Czytaj książkę: «Мир искусства Надежды Добычиной»

Мы старались найти всех правообладателей и получить разрешение на использование их материалов. Мы будем благодарны тем, кто сообщит нам о необходимости внести исправления в последующие издания этой книги.

© Музей современного искусства «Гараж», 2024

© Ольга Муромцева, текст, 2024

Благодарности

Моя безграничная благодарность Людмиле Муромцевой и Валерию Перхавко за поддержку, наставления и помощь с расшифровкой писем; Сереже и Паше Чистяковым за терпение и вдохновение; Ивете и Тамазу Манашеровым за всё – без них этой книги не было бы; Якову Бруку, Валерию Дудакову, Екатерине Евсеевой, Евгении Илюхиной, Михаилу Каменскому, Елене Лисиной и Александру Сапрыкину, Александру Локшину, Алексею Родионову, Олегу Птицыну, Анне Тугариновой; KGallery и лично Владимиру Березовскому, Ксении Березовской и Тамаре Кубанеишвили; сотрудникам Отдела рукописей РГБ; Антону Белову и Ольге Дубицкой.

Ольга Муромцева

Предисловие

Надежда Евсеевна Добычина была женщиной потрясающей силы воли, яркой и противоречивой, притягивавшей к себе внимание окружающих. Таким посвящают стихи, с них пишут портреты, их мемуарами могли бы зачитываться современники и потомки, о таких сплетничают и злословят. Портреты ее более или менее известны, несколько поэтических экспромтов современников хранит ее архив, а мемуары, за которые она бралась в поздние годы жизни, так и не были написаны. Зато ее имя периодически появлялось в воспоминаниях и дневниках современников, но в большинстве случаев вскользь и не с самыми лестными характеристиками ¹.

Долгое время о Добычиной знали ничтожно мало, хотя среди советских коллекционеров были настоящие ее почитатели ², а в исследованиях, публикациях писем и биографиях ее имя всплывало довольно часто в связи с тем или иным известным персонажем. Она была не просто свидетелем, а движущей силой тех событий, которые определяли культурное развитие страны в течение нескольких бурных десятилетий. Известная галеристка, хозяйка Художественного бюро, куратор, музейный сотрудник, друг и товарищ огромного числа художников, поэтов, писателей, деятелей культуры. Для перечисления наиболее громких имен из ее окружения не хватило бы и нескольких страниц. Казалось, она всегда была в эпицентре культурной жизни и выступала неким связующим звеном между художниками и публикой, авторами и заказчиками, между художественными группировками Москвы и Петербурга. Ее кипучая энергия и целеустремленность объединяли творцов разных направлений. Добычина продолжала свою профессиональную деятельность в период войн и революций, в дореволюционной и советской России, олицетворяя собой ту самую «дней связующую нить», которая так важна для понимания истории страны и истории искусства XX века. Жизнь Надежды Евсеевны пришлась на период радикальных перемен, и каждое событие отражалось в биографии, оставляя свой след и ставя ее перед постоянным выбором. Череда этих выборов определила жизненный путь Добычиной, который совпал со временем становления и развития искусства модернизма.

Имя Надежды Добычиной встречается в большинстве публикаций, посвященных авангарду начала века. Именно в ее Художественном бюро прошла скандально известная персональная выставка Натальи Гончаровой, на которой работы религиозной тематики были на несколько дней арестованы по санкции обер-прокурора Священного Синода, что, конечно, привлекло дополнительное внимание к экспозиции. Еще большую известность бюро получило впоследствии как место проведения «Последней футуристической выставки 0,10». В декабре 1915 года в комнатах квартиры Надежды Евсеевны, часть которой, собственно, и занимало бюро, публика впервые увидела «Черный квадрат» Малевича и услышала слово «супрематизм», ставшее со временем практически синонимом русских авангардистских поисков и открытий. Там же были показаны и контррельефы Владимира Татлина, определившие путь развития конструктивизма. Справедливости ради надо заметить, что выставка «0,10» была организована и профинансирована художниками Иваном Пуни и Ксенией Богуславской, а Добычина лишь предоставила для ее проведения помещение, что оказалось как нельзя кстати: левым художникам было крайне сложно найти экспозиционную площадку. И все же Добычину едва ли можно было причислить к радикальным кругам авангардистов или упрекнуть в любви к эпатажу и скандалу. Обе выставки были не более чем яркими эпизодами в череде не менее интересных событий и свершений, история которых до сих пор не была изучена в полной мере.

Сама Надежда Евсеевна понимала, что ей есть о чем поведать миру, и серьезно задумывалась о создании мемуаров. Мысль о значимости происходившего с ней пришла достаточно рано. Еще в юности в письме к своему жениху Петру Добычину она высказывала желание «написать свое детство, свою жизнь», тут же опасаясь неудачи и сомневаясь в своих способностях, в умении верно выразить мысль. Позднее она делала попытки проанализировать свой опыт, прошлое и настоящее. Как будто продолжая тот внутренний диалог, который начала раньше, Добычина предваряет одну из своих тетрадей для записей следующим утверждением:

«Я думаю, что мыслить и выражать свои мысли не есть привилегия талантов. <…> Каждый человек психологически индивидуален и не может быть двух одинаковых людей, ибо они не нужны были на земле, а каждый человек обязательно призван что-нибудь сделать на этом свете. Когда же говорят, что тот человек ничего не сделал, то это ложь, ибо должно считаться не только осязаемое, а и <…> мысли, данные одним человеком другому. Итак, все на земле живущие заговорите! И тогда мы посмотрим, услышим нечто такое, чего до сих пор не только не слышали, и тогда только можно будет, наверно, сказать, где талант истинный, без прикрас».

На следующих страницах, чувствуя необходимость найти самой себе и своему занятию оправдание, некоторое время спустя она продолжает:

«У меня всегда был такой творческий зуд, всегда хотелось хоть что-либо создать, воплотить хоть малюсенький образ, хоть часть себя показать одному-другому. Ведь вот я все как бы понимаю, а рассказать своими словами, передать хоть одну бы краску. Смогу ли? Попробовать разве, а? Ну о чем же?»

В этих фразах отражены противоречивые свойства ее характера: самоуверенность, самолюбование, убежденность в собственной значимости, творческое начало, желание самореализации и постоянные сомнения в себе, которые становились причиной нервных срывов и депрессий.

Архив Добычиной был продан в Отдел рукописей РГБ в 1960 году ее сыном Даниилом Петровичем. Туда входили тетради с личными записями Надежды Евсеевны и ее мужа Петра Петровича, их переписка друг с другом и с множеством других корреспондентов, а также некоторые документы (трудовые книжки, удостоверения, свидетельства, счета)^1 3. Этот массив бумаг был бережно храним Петром Петровичем и частично Надеждой Евсеевной, а после смерти матери и отца разобран унаследовавшим обе части архива Даниилом Петровичем. Наиболее полно архив раскрывает события ранних лет (1900-е годы) и последних десятилетий жизни Н. Е. Добычиной. Переписка 1910–1930-х годов, конечно, сохранилась далеко не полностью, но переданный в библиотеку объем корреспонденции имеет огромную исследовательскую ценность и в течение десятилетий активно использовался историками и искусствоведами в работе над разными темами и персоналиями. С точки зрения воссоздания биографии и составления психологического портрета Надежды Евсеевны наибольший интерес представляют отрывки из начатых мемуаров и записи дневникового характера.

О чем же могла писать Добычина, обращаясь к дневнику в неспокойные послереволюционные годы и в советское время, когда далеко не все можно и нужно было доверить бумаге? Важным ей казалось сохранить память о тех выдающихся людях, которые сыграли значительную роль в ее жизни: Александре Бенуа, Николае Кульбине, Игоре Грабаре. Также ей хотелось записать свои мысли об искусстве, о современных художниках и, наконец, обратиться к собственной жизни, вспомнить родителей, дом, детство. Дневник для Добычиной, как и для многих, – форма некой психологической терапии, поэтому возвращалась она к нему в сложные моменты вынужденного бездействия или болезни, в том числе и нервного характера, в периоды острого одиночества и неудовлетворенности собой. Редкие, но пространные записи поздних лет – это буквально прописанное доктором лечение, которое позволяло отвлечься от тягостных мыслей или уменьшить тревогу, обличив ее в слова. Конечно, по ее текстам заметно, что навыками профессионального писателя она не обладала. Ей свойственна частая смена стиля и тона повествования – от интимного, раскрывающего личные переживания, до публицистического, переходящего к официальным панегирикам. Она пробовала себя в разных жанрах, периодически останавливаясь и бросая начатое. Не получив академического образования, Надежда Евсеевна в своих письмах и записках нередко допускала стилистические и орфографические ошибки, за которые в юности ее ругал жених. В 1904 году Петр Добычин писал ей:

«Не беда еще в частной переписке со мной игнорирование знаков препинания, смешение форм неопределенного наклонения с формой 3-го лица единственного числа, отсутствие правильной синтаксической формы речи, не беда для меня, если ты термин “социалистический” употребляешь вместо “социальный” – я пойму, что ты хотела сказать; не беда, если на скорую руку написанное, без всякой – хотя бы бегло внимательной проверки, письмо не лишено пробелов, неточностей <…> кое-как иногда можно разобраться. Но все это не беда для меня (опять-таки не всегда, конечно), а не для тебя» ⁴.

При этом каждая из хаотичных дневниковых записей и переписка с Добычиным говорят больше о характере Надежды Евсеевны, чем мог бы рассказать том собранных, прошедших цензуру и отредактированных воспоминаний. С супругом Надежда была близка, но едва ли могла поделиться всеми чувствами. Она предельно откровенна только сама с собой. Дневнику Добычина полностью доверяла свои переживания, в том числе и детские травмы: «Если вспомнить детство я ни с кем не дружила так, чтобы пойти и все рассказать и случилось это только потому, что слишком рано подруга обманула, так на всю жизнь и осталось…»

Далеко не всегда у Надежды Евсеевны была возможность и желание рефлексировать и вспоминать, записывая свои мысли. Будучи натурой очень деятельной, волевой, временами властной, Добычина, при всей своей эмоциональности, не чувствовала никакой необходимости обращаться к дневнику в периоды, когда работа кипела, вокруг были друзья и поклонники, а бумага требовалась лишь для хозяйственных заметок, печати каталогов, выставления счетов, планирования экспозиций. Вероятно, у нее просто не хватало времени вести записи. Поэтому если в эпизодических дневниковых заметках Надежда Евсеевна нередко предстает незащищенной, уязвимой, сомневающейся, то ее переписка и факты биографии рисуют нам образ женщины целеустремленной, решительной, страстной. При этом и дневники, и письма – это ткань ее жизни, все нити которой переплетены и связаны, несмотря на видимую противоречивость и обрывочность многих высказываний. Опора на них позволяет выстроить историю, которую сама Надежда Евсеевна предполагала начать рассказывать по следующему плану:

«Рождение. Отец. Мать. Сестры. Двоюродный брат. Родственники родителей. Первый год учения и первая учительница. Компаньон Пимус и его семья. Его отъезд в Америку. Семья Бескин. Орловские знакомые. Первая учительница. Городское училище.

Яшка Дубровинский. Семен Дубровинский. Коля Колышкевич. Петр Добычин.

Петербург.

Экзамен при 6-й мужской гимназии, курсы Лесгафта. Поездка за границу. Замужество. Знакомство с Н. И. Кульбиным. Рождение сына. Н. Н. Евреинов. Знакомство с В. Г. Каратыгиным.

Художественное бюро (1911–1919)

Ал. Бенуа. Его семья. А. П. Нурок. М. Д. Добужинский. А. П. Остроумова. С. П. Яремич. Н. К. Рерих».

На этом составленный ею план обрывается…

Глава 1
Счастливое время детства и юности

Гинда-Нека Шиевна Фишман (в замужестве Надежда Евсеевна Добычина) родилась 28 октября 1884 года в городе Орел во флигеле дома, принадлежавшего Василию Устиновичу Устинову. Дом этот находился на несуществующей ныне Воздвиженской площади города ⁵. Площадь считалась торговой и в базарные дни заполнялась возами с товарами: Добычина позже сравнивала вид прилавков с овощами, фруктами и всякой снедью с «Nature morte голландцев XVIII века». Она вспоминала об этом месте с большой теплотой, отмечая, однако, что город и его центр запомнились летом грязью, а зимой напоминали «белый саван». По праздникам площадь оживлялась, гудела и кипела красочной ярморочной жизнью с балаганами и каруселями. В остальное время ее доминантой оставался Крестовоздвиженский храм, окруженный тремя миниатюрными часовнями.

Церковь Воздвижения Креста Господня в Орле. Нач. ХХ века

Любопытно, что практически напротив православного храма в конце XIX века находился еврейский молельный дом, если верить данным карты города, напечатанной в известном орловском издательстве Шемаева ⁶. По периметру площади был расположен ряд городских усадеб, от которых сегодня практически ничего не сохранилось. Тем ценнее оставленное Надеждой Евсеевной воспоминание о своем первом жилище:

«…флигель, соединенный с главным белым каменным домом одной площадкой. С этой площадки были к нам и главному дому черные хода. Квартира имела парадный [вход], но тоже со двора, при том оба входа шли по одной линии, между ними 5 или 6 окон. С площадки попадали в сени, а оттуда в большую теплую кухню с русской печью, за которой в узком закоулке спала прислуга. Из кухни проходная комната, оттуда две двери, налево небольшая комната – спальня сестер, несколько поодаль посредине центральной стены дверь в столовую. Эти три комнаты с одним окном. За столовой большая комната с тремя окнами – зала, из нее налево спальня родителей и вторая дверь в маленькую комнату, ведущую в парадную и прилегающую к ней таким образом, что, когда становишься в первой комнате и смотришь в дверь центральной стены, получалось впечатление анфилады, правда, небольшой, но очень уютной. Видимо, это детское впечатление и привело любовь к такому устройству квартир»^2 7.

Марк Шагал. У дедушки. Лист из «Большого альбома». 1911–1912

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых

Много лет спустя, выбирая помещения для своего Художественного бюро, Добычина действительно останавливалась на подобных анфиладных планировках квартир, что как нельзя лучше подходило для устройства выставок и вечеров.

