Czytaj książkę: «Внуки районного прокурора»

«Бездедные»

Гром грянул внезапно и, как водится, сразу в несколько сторон протрещали раскаты. Наш дед ушел из семьи. Обычно уходят отцы, относительно молодые мужья, а у нас, вот, дед. Встретил в доме ветеранов на танцах симпатичную медсестру, сделал модную прическу, купил новую машину и стал зваться молодым человеком. Как-то само собой вышло. Бабушка в истерике. Говорит, такого сраму от старого пня не ожидала. Била его, кричала, мол, на кого ее оставляешь, сына, невестку и восемь (!) внуков. Дед ответил, что пожил с ней почти сорок шесть лет, и – баста! Дальше будет жить для себя, сын немаленький, еще четыре года назад пятый десяток разменял, а внуками незачем попрекать, хотя, конечно, нас всех любит и все такое.

Так стали мы бездедные, как сказала нам баба Нюра. Признаться, мы поначалу этого не заметили, потому что деда видела очень редко. Его работа в должности районного прокурора забирала все силы и время, домой он приходил поздно и почти всегда нетрезвый. На вопросы прямо никогда не отвечал, ссылаясь на государственную тайну. И даже, когда баба Тася – его законная жена – замечала следы губной помады, поцарапанную спину, он молчал, напоминая выразительными жестами про всю тот же вселенский секрет, который он ну ни за что не раскроет. Так и работал до самой пенсии, а когда вышел на заслуженный отдых, устроился адвокатом, сказал, без работы жизни не представляет.

В нашем роду многие мужчины проявляли гиперинтерес к женщинам, это, говорят, передается на генетическом уровне. Про прадеда легенды ходят. Давно стал знаменитостью в нашем пятитысячном городке дед, а вот папа любит одну маму. Этому свидетельство я и мои семь братьев, я их иногда ласково называю – семеро козлятушек. Такой у нас, как принято считать, легендарный род Жужыгиных. Хотя, гордиться-то по большому счету нечем. Обычные мы. Говорят, вектор развития нашему внезапно разросшемуся роду был задан в годы войны, когда двоюродная прабабка вдруг стала открыто исповедовать веру, даже собрала народ на крестный ход и люди в безбожное время с иконами и хоругвями обошли город, тогда еще поселок. Примечательно, но все, кто участвовал тогда в прабабкиной затее, дождались своих родных домой, впрочем, это вполне может быть и случайностью.

На следующее утро после дедовского ухода, наша другая прабабушка – мама Бабы Таси, – которую мы зовём просто – баба Нюра – собралась умирать. Говорит, хватит – стыда натерпелась с зятем, пойдет к своему муженьку на тот свет, чай он там остепенился и супружескую чистоту блюдёт. Поди, заждался ее, хотя, надо признать, в этом нельзя быть до конца уверенной, ведь с того света еще никто не возвращался, чтобы рассказать, что да как. Но сначала она решила проведать соседа, кажется, своего ровесника, который обычно в это время суток дремал на лавочке возле палисадника. Когда-то они дружили семьями, дети выросли на глазах, внуки и теперь мы – правнуки. Не знаем, за что такая честь выпала соседу, но давно больная бабулька поднялась с лежанки и без поддержки пошла к нему.

Лично мне наш сосед не нравится. Все время ходит хмурый, братьев кобелятами называет. Выйдет, бывает, с тросточкой на улицу, сядет на лавочку и спит. Мимо идут люди, проносятся машины, а ему хоть бы хны. Знай одно – дремлет, греется на солнышке, как толстый домашний кот. Баба Нюра вздохнула, пойду, попрощаюсь со знакомым человеком, а там уж и хороните меня, как положено. Сейчас хорошо, земля теплая, прогретая, копать могилу – одно удовольствие. Лопата так и сама в землю просится, не то, что её олух, царство ему небесное, умер в январе, и приходилось старыми шинами землю разогревать, мужики мёрзли, шесть бутылок водки выхалкали пока копали, а все одно обморозились. Обула тапки, накинула цветастый ситцевый халатик, повязала голову ситцевым платочком, как всегда любила «в нахмурку» и направилась во двор.

