе тоже не помешало бы…

– Марьяна! – осадила её Елена. – Ты про дело говори, а не про моё личное.

– А что про дело? – встрепенулась соседка. – Про дело я тебе и говорю. Про тебя вон всё село судачит. Кто говорит – молодец Ленка, добрая душа, не бросила дитё. А кто – совсем рехнулась баба, на старости лет подкидыша взяла, да ещё от Витьки, который её всю жизнь изводил. Я уж молчу, что говорят. Но ты ж понимаешь, село – оно такое, языки без костей.

Елена слушала и вдруг поняла: ей всё равно. Совершенно.

Ну, судачат и судачат. Пусть. Она за свою жизнь наслушалась всякого. И про неудачный брак, и про то, что одна детей тянет, и про то, что гордая слишком, ни с кем не сходится. Пережила. И это переживёт.

– Марьян, ты молоко-то принесла, я взяла. Держи деньги. – Елена протянула соседке купюры. – А про то, что говорят, – не твоя забота. Моя.

Марьяна поняла, что пора закругляться, подхватилась, попрощалась и ушла, унося в своей авоське пустой бидон и неутолённое любопытство.

А Елена задумалась.

Фельдшер новый… Это хорошо. Надо бы Настю сводить, показать. Всё-таки ребёнок из такого аду вышел. Может, и правда проверить надо – вдруг чего не так. Хоть выглядит девочка здоровой, кроме худобы, но мало ли. И прививки наверняка не делали, в садик не водили, врачам не показывали. Надо навёрстывать.

Она подошла к детской, приоткрыла дверь. Настя сидела на полу и перебирала старые Машины куклы – трогала их, вертела, но не играла. Просто трогала, будто проверяла, настоящие ли.

– Насть, – позвала Елена. – Хочешь, сходим к врачу? Просто проверимся, как здоровье?

Настя подняла голову. В глазах мелькнул страх.

– Не надо к врачу, – тихо сказала она. – Я не больная.

– Я знаю, что не больная, – мягко сказала Елена. – Но надо просто посмотреть. Чтобы всё хорошо было. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?

Настя подумала и кивнула.

– А он не будет… больно делать?

– Кто?

– Врач. Тот, дядя.

Елена улыбнулась.

– Не будет, маленькая. Он добрый, говорят. Новый фельдшер, Николай Петрович. Вместе сходим? Я рядом буду.

Настя снова кивнула, но в глазах осталась настороженность. Слишком много «добрых» людей она, видно, встречала в своей жизни.

«Ничего, – подумала Елена. – Потихоньку. Всё потихоньку».

Она закрыла дверь и пошла на кухню, а в голове крутилось: «Николай Петрович, вдовец, без детей, из города…» И тут же она себя одёрнула: «Ты чего, Лена? Тебе ли об этом думать? Тут ребёнок, тут жизнь с нуля, а ты про мужиков».

Но мысль о новом фельдшере зацепилась и не отпускала. И почему-то вспомнились Марьянины слова: «Местные крали уже глаз положили». А ей-то что за дело? Ничего. Совсем ничего.

Наверное.

***

Фельдшерско-акушерский пункт в селе стоял на самом въезде – небольшое кирпичное здание, обшитое сайдингом. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то неуловимо больничным, от чего у Елены всегда слегка сжималось сердце. Она не любила врачей – привыкла лечиться сама, травами, как мать учила. Но для Насти надо.

Девочка шла рядом, держась за руку, но на каждом шагу замирала, озиралась по сторонам, будто ждала подвоха. Елена чувствовала, как тонкие пальцы то сжимаются, то разжимаются – Настя то ли боялась, то ли просто не привыкла, что её кто-то держит за руку.

– Не бойся, – сказала Елена, открывая дверь ФАПа. – Это просто врач. Он посмотрит, скажет, здоровая ты или нет. И всё.

– А если нездоровая? – тихо спросила Настя.

– Тогда лечить будем. Ничего страшного.

Внутри было чисто, но по-деревенски просто: старый линолеум в клеточку, деревянная скамья у стены, плакаты про здоровый образ жизни, пожелтевшие от времени. В углу стоял высокий фикус в кадке – видно, ещё Натальи Петровны наследство.

Из кабинета донёсся мужской голос:

– Проходите, открыто.

Елена толкнула дверь и вошла. За столом сидел мужчина. Елена ожидала увидеть кого угодно – молодого специалиста, суетливого, или наоборот, важного городского, который смотрит на деревенских свысока. Но Николай Петрович оказался совсем другим.

Ему было около пятидесяти, может, чуть меньше. Русые волосы с обильной сединой, лицо спокойное, даже немного усталое, с мелкими морщинками у глаз – теми, что появляются не от смеха, а от долгого смотрения на чужую боль. Глаза серые, внимательные, но не колючие, а какие-то… тёплые, что ли. Одет просто: под больничным халатом серая рубашка, простые брюки, на ногах – разношенные ботинки, явно удобные для ходьбы по сельским дорогам.

Когда Елена с Настей вошли, он поднялся из-за стола – и сразу стало видно, что он высокий, чуть сутулый, будто привык наклоняться к больным. Руки опустил вдоль тела, и Елена невольно на них засмотрелась. Руки были крупные, но не грубые – с длинными пальцами, аккуратными, чистыми. Руки человека, который старается, чтобы было не больно.

– Здравствуйте, – сказал он негромко, с лёгкой хрипотцой. – Проходите, садитесь. Вы, наверное, Соколова Елена? Мне Марьяна Васильевна говорила, что вы придёте.

– Уже доложили, – усмехнулась Елена. – Быстро у нас новости расходятся.

– А то, – Николай Петрович улыбнулся краешком губ. – Село маленькое. Присаживайтесь, не стойте.

Елена опустилась на стул у стены, а Настя так и осталась стоять у двери, вцепившись в ручку и готовая в любой момент выскочить обратно в коридор.