Гинда-Нека происходила из еврейской семьи, ни к наукам, ни к искусству никакого отношения не имеющей. Ее отец и мать родились в городе Влодава Седлецкой губернии. Сейчас это территория Польши, граничащая с Западной Белоруссией и Украиной. Шия Нухимович Фишман был призван на военную службу в возрасте 28 лет, уже будучи женатым, что казалось достаточно необычным для того времени. В царскую армию преимущественно набирали совсем юных еврейских мальчиков. Николай I подписал указ о распространении на евреев воинской повинности в 1827 году^3 8. Ежегодно еврейские общины должны были рекрутировать по десять здоровых 12-летних подростков с каждой тысячи своих сограждан. Эта норма была выше, чем у христиан, из числа которых в армию брали по семь рекрутов с тысячи человек раз в два года и только по достижении 18-летнего возраста. Военная служба для евреев уподоблялась некой «воспитательной мере» для подавления «фанатизма не поддающейся влиянию народности»⁹. Предполагалось, что в казарме еврейский солдат, оторванный от родной среды и принуждаемый командирами, волей-неволей откажется от прежнего образа жизни и в конце концов перейдет в христианство. С 28-летним Шией Фишманом подобного не произошло. Он не брал в рот ничего из солдатской пищи, кроме хлеба, воды и соли, «совершенно игнорируя любое наказание, не пропускал ни одной молитвы, несмотря ни на какие переходы». Со слов отца Добычина рассказывала, что его постоянно сажали в карцер за разные провинности, в том числе из-за того, что он отказывался что-либо делать в субботу, повторяя раз за разом: «Шабес». Ситуация усугублялась тем, что Фишман не знал ни одного слова по-русски, когда попал в армию, и до конца дней своих плохо изъяснялся на неродном ему языке. Его отправили служить в город Орел, куда на втором году отбывания воинской повинности к нему приехала супруга, только что потерявшая первого ребенка и пережившая пожар, в котором погибло все их скромное имущество. Фрейде Гейла всю жизнь считала свой брак мезальянсом. Когда ее выдавали замуж, она уже осталась сиротой и некому было позаботиться о ее интересах. Тем не менее, будучи верной женой и последовав за супругом, она смогла снять угол и подрабатывала мелкой торговлей, чтобы содержать их обоих. У супругов завязались контакты с местной еврейской диаспорой, которая подкармливала их кошерной едой и периодически давала Шие Фишману возможность заработка. Постепенно их положение улучшилось, и по окончании службы семья смогла открыть собственное дело. Сначала это был пошив мешков для зерна, а через какое-то время – небольшая суконная фабрика. По воспоминаниям Надежды Евсеевны, отец отличался добротой и щедростью к чужим людям, а также был человеком доверчивым, что подводило его в бизнесе. Обманывал его компаньон, некий Пимус, который запомнился маленькой Гинде как человек, приносивший беды в их семью и слезы матери.

Марк Шагал. Возле лавки. 1914–1915 (?)

ГМИИ им. А. С. Пушкина

Младшая из трех дочерей, Гинда-Нека росла болезненным ребенком, буквально боготворившим своего отца. Она восхищалась его внешним видом и характером, которые описала десятилетия спустя:

«Среднего роста, сутулый, я помню его уже с проседью, черные гладко лежащие волосы с пейсами, которые спускались прямо на каштановую вьющуюся бороду, причем я всегда у него спрашивала, почему волосы на голове прямые и мягкие, а в бороде вьющиеся и жесткие. <…> Прямой греческий нос, широко открытые зелено-карие глаз. Очень красивые брови и ресницы. Но что хорошо было в этом лице, это глаза и рот. Выражение скорбной, глубокой доброты, жалости в обычно спокойном состоянии. Безудержного разудалого огня веселья в большие еврейские праздники от одной-двух рюмок вина, сверкающие искры молний в гневе, но никогда я не видела жестокости в глазах его. Его любовь к животным была легендарна. Лучшие коровы были у нас. Кормление коров – священнодействие. Пища заготовлялась под его наблюдением или им самим. Как только корова проявляла апатию, левой рукой отец обнимал ее за шею, открывал ей рот и правой вкладывалась пища. <…> Я помню такой случай: заболела одновременно я и корова, около меня мать, отец около коровы и на мой болезно-обиженный вопрос, кто ему дороже, он с такой кротостью и любовью объяснял мне, что ведь корова пожаловаться не может, сказать не может, что от природы она создана так, что боль она чувствует и т. д., этого объяснения было достаточно, при чем говорил он очень мало, больше глазами поразительной выразительности».

Маленькая Гинда-Нека не была обделена вниманием во время болезней. Одну из самых опасных и затяжных она перенесла в возрасте 5 лет, когда подряд заразилась скарлатиной и дифтерией. Физическая слабость и болезненность, преследовавшие ее всю взрослую жизнь, видимо, были последствиями осложнений от этих детских инфекций. Когда девочка тяжело болела, мать не отходила от ее кровати, доводя себя до истощения и обмороков. От иного общения Гинда-Нека была изолирована, сестры могли лишь заглядывать в замочную скважину ее комнаты. В остальное время ближайшим ей человеком, «воспитательницей и питомицей», была средняя сестра Соня, которой часто поручалось присматривать за Гиндой-Некой. Будучи на семь лет старше, Соня имела уже свой круг друзей и свои интересы, но постоянно вынуждена была отказываться от них ради младшей сестры; за такие жертвы той, конечно, доставалось. Еще одним спутником детства была подруга, внучка владельца дома; с ней они проводили много времени на приусадебном участке, засаженном кустами малины и плодовыми деревьями.

Марк Шагал. Сестра заплетает бант Марьясе. Лист из «Большого альбома». 1911–1912

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых

Из-за болезней Гинда-Нека получала домашнее образование. К ней регулярно приходила учительница, привившая ей любовь к чтению и игре на пианино. Позднее недолгое время она посещала реальное училище. Одна из подруг Добычиной, Рая Киссин, писала ей в 1910 году с большой нежностью:

«Часто, сидя в лесу или на берегу реки, я вся, вся, всем своим существом, всеми мыслями переношусь в далекое прошлое, в счастливое время детства и юности, и всегда встаешь передо мной ты, ты, моя милая, моя славная Надя! То ты помогаешь мне, когда я хожу в училище, то занимаешься со мной музыкой, то читаешь что-нибудь интересное и вызываешь любовь ко всему изящному и красивому – то ласкаешь и утешаешь в тяжелые ужасные минуты после смерти отца» ¹⁰.

Жизнь семьи Фишман шла согласно еврейскому традиционному укладу, при этом со стороны отца, Шии Нухимовича, это было не просто внешнее следование традиции, а глубокая и искренняя вера. Добычина вспоминала, как во время одной из ее болезней отец, услышав от врача, что девочка может не дожить до утра, провел в ее комнате целую ночь в молитве, ни разу не взглянув на ребенка. Вошедший утром в комнату доктор увидел, что состояние больной улучшилось, и обратился к Шии Фишману со словами: «Что, твой Бог сильнее наших знаний?» Другой яркий случай произошел, когда Гинда-Нека была уже старше. В городе начался пожар, горели ближайшие кварталы, к дому, где они жили, примыкали деревянные склады, в которых хранился легко воспламеняющийся товар отца. Когда Гинда-Нека с матерью прибежали из гостей и вся семья в панике металась, собирая ценные вещи в доме, отец стоял посреди двора с запрокинутой к небу головой в ермолке и молился. Приехавшие пожарные хотели заливать склады водой, чтобы предотвратить распространение на них огня, но он не дал, сказав: «Будет гореть, значит, чужое». Поразительно, что тогда все осталось цело. Такая религиозность, конечно, влияла на атмосферу в доме. В одной из поздних дневниковых записей Добычина, проходя через тяжелый жизненный период, пыталась осознать себя и свою жизнь, оттолкнувшись от образов прошлого, впрочем, быстро переходя к эмоциям дня настоящего:

«Переоценка детства, которое мною было ограждено болезненной неискренностью и при первом строгом анализе это оказалось царство мистицизма, боязни, всяких лишений, вечная болезненность, отсутствие планомерного воспитания – все было под запретом страшного бога, наказаний. Наказания также поспешно менялись на страстную ласку. Все это урывками, всем было некогда. Все любили друг друга, но никто не вникал в переживания другого, а на ход “пихали” друг друга в уже веками сложившуюся сухую злую беспощадную догму. У всех вечно озабоченные лица. Всякий детский громкий смех в лучшем случае вызывал недоуменный взгляд… А вечные драмы у мамы с отцом из-за денег. Вечное папино “раздавание” из состояния мамы, когда ночью приходилось ей красть этот рубль на завтрашнюю кормежку детей. Утренние сцены по этому поводу. Лгун ребенок – лучше мертвый. Каким страшным методом, каким жутким калечением это сказалось хотя бы на мне. Ведь иногда… мне хочется соврать, а разве я не вру? Вру! Но единственно, что можно сказать – никогда во имя материальных благ! Но и то это происходит потому, что нет у меня твердой линии понимания благ» ¹¹.

Неизвестная, Гинда-Нека Фишман (Н. Е. Добычина) и Рая Киссин. Конец 1890-х

Отдел рукописей РГБ

Отец был очень строг в вопросах морали. Однажды по ошибке, уличив Гинду-Неку во лжи, он жестоко выпорол ребенка. Чтобы девочка осталась дома и не капризничала, мать дала ей выдуманное поручение следить за помощницей по дому, о чем Гинда-Нека не преминула сообщить женщине, когда та пришла. Это спровоцировало скандал, и разъяренный отец набросился на младшую дочь, обвиняя ее в наговоре. Для Шии Нухимовича было важно доверие к людям, работавшим на него, и хорошее к ним отношение. Вмешательство Сони спасло девочку, но, как она сама потом писала, «обида была слишком велика и осталась на всю жизнь».

Подобные переживания детства, безусловно, формируют характер и отношение к жизненным ценностям. С одной стороны, большую роль в этом играл пример отца, который отличался честностью, добротой и бездумной щедростью к чужим людям: давал в долг, не ожидая возврата денег, и часто проигрывал в карты. С другой стороны, она вспоминала, что отец был крайне скуп по отношению к себе и своим близким, а мать жила в постоянном страхе потерять нажитое, особенно имея на руках трех дочерей на выданье, для которых нужно было приданое. Возможно, этот страх привел к начавшейся у матери нервной болезни, что делало обстановку в доме еще более напряженной. Если к матери Надежда Евсеевна испытывала сочувствие и жалость, то отец вызывал у взрослеющей дочери более сложную гамму чувств. «Странные были отношения между нами, – вспоминала она, – мы обожали друг друга и спокойно не могли говорить друг с другом». С самого юного возраста Гинда-Нека училась проявлять упорство и добиваться своего, вступая в конфронтацию с упрямым Шией Нухимовичем.

Когда девочки выросли, финансовое положение семьи оказалось не столь прочным из-за ряда авантюр отца. Самым правильным решением было бы удачное замужество, как произошло со старшей дочерью Любой, являвшейся, по словам Добычиной, «кумиром всей семьи». Много десятилетий спустя Надежда Евсеевна вспоминала день свадьбы, торжественность которого поразила ее маленькой девочкой:

«Летний августовский вечер, двор, усыпанный хрустящим желтым песком, с лестницы второго этажа спускаются люди со свечами и идут благословлять молодых, стоящих во дворе под шатром. Какие-то благообразные евреи с красивыми лицами, окладистыми бородами, с длинными закрученными пейсами, в меховых бобровых шапках с бархатными верхами. Женщины в темных туалетах наглухо застегнутых – не помню ни одного декольтированного платья. И моя сестра в белом атласном платье, в белой фате производила впечатление ангела…» ¹².

Отец благоволил мужу Любы, Якову Граевскому. Он происходил из образованной еврейской семьи, отличался религиозностью, при этом был предприимчив. Однажды Яков купил механизм для расчесывания пеньки и поставил его в сарае при доме. Тогда же он застраховал все имущество, и буквально через несколько дней случился пожар. Несмотря на любовь и доверие к зятю, вспыльчивый Шия Фишман метал гром и молнии, хотя, как выяснилось, злого умысла Якова в произошедшем не было: в жаркий июньский день во время расчески пеньки вылетела искра и воспламенились опилки. После этого происшествия благосостояние главы семьи ухудшилось, и частично все жили на средства от созданной Яковом и носившей его имя фабрики – «Паровой фабрики Хлопка льняного, Ваты и Бичевы». В юности Гинда-Нека нередко писала письма на бумаге с фирменным знаком именно этого предприятия.

Марк Шагал. Ритуальная уборка. Раввин. 1914

Частное собрание

Из ярких и приятных воспоминаний детства остались религиозные праздники, которые всегда широко отмечались в семье. К самому значительному из них, Песаху, приготовления начинались сразу после Пурима: мыли бочки, делали свекольный сок и изюмное вино, и, наконец, наступало время главного:

«Самая отдаленная комната вымывалась буквально вся, оттуда выносилось все, и когда мама говорила: “готово!”, комната запиралась, и мы уже знали, что завтра в 5 утра отец и мать уйдут “в подряд” печь мацу. Раз и мне пришлось быть в этом “подряде” и, собственно, для меня совершенно непонятно, откуда взялась версия о крови русского ребенка. Папа и мама стоят при том, как замешивают тесто, вода, мука, соль, довольно крупное тесто разрезают на небольшие кругляшки и раздают тут же стоящим русским и еврейским женщинам на раскатку скалкой круглых лепешек (гордость хозяйки тонких как папиросная бумага), после этого таким круглым резцом проводят по тесту с двух сторон и получается лепешка правильно прорешетчатая. Все делается на глазах у всех. Может быть, в еврейских местечках, где много еврейской бедноты, естественно дают заработать еврею и там не бывает русских?» ¹³

Марк Шагал. Повозки. Ок. 1908

ГМИИ им. А. С. Пушкина

К празднику все мылось и убиралось, девочкам шили новые платья и покупали обувь. Родители надевали на себя все лучшее и вместе с детьми и гостями садились за праздничный стол, на котором были расставлены разные необычные яства: зеленый лук, натертый хрен, толченые орехи. Гинда-Нека знала, что они символизировали «опресноки, которые евреи ели, проходя через пустыню». Застолье продолжалось бульоном и фаршированной рыбой. По субботам стол также отличался разнообразием. Вся еда, разумеется, готовилась заранее. Семья строго следовала всем религиозным обычаям. Им не пришлось жить в черте оседлости, как положено было большей части еврейского населения Российской империи, так как отец Гинды-Неки отбыл рекрутскую повинность. Несмотря на всю традиционность их уклада, Добычина с детства росла в достаточно открытой среде, видела быт всего городского населения и в распахнутые окна своей комнаты слышала мелодичный звон колоколов упоминавшегося выше Крестовоздвиженского храма, приводивший ее в восхищение. Никогда не забывая о своем происхождении, Надежда Евсеевна научилась чувствовать себя вполне комфортно в любой обстановке, отличной от той, в которой провела ранние годы своей жизни.

Глава 2
Его высокоблагородие Петр Петрович

Гинда-Нека познакомилась с Петром Добычиным в октябре 1900 года. Обстоятельства этого знакомства нам известны благодаря дневниковой записи, сделанной Добычиной, вероятно, в 1918 году. В трудный для себя период, затронувший и личные отношения, она намеренно обращается к описанию первой встречи с мужем:

«Осень. Главная улица провинциального города. Воскресный день. Вся учащаяся молодежь гуляет бесконечное число раз вверх и вниз по главной улице. Легкая стрельба глазами между гимназистками и гимназистами, реалистами и кадетами. Грязь под ногами, несколько прохладно, небольшой ветер, легкий дождик – очень неприятный временами… Среди “табуна” мое внимание привлекает небольшой, толстенький, беленький с небольшими, но поразительно добрыми – чистыми глазами. Возможно, мое внимание привлек именно он, ибо сопровождавший меня молодой человек остановился с ним переговорить о свидании: 23 октября на благотворительном вечере».