Событие это из ряда вон, поскольку не видела соседа добрый десяток лет. И, кто знает, может даже речь приготовила для такого случая. Скорее всего, так и было. Но перед этим сосед сделал какое-то замечание моему пятилетнему брату – Вадику, и, как у нас заведено еще старшими, Вадька в долгу не остался, он стащил у меня лак и, пользуясь тем, что дед все время дремлет, покрасил Степанычу ногти на руках в ярко-красный цвет. Деда разбудил хохот почтальонши, которая как раз проходила мимо и, увидев у девяностолетнего деда яркий маникюр, не смогла сдержаться от смеха. Вадька выглядывал через забор и тоже хохотал. Когда сосед пришел в себя он разразился бурным потоком в наш адрес – «кобелиное отродье», припомнил даже, как наш прадед у него на танцы брюки брал в долг, а возвращал всегда с пятнами. Все припомнил! Тут-то и появляется наша бабуля и прямо с порога кричит:

– Ты чавой-то Степаныч, на мальца мово ругашься? Я иду себе, значит, по дороге, гляжу в оба глаза и не верю, слива горемычная трясется, а это от твоих матерков, оказывается! Как не стыдно тебе, дитю пять лет на днях стукнуло, а ты…это ж малец невинный, ангелочек.

Она не успела договорить, как Степаныч грубо прервал ее:

– И ты туда же – нынче слыхал, одной ногой в могиле стоит, обивку для гроба атласную выпендрёжную заказала, а как кобеленыша защищать так вылезла, даром, что мхом поросла…

– Это я-то мохом поросла? Ах ты, гусь ощипанный! На себя-то глянь, да хорошо, ноги как штакетины таскаешь. Ты и в молодости-то справной походкой не отличался, все ходил вприсядку, на танцах стенку подпирал, выглядывал, чего-то высматривал, вынюхивал. Умным прикидывался. Мне твоя покойная Зоя все рассказала, и как вену резал, а потом можжевеловым соком смазывал, чтобы заражение крови вызвать и на войну не ходить… Молчишь, да я про тебя такое знаю! Видит Бог, если скажу, мало не покажется, сразу упекут, куда надо. Думаешь, дура я, и не догадываюсь, от чего Зойка-то умерла твоя?

– От старости умерла – буркнул дед. В семьдесят пять ишшо никто от молодости не уходил на тот свет…а старость всех забирает без разбору, имени-отчества не спрашиват.

– Вешай. Вешай лапшу, чай у кого-нибудь да ухи длинные, ослиные, но не у меня! Всю твою подноготную, как пить дать знаю. Мне, если хочешь знать, сама врачиха сказывала, что шанец у Зойки был. Но организм-то свой она износила. Сколько абортов делала? А? Чего молчишь? Бесстыжая твоя харя. Бабу угробил как картошку посадил!

– Ты чего это несешь – начал было оправдываться дед – ты глянь, тебя же дети слушают! Аж рты раскрыли… кобелята твои. Как не стыдно старые враки заново подымать! Какие аборты? Она больше трёх родить не могла. Вот те хрест! Ни стыда, ни совести…Я её как зеницу ока берёг, все видали, а не ты ли, голубушка у нас на «золотой» свадьбе ревела, белугой билась? Не ты ли говорила, что век прожила, а так и не познала бабьего счастья…

– Мне? Стыдно? Перед тобой что ли?

– Побойся Бога! Перед дитями малыми! Вон, твой фулиган выглядыват, интересно ему, вишь, аж кепка на уши сползла! Эх, карга старая, ни дать, ни взять. Зажилась ты на свете белом, зажилась…правильно, что с обивкой торопишься, беги, пока земля мягкая…

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась ссора, но на улице появилась моя мама и повела бабулю в дом. Та была недовольна таким исходом дела, все вырывалась, кричала соседу пакости вдогонку. Не получилось у нее прощанья. А Степаныч, вконец расстроенный, достал из кармана перочинный нож и начал лак соскребать. Когда кто-то из соседей предложил ацетона, сосед совсем обиделся, взял клюшку, обругал всех и, хромая, поспешил домой.