Конечно, Гинда-Надя⁴ пошла на этот вечер, где молодые люди наконец заговорили друг с другом: по ее воспоминаниям, они вели легкую остроумную беседу ни о чем, стремясь показать себя в лучшем свете. «Очень хитро это в природе устроено – глазами пишут самые сильные страницы своей жизни, языком болтают всякий вздор», – так Добычина прокомментировала этот эпизод в своем дневнике.

Марк Шагал. Зеленые любовники. Сер. 1910-х

Частное собрание

Ее будущий супруг сохранил все письма и любовные записочки, полученные от невесты в первые годы их связи. Самая ранняя из них написана накануне 16-летия девушки: это было приглашение прийти к ней в день ее рождения 28 октября. Уже в этих первых строках чувствуется разрыв в социальном статусе, который долгое время препятствовал воссоединению влюбленных. Конверт адресован «Его высокоблагородию Петру Петровичу». Отец Петра, занимавший должность начальника Канцелярии Орловской губернии, получил дворянство по службе. Рано осиротевший Петр Добычин (отец умер за несколько месяцев до его рождения, а мать ушла из жизни, когда мальчику было всего 7 лет) воспитывался родственниками и в 1899 году перебрался к старшему брату Вадиму в Орел, где поступил в 7-й класс гимназии. Гинда-Нека кокетливо замечала, что «ни хоро́м, ни лакеев» у них нет, а рождение свое она не справляет, «кто заходит из знакомых, тот и приходит». Вполне вероятно, первые встречи Гинды-Неки и Петра проходили под видом уроков, которые гимназист давал юной девушке у нее дома. Довольно быстро и бурно развивавшийся роман приходилось скрывать прежде всего от родных Гинды-Неки, которая опасалась, что кто-то заметит их держащимися за руки или узнает о ее обращении к Петру на «ты».

Гинда-Нека Фишман (Н. Е. Добычина). 1902

Отдел рукописей РГБ

Петр Добычин. Конец 1910-х (?)

Отдел рукописей РГБ

Письма, бережно сохраненные Добычиным, очень откровенны. Гинда писала о том, как скучает в разлуке и мечтает быть вместе. В то же время она уже демонстрировала те качества, благодаря которым сформируется через десятилетие «добычинский круг» поклонников и почитателей, с некоторыми из них у нее завяжутся более близкие отношения. В одном из писем 1901 года, обращаясь к жениху, Гинда-Нека признавалась:

«Ты знаешь ведь мои привычки, я люблю поговорить со многими, пошутить, но конечное и главное это остаться с тобой наедине, поделиться впечатлениями, даже, если хочется, понежничать, но, Петя, ведь право невозможно не нежничать с человеком, которого любишь, как-то невольно рука гладит волосы, губы соприкасаются с губами любимого человека» ¹⁴.

В этих строках одновременно и страстность, и кокетство, и некая рассудочность, удивительная для ее юного возраста. Молодые люди понимали, что скоро им предстоит разлука не только на праздники, в которые Петр уезжал с братом к дяде и тете в Новгород-Северский. Добычин планировал поступать в университет в Москве или Петербурге, и Гинда-Нека писала, что единственный ее шанс воссоединиться с ним – это также поступить в какое-то учебное заведение. Как свидетельствует ее переписка с орловским поклонником Николаем Колышкевичем, мечты о продолжении учебы и поездке в Петербург зародились у Нади еще до знакомства с Петром ¹⁵. В первый год их романа с Добычиным в ней окончательно созрела решимость оставить родной город и привычную жизнь и последовать за женихом, чтобы учиться и работать рядом с ним. В ее ситуации сделать это было не так просто. Необходимо было заручиться хоть какой-то поддержкой семьи, уговорить отца отнести на подпись письмо о благонадежности, а главное – быть принятой в то или иное учебное заведение.

По циркуляру о приеме евреев в средние и высшие учебные заведения, принятому в 1887 году, число учеников из еврейских семей в местностях, входящих в черту постоянной оседлости, должно было составлять 10 %, в других местностях – 5 %, а в Санкт-Петербурге и Москве – всего 3 % от всех учащихся. В последующие годы эти нормы в некоторых случаях нарушались, например в провинциальных высших учебных заведениях, испытывавших недобор студентов. Однако в столицах доступ к образованию для детей и молодежи еврейской национальности и иудейского вероисповедания был значительно затруднен, и Гинда-Нека не могла не знать об этом. В семнадцать лет ее уверенность в успешности своих начинаний была не столько признаком силы характера, сколько проявлением юношеского безрассудства. Однако твердости и упорства будущей Добычиной было не занимать, свидетельством чего являются ее подписи в конце пространных писем к Петру от 1901 года: «Твоя любящая уважающая тебя очень настоящая невеста и будущая жена Надя». Кроме того, желанию оставить родной дом способствовали непрекращающиеся семейные конфликты и удушающая атмосфера. Надя сетовала на необходимость соблюдения принятых норм и устоев еврейской семьи и, нарушая их, украдкой писала письма в шабат. Ей не нравились расспросы близких, заметивших ее романтические отношения, или возмущение матери, увидевшей, что она носит на шее часы на цепочке, принадлежавшие, видимо, Петру. Весь 1901 год прошел в ссорах с матерью и попытках убедить отца, что она способна самостоятельно прожить в столице на сумму, не превышавшую 50 рублей в месяц. Отец то соглашался, то шел на попятную, но и дочь проявляла незаурядный талант переговорщика, который пригодился ей в будущем. Она убеждала его подписать необходимые бумаги, чтобы послать их в учебное заведение, которое может еще и ответить отказом, а кроме того, по ее словам, не следовало беспокоиться о деньгах, ведь «если Бог помогает на кашу, он уже помогает и на масло».

Надежда Добычина с сестрой Соней и ее дочерьми в окружении молодых людей. Орел. Сер. 1900-х

Частное собрание

Родители могли быть против отношений Гинды-Неки с Петром Добычиным не только в связи с национальным и религиозным вопросом, который, конечно, стоял на первом месте. Еще одним поводом для беспокойства стали бы его политические убеждения, если бы они были о них осведомлены. В письмах 1901–1902 годов Добычина вскользь упоминала о том, что Петр ходил на сходки, писала, что она не против, но волнуется, прежде всего, за его здоровье. В первые годы XX века Орел был городом достаточно реакционным и консервативным. Подобными настроениями местного населения пользовалось правительство, ссылая туда представителей революционных партий из столицы. Старший брат Петра – Вадим Добычин – именно таким образом оказался в Орле после ареста в Москве за печать нелегальной литературы, в то время как еще один его брат – Николай – был сослан в Елец. Конечно, ссыльные становились источником распространения марксистских идей среди местных молодых людей. В 1894 году в Орле был образован кружок, объединявший учащуюся молодежь. Первоначально деятельность кружка не выходила за рамки собраний, на которые приходили ссыльные, находившиеся под надзором полиции, представители городской интеллигенции и интересовавшиеся марксизмом гимназисты. Революционер Борис Перес характеризовал подобные встречи кружка следующим образом: «Вечеринки эти всегда включали в свой порядок дня какой-нибудь доклад по экономическим вопросам, затем немного пива, пения и немного разговоров общих и группами» ¹⁶. Однако вскоре участников «вечеринок» перестало удовлетворять подобное времяпрепровождение, и они перешли к действиям – пропаганде среди рабочих. В начале 1898 года молодые орловцы пытались встать во главе рабочего движения на Брянском рельсопрокатном заводе. Это не сошло им с рук, началось расследование, которое закончилось арестами и судом в 1901 году. Надя и Петр общались с представителями орловской молодежи, участвовавшими в агитации и осужденными за нее. Среди близких друзей был Яков Дубровинский, младший брат ссыльного революционера и корреспондента «Искры» Иосифа Дубровинского. Надя принимала ухаживания Якова, также среди ее поклонников числились его брат Семен и их друг Николай Колышкевич. В конце 1901 года Яков был арестован. Дальнейшая его судьба – подпольная борьба, ссылки, участие в Гражданской войне – сделали из него героя революции, в честь которого в советское время называли улицы в городах. Петр Добычин не был столь вовлечен в освободительное движение, однако хранил у себя запрещенную литературу, в том числе «Искру». Случайным образом ранец с книгами и газетами был обнаружен в саду дома, где он жил в Орле. Петра отстранили от занятий в гимназии, но благодаря заступничеству предводителя местного дворянства ему было разрешено держать экзамены на получение аттестата, в котором за поведение была выставлена оценка «четыре», что являлось препятствием к поступлению в университет. Более того, по обвинению в хранении нелегальной литературы Петр все же отсидел несколько недель в орловской тюрьме. Все эти события пришлись на самое начало романа Петра и Нади. Конечно, молодой человек делился с ней своими идеями и интересами. Тема студенческого движения начала звучать лейтмотивом многочисленных посланий Нади жениху из Санкт-Петербурга, куда ей наконец удалось уехать в январе 1902 года. В тот период Петр жил у своих родственников в Новгороде-Северском и искал возможность поступить в университет, а Надя пыталась устроиться в столице.

Джованни Батиста Пиранези. Руины зала Золотого дома Нерона, называемого Храм мира. Открытка. Ок. 1910

ГМИИ им. А. С. Пушкина

Стремление Гинды-Неки покинуть родительский дом в шестнадцатилетнем возрасте было связано одновременно со страхом потерять жениха и быть насильно выданной замуж за другого. В это время на ее глазах разворачивалась аналогичная драма в жизни ее сестры Сони, которая вскоре сдалась на уговоры и стала женой нелюбимого человека. Гинда-Нека практически бежала в Санкт-Петербург в сопровождении друга, студента Технологического института Николая Колышкевича, который обещал приглядывать за ней и помогать во всем. Официально объявленной целью поездки стала сдача экстерном экзамена на аттестат гимназии. Свидетельство о получении гимназического образования позволило бы девушке искать работу учительницы, пытаться поступить на какую-то другую службу или продолжить учебу. В письмах своему жениху она твердо заявляла, что мечтает об их свадьбе, но предлагала не торопиться заводить детей, так как хотела учиться и работать. В Орле, не окончив гимназию, Гинда-Нека могла подрабатывать за прилавком винной лавки у знакомых, о чем упоминала в одном из писем. Разумеется, аттестат открыл бы ей более широкие возможности. В скором времени выяснилось, что в государственной гимназии еврейкам не разрешено держать экзамен, а в частной требовалось за месяц подать прошение, чтобы получить разрешение сдавать все предметы, кроме иностранных языков, которых Надя тогда не знала.

В этот свой первый приезд Надя упорно искала возможности осуществить задуманное, однако не меньше ее занимали различные стороны столичного быта. Ее письма к Петру полны ярких впечатлений, здесь «все ей ново», а поэтому случались незапланированные траты: приобретено, вероятно, первое художественное произведение в ее жизни – изображение некой «картины» Пиранези, про которую ей рассказывал жених. Чтобы поддержать здоровье, Надя пила молоко «на 10 копеек в день», ходила к врачам, что тоже стоило недешево. Но главное – Надя очень быстро погрузилась в интересовавшую и влекущую ее бурную жизнь радикально настроенной молодежи, о чем регулярно отчитывалась жениху. В письме от 20 января 1901 года она рассказывала:

«В Тех. инст. [Технологическом институте] сегодня выборы, каждый курс должен выбирать себе старосту, но студенты не хотят допустить выборов, ибо на обязанности старост лежат довольно некрасивые дела, как подсматривать нет ли чужого народа, т. е. студентов других курсов, на выборах и собраниях своего курса, т. е. шпионить, еще быть на посылках у начальства к студентам и наоборот, так как вышло положение такое, если студенту что понадобится к начальству, он должен обратиться к старшине, а последний уже идет к начальству. Ну вот потому то и галдеж. Студенты очевидно в повышенном настроении. Вышло предостережение, где говорится, что если студенты 1-го курса будут волноваться, то они исключаются из своего учебного заведения, и вновь могут поступить в августе, на правах вновь поступающих, студенты же остальных курсов будут оставлены на второй год. Как мне хочется, чтобы ты здесь отучился, ты прямо преобразился бы. Такой жизнью веет здесь, а там тухлятина».

События, свидетелем которых оказалась Надя, были продолжением студенческих волнений, начавшихся в 1899 году в связи с недовольством учащихся университетским режимом. Поводом для протеста послужил правительственный запрет на традиционные студенческие празднования в честь дня основания Петербургского университета – 8 февраля. Градоначальник и министры посчитали, что студенческие гуляния и совместные с профессурой чаепития ведут к беспорядкам и должны быть предотвращены. Именно такое решение в итоге привело к беспорядкам и столкновению с полицией 8 февраля, после которых студенты Петербургского университета решили объявить «обструкцию» своему учебному заведению, отказаться от посещения лекций и «закрыть» его. Вскоре волнения перекинулись и на ругие высшие учебные заведения. В феврале 1899 года была создана официальная комиссия во главе с военным министром П. С. Ванновским, который в марте 1901-го стал министром народного просвещения после убийства его предшественника бывшим студентом Московского университета. В подготовленном к маю докладе императору Ванновский сделал выводы о виновности как студентов, так и ректора и профессоров в февральских беспорядках и предлагал внести изменения в университетский устав 1884 года и легализовать деятельность различных студенческих организаций неполитического характера. Однако параллельно с этим готовились и репрессивные меры. Еще в июле 1899 года были приняты Временные Правила о воинской повинности воспитанников высших учебных заведений, виновных в учинении беспорядков. Подобные нововведения выглядели своего рода попыткой возвращения к временам Николая I, но эпоха наступила иная, и отправка студентов на военную службу послужила лишь возбудителем протестов не только в студенческой среде, но и в других слоях населения ¹⁷.

В 1901 году в Петербурге студенческие выступления усилились в связи с исключением «за беспорядки» из Киевского университета 183 студентов-обструкционистов. Солидарность с киевскими товарищами проявили сначала учащиеся Петербургского университета, а потом и других высших учебных заведений, включая Технологический институт, где учился Николай Колышкевич. Надя очень эмоционально воспринимала происходящее:

«…сегодня ночью арестовали 14 тех. [технологов – студентов Технологического института] разных курсов, но вероятно, этим дело не ограничится. 10 сходка у тех. Но что будет? Также резня, зверские усмирения! Да что же это такое! Неужели только произвол и насилие! Так вот каков девиз монархии. Знаешь, в груди что-то могучее сейчас живет, что рвется прямо наружу… Но я уверена, что правительство возьмет верх: 1. Лучшие силы переарестуют; 2. Войско всегда к их услугам; 3. Часть населения на стороне правительства… и опять получится резня… отсюда убитые, раненые. Неужели протест нельзя выразить как-нибудь иначе? <…> мне все кажется, что протест больно дорого обходится для “общества” и лучшие силы умирают, умирают молодыми, еще не много сделавши на своем веку… Вот кажется, сама бы пошла бы вперед, но только чтобы моя смерть стоила 10 лучших их сил» ¹⁸.

Видимо, общественно-политические вопросы и экономические проблемы часто обсуждались в кругу, куда попала юная Надя, оказавшись в Петербурге. Она начала активно интересоваться соответствующей литературой, читала критические статьи Чернышевского за 1854–1861 годы из «Современника», статьи по политической экономии Туган-Барановского, напечатанные в журнале «Мир Божий», и «Политическую экономию» Богданова. Конечно, затрагивая эти темы в письмах жениху, который также советовал ей подобное чтение, она как будто пыталась вырасти в его глазах. С другой стороны, очевидно, что социально-политическая проблематика ее интересовала больше, чем те предметы, что необходимо было готовить к экзаменам на аттестат гимназии.

В Петербурге Надя посещала театры. Особенное впечатление на нее произвела пьеса С. А. Найдёнова «Дети Ванюшина». Ей казалось, что показанная со сцены история большой, но разобщенной семьи купца и удушающая атмосфера его дома похожи на ее собственную жизнь, к которой она совсем не хотела возвращаться. Однако в первый ее приезд именно студенческие волнения и арест Николая за участие в них вынудили Надю уехать в Орел. Кроме того, финансовой поддержки, получаемой ею от жениха, едва хватало на жизнь в столице. В апреле будущая галеристка Добычина собралась назад, чтобы успеть к Песаху ради матери, для которой «праздник не будет праздником» без дочери.

Следующие месяцы жизни дома стали для Нади очень напряженными. Родители и старшая сестра не могли принять и поддержать ее выбор. Записавшийся в октябре 1902 года в университет города Юрьев Петр едва ли имел достаточно средств, чтобы обеспечить их совместную жизнь. Требовалось настоящее упорство и уверенность в себе, чтобы осенью вновь попытать счастье в Петербурге. В октябре Добычиной удалось сдать экзамены на аттестат зрелости в 6-й мужской гимназии и подать документы на биологическое отделение курсов Лесгафта, как она и планировала. Высшие женские курсы Лесгафта и им подобные были единственным вариантом получения аналога высшего образования для женщин до 1896 года, когда девушки были допущены к обучению в университетах. При содействии Петра Францевича Лесгафта, выдающегося ученого, в 1882 году при женской гимназии М. Н. Стоюниной были открыты двухгодичные Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования, на которые принимали девушек, окончивших средние учебные заведения. С 1896 года курсы обрели статус автономного учебного учреждения, а с 1898 года было получено разрешение на трехгодичный срок обучения. Более того, вольнослушательницей могла стать практически любая желающая, не требовался даже аттестат о получении среднего образования. Курсы Лесгафта давали возможность изучать естественные науки не только девушкам русской национальности, но и еврейкам, чем многие воспользовались. При наличии разрешения на пребывание в столице девушки могли подавать документы для посещения занятий, что и сделала Добычина.

«Дорогой Пусика! Наконец получилось разрешение и я завтра выезжаю в 10 ч. веч. Итак пиши в Киев на адрес Вадима…» Письмо Нади Фишман Петру Добычину с отметкой тюремной цензуры. 1903

Отдел рукописей РГБ

Про ее жизнь в Петербурге в 1903 году нам известно крайне мало. По всей видимости, получив свидетельство о сдаче экзаменов, Надя начала посещать лекции и довольно быстро втянулась в сообщество молодых, радикально настроенных «лесгафтовок», с которыми поддерживала дружеские отношения в последующие годы. Петр Добычин в этот период также находился в столице и, вероятно, принимал участие в деятельности революционных организаций. В апреле разразилась катастрофа: Надя и ее жених были арестованы по обвинению в пропаганде среди кронштадтских моряков и помещены в Дом предварительного заключения. Скорее всего, Надя сама не понимала, что тогда произошло. В письме Добычину в тюрьму она писала, что его няне в Орле новость сообщили, но он должен сам ей все объяснить, «ибо я ровно, кроме того, что ты сидишь – ничего ей сообщить не могу». Она не возражала против политической активности Петра, а он, единожды попав под надзор, уже находился в поле зрения петербургских жандармов. Что же касается ее собственной вовлеченности в общественно-политическую борьбу: одним из косвенных свидетельств этого являются несколько писем от соучениц Нади по курсам Лесгафта, в которых те выражают сочувствие ее положению и упоминают ее подруг по несчастью, также арестованных в это время. Надя провела в заключении 18 дней. Сидевшая вместе с ней девушка в записке к уже «выпорхнувшей» на волю Наде писала, что та оставила о себе «добрую память» и тюремная фельдшерица очень тепло отзывалась о ней, правда, ругая за курение (эта дурная привычка сохранилась у Добычиной до конца жизни). Несмотря на сложные отношения в семье, Фрейде Гейла Фишман поспешила из Орла на помощь болезненной и физически слабой дочери, у которой в тюрьме резко обострилось заболевание легких. При содействии Орловского землячества Гинду-Неку удалось освободить, но она отказывалась ехать домой, пока ее жених находился в заключении, и собирала ему передачки с чаем, конфетами, шоколадом, зубным порошком и другими вещами. В начале лета 1903 года Надя все-таки отправилась через Орел в Киев, где о ней должен был позаботиться брат Петра Вадим, вероятно ощущавший свою долю ответственности за девушку. Предварительно она получила разрешение на пребывание на станции Боярки Киевской губернии. Летние месяцы, проведенные на даче под Киевом, помогли Наде немного восстановить силы, хотя о полном выздоровлении речи пока не шло:

«Была у доктора, прибавилось за все время, т. е. за 27 дней, 9 1/2 ф., прибавка очень значительная, но на легкие влияния не оказала и необходимо ехать в Крым, ну, конечно, это неосуществимо, а потому приходится пожалеть о том, что раньше так мало внимания обращалось на мое здоровье. Так как врач очень серьезно говорил о моих легких и сердце, то я написала об этом родственникам. Вообще мое положение не из завидных. Приближается осень… хочется, безумно хочется хоть теперь пожить вовсю. Скоро нужно будет подумать о переезде отсюда, но куда ехать? Мне бы было нужно остаться в Киеве продолжать лечение, но на что проживать? Поехать в Орел? Право, без содрогания не могу вспомнить», – писала она Петру, все еще сидевшему в тюрьме ¹⁹.

«Дорогой Пуся! Завтра в 2 ч. дня выезжаю на дачу. Мне как-то совестно, что Вадиму придется много за мной ухаживать…» Письмо Нади Фишман Петру Добычину. 1903

Отдел рукописей РГБ

Врачи ставили Наде диагноз «чахотка», но «чахотка излечимая», как уточняла она. Лечение состояло в покое и отдыхе, полупостельном режиме, хорошем питании, жизни на свежем воздухе и желательно переезде в место с подходящим для нее климатом. Как и в Петербурге, Добычиной предписывалось пить молоко и беречь себя. Она проводила много времени на веранде дачи, стоявшей посреди соснового леса. Считалось, что сосновый воздух оказывает целительное воздействие на чахоточных больных. Термин «чахотка» появился в русском медицинском обиходе в XVIII веке как калька с древнегреческого слова phthisis – увядание, иссушение: этим словом туберкулез описывали Гиппократ и Гален. Как раз последний рекомендовал в качестве лечения свежий воздух, морские прогулки и молоко. В середине XIX века больным в России также советовали минеральные воды и кумыс, о котором Добычина упоминает в письмах. До открытия в 1882 году туберкулезной палочки Робертом Кохом это заболевание считалось незаразным, но в конце XIX века были разработаны гигиенические меры по борьбе с чахоткой, и больных старались изолировать. В связи с этим Наде в период обострения болезни было бы крайне непросто жить вместе с родными или общаться с орловскими знакомыми. Месяцы изоляции на даче под Киевом были ей необходимы.

Марк Шагал. Поцелуй. 1911

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых

В 1903 году Наде исполнилось 19 лет. В этом юном возрасте она уже многое пережила и, кажется, после ареста, угрожавшей ее жизни тяжелой болезни и частично обретенной самостоятельности стала совершенно другим человеком, нежели была при знакомстве с Петром. В ее письмах жениху, освободившемуся в конце августа из заключения в «Крестах», начала звучать уже совсем иная тональность. Она настаивала, чтобы Петр получил высшее образование, чтобы наконец «встать на ноги», отказывалась приезжать к нему в Киев (куда он отправился после освобождения), пока их ситуация как-то не решится, утверждала, что категорически не желает «на чьи бы то ни было деньги жить», а хочет «сама зарабатывать, понимаешь сама, вот и все». Надя торопила Петра с поступлением в высшее учебное заведение еще и по той причине, что «женатого в университет не примут», а будучи на втором курсе, он уже смог бы хлопотать о разрешении на женитьбу. Другой угрозой, нависшей над женихом, была опасность военной службы, о чем Надя постоянно думала, вспоминая печальный опыт своего отца, а также страшась очередной разлуки. Интересно, что именно в это время в их переписке появляются упоминания участников революционного движения, с которыми Петр и Надя были связаны в Орле. Это А. Н. Рейнгардт, известный орловский адвокат и член правления комитета народных чтений (в письме Добычина называла его своим «патроном»), и заведующий сельскохозяйственным отделом губернской земской управы, высланный из Петербурга эсер И. А. Цодиков ²⁰. Оба принадлежали к верхушке еврейской интеллигенции города. Антиправительственные настроения были широко распространены среди образованных евреев Российской империи, ощущавших на себе дополнительное давление и притеснения. Сближение Петра и Нади на этом фоне кажется уже не просто юношеской влюбленностью, а союзом людей сходных общественно-политических взглядов.

В сентябре 1904 года Надя нашла возможность вернуться в Петербург и продолжить обучение на курсах Лесгафта. Она подала прошение о зачислении ее сразу на второй курс, планируя параллельно сдать девять экзаменов за первый год обучения, пропущенных из-за ареста. Надя должна была слушать лекции, ходить на фехтование и гимнастику, делать практические работы по анатомии, гистологии и физиологии, брать уроки по алгебре, тригонометрии и аналитической математике. Вся серьезность, с которой она относилась к образованию, распространялась и на дела жениха, уже потерявшего «бесцельно четыре года». «Университет необходим как достижение материального обеспечения, без этого не прожить», – увещевала Петра Надя. В Киевский университет его не приняли как «лицо, опороченное в политическом отношении», остававшаяся надежда на продолжение обучения в университете города Юрьев (Тарту) также растаяла в воздухе.

В Петербурге Добычина возобновила свои контакты с членами марксистских организаций и революционных кружков, о чем писала вскользь, но основное, что занимало ее кроме учебы, – это возможность заключения брака с Петром. Она исповедовала иудейскую веру, Добычин – православие, официальный союз между ними был возможен только в случае перехода одного из них в религию другого. Если шестнадцатилетняя влюбленная Надя витала в облаках и не так много думала о вещах практических, то, повзрослев, она осознала некую безвыходность их положения и при этом не желала отказываться от своей мечты о совместной жизни, когда им не надо будет прятаться и стыдиться. Более прагматично смотрящий на вещи Петр в одном из писем 1903 года указывал ей, что для заключения брака «надо, как тебе известно, креститься и потом обвенчаться в церкви. Фактически, вероятно, этого можно избежать, но формально ты уже будешь считаться христианкой». Надя, в свою очередь, обсуждала возможность перехода Петра в иудейскую веру:

«Впрочем, не знаю, может мне это тоже нужно. Имя Авраам – это обязательно, другого выбрать нельзя. Авраам был русским, сделался евреем, а отсюда все русские, переходящие в еврейскую религию, называются Авраамами».

Молодым людям пришлось ждать еще год, пока решение, приемлемое для обоих, не было найдено. В апреле 1905 года высочайшим повелением императора Николая II был опубликован манифест «Об укреплении начал веротерпимости», запрещавший преследование, дискриминацию и ограничение в гражданских правах по религиозному признаку исповедующих христианство подданных. Одна из четырнадцати статей манифеста позволяла «каждому достигшему совершеннолетия лицу переходить, без испрошения на то разрешения административной власти, из одной христианской религии, или христианского вероучения в другое, а из нехристианства и язычества в христианство и во всякое другое нехристианское или языческое вероучение».

Воспользовавшись этим, Петр Добычин перешел из православия в лютеранство, которое допускало брак с иудеями. Этот шаг, конечно, негативным образом повлиял на отношения Петра с его родственниками, однако позволил молодым людям наконец официально воссоединиться.

Счастливому событию предшествовала долгая разлука, когда Петр находился в Киеве и пробовал себя в литературе и публицистике, а Надя, упорно отказываясь приезжать к нему, жила в Орле и Петербурге, вновь охваченном осенью 1904 года протестным движением. В октябре в Москве проходили демонстрации и «процессии с флагами и протестами против войны» с Японией, начавшейся 27 января. Студенческие волнения и стычки с полицией продолжались в октябре и ноябре в Петербурге. Одним из поводов послужило самоубийство студента Технологического института И. М. Малышева, находившегося с июля в одиночном заключении. Быстро распространившийся слух, что молодой человек повесился из-за «дурного обращения», взбудоражил молодежь, превратившую похороны в манифестацию. Надя была избрана представительницей курсов Лесгафта на этом траурном мероприятии, на нее были возложены хлопоты по заказу цветов и венка. Все происходившее она воспринимала близко к сердцу, сочувствуя семье молодого человека.

Надя Фишман. Кёнигсберг, 1905

Отдел рукописей РГБ

28 октября руководимая Петербургским комитетом РСДРП «Объединенная социал-демократическая организация» предложила студентам начать «сходочную кампанию». Интересно, что именно на курсах Лесгафта, где училась Добычина, в сходках приняло участие большинство студентов, тогда как остальные высшие учебные заведения не отличались подобным единством. Судя по письмам Нади и Петра, они не видели большого смысла в демонстрациях, однако активно обсуждали вопросы доступного народного образования как единственно верного пути к переменам. Надя восторженно восприняла идею создания Фонда народного просвещения, о формировании которого писала петербургская газета «Русь». К инициативе присоединились другие прогрессивные издания, среди поддержавших ее было много представителей либеральной интеллигенции и профессуры (в частности, сам профессор Лесгафт), видевшие именно в недоступности образования причину бед российского общества. Члены революционных партий к этой идее отнеслись скептически. Добычина описала спор радикально настроенных курсисток с профессором Лесгафтом, а также свой собственный разговор с ним:

«…я подошла к нему и высказала мнение: что наше недоверие вполне понятно, если правительство могло так безбоязненно обмануть Финляндию, Польшу и т. д., наконец, все наши земства, откуда же, да и мыслимо ли другое отношение. И говорю, что вот если сюда войдут такие личности, как Толстой и т. д., то дело пойдет вперед. Хорошо не помню, но говорила я долго, он выслушал, взял мою руку и говорит, да, верно, и только этого я и желаю, чтобы таких-то личностей и притянуть и, если нам удастся, тогда-то дело и пойдет» ²¹.