Прабабушку в тот день ждало еще разочарование, расстроившись от того, что с соседом так и не простилась по-человечески, она решила на всякий случай проверить, все ли готово для похорон, чтобы потом не пришлось домашним тратиться. Внимательно оглядев ритуальные принадлежности, она не обнаружила свечей, которые были закуплены еще двадцать лет назад, как раз когда Виталик родился. Мы забыли сказать, что эти свечи Виталик три года назад унес на школьную дискотеку, тогда свет в одночасье везде отключили. Это был один из самых запоминающихся школьных вечеров. Брат домой пришел под утро, обалдевший, с женскими трусиками в кармане. А на вопрос матери, как они к нему попали, не моргнув глазом, сказал, нашел на школьном дворе, и, чтобы добру не пропадать, взял домой, по размеру они вроде как Юле подходят – то есть мне…

Я потом его этими трусиками чуть не задушила!

– Господи, да что же такое творится на свете белом – запричитала баба Нюра – двадцать два года назад хотела умереть, так, Маша говорит, ты поживи покаместь, как раз Мишку родила. Ну, первому правнуку, хто не нарадуется? Жили мы с дедом токмо ради него. Сашка следышком родился, счастье такое, беленький весь, кудряшки прям каракульча, глазки голубы – ну, херувимчик чисто, хоть икону с него пиши. Потом мой помер, и так грустно мне сделалось, печально, что уж было, за ним туда же засобиралась, дак потом дай-ко, поживу еще покаместь, сороковины справить, годовину, чтобы все было как у людей по-християнски. Нонче молодежь не умеет, как надобно, поминки-то справлять. Опосля, вот, Виталька, шалопай, появился. Чудной ребенок, я уж, было грешным делом подумала, уж не от еврея ли какого Машка родила, сам махонький, а хитрющий, ажно глаза сверкают, он даже ползал не как обычные дети вперед, а взад, взад, боялся, стало быть, голову расшибить. С ним-то мы все лиху натерпелись. Ух, паразит! Чего он только не вытворял и в брачное агентство мою карточку посылал, писал: «Интересная женщина, семьдесят восемь лет»… Ровно двадцать годов назад я как раз и смотрела, свечки здесь были. Толсты, парафиновы, что палец дроворуба. Куда ж они делись? А-ну как умру и свечек не будет? Стыдоба-то какая! Что люди скажут?

– Баб, ты не волнуйся, я тебе свечки куплю – сказала я бабушке – сейчас они везде продаются, не то, что раньше.

– Юлинька, рыбка, а ты можешь прям счас сходить? В чем есть, в том и пойти…

– Могу.

– Вот, умница, погоди, я тебе счас денежку дам, ступай, купи свечечек, чтобы сподручнее то было идти к Богу. Без свечек нельзя. Не по християнски, хотя, всяко быват. А, когда умру, ты возьми стакашек с рисом, свечечку воткни в него, зажги и смотри, чтобы подле меня все время горела, не переставая, меняй их, когда догорят, поняла? Чтоб тепло моей душеньке было, когда тело остынет.

– Поняла. Чего тут сложного?

Бабуля дала мне деньги, а сама направилась к кровати, готовиться к смерти, наверное. Так получилось, что в это время, кроме меня и прабабушки никого не оказалось дома, мама с Вадькой ушла на работу, она работает участковым врачом и иногда кого-нибудь из детей берет с собой на работу. Баба Тася ушла на смену – она на рыбозаводе у нас вахтер, сторожит сутки через трое. Давно, когда у деда были проблемы по службе, ей нашли место в сторожке, чтобы избежать сплетен, мол, жена прокурора нигде не работает, а носит дорогую одежду, думалось, на время, но со временем бабушка так привыкла к работе, что не бросила её даже, когда ушла на пенсию. Папа наш работает с утра до вечера у себя на фирме, все братья кроме Вадика учатся, а дед, как я уже сказала, недавно нас оставил. Но мы не оставляем надежды, что он вернется…

Секрет прабабушки

Когда я уже стояла на пороге, позвонил домашний телефон.

Оказалось, классная руководительница наших «Носков» – домашняя кличка близнецов Пети и Паши – сказала, чтобы сегодня немедленно кто-нибудь из родителей пришел в школу, судя по голосу, там произошло что-то серьезное.