Надя, с юных лет отстаивавшая свое право и возможность учиться, восхищалась и безмерно уважала профессора и учредителя курсов, однако процесс собственного учения шел у нее тяжело: по выражению Петра, училась она «не для знаний, а для экзаменов». Добычина, со свойственной ее энергичной натуре жаждой деятельности, отдавала себя общественной работе и дискуссиям с товарищами. В декабре ей вновь пришлось оставить учебу и Петербург: по настоянию семьи она должна была сопровождать старшую сестру Любу, отправлявшуюся на лечение за границу. Муж Любы Яков Граевский брал на себя финансирование первой поездки Добычиной за пределы России. Вероятно, кроме беспокойства за здоровье сестер, семья Фишман с помощью этого вояжа предпринимала последнюю попытку отдалить Надю от ее радикально настроенных друзей и тогда еще православного жениха. После успешно прошедшей операции Любы в Кёнигсберге отец предложил Наде оплатить ее пребывание на курорте в Мерано с тем условием, чтобы она перестала переписываться с Петром и попыталась забыть его.

Надя Фишман после лечения в Мерано с Яковом Граевским (?). 1905

Отдел рукописей РГБ

Надя хотела поправить свое здоровье и набраться сил: заболевание легких, временно отступившее, продолжало беспокоить ее всю жизнь. Кроме того, никогда не страдавшая от недостатка мужского внимания, Добычина начала серьезнее относиться к одному из своих поклонников, о чем свидетельствует их бурная переписка во время пребывания в Кёнигсберге. Отношения с Петром оказались на грани разрыва, и семья поторопилась подыскать Наде более подходящего и состоятельного жениха. В этот драматичный период в письмах Добычиной, кроме описания собственных душевных переживаний и метаний, встречаются пассажи, касавшиеся ситуации в стране и ее восприятия за рубежом:

«Здесь относительно войны очень нелепые слухи ходят, говорят, что Россия обязательно проиграет, вообще уже делят Россию (Сибирь) по частям».

И далее:

«Здешние газеты полны сообщений относительно России. Вчера в Berliner Tageblatt было напечатано письмо, озаглавленное “Спасайте Горького!” В нем говорится, что Горького хотят приговорить к смертной казни и вот они выражают свой протест царскому правительству и т. д. Подписались масса писателей, художников, скульпторов и т. д. Выражения по адресу России довольно-таки непрезентабельные. Недавно здесь студенты (русские) написали протест и послали в “Нашу жизнь” и в “Освобождение”…» ²²

Надя Фишман с сестрой и ее мужем Яковом Граевским (?). Кёнигсберг, 1905

Отдел рукописей РГБ

Известный писатель и общественный деятель Максим Горький, произведениями которого зачитывались Надя и ее орловские друзья, был арестован и помещен в одиночную камеру после печально известных событий Кровавого воскресенья 9 января 1905 года. Петр был свидетелем происходившего тогда в Петербурге и оставил подробный отчет об этом трагическом дне:

«8-го узнал о петиции рабочих и о предполагаемой подаче ее царю в 2 часа у Зимнего дворца. 9-го утром часов в 11 я был на Офицерской улице. В конце ее у Пряжки стояло десятка 2–3 матросов гвардейского экипажа с ружьями в козлах. К Пряжке меня пропустили, обратно же ни меня, ни кого-либо вообще солдаты не пускали. Я обратился к офицеру. Тот приказал меня пропустить, сказав солдатам: “всех, кто в форме, можно” (я был в студенческом пальто). Я направился к Николаевскому мосту. Здесь поражало сравнительное безлюдье и то, что движение происходило почти исключительно лишь к Васильевскому острову. Пройдя мост, я увидел разгадку этого. Улицы Васильевского острова со стороны набережной были закрыты конными и пешими солдатами. У моста тоже стояли солдаты и городовые, и последние не пускали на место никого, кроме чинов. Тем не менее, конки по набережной ходили обычным порядком. Они были переполнены главным образом рабочим людом обоего пола. Я сел на конку, шедшую через Дворцовый мост к Невскому. На всем пути по набережной была масса конных солдат… В улицах с острова виднелись толпы народа кое-где сплошными и большими массами. Проехав мост, конка стала приближаться к Дворцовой площади. Тут уже собралось много народу (было 12 часов). Движение конок было стеснено и та, на которой я приехал остановилась у Адмиралтейского проезда… Тут были кучи снега, представлявшиеся удобным пунктом для наблюдения. Я взобрался на одну из них и взглянул на площадь. Вокруг главного подъезда дворца дальше вглубь площади стояла сплотившаяся кавалерия, ближе к саду и на той стороне площади дефилировала пехота. Разъезжали небольшие отряды кавалерии и жандармов. Носились вскачь отдельные офицеры. С Адмиралтейского проспекта, дымя, проехала походная солдатская кухня. В разных местах жандармы и несколько десятков кавалеристов стали оттеснять толпу с площади. <…> Толпа то подавалась к саду, то вновь проникала на площадь. <…> Наконец на площади начальствующее лицо сделало решительное движение рукой, и тогда толпу потеснили несколько энергичнее. Скоро на площади никого не было. Отхлынули кто в сад (после чего ворота были закрыты), кто к Невскому, кто в Адмиралтейский проезд. В окружавшей меня толпе рабочих <…> изредка слышались различные предположения о том, как произойдет сама церемония передачи петиции. Но в общем настроение рабочих было более глубокое. Потом уже читая гапоновскую петицию, в которой говорилось о готовности рабочих умереть, о том, что им некуда идти и незачем, я вспоминал это настроение и сохранившиеся обрывки некоторых слышанных мною фраз. Здесь у площади слышались голоса, что “все равно помирать-то”. И здесь, как и в петиции, слова о смерти звучали не угрозой, голосом борьбы, а решимостью идти на добровольное заклание…

Было около 2 часов. Я огляделся, выбрал одно толстое дерево, на котором сидело человека 3 рабочих, и забрался. <…> Тротуар у Александровского сада по Адмиралтейскому проезду был весь покрыт народом. Со стороны площади донесся звук рожка – проиграл горнист. Я не понял значения этого сигнала, не обратил на него внимания. Почти в то же время я увидел, что солдаты, выстроившиеся против Адмиралтейского проезда, припали на одно колено и взяли ружья на прицел. Часть толпы хлынула от площади к Невскому и бросилась бежать. Многие из находившихся в саду, как бы стремясь туда, на площадь, махали картузами и платками и кричали: “Не надо! Что вы делаете?! Не надо!” – “Сейчас дадут холостой залп”, – говорю своим соседям. Но инстинктивно мы все, насколько это было возможно, укрылись за ствол дерева. Раздался сухой треск залпа. Я осмотрелся. В саду кто бежал, кто припал на снег. Солдаты оставались в прежнем положении. Я вновь укрылся за дерево. Второй залп, потом одиночные выстрелы. <…> На Невском мгновенно все притихло. Я взглянул на тротуар у сада. Там была темная груда человеческих тел – как мне казалось инстинктивно припавшая к земле… нет кровь… целые лужи крови…» ²³

На следующий день были обнародованы первые данные о жертвах: в больницы Петербурга было доставлено 76 убитых и 233 раненых, позднее эта цифра была уточнена: 130 убитых и 299 раненых. В последующие десятилетия продолжались дискуссии о количестве людей, пострадавших в этот страшный день. Высказывались предположения, подтверждавшиеся иностранной прессой того времени, что число погибших и раненых могло доходить до 5000 человек (а в некоторых источниках назывались и большие цифры).

Весной и летом 1905 года народные волнения и манифестации продолжались. Общественно-политическая жизнь страны буквально бурлила: на заводах создавались Советы рабочих депутатов, руководившие стачками и забастовками, земские деятели проводили съезды и составляли петиции и ходатайства о народном представительстве. Бастовали и военнослужащие: в июне в результате выступления матросов броненосца Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический» было убито семь человек, вслед за этим началось вооруженное восстание военных моряков Балтийского флота в Либаве. Напряжение было таким высоким, что поводом для начала манифестации могло послужить что угодно. В письме от 21 мая Петр рассказывал, как в Павловске, где он в это время жил, «была устроена интеллигентами демонстрация» во время концерта, проходившего на открытой эстраде. Публика потребовала вместо увеселительной музыки исполнить похоронный марш «по поводу гибели на войне сотен моряков». Оркестр отказался, в ответ начались антивоенные выступления. Говорившие «призывали общество к активному вмешательству во внешнюю политику с требованием немедленного прекращения войны, а также немедленного созыва учредительного собрания». Естественно, городовые и солдаты разгоняли подобные манифестации с помощью шашек и предупредительных выстрелов. Однако начавшееся народное брожение было уже не остановить. Социальные конфликты отягощались конфликтами на национальной почве. На Кавказе начались столкновения армян с азербайджанцами, продолжавшиеся в 1905–1906 годах. С июля по всей стране, в том числе в городах за пределами черты оседлости, проходили еврейские погромы, пик которых пришелся на октябрь 1905 года.

Как часто случалось с Добычиной, общественно-политические события в стране разворачивались параллельно с радикальными поворотами ее личной жизни. Летом 1905 года отношения в семье Фишман достигли высшей точки напряжения, отец отказывался отпускать вернувшуюся из заграничной поездки дочь, принимая все возможные меры, включая уговоры, слезы и физическое насилие. Надя в письмах просила Петра приехать и забрать ее из Орла или прислать за ней своего старшего брата Николая. Девушке удалось покинуть родительский дом, хотя это временное расставание далось всем нелегко. Буквально через несколько месяцев в родных для нее с детства местах произошел погром. Рабочие Орловской губернии присоединились к всероссийскому стачечному движению еще в начале года, их поддержали крестьяне, громившие имения и портившие барское имущество. В городе также случались митинги и демонстрации. Во время одной из них, проходившей 18 октября 1905 года, на Болховской улице внезапно началась драка, превратившаяся в избиение «лиц еврейской национальности». Прибывшие полицейские и казаки не смогли или не захотели остановить погром домов и магазинов евреев, находившихся в центре города. В результате один человек был убит. Всего жертв столкновений насчитывалось до ста человек, «как серьезно раненых и ушибленных, так и легко». В эту роковую ночь многие еврейские семейства в паническом страхе бежали из города. Хотя родные Гинды-Неки физически не пострадали и потом вернулись в Орел, это происшествие сильно повлияло на семью и укрепило уверенность Нади в правильности ее отъезда в Петербург и решимость начать новую жизнь в качестве законной супруги «Его высокоблагородия Петра Петровича Добычина».

Глава 3
К вопросам искусства

Первые годы семейной жизни Добычиных были совсем непростыми, прежде всего из-за постоянного отсутствия денег. Надя хотела жить в отдельной квартире и иметь приходящую прислугу, но так и не окончивший университет и работавший в конторе мелким клерком Петр едва ли мог себе это позволить. Молодая семья пробовала снимать квартиру совместно с кем-то из друзей, а на летние месяцы вновь расставалась: Надя уезжала на дачу к родным в деревню Жуковка под Орлом, Петр переселялся в арендованную комнату. Лейтмотивом их переписки становится необходимость найти Наде подходящую работу, которая позволила бы ей вносить свой вклад в семейный бюджет. Для еврейской девушки, не имевшей опыта и профессиональных навыков, это было сложной задачей. Добычина возобновила занятия на курсах Лесгафта, преобразованных в 1906 году в Вольную высшую школу с тремя факультетами: педагогическим, историческим и биологическим. На курсах стали заниматься не только женщины, но и мужчины, главным образом представители демократической интеллигенции, но, несмотря на огромное количество желающих учиться, осенью 1907 года школа была закрыта за революционную деятельность. Надя, так и не успевшая получить диплом об образовании из-за постоянных перерывов, была вынуждена искать другие варианты и пробовала посещать лекции недавно открывшихся Высших юридических курсов для женщин, где была тут же избрана старостой. Круг ее петербургских знакомых был к этому времени достаточно широким. Активную и обаятельную Надю с радостью привлекали к выполнению различных общественно-полезных задач, однако денег за это не платили или платили крайне мало. Единственной положительной стороной была возможность выбора дела по душе.

Образование и просветительские проекты по-прежнему интересовали Добычину больше всего. В 1907 году ее увлекла идея создававшихся тогда Народных университетов, доступных для всех слоев населения. Возможность основания подобных учебных заведений стала обсуждаться в России в конце XIX века. Однако царское правительство, опасавшееся любой формы самоорганизации российских подданных, противилось их открытию. Революция 1905 года послужила импульсом к активизации сторонников народного образования. Речь шла о создании сети внешкольных и внеуниверситетских образовательных учреждений для взрослых в форме вечерних или воскресных общедоступных курсов. Проект устава Всероссийского общества народных университетов, подготовленный в кратчайшие сроки, был встречен властями множеством придирок и в итоге так и не получил одобрения, однако отдельные университетские курсы все же были открыты в Москве, Петербурге, Киеве, Одессе и других крупных промышленных городах. В 1906 году лекторский корпус Петербургского народного университета был разбит на четыре секции: общественно-юридическую, гуманитарную, естественно-историческую и физико-математическую, в 1907 году к ним добавились еще две: секция искусств и музыки и секция медицины с подсекцией гинекологии. Николай Иванович Кульбин, доктор медицины, приват-доцент Военно-медицинской академии, врач Главного штаба и действительный статский советник, увлекавшийся современным искусством, изъявил желание читать лекции и помогать в организации занятий обеих секций. Надежда Евсеевна, слушавшая лекции Кульбина на курсах Лесгафта, с удовольствием присоединилась к деятельности Петербургского народного университета. Через несколько десятилетий в своей официальной автобиографии, составленной для советских учреждений, Добычина следующим образом охарактеризует данный этап своей жизни:

«В 1907 г. впервые начала принимать участие в культурно-просветит./общественно-художественной безвозмездной работе при Обществе народных университетов, организовывала лекции по искусству живописи и музыке, как бесплатные – для рабочих, так и (в центре города) со сборами в пользу общества. В этой работе столкнулась с покойным Н. И. Кульбиным, благодаря которому вплотную подошла к вопросам искусства и с которым в качестве секретаря провела в 1908–10 гг. выставки “Треугольник” и “Импрессионисты”» ²⁴.

Сергей Судейкин. Портрет Николая Кульбина. Шарж. 1912–1914

Музей Академии художеств

Несомненно, эта глава ее жизни заслуживает более подробного описания, которого сама Надежда Евсеевна, к сожалению, не оставила.

Николай Иванович Кульбин⁵, сделавший удачную карьеру врача, увлекся искусством достаточно поздно, в возрасте 40 лет. Под влиянием заграничной поездки 1906 года он заинтересовался живописью и теориями импрессионизма и постимпрессионизма. Отказ от смешения красок и работа отдельными мазками, увиденные у французов, легли в основу как творчества самого Кульбина, так и других членов основанной им в 1908 году группы «Треугольник». Эмблема группы представляла собой эту геометрическую фигуру со сторонами трех основных цветов – красного, желтого и синего. Первым выступлением «Треугольника» стала выставка «Современные течения в искусстве», открывшаяся в петербургском Пассаже в апреле 1908 года. К участию в выставке был приглашен самый широкий круг художников от мирискусников – А. Бенуа, Л. Бакста, А. Остроумовой-Лебедевой до объединившихся в группу «Венок» экспериментаторов – братьев Бурлюков, А. Лентулова, А. Экстер. В экспозиции были представлены и сторонники реалистических тенденций – Н. Богданов-Бельский, М. Дружинина, А. Силин, назвавшиеся «Группой неореализма», и М. Матвеев, Г. Манизер, М. Манизер, М. Салтыков и другие художники из «Группы академических течений». Кульбин, выступавший прежде всего за свободу творчества, считал, что «каждый “изм” приносит пользу технике искусства» ²⁵. Еще одной идеей Кульбина была доступность современного искусства. Он был уверен, что нет человека, который не понял и не полюбил бы «импрессионизм» в его интерпретации, если ему объяснить, рассказать и показать, что это такое. Отсюда его убежденность в необходимости образовательной программы к каждому выставочному проекту и увлечение активной издательской и популяризаторской деятельностью.

Владимир Бурлюк. Пейзаж с домом. 1907–1908

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых

Именно под влиянием Кульбина Надя и Петр начали интересоваться современным искусством и обсуждать его. Весной 1908 года во время отдыха Добычиной в Финляндии в местечке Мустамяки (сегодня – поселок Яковлево, Выборгский район) Петр подробно и со знанием дела описывал жене выставки, которые ему удалось посетить в Петербурге:

«Вчера был на выставке картин Общества новых художников. Слишком много эскизов (незаконченных картин). Выдающегося нет, а хороших имеется несколько (говорю это, конечно, не тоном авторитетного знатока, а по своим впечатлениям). Есть 2–3 художника, почти все картины которых хороши, написаны в новом духе с преобладающими мягкими, бледными и туманными тонами. Много, мне кажется, пересаливающих своеобразностью особого рода. Во всяком случае, первый раз ушел с выставки со свежей головой. Есть отделение, представленное исключительно детьми от 2,5 до 9 лет. Любопытно, но больше для специалиста т. сказать детской рисовательной психологии. Есть, например, карандашный набросок дерущихся петухов и отдельного петуха. Почти одни контуры (рисунки 8-летнего), но ясно видишь схваченные основные штрихи, очень живо передающие действительность. В том же здании выставка картин Сухарского или что-то в этом роде “Дочь Нана”. Пошел и туда. Большая и темная комната, в глубине задрапированная картина вышиной арш. в 3 и длиной – арш. в 6, освещаемая боковым огнем, закрытым для зрителей. У камина на шкуре белого медведя лежит на животе голая “дочь Нана”, в богатой обстановке, занимая больше 1/2 длины картины. Вот ты говорила, что не признаешь и не понимаешь удовольствия от подобного рода живописи. Это тело – простое тело, ничуть не одухотворенное чем-либо идейным, просто тело женщины, дочери Нана, но так выписанное, настолько живое – что смотреть на картину доставляет именно удовольствие…» ²⁶.

Алексей Явленский. Андрей и Катя. 1905

Собрание Иветы и Тамаза Манашеровых

На 5-й выставке Нового общества художников (12 февраля – 16 марта 1908 года, Невский, 23), о которой писал Петр, были представлены произведения П. Кончаловского, А. Явленского, А. Экстер, выполненные в технике пуантилизма. В экспозиции впервые демонстрировалась коллекция детских рисунков самих художников-участников, их детей и частных лиц. Именно в это время интерес к примитиву и увлечение не мастерством, а выразительностью становилось модным поветрием. Любопытно, что для любителей других эффектов в соседнем помещении проходила выставка одной работы Марцелия Гавриловича Сухоровского, получившего широкую известность благодаря написанной им в 1881 году картине «Нана». Сухоровский возил «Нану» по городам России, а также выставлял картину за границей, делая из каждой экспозиции настоящее шоу с использованием эффектов освещения, музыкальным сопровождением, особым декором помещения. Позже подобные выставки Сухоровский повторял и для других своих картин, в том числе и для описанной Петром «Дочери Нана». И если на Добычина ухищрения Сухоровского произвели должный эффект, то Надя тянулась к более авангардным направлениям в искусстве.

Участники выставки «Импрессионисты». 1909. Сидит на полу в центре: М. В. Матюшин; сидят (слева направо): В. В. Каменский, Е. Г. Гуро, Н. И. Кульбин, неизвестная, Э. К. Спандиков; стоят: М. Э. Андерс, Л. Ф. Шмит-Рыжова, Н. К. Калмаков, Н. Е. Добычина, А. А. Дуничев-Андреев, М. Е. Вернер, неизвестный, И. С. Школьник, С. Я. Шлейфер, В. И. Быстренин, П. К. Ваулин

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Март и почти весь апрель 1908 года Надя провела в Мустамяки, поэтому едва ли могла принимать участие в подготовке первой выставки «Треугольника», которая продолжила выставочный сезон, описанный Петром. По всей видимости, она присоединилась к организаторам уже после открытия и помогала в течение месяца работы экспозиции, а также после ее завершения. Наибольшее внимание петербургской арт-критики, писавшей о выставке, привлекли работы Бурлюков и Лентулова. Их называли с явным возмущением «просто пачкотней» и «безобразной мазней», при этом отмечая выразительность и жизненность некоторых вещей. В целом отклики на выставку были самые разнообразные ²⁷. Сторонник свободы выражения Кульбин оказался скорее доволен вызванной реакцией и был полон решимости продолжить.

Подготовка к открытию следующей выставки группы «Треугольник» уже полностью легла на плечи Добычиной. В марте 1909 года Надя от своего лица написала прошение в Канцелярию Санкт-Петербургского градоначальника о разрешении на устройство выставки картин в доме № 39 по Морской улице. Четырехэтажный особняк, принадлежавший князю Александру Дмитриевичу Львову, был продан и предназначался под снос (на его месте позднее возведут внушительное здание гостиницы «Астория»). Перед началом работ по разрушению здания было получено разрешение разместить выставку картин в пустующем помещении первого этажа. Добычина еще дважды обращалась с письмами в Канцелярию, и оба раза ответы были положительными: ей дозволялось «прибить на здании вывеску» со значком треугольника и надписью «Импрессионисты. Выставка картин», а также в дополнение к выставке устраивать чтение лекций, концерты и танцевальные вечера. К этому времени у Надежды Евсеевны появилась официальная должность «секретарь выставки Импрессионистов» и соответствующая визитная карточка.

Борис Григорьев. Крымский этюд. 1915. На обороте сохранилась наклейка Художественного бюро

Частное собрание

Открытию выставки предшествовала лекция Кульбина «Свободное искусство как основа жизни», прочитанная в зале Тенишевского училища 20 февраля. Через год в издании «Студия импрессионистов» была опубликована одноименная статья, в которой говорилось об универсальных принципах, присущих природе и искусству, а сами произведения искусства и их воздействие описывались с использованием музыкальной терминологии и с соответствующими аналогиями ²⁸. Не удивительно, что находившийся в Мюнхене Василий Кандинский, как свидетельствовал со слов Кульбина Петр Добычин в одном из писем жене, изъявил желание сблизиться с группой «Треугольник» и прислал их лидеру устав и издания Нового художественного общества, организованного им в Германии. Таким образом Николаю Ивановичу удалось привлечь внимание к своей деятельности не только петербуржских любителей искусства, но и соотечественников за рубежом. Однако к этому времени от него отдалилась группа Бурлюков, организовавшая выставку «Венок-Стефанос», открывшуюся практически параллельно с выставкой «Импрессионисты» на Невском проспекте. Критика ругала экспозицию «Венка» и намного лояльнее отнеслась к затее статского советника Кульбина, который, несомненно, обладал большим весом в глазах широкой общественности. Среди работ, представленных на выставке «Импрессионисты», выделялись картины Людмилы Шмит-Рыжовой и Николая Калмакова, а также эскизы Бориса Григорьева. Последние частично были приобретены неким коллекционером из Воронежа, о чем художник писал Добычиной в надежде в ближайшее время получить свои деньги за проданные вещи. Переписка с Григорьевым 1909–1910 годов может быть ярким свидетельством того, как произошло вхождение Добычиной в галерейный бизнес и началось коллекционирование предметов искусства.

Борис Григорьев. Автопортрет. 1914

Музей Академии художеств

В апреле 1909-го сразу после закрытия выставки молодой художник вежливо просил Надежду Евсеевну:

«Не будете ли добры ответить мне, какова судьба моих эскизов, проданных г. Дурову в Воронеж – отосланы они или еще в Петербурге? А если отосланы, то когда я могу получить остальные 25 рублей… Относительно эскиза “Вечер”, который я обещал Вам на добрую память, я думал, что Вы его заберете с собою по окончанию выставки, но случилось иначе и я боюсь посылать его к Вам – Вы, может быть, вовсе и не хотели бы его…» ²⁹

В следующем письме Григорьев констатировал печальный итог для себя и своих коллег: «Мы же ни денег, ни картин не получили. Как все это не основательно устроено». Наконец, уже в 1910 году Добычина самостоятельно приводила к Григорьеву коллекционеров, пытаясь выступить в роли посредника, но закончилось это их конфликтом с художником. Борис Григорьев, пытаясь выяснить причину гнева Надежды Евсеевны, писал:

«Теперь скажите, неужели, все-таки, причина – неуплата процентов за вещь, которую Вы мне не продали, а которую купил Коровин⁶, после трех раз, как вы заезжали с ним ко мне? И после того, как я эту вещь переписывал и переиначивал, жалея о том, что вещь не понравилась и добиваясь лучшего на этом холсте? Тогда Ваше обвинение меня в неуплате процентов было бы несправедливым и даже некорректным» ³⁰.

На протяжении 1910-х годов Надежда Евсеевна продолжала сотрудничество с Григорьевым. Однако в 1916 году у них снова произошел конфликт, вероятно, опять на деловой почве, такой серьезный, что стороны решили обратиться к третьим лицам для улаживания дела. Николай Рерих был выбран в качестве суперарбитра в третейском суде. Григорьев на это сначала согласился, а потом выразил сомнения в беспристрастности Рериха, нанеся ему оскорбление. Неизвестно, как было улажено дело, но картины Григорьева выставлялись в бюро и в последующие годы.

Николай Кульбин. Автопортрет. 1913

Вологодская областная картинная галерея

Надежда Евсеевна обретала навыки сотрудничества с разными людьми. В обязанности секретаря выставки входила переписка с художниками и контакты с потенциальными покупателями, оформление продаж и ведение всех дел практического характера, от которых Николай Иванович Кульбин, с присущим ему энтузиазмом и восторженностью, был крайне далек. Именно поэтому Добычина стала необходима Кульбину для реализации его проектов. Отношения между ними с первых дней совместной работы были очень теплыми, дружескими. В 1909 году Кульбин подарил Надежде Евсеевне свою брошюру «Свободная музыка» с дарственной надписью: «Близкому человеку Надежде Евсеевне Добычиной. Крепко благодарный и любящий…»

Николай Кульбин. Портрет женщины (Н. Е. Добычиной). 1913–1914

Государственный Русский музей

Важно отметить, что Николай Иванович видел в Надежде Евсеевне не только аккуратного, обладавшего деловой хваткой помощника, но и единомышленницу, с которой можно было делиться идеями и планами, а иногда даже спрашивать совета. Находясь на даче в Куоккале летом 1909 года, Кульбин сообщал Добычиной: «…об искусстве еще не написал: жду Вас, чтобы изложить свои мысли, как мы условились…» ³¹ По рекомендации Надежды Евсеевны на даче он встречался с молодым художником Евгением Ширяевым⁷, с которым она, вероятно, могла познакомиться еще в Киеве. Николай Иванович продолжал сотрудничество с Народными университетами и прочил Добычину в председатели или по крайней мере в члены совета этой организации. Кульбин, обладавший невероятным красноречием и огромным энтузиазмом, не отличался крепким здоровьем, поэтому честно писал Надежде Евсеевне, насколько он в ней нуждается:

«Необходимо, чтобы Вы жили зимой в Петербурге. Это необходимо для моего здоровья, которое и вообще пошаливает. Между делом Вы вероятно уже исправили ответ о выставке? Скоро он мне понадобится для представлений его на I осеннем собрании [значок треугольника]. Получил письма от Вернера⁸, Городецкого и еще кое-кого. Может быть, устроим выставку осенью, если будет на то Ваша поддержка».

Вот так неожиданно, хотя и во многом благодаря стечению обстоятельств долго искавшая подходящее занятие Добычина нашла себя и область применения своих способностей, точнее – свое призвание. Самореализацию осложняла только неустроенность супруга. В 1906 году после ряда неудачных проб пера Добычин вновь записался в университет сразу на два факультета – юридический и филологический, вскоре остановился на юридическом, но параллельно посещал занятия в Археологическом институте. Кроме того, он вместе с Надей какое-то время слушал лекции в Вольной высшей школе (бывшие курсы Лесгафта). В 1908-м он попытался заняться рисованием и черчением для поступления в Институт гражданских инженеров. Надя, лелеявшая мечту о получении мужем диплома юриста, обрушила на него весь свой гнев и недовольство. Весной 1909 года Петру, работавшему контрагентом печати в товариществе «по торговле произведениями на станциях железной дороги», предложили повышение по службе при условии переезда в Москву. Петр, размышляя об этой возможности и думая о жене, писал ей:

«…но здесь у тебя связи, знакомства, – терять это и заводить снова… хотя, несомненно, например, что тебе, с твоей инициативой, завести новые связи – плевое дело, несомненно, что и работать в тамошнем Нар. Университете, если бы ты захотела, всегда могла бы» ³².

В итоге все сложилось наилучшим образом: к осени, когда Надя возвращалась от родных, Петра вновь перевели в Петербург, где он возглавил местное отделение московской конторы, что позволило Добычиным поселиться в конторской квартире по адресу: Владимирский проспект, дом 2, квартира 18. Осенью и зимой 1909/1910 годов Надежда Евсеевна была постоянно занята различными проектами. По инициативе Виленского художественного общества выставка «Импрессионисты», показанная весной в Петербурге, в конце декабря открылась в Вильно. Экспозиция включала около 180 работ, среди них были произведения членов группы «Треугольник», а также картины братьев Бурлюков и еще ряда художников разных направлений. Для привлечения внимания местной публики была разработана образовательная программа, включавшая несколько лекций Кульбина. По свидетельству критиков, молодежь приходила послушать столичного лектора, однако широкого успеха эта инициатива не имела. С выставки была продана всего одна работа, тогда как в Петербурге весной 1909 года удалось продать несколько десятков произведений.

Последняя выставка художественно-психологической группы «Треугольник» прошла весной 1910 года. К этому времени от группы отделились Михаил Матюшин, Елена Гуро, Иосиф Школьник и Савелий Шлейфер. Они образовали собственное объединение «Союз молодежи». Матюшин объяснял позднее, что разрыв с группой Кульбина был вызван несогласием «с эклектичностью и врубелизмом лидера» ³³. Таким образом, открытость Николая Ивановича самым разнообразным проявлениям нового искусства и его очарование символизмом вступили в противоречие с устремлениями молодых авангардистов. Первая выставка «Союза молодежи» открылась 8 марта 1910-го и проходила практически одновременно с последней экспозицией «Треугольника». К своему выступлению Кульбину вновь удалось привлечь московские силы – художников объединения «Венок—Стефанос» (братья Бурлюки, А. Экстер, Л. Михневич, П. Коваленко), к которым присоединились В. Каменский, Е. Гуро, М. Матюшин, уже успевшие выйти из «Союза». По поводу этого воссоединения газета «Новое время» писала: «Года два назад (?) группы “Треугольник” и “Венок” устраивали отдельные выставки, но, потерпев неудачу, они теперь соединились воедино, рассчитывая под новым флагом “импрессионистов” заманить к себе сотню-другую неопытных зрителей» ³⁴.