Мне ничего не оставалось, как идти вместо взрослых. Носки учатся хорошо, несмотря на трудности переходного возраста, иногда их даже в пример остальным ставят, но поведение, как это бывает обычно, у них «хромает»…

Я немного замешкалась, в дом зашел Виталька с однокурсницей, он приводил иногда девушек домой, а нам говорил «вместе готовиться к экзаменам». Обычно они закрывались в комнате и якобы учили до глубокой ночи, потом по очереди принимали душ, после чего брат очередную однокурсницу провожал. Я как-то сделала ему замечание, что ни разу не видела у студенток конспектов, он тут же ответил, что у них в медицинском на первом месте – практика, а готовиться можно и по учебникам, и по Интернету. Темная я…

Бабуля выглянула на скрип двери, увидела Витальку и сообщила, что умирать собралась, потому хорошо бы ему с ней посидеть, поговорить по душам, именно сейчас, кто знает, когда уж свидятся, а в то, что непременно встретятся в царствии небесном, она не сомневалась. Вошедшим ничего не оставалось, как пройти в комнату к бабушке и попрощаться с нею. Но, почувствовав вниманием молодёжи, она принялась вспоминать свою молодость.

Лицо Виталия вытянулось и сделалось каменным, но, придя в себя и увидев, что будущая покойница на него не смотрит, он протянул руку девушке под юбку и что-то там делал, временами недовольно поглядывая на умирающую, в надежде, что та оборвёт свои воспоминания и заснет.

– Мне ведь в жизни везло – начала бабушка. И мужик у меня был чисто золото. За весь век руки не поднял, не попрекнул ни в чем.

Брат сделал недовольную мину, предчувствуя, как надолго затянутся повествования, а девушка глубоко вздохнула, бабуля же, как ни в чем не бывало, продолжала:

– А я ведь, промеж нами говоря, – перешла на шепот – не девушкой ему досталась. Во-о, как!

– Оба-на! – воскликнул Виталий – вот уж чего не ожидал…

– Вы-то еще маленькие – продолжала бабушка – но раз на врачей учитесь, то, стало быть, все равно все знаете, откуда дети берутся, что да как? Дурное дело не хитрое, вот только привкус горький.

– Ну, проходим на уроках – сказал неспешно брат – это, так сказать, предмет обязательный.

– Вот и правильно, сначала на занятиях проходите, а уж потом в жизни. А я, дура дурой была…шестнадцать мне было, как счас помню, такой урожай картошки выдался, и вишня была в тот год, двенадцать ведёр собрали. Я на хлебокомбинате уже вовсю пахала и училась на вечернем в пищевом. Тогда в городе жила, в обчежитии на четвертом этаже, комнате справа у выхода – тридцать девятой. К нам на комбинат приехал лехтор по атеизьму, лекции читать да лягушек резать. Вырежет жабье сердце, потом зашьет его обратно и пустит в воду, она, тваринушка, горемычная, плавает, как ни в чем не бывало, но недолго, поживет, покуда все видят, а потом раз – и замирает навсегда… то ли это фокус такой, то ли еще что, но мне тогда это не шибко было интересно. Лехтор-то симпатичный, молодой, после атеизьма еще научный коммунизьм читал, уж больно умный такой и интересный. Весь из себя. Костюм с иголочки, сапоги до блеска начищены, как лесное озеро в полнолунье, как асфальт в проливной дождь, как жадные глаза цыгана, ажно радуга в них переливается, я таких не видела никогда. Ну, я его от имени всех девушек нашего обчежития пригласила на танцы. Меня как раз старшой по культурной части назначили. Он вежливый, на наших, комбинатских, не похож нисколько. Пошли мы с ним гулять, а Луна такая красивая и все звездочки рядом, это сейчас я их не вижу и, кажется будто они далеко, и неинтересно сразу, а тогда… он мне что-то про большую медведицу давай заливать, ну я и спрашиваю, а где у нее муж-то? Лехтор приятно улыбнулся, потянул меня к себе и давай целовать в губы так больно-больно, зараза. Потом спрашиват, хочешь, покажу тебе, где я живу? А я знай, отвечаю, а чего мне показывать, комната в нашем обчежитии только на первом этаже, чего, я, спрашивается, там не видала? Все клетушки одинаковы. Он мне говорит, это необычная комната – это вход в параллельный мир. И так, знаешь, подлец, сурьезно говорит…

– О, как надо! – Виталька подмигнул девушке – а у нас все просто, я бы сказал даже примитивно.