Надежда Евсеевна вновь занималась подготовкой выставки и поиском подходящего помещения. Как и в 1909 году, дом номер 1 по Невскому проспекту, на котором в итоге остановились организаторы, был недавно продан новому владельцу – Санкт-Петербургскому частному коммерческому банку – и ожидал реконструкции. Строительные работы по возведению дополнительных двух этажей к четырёхэтажному зданию начались в мае 1910 года, практически сразу после закрытия выставки. 1 марта Добычина получила официальный отказ градоначальника на свое прошение разрешить проведение выставки в этом доме. Однако уже 5 марта решение было изменено в положительную сторону: «По приказанию Г. Градоначальника секретарь выставки импрессионистов Надежда Евсеевна Добычина сим извещается, что к устройству в текущем сезоне в доме № 1 по Невскому проспекту выставки картин со стороны Г. Градоначальника препятствий не встречается…» ³⁵ Накануне помещение успешно прошло освидетельствование Технического отделения Городской управы и было признано годным под экспозиционные цели. В этот раз организаторы придумали соответствовавший своим идеям выставочный дизайн: стены комнат, в которых разместилась экспозиция, были затянуты дерюгой, такой же материал использовали для обложки каталога, что выглядело вызывающе. Как вспоминала Добычина, еще до открытия выставки о ней шли всевозможные ироничные толки, предполагали даже, что по примеру французских провокаторов, выставивших на «Салоне независимых» картину, написанную ослиным хвостом, «русские импрессионисты» выкинут нечто подобное⁹. Организаторов это ничуть не смущало. И Николай Кульбин, и Давид Бурлюк с предвкушением ждали скандала и в некотором роде провоцировали его. В экспозицию была включена работа «неизвестного художника», однако члены жюри знали, что ее автором был не кто иной, как Борис Кустодиев, который тоже решил организовать розыгрыш. Картина висела в экспозиции, и скандал случился уже после завершения выставки, когда организаторы стали требовать, чтобы сам автор явился за своим шедевром, таким образом раскрыв «шутника». Кустодиев не явился, зато за работой к Надежде Евсеевне несколько раз приходила его жена Юлия и настойчиво просила вернуть ей вещь, но при этом отказывалась идти со своим вопросом к Кульбину.

Отличительной чертой выставки 1910 года стало включение в нее рисунков и автографов писателей и публицистов – от классиков (Пушкина, Щедрина, Чехова) до современников (Иеронима Ясинского, Сергея Городецкого, Алексея Ремизова, Андрея Белого и др.). Кульбин следовал своей линии синтеза искусств и на этот раз обратился к литературе и театру. В экспозиции демонстрировались сценические эскизы Николая Евреинова, с которым в это время Кульбин и Добычина тесно сотрудничали. Тридцатилетний драматург и режиссер Евреинов уже успел реализовать свою идею создания «Старинного театра», в нем реконструировались театральные стили различных эпох. Эта его задумка оказалась очень близка ретроспективизму художников «Мира искусства», некоторые из них – Александр Бенуа, Николай Рерих, Мстислав Добужинский, Владимир Щуко – приняли участие в оформлении спектаклей «Старинного театра». Тексты пьес переводили Сергей Городецкий и Александр Блок, а музыку к ним писал Илья Сац. Но, несмотря на такой блистательный состав участников, финансового успеха постановки не имели, театр временно прекратил свое существование, после чего на один сезон Евреинов был приглашен режиссером-постановщиком в театр Комиссаржевской, а в 1910 году как будто оказался кратковременно не у дел и активно участвовал в инициативах «импрессионистов». К открытию выставки при помощи издательницы Натальи Бутковской удалось напечатать сборник «Студия импрессионистов», в который кроме статьи Кульбина вошли стихи Д. Бурлюка, Н. Бурлюка и В. Хлебникова; статья А. Балльера о яванском кукольном театре, материал А. Борисяка «О живописи музыки» и эссе А. Гидони «Царевна и луна». Добрую половину сборника занимала монодрама Н. Евреинова «Представление любви» в трех действиях, которой предшествовало семистраничное предисловие автора о природе и специфике такого драматургического жанра.

Николай Кульбин. Портрет Николая Евреинова. 1913

Вологодская областная картинная галерея

Своим знакомством с Евреиновым и кратковременным увлечением актерством Добычина была обязана также Кульбину. В 1910 году, кроме подготовки выставки «Импрессионисты», она посещала занятия «Драматической студии» Риглер-Воронковой, репетировала там спектакли и участвовала в деятельности «Общества интимного театра», основанного Кульбиным совместно с Н. Кругликовым, А. Мгебровым, Б. Прониным и Н. Евреиновым. Именно из этой театральной инициативы не совсем понятного тогда характера впоследствии выросли и знаменитый Териокский летний театр, и еще более известные петербургские кабаре «Подвал Бродячей собаки» и «Привал комедиантов». Переписка Добычиной и Евреинова 1910 года свидетельствует о большой вовлеченности Николая Николаевича в организацию последней выставки «Треугольника»:

«Многоуважаемая дорогая Надежда Евсеевна, присылаю Вам при сем 6 маленьких “писательских” рисунков и автограф. Рисунки надо наклеить на бумагу; непременно. Пользуюсь случаем отправить Вам 4 картины Н. И. Кульбина и Л. Ф. Шмит-Рыжовой к моей монодраме; кажется, Н. И. Кульбин хочет их выставить. Далее сообщая (вчера мне было неловко сказать), что vernissage пишется с двумя s» ³⁶.

Надежда Евсеевна многому училась у своего нового окружения. Она часто посещала театры, концерты, музыкальные вечера и выставки, куда теперь получала персональные приглашения. Мария Александровна Риглер-Воронкова, основательница «Драматических курсов», куда ходила Надя, периодически снабжала ее контрамарками. В архиве сохранилась записка от Риглер-Воронковой, приглашавшей Добычину на концерт Скрябина в небольшом концертном зале при старейшей фортепианной фабрике братьев А. и Р. Дидерихс по адресу: Литейный, 60. Несколькими годами позднее Надежда Евсеевна часто посещала кабаре «Подвал Бродячей собаки» и получала уже там абонементы в театр и контрамарки, перепадавшие организаторам этого литературно-артистического клуба. Ярчайшим событием выставочного сезона 1909/1910 стал Салон Издебского, знакомивший российскую публику с новейшими тенденциями европейского искусства. В экспозиции, открывшейся 19 апреля в помещении Армянской церкви на Невском проспекте, картины иностранцев (П. Боннара, Ж. Брака, А. Глёза, М. Дени, К. ван Донгена, П. Синьяка, М. де Вламинка, А. Марке, А. Ле Фоконье, А. Руссо и др.) были представлены рядом с произведениями русских художников (вездесущих братьев Бурлюков, Н. Гончаровой, М. Ларионова, А. Лентулова, И. Машкова, М. Матюшина, Н. Кульбина и др.). Добычина, приглашенная на открытие Салона, впервые увидела столь обширную подборку современных авторов и загорелась идеей сотрудничества с европейцами.

Добычина очень быстро освоилась в новой для себя среде. Нередко, как и в случае с Кульбиным, деятели искусства – художники, поэты, литераторы – искали ее общества и поддержки для своих начинаний. В 1910 году Сергей Городецкий предложил ей участвовать в создании периодического издания «Лист», которое должно было отражать новые течения в литературе и художественной жизни. Надо сказать, что время было выбрано самое подходящее, литературно-художественный мир изобиловал экспериментами и менялся на глазах. Подготовленный к выставке «Треугольник» сборник «Студия импрессионистов» горячо обсуждался критикой. Особенно бурную реакцию вызвало стихотворение «Заклятие смехом» Велимира Хлебникова, которое любил декламировать Владимир Маяковский, а Корней Чуковский считал началом русского футуризма. Петр Добычин не оставил этот гениальный опыт новой поэзии без внимания и даже сочинил шутливое подражание, озаглавив его «Заклятие усом»:

 
О, разъустесь, усачи!
О, заусьтесь, усачи!
Что усяйся, ус-усами, что
Усянствуют усейно.
О, заусьтесь изусейно
О, разусишь надъусейных
Усъ усатых усачей!
О, изусься разусейно усачтийший
Из усов
Усь-его! Усь-его!
Заусь, разусь, усики, усики
Усюнчики, усюнчики
О, проустесь, усачи
Разизустесь усачи¹⁰.
 

Конечно, ироничный опус Добычина, предназначенный для узкого круга друзей, может восприниматься исключительно как пародия, однако и ему с его литературными амбициями затея Сергея Городецкого участвовать в создании «Листа» могла быть весьма интересна.

Александр Бенуа. Поэт Сергей Городецкий. 1915

ГМИИ им А. С. Пушкина

Приблизительно в то же время Михаил Матюшин, Василий Каменский и Давид Бурлюк работали над изданием знаменитого «Садка судей», напечатанного в апреле 1910 года. Сборник стал первым самостоятельным литературно-художественным выступлением русских футуристов, показавшим их отмежевание от символистских кругов. По воспоминаниям Надежды Евсеевны выход в свет «Садка судей» обсуждали у нее на квартире Владимир Маяковский, Сергей Городецкий с братом Александром и другие гости¹¹. Именно Сергей Городецкий в своей статье в газете «Речь» в 1912 году обозначил деятельность Хлебникова и Кручёных термином «футуризм». По всей видимости, Городецкий уже в 1910 году чувствовал необходимость осмысления выступлений литературного авангарда, предлагая Добычиным идею самостоятельного периодического издания, в котором «все будет по-новому». К марту первый номер «Листа» был готов и отправлен на корректуру, а в апреле Надежда Евсеевна получила официальное разрешение на печать «Листа» со сроком выхода в свет «от 3 до 10 раз в год» и со «следующей программой – литературно-художественные произведения и объявления». В документе Добычина значилась «издательницей», Городецкий – «ответственным редактором», а печататься издание должно было в типографии «Сатирикон» ³⁷. Проект так и не был осуществлен, возможно, из-за отсутствия финансирования, однако от времени сотрудничества с Городецким в архиве Добычиных сохранилось записанное им шуточное стихотворение:

 
На добычинском диване
Отоспавшись как в Нирване,
Удираем по домам
И желаем счастья вам!
Спи же, Петр, храпи, Петрович!
Белый контрагентович!
Спи, Евсеевна младая,
Кульбина не вспоминая.
На него же небо рухни!
Славно вымылись на кухне,
Я ходил открыть окошко,
Чтоб проветрилось немножко,
Но ни силы, ни уменья
Не нашлось для откровенья.
До свиданья, до свиданья.
Я приду на закрыванье.
Канарейка запевает,
Этот листик убывает.
Нимфа вся уже одета.
Не поэма разве это ³⁸.
 

Надежда Евсеевна, оказавшись в эпицентре петербургского авангарда, сама вела достаточно богемный образ жизни. Со времен безденежья и разделения трат на съем отдельной квартиры с друзьями их брак с Петром Петровичем периодически превращался в ménage à trois. В течение нескольких лет развивались отношения Добычиной со студентом Технологического института Александром Ивановичем Смирновым, с которым она поддерживала переписку долгие годы. Более короткие романы, вероятно, связывали ее с Леоном Шварцманом, будущим знаменитым шахматистом, иммигрировавшим из России, и пианистом Львом Пышновым, снимавшим рядом с ней дачу в Жуковке. По ее собственному выражению, повторенному Шварцманом в письме, ее «муж был не ревнив». Однако сама Надежда Евсеевна была очень привязана к Петру Петровичу и не могла допустить его увлечения другими девушками, о чем писала ему неоднократно. Отчасти для сохранения брака Добычины наконец решились завести ребенка и отнеслись к этому со всей серьезностью, присущей современным парам. В одном из писем летом 1910 года Надя советовала Петру сходить к врачу и проверить свое состояние здоровья перед таким серьезным шагом. Зимой 1910/1911, находясь в положении, Добычина продолжала заниматься делами по мере сил и возможностей и вести светский образ жизни, собирая орловских знакомых, живших в Петербурге. В письме родителям она сообщала, что «Петр работает как вол, получает уже 175 рублей», а она сама собирается поехать в Крым и, возможно, там рожать ³⁹. В Крыму Добычина предполагала поселиться в пансионе Елены Павловны Паскиной, дочери Павла Павловича фон Теша, первого коктебельского дачника. В 1907 году к нему приехали Максимилиан Волошин с матерью, сделавшие Коктебель местом отдыха художественно-литературной интеллигенции. Неизвестно, добралась ли тогда Надежда Евсеевна до Черноморского побережья, но сын Добычиных Даниил появился на свет 20 июля 1911 года в Санкт-Петербурге. Первые месяцы Надя с младенцем проводила у родных и, конечно, на какое-то непродолжительное время отдалилась от петербургской богемной среды.

Глава 4
Художественное бюро имеет своей целью

Решение открыть собственное дело по продаже произведений искусства созрело у Добычиных летом 1912 года. Надежда Евсеевна имела уже опыт организации выставок и общения с художниками и коллекционерами. Налаживание связей, выстраивание отношений и заключение сделок – все это оказалось ее стихией. С другой стороны, безденежье и неустроенность стали еще более ощутимы после рождения ребенка. Петр потерял работу контрагента по продаже печатной литературы и занялся страхованием, что почти не приносило дохода. В письме от 30 августа 1912 года он, подбадривая жену, уверял: «Мне кажется, твое дело пойдет, если только за него взяться сразу, не тянуть и не медля» ⁴⁰. Для открытия бюро требовалось подыскать подходящее помещение, желательно в центре города, чем и был занят Петр в летние месяцы, пока Надя с сыном жила в Орле и в деревне рядом с городом. Даже там, погруженная в хозяйственные заботы, она не оставляла мыслей об искусстве и вела пропаганду «новой живописи». В архиве сохранилось письмо от некоего московского студента Виктора, в котором пересказан состоявшийся в Орле спор с Добычиной о том, что современное искусство – это не ремесло, а творчество и его не обязательно понимать (к чему стремился студент), а надо чувствовать. В отдалении от петербургской жизни Наде не хватало интеллектуальных бесед, она скучала по своим друзьям и той художественной среде, частью которой успела стать. Петр докладывал ей последние новости: «Ник. Ив. [Кульбин] устраивает свою выставку (в здании Ак. Художеств) в октябре. Нат. Ил. [Бутковская] заказала Николаю Ивановичу монографию о кубизме». Действительно, персональная выставка Кульбина состоялась осенью, к ней был издан каталог. Упомянутая Петром книга, видимо, так и не была написана, но уже в 1913-м на русском языке появился манифест Глёза и Метценже «О кубизме» под редакцией Михаила Матюшина. В том же письме Добычин упоминал, что Мария Александровна Риглер-Воронкова закрыла свою школу («лопнула твоя патронесса», как он выразился), а некий «Мих. Вас.» запланировал статью о театральном предприятии в Териоках и хочет написать книгу о Николае Ивановиче (Кульбине). Последний «сейчас в деятельных отношениях с Мейерхольдом».