– Ну, я-то, село, сразу в сурьезность поверила, вспомнила разговоры про лягушку, полоснул, вынул сердце, бросил в лоток, а она все равно живая. Тут хоть кто в параллельный мир поверит, ну и интересно мне стало, зашла к нему в комнату, а там все обычно: койка, заправленная поверх обчежитским одиялом, тумбочка, лакированный стол, на столе графин с водой, тут же граненный стакан, пепельница, полная окурков, кажись, «Казбека». Шкап, полка, в шкапу шаром покати, на полках книги по научному коммунизму и брошюрки ЦК КПСС, спрашиваю, а где вход в другой мир-то? А он сурьезно-сурьезно приближается ко мне, берет мою руку, расстегивает у себя ширинку и мою руку, окаянный, туда значит. Я, как ошпаренная, отбрыкиваться сразу, а он мне говорит, неправильно это ты, не по-комсомольски. Мол, коли интересуешься, так интересуйся до конца, я ему говорю, что не шибко-то интересно, а он, опять за свое и, вражина, сурьезно, как это неинтересно? Ты, говорит, комсомолка али нет? Я говорю, как не комсомолка? Комсомолка, а хто же я по-вашему? А руку-то мою дёржит. Не отпущает ни в какую, ну и поднялось у него хозяйство-то быстро, как редиска в огороде после дождя, и все бочком, бочком меня к койке спроваживат… А потом в койке говорит, тебе надо труды Маркса читать, а то мещанством от тебя веет, нынче это немодно. Пробыла я там до утра, а под утро, часов в шесть, пока еще комендантша не проснулась, разбудил меня, подарил брошюрку о международном положении СССР и говорит, что пора мне идти, а то, хто знат, что про меня могут подумать. А ему за меня переживательно будет. Вот, такой человек он оказался хороший. За честь мою взволновался, не то, что сейчас. Сейчас таких нету… Раньше грех тайной был, это теперь его стало модно показывать. В мою молодость, он был, как бы, между прочим, журнал «Безбожник» смеялся над попами и все смеялись, в кажной комнате подшивка имелась. Писали об укреплении державы, или там семьи, а сами как бы ненароком намекали про бдительность, про доносы на родню, про государственные интересы любой ценой. А ить всем понятна «любая цена» это когда ни тело, ни душа тебе не принадлежит, оно вроде как багаж на тебе…Уродовали нас так, значит. Откуда нам правильными быть опосля такого? Я так кумекаю, должно смениться несколько поколений, чтобы вышли из нас нормальные люди. Редко, хто в то время сохранился от коммунистического дурману…

Виталька вынул руку, вздохнул и произнес:

– Я офигиваю… просто в осадок выпал и все.

Бабуля, погруженная в себя, не замечая никого, продолжала:

– А когда мужа своего стретила… Да как стретила. Сосватали. Пошла к врачу, надо было медкомиссию пройти, она проверят меня и спрашиват, мужчины, мол, у тя были? И так будто в шутку интересуется. Сам всё видит, а интересно ему, подлёнышу, стало быть, что я скажу. Улыбается. Я отвечаю, я же комсомолка, как вы можете мне мещанские вопросы задавать? Она снова улыбается, говорит, понятно все, ну и выписыват мне рекомендацию в горячий цех, а там как раз новый начальник. Кобель кобелем. Все молоденькие девушки оттуда сбежали, остались только те, кому на пенсию вскорости и за себя не страшно. И меня к нему под начало отдали. Прихожу, он спрашиват, одно, другое, а сам на грудь смотрит, так цепко смотрит, глаз не отводит, впился, а может даже фантазию включил, мужики, они любят кино в голове крутить. Не то, что мы, бабы, сразу всю правду видим. Ну, я и рассказала о себе, как есть. Взял меня на работу, а на следующий день в аккурат комбинатская партячейка стала его аморальное поведение на заседании разбирать. Много конпромата на него набралось. В ранишние времена тем и жили, что следили друг за дружкой. А потом доносы писали, при кажной конторе имелось отделение, которое принимало их, но такой страх на всех напущало, что даже вслух об ём не говорили, просто намекали и всё.

Порешили соколика из коммунистов – ф-фить! А он, краснющий как вареный рак, встал, покаялся прилюдно, сказал, что обязательно исправится, дайте, мол, строк. Нонче Петров пост, а до Успенья, мол, самым праведным коммунистом стану. За два месяца всего, вот они большевистские строки. Приходит на следующий день на работу расфуфыренный с кульком сахара, пачкой масла, женскими чулками и зовет меня в подсобку, протягиват все это и говорит: выдь за меня, но не просто так обыденно, а златоустно сказыват про чувства, душу и всё такое. Я растерялась вся, не знаю, куда смотреть, а чулки-то дефицитные и где он их, шельмец, достал? Говорю, ладно, так уж и быть, пойду. Ну, он прям в подсобке меня и сгреб. Я для порядка сопротивлялась, хорошо, что у меня при себе половинка лезвия имелась, смогла незаметно сунуть, чтобы, значит, кровица, как положено, хлестала. А в обеденный перерыв мы пошли и расписались. Правда, комнату в обчщежитии нам дали не сразу, полгода мы в подсобке встречались. А как живот стал видён так сразу выделили комнатушку, как вчерась помню, целых шесть метров квадратных. Благодать! Полы местами были прогнитые, а так все ничего. Девчонки даже завидовали, говорили, такого мужика отхватила у-у-ух. А я про себя думаю, знали бы вы всю подноготную?

В это время домой пришел наш первоклассник Ромка со свежим синяком под глазом и Виталька поспешил уйти, бабушке сказал, что очень торопится, лекции надо учить, а то неровен час вызовут к доске и будет посмешищем. А то вообще могут до сессии не допустить. Это самое страшное для будущего врача.

– Иди, иди, учись – наказала задумчивая бабушка – наши завсегда хорошо учились. А ты чего-то, смурной такой – она переключила свое внимание на Ромку.

– А чего мне делать, если лохи из подготовительной группы постоянно дерутся?

– Ну, так ты им сдачи дай.

– Ага, я по-твоему что делаю? Стою и жду, что ли? Конечно, я тоже иногда им езжу по харям кулаками…

– Правильно, ты же мужик, должон уметь за себя постоять. Без этого жизни не может быть. Мужик – он же зачщитник! Воин! Сызмальства, причем.

– …я сразу троим к-ак, дам! А потом еще подпрыгну и одному в воздухе ногой р-раз и проеду.

– Да уж, вижу. Вон, фонарь новый – показала на лицо – как же ты с ним теперь ходить будешь? Ведь не узнать тебя, если б не одёжа.

– У меня сегодня вообще еще четыре новых на ногах, и ничего, молчу, что я маленький, что ли, чтобы жаловаться. Хочешь, посчитать?

Ромка задорно поднял брюки и они с бабушкой принялись считать новые синяки. Внезапно, бабуля, очевидно, вспомнив о том, что надо бы попрощаться, говорит ему:

– Все, Ромашка, ухожу я. Скоро, совсем скоро без меня будешь синяки считать. Один.

– Куда уходишь?

– Умираю.

– А это как?

– Вот. Возьму, глаза закрою и не встану. Никогда.

– А, знаю, это как Вадька, когда притворяется, что спит. Я тогда прихожу к нему и пальчиками глаза открываю, а он смеется и сразу перестает спать.

– Нет, дитятко милое, я умираю, это уж насовсем, ухожу в сырую землюшку… ой, глазоньки мои больше света не увидят, помоги мне, Господи.

– Баб, ты в Нижний Новгород уезжаешь?

– С чего ты взял, дитятко?

– А здесь земля вся сухая, дождь не падал давно. А в Нижнем Новгороде, вот, маринкина тетя говорила, земля всегда сырая, жирная, там даже арбузы родятся…

– Я умираю, внучек, пришел мой черед, вот Юлиньку за свечками послала, купит, ясонька, свечечек свежих восковых в церкви, и к завтрю, надо уж батюшку звать, исповедывать меня, причащать, чтобы все было по-християнски. Как положено. А уж страшно-то как! Нагрешила я.

– Баб, а Юля в школу пошла, а не за свечками…

– Как в школу? Неужто там нынче церковное продают? Ой! Что же это делается на свете белом? Что делается? Глянь, уж и свечки начали в школах продавать. Вон, старшой внук в прошлом году рассказывал, пивной киёск рядом со спортзалом поставили, а таперича уж и до свечек дошло. Совсем с ума выжили. Всё в один ряд ставят: и свечки, пиво. Ну и в кого дети пойдут опосля этого?

Ромка, подождал пока умирающая проговорится и выпалил:

– Баб, Юля не за свечками пошла в школу. В нашей школе они не продаются.

В это время из соседней комнаты раздался женский стон, после чего там спешно включили тихую ностальгическую музыку.