Групповая фотография в кабаре «Бродячая собака». Среди присутствующих: Н. И. Кульбин, Н. Е. Добычина (сидит в центре), С. Ю. Судейкин, Б. К. Пронин. 1912

Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, Санкт-Петербург

Летом 1912 года часть петербургской богемы переместилась на берег Финского залива, где поселилась на даче в Териоках [с 1948 года – Зеленогорск], найденной Борисом Прониным. Там родилась идея организовать летний театр. Главным режиссером Товарищества актеров, музыкантов, писателей и живописцев, в которое входили артисты А. Мгебров, В. Чекан, В. Веригина, Л. Блок, композитор М. Гнесин, художники Н. Сапунов, Ю. Бонди, поэт М. Кузмин, стал Всеволод Мейерхольд. Кульбин принимал активное участие в деятельности этой компании, приезжая к ним из Куоккалы, где проживал на даче отца художника Ивана Пуни. В середине июня будни териокских дачников омрачились неожиданной трагической гибелью Николая Сапунова. Художник не умел плавать и боялся воды, когда-то ему было предсказано, что он утонет, тем не менее вечером 14 июня он отправился на прогулку по заливу. Лодка перевернулась, находившимся с Сапуновым пяти товарищам удалось спастись, он же исчез под водой до того, как подоспела помощь. Кульбин помогал прийти в себя молодой актрисе Белле Назарбек, в которую был влюблен Сапунов, и потрясенному Михаилу Кузмину, у которого было слабое сердце. Оба были в той самой лодке на роковой прогулке. Душевная чуткость и врачебные навыки Кульбина пригодились в этой сложной ситуации. Правда, какое-то время спустя на вечере в открывшемся в конце 1911 года кабаре «Подвал Бродячей собаки» в присутствии тяжело переживавшего смерть друга А. Блока он бесцеремонно объявил: «Умер Сапунов. Жив Судейкин», чем вызвал такое удивление Добычиной, что та записала этот краткий эпизод.

Смерть Сапунова лишь на время приостановила деятельность товарищества. Едва оправившись, все вернулись к планам театральных постановок. В июле Николай Иванович сообщал в письме Надежде Евсеевне:

«…у нас все больше работы в Териоках в театре товарищества. <…> Мы живем по-прежнему в Куоккале (дача Пуни на большой дороге) и были бы рады видеть Вас и Петра Петровича. Теперь устраиваем выставку моих картин в Териоках (откроется через дня 2), а 1 октября – то же самое в Петербурге. Не можете ли Вы прислать мне (на городскую квартиру) те вещи, которые у Вас» ⁴¹.

Добычина в ответ перепоручала супругу заботу о работах Кульбина. Речь шла, скорее всего, о рисунках, так как их предполагалось переслать художнику в конверте. Большая часть из них хранилась у Добычиных временно. В каталоге выставки, открывшейся осенью в Петербурге, среди 84 экспонировавшихся работ Николая Ивановича только один этюд «Кошки» был обозначен как собственность Надежды Евсеевны Добычиной.

1912 год стал важным для Николая Ивановича Кульбина. Помимо деятельности териокского товарищества и персональных выставок, была издана брошюра о его жизни и творчестве, которая включала биографические данные, список произведений и три небольшие статьи о его творчестве – Николая Евреинова, Сергея Судейкина и Сергея Городецкого. Литературно-художественный мир отдавал почести лидеру «свободного искусства» и двигался вперед к новым завоеваниям авангарда. Надежда Евсеевна, многое воспринявшая от Кульбина, также не останавливалась на месте. Еще одним человеком, сыгравшим особую роль в становлении ее предприятия, стал Вячеслав Гаврилович Каратыгин, композитор, музыкальный критик и организатор кружка «Вечера современной музыки». Вероятнее всего, они познакомились с Надеждой Евсеевной благодаря деятельности «Общества интимного театра» и постановкам в «Бродячей собаке», в которых время от времени использовались музыкальные сочинения Каратыгина.

Вячеслав Каратыгин. 1910-е (?)

Мемориальный музей А. Н. Скрябина

Известно, что музыка была неотъемлемой частью жизни Надежды Евсеевны, регулярно посещавшей концерты и музыкальные спектакли. Еще в юности она научилась играть на рояле и десятилетия спустя даже в самые тяжелые послереволюционные годы настаивала, что с инструментом ей расстаться совершенно невозможно. Племянница Добычиной Фанни, дочь ее старшей сестры Любы, поступила в Санкт-Петербургскую консерваторию и жила в начале 1910-х вместе с Надеждой Евсеевной и Петром Петровичем. Вовлечение Добычиной в жизнь художественно-литературных кругов происходило параллельно со знакомством с представителями музыкальной среды, тем более что Н. И. Кульбин всячески ратовал за синтез искусств и пропагандировал «свободную музыку». В эти годы С. Прокофьев, Н. Мясковский и другие профессиональные композиторы пробовали свои силы в создании музыкальных опусов, построенных по новым канонам, а И. Стравинский благодаря «Русским сезонам» С. Дягилева уже приобрел определенную международную известность.

Вячеслав Григорьевич Каратыгин был ярым защитником и пропагандистом музыкального новаторства, писал очерки и рецензии на сочинения своих коллег и сочинял сам. Возможно, именно с его подачи Надежда Евсеевна мыслила свое бюро не только как место экспонирования и продажи картин, но и как площадку для исполнения современной камерной музыки и организации концертов, составление программы которых брал бы на себя Каратыгин. В черновом варианте автобиографии Надежда Евсеевна также упоминала имя Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина в числе узкого круга единомышленников, с кем обсуждалось открытие бюро и его значение. Само название «бюро» предполагало создание центра (офиса) для администрирования различного рода культурной деятельности. И Кульбин, и Каратыгин, и Петров-Водкин уверяли Добычину, что ее организаторские способности незаменимы для того, чтобы соединить художников, поэтов, композиторов, режиссеров, музыкантов – представителей творческой богемы, с одной стороны, и коллекционеров, меломанов, а также всех интересующихся искусством – с другой. Добычина, как отмечалось выше, уже имела опыт в подобных делах и даже понимала, как эта посредническая роль может помочь заработать деньги, а кроме того – что, возможно, для нее было более важно, – она могла бы дать ей положение в обществе и широкое влияние.

Однако для открытия такого рода предприятия необходимы были первоначальные вложения. Роль хозяйки бюро требовала должного внешнего соответствия. Несмотря на ограниченность финансов, Надежда Евсеевна не скупилась на наряды. Лишь один из ее счетов от портнихи в 1911 году составил 400 рублей, что при зарплате Петра в 175 рублей в месяц, о которой она писала родителям, и необходимости платить аренду и нести другие расходы было немыслимо большой суммой. Кроме того, для бюро было нужно подобрать подходящее помещение и дать рекламу. Осенью 1912 года Добычиным удалось снять квартиру на Петербургской стороне по адресу: Дивенская улица, дом 9. Здание это не сохранилось, на его месте в 1913–1914 годах промышленник Крюммель построил гараж, мастерскую и соединенный с ними жилой дом. В начале XX века после строительства Троицкого моста (1903) Петроградская сторона, тогда называвшаяся Петербургской, активно развивалась и застраивалась доходными домами, офисами и частными особняками в стиле модерн. Тем не менее первое помещение бюро располагалось достаточно далеко от центра на тихой улице, что вряд ли могло способствовать процветанию дела.

Для привлечения внимания Добычина подготовила рекламное объявление, обозначившее цели Художественного бюро:

«Открывшее свою деятельность в Санкт-Петербурге (на Каменноостровском пр.) “Художественное бюро” ставит своей целью:

• Живое посредничество между художниками и публикой по продаже произведений искусства и исполнению всевозможных художественных работ, как то: картины, декорации, костюмы, предметы прикладного искусства, художественное устройство квартирной обстановки и пр.;

• оказание содействия по выбору и постановке театральной пьесы, устройство концертов, оперных спектаклей, музыкально-литературных вечеров и т. п.;

• сообщение справок по различным вопросам искусства и т. п. сведений.

Произведения искусства принимаются только оригинальные» ⁴².

Таким образом, бюро изначально больше напоминало не галерею, а нечто среднее между продюсерским центром, арт-салоном и дизайн-студией. С этого объявления началась история знаменитого предприятия Добычиной, день основания которого символично совпадает с днем рождения Надежды Евсеевны – 28 октября. Касательно года, когда это произошло: в записках Добычиной есть разночтения. В поздних вариантах своей биографии она нередко указывала 1911-й как год основания бюро, и именно эта дата получила распространение в историографии¹². Однако переписка Надежды Евсеевны с супругом и другими респондентами свидетельствует о том, что до осени 1912 года бюро как оформленного предприятия не существовало даже в планах, хотя уже в 1910–1911 годах Добычина начала выступать в качестве дилера. Более того, первые объявления в газетах, рекламировавшие Художественное бюро и статьи, описывавшие его деятельность, относятся к февралю и марту 1913 года.

Первоначальный капитал для открытия бюро Надежда Евсеевна получила частично от брата своего супруга, Вадима Петровича, который периодически финансировал молодую семью и брал для Петра займы под будущее наследство. Дядя братьев Добычиных, Николай Данилович Цапеницкий, проживавший вместе с супругой в Новгороде-Северском, не одобрял образ жизни и женитьбу младшего из них, но из своего завещания, насколько они были осведомлены, все-таки не вычеркнул. Своих детей у Цапеницких не было, поэтому братья Добычины могли надеяться стать единственными наследниками. Сохранилось письмо Надежды Евсеевны к Вадиму Петровичу, написанное в начале 1910-х годов до открытия бюро (возможно, весной 1912-го), в котором она жаловалась на их бедственное финансовое положение:

«Вадим, мы голодаем, это не метафора, не гипербола. Едим картошку с постным маслом. Это еще не так страшно. Страшно то, что лавочник сегодня не дал ни хлеба, ни картошки… Это еще кроме того, что за 1 руб. в ломбарде пропадают вещи сотенной ценности… Скоро пианино заберут, с квартиры сгонят…» ⁴³

Помощь Вадима была одним из источников существования семьи, и на него рассчитывали в тяжелой ситуации. Однако он был прекрасно осведомлен о расточительности Нади и ее любви к красивой жизни, поэтому с большой опаской относился к предприятию Добычиной, требуя от Петра отстраниться от дел Художественного бюро, никакие бумаги не подписывать и обязательства на себя не брать. Благодаря письмам Вадима частично становится известна экономика бюро, на которое он изначально нехотя выделил 300 рублей, полагая, что это будет половина необходимого капитала. Уже в феврале Петр просил у брата дополнительные средства, а в июле требующаяся для развития бюро сумма выросла до 2000 рублей, из которых Петр тысячу надеялся взять у Вадима, еще девятьсот ему должен был кредитовать некий товарищ и только сто рублей вложить своих. Представляется, что обозначенная Петром цифра была приуменьшена, чтобы не шокировать брата. Как будет очевидно из дальнейшего описания существования бюро, это предприятие в первые годы требовало огромных вложений и по сути напоминало больше меценатскую деятельность, чем выгодное коммерческое дело.

Чтобы как-то покрыть расходы, Надежда Евсеевна планировала получить деньги от продажи картин тех художников, с которыми ей удалось договориться и взять их вещи для временного экспонирования. В объявлении, опубликованном 17 февраля 1913 года в газете «Речь», упоминались следующие имена: «Бодуэн-де-Куртене, Белкин, Д. Бурлюк, Вернер, Гранди, Добужинский, Дыдышко, Коровин, Кульбин, Лентулов, Мисс, Митрохин, Нарбут, Петров-Водкин, Радаков, Ре-Ми, Рерих, Ростиславов, Смелов, Чехонин, Шарлемань, Шервашидзе, Яковлев и др.». В марте в аналогичном газетном объявлении этот список пополнился именами Альтмана, Арнштама, Григорьева, Кузнецова, Лансере, Остроумовой-Лебедевой, Рауша, Розановой, Спандикова и Школьника. Корреспондент газеты «Новое время» Г. А. Магула, посетив открывшееся бюро, так описал его в своей заметке: «Осматривая выставленные в бюро для продажи работы, я встретил произведения художников всех направлений, начиная от отличного рисунка Шишкина, карандашного портрета Крамского, работ Рериха, Добужинского, Остроумовой и вообще художников “Мира искусства” и кончая работами крайней молодежи». «Крайней молодежью» могли быть названы члены «Союза молодежи» – Розанова, Спандиков, Школьник и москвичи – Бурлюк и Лентулов. Корреспондент отметил, что дело создано «с искренним желанием не эксплуатировать художников, а прийти им на помощь» ⁴⁴. При этом, конечно, художники сами остро нуждались в деньгах, о чем свидетельствует, например, письмо Давида Бурлюка Добычиной, уже в начале апреля требовательно вопрошавшего, сколько продано его картин и какая сумма ему за них причитается. В более вежливой манере о том же в апреле осведомлялся Георгий Нарбут. Очевидно, что молодые художники возлагали большие надежды на успешное функционирование предприятия Добычиной, от которого зависело их существование.

Вопрос, насколько галерейное дело было развито в столицах и имело ли Художественное бюро Добычиной конкурентов, требует пояснения. Художественный рынок России конца XIX – начала XX веков был детально изучен в ряде монографических публикаций ⁴⁵. Резюмируя, можно сделать вывод, что, желая приобрести произведения современного искусства в 1910-е годы, покупатель мог пойти на соответствующую выставку или в художественные магазины, которые постепенно трансформировались в некое подобие галерей. Самой известной была московская галерея Лемерсье, открывшаяся в 1909 году на базе основанного еще в середине XIX века художественного магазина, в ней была представлена русская и европейская живопись и графика разных периодов. В галерее регулярно обновлялись экспозиции и устраивались выставки, однако определенной художественной программы разработано не было. Появившийся в Москве практически одновременно с бюро Добычиной Художественный салон Клавдии Михайловой ориентировался прежде всего на современных художников – как русских, так и иностранных. Забегая вперед, можно сказать, что Добычина и Михайлова нередко работали с одними и теми же авторами, но все-таки по традиции у Надежды Евсеевны было представлено больше петербургских художников и их друзей, мирискусников и членов «Союза молодежи», тогда как москвичи выставлялись у Михайловой. В 1914 году монографическая выставка Натальи Гончаровой была показана сначала в салоне Михайловой и потом в Художественном бюро. Казалось, в Санкт-Петербурге развитие галерейного дела шло медленнее, чем в Москве. На момент открытия «Художественного бюро Н. Е. Добычиной» достаточной известностью в этой сфере пользовался Прохор Дмитриевич Ауэр, владелец художественного магазина, организатор выставок и художник. С 1906 по 1916 год он регулярно устраивал в разных помещениях Петербурга осеннюю выставку-продажу, на которой должен был быть представлен разнообразный круг современной живописи. Однако по факту эти выставки отличались достаточно случайной подборкой вещей русских мастеров XIX века и работ малоизвестных молодых художников, антиквариата (порой очень ценного, удачно приобретенного Ауэром на аукционных распродажах).