Ромка, опустив глаза вниз, продолжал:

– Юлька в школу пошла, потому что там Носки травку курили. Её туда специально вызвали.

– Каки носки? Ты чего, малец, мелешь?

– Петька с Пашкой.

– А на что им травка? Ой, каменный век, честное слово, да хто нынче махорку курит? Уж лучше бы у отца сигарет как приличные люди своровали, там хоть фильтр есть, он все же не такой вредный. Ну и мужики в нашем роду, сызмальства дымят как паровозы, ты-то хоть не куришь? А?

Ромка отрицательно покачал головой, сказав: «Я не курю пока ещё» и убежал в детскую. А бабуля все смеялась и смеялась, наивно полагая, что правнуки курили махорку. В ее понимании прочно жила одна курительная смесь под старинным названием и то, что может быть что-то другое, ей просто не приходило в голову. «Надо же махорку курили, и где ее нашли, вот, сорванцы-то, растут» – произнесла она вслух и попыталась задремать.

По правде говоря, времени у меня было не так много, поскольку на носу экзамены и нужно было садиться и писать шпаргалки. Усвоить весь материал, преподаваемый на филфаке, просто нет физической возможности, а тут еще надо родителям помогать – за младшими присматривать.

В школе я не была почти год, собственно, как окончила, так и больше не заходила. На родительские собрания обычно ходит мама или Мишка с Сашей, Виталика мы к воспитательному процессу не подпускаем, он взрослеет медленно. Как-то оставили его дома с Носками, чтобы он за ними присмотрел, Виталий дал им конфет с коньяком, включил боевик и ушел по скайпу с девушками общаться. А вообще Носки – у нас правильные детки, может быть, единственные из всех нас, как дома, так и в школе. По выходным в алтаре батюшкам помогают, раньше на клиросе пели, но потом у них стали голоса ломаться, архимандрит позвал их в другое место служить. Что-то в них есть такое, духовное, что ли? В общем, не от мира сего. У окрестных старушек они на хорошем счету, даже наши бабули дома и то величают их полными именами – Петр да Павел.

Когда я пришла в школу, Носки сидели с виноватым видом в учительской, а прямо перед ними на столе лежал целлофановый пакет с сушенной травой. Первая мысль у меня возникла про гербарий. Но присутствующая здесь завуч сказала, что это курительная смесь с наркотическим эффектом, каким именно, она не знает, а классная руководительница уже ушла, вернее, убежала, поскольку позвонили из роддома, где ее дочка рожает. Забрала я Носки и пошла с ними в церковь за свечками. По дороге мне братья виновато рассказывали, что они нашли пакет под школьной лестницей, и хотели выбросить, но кто-то из старшеклассников сказал, что цены найденному зелью нет, от одного затяга улетаешь в космос, ну они и решили попробовать. В школьном туалете их увидел вахтер и тут же, по их выражению «сдал». Пока я им поясняла, почему нельзя курить дурную травку, и никакого отношения она к космосу не имеет, мы дошли до церкви и купили свечки.

– Куда столько набираешь – спросила тетя Тоня – кажется, бабушкина подруга.

– Прабабка наша собралась умирать – ответила я.

– Болеет?

– Нет, разве что душой… хотя, кто знает. Мы привыкли к постоянным разговорам про смерть.

– Это всё дедова заслуга. Слыхала, слыхала я. Чего вытворяет? Правду люди говорят, седина в бороду – бес в ребро. Молиться за него надо, Юленька, молиться. Это же какой грех – супружеская неверность, упаси Господи.

После этого тетя Тоня достала из-под прилавка дешёвые конфеты с нарисованным на фантике яблоком и угостила братьев.

– В воскресенье опять придете на службу? – спросила она елейным голосом.

– И в субботу тоже вечером – ответил Петька, разворачивая конфету в золотистой обертке – батюшка Ювеналий сказал, что будет служить иеромонах Иоанн, мы помогать ему будем…

– Спаси вас, Господи – перекрестилась тетя Тоня – деток вам послал Господь. Яхонтовых. И такого деда… тьфу! Всё у вас рядышком, и горе, и радости. Держитесь.

Петя решил вступиться за честь семьи и произнес так, чтобы все слышали:

– Не судите да не будете судимы…

Продавщица виновато опустила глаза. По правде, мне не нравилась тетя Тоня, как и все женщины, фанатично преданные церкви, что-то в них было ненатуральное. Моя мама, например, тоже верующая, но в душе. Она не ходит в платочке, красит волосы, пользуется косметикой. Временами настаивает и то мягко, чтобы мы ходили на церковные службы, исповедовались и причащались. Говорит, красоту православия мы поймём позже, когда повзрослеем. Тогда, по словам матери, в душе зацветут те цветы, которые будут созревать в духе библейской мудрости. А если мы сейчас драгоценное время единения с верой предков упустим, то бутоны дивных соцветий могут никогда не распуститься. В мире есть истины, к которым мы непременно должны прикоснуться, для нашего же блага, для нашего гармоничного развития, даже в том случае, когда мы их не вполне понимаем. Не всем, например, дано знать творения Моцарта, но слушать иногда полезно всем. Без исключения!

Мама есть мама, ее слово закон. И надо видеть, как её наставления претворяются в жизнь братьями! Тяжело бывает найти время на церковь Мише и Виталику, они у нас самые занятые. Виталик даже домой иногда ночевать не приходит, говорит, что заставили дежурить в больнице. Мама на такие объяснения обычно не отвечает, просто смотрит в упор, как будто не видит его, а отец всему верит или делает вид? Как-то сказала нам, что из Виталика может получиться хороший врач, он чувствует человека, а это немногим дано. Мы один раз все убедились в его призвании. У кошки за ухом был нарост, круглый, шершавый, неприятный, как будто много маленьких червячков срослось. Мама хотела его отрезать, но, как говорится, руки не доходили. А Виталька взял валерьянку, дал кошке, потом украденным у мамы скальпелем вж-жик – и быстро прижег ранку йодом. Мы удивлялись, как это он так додумался? Меня бы, например, стошнило. А брат на наши расспросы пожимает плечами и говорит, не знаю, просто пришло в голову. Может, потому, что мама его часто брала с собой на работу, чаще чем других? Или по материнской линии передалось, у мамы все в семье медики, но однозначно: медицинский университет Виталику подходит больше, чем какой бы то, ни было.

Семейный ужин

У Мишки другая ситуация – он в этом году заканчивает юридический факультет и постоянно сомневается, а правильный ли выбор сделал. Сначала, как только поступил, а пошел он туда после машиностроительного техникума, мы все думали, что правильный, больно уж Мишке хотелось быть судьей. Слово «прокурор» у нас в семье не принято лишний раз произносить.

Сашка в будущем году закончит физкультурный факультет нашего университета, он тоже вроде бы по велению души пошел, получилось так, что ко времени поступления в вуз у него уже было несколько золотых медалей по боксу. Наверное, он самый счастливый из нас, постоянно ездит по разным странам, зарабатывает деньги. С девушками ему не везет, почему-то его все предают. Мне кажется напрасно, Саша может стать хорошим мужем и отцом. За неприглядной внешностью таится нежная душа, но кто её разглядит?

Когда я с братьями пришла домой, Виталий как раз провожал свою девушку. Я внимательно оглядела ее с головы до ног, моя ровесница, неужели мама ей разрешает ходить на дом к однокурсникам? Дамочка, нисколько не смутившись от моего появления, представилась Дашей. Потом, посмотрев на меня, добавила: подруга Виталия. Я чуть не поперхнулась, знала бы она, сколько у нашего Виталия их…

Мне в этот вечер надо было приготовить ужин и проверить уроки у Ромки и Носков. Остальное брали на себя мама с бабой Тасей.

Чтобы облегчить себе работу, я по дороге купила дрожжевое тесто, раскатала его, достала из холодильника размороженную рыбу и начала печь пирог, попутно чистя картошку для борща, и, читая легенду о Василии Буслаеве. На приготовление ужина по моим подсчетам, должен уйти час. Потом я уже буду принадлежать сама себе, можно с подругами погулять, в кино сходить. Но мне сейчас не до этого, надо написать минимум восемь шпаргалок.

Виталий зашел в дом, достал из холодильника колбасу, сделал бутерброд и пошел о чем-то говорить с бабулей. Кстати, выглядело это странно, обычно он к ней интереса не проявлял, а тут личные подробности начал выспрашивать, через открытую дверь я то и дело слышала «как же шшупал» или «ой, как на печку у застенки лягем». Необычно… Смех, шутки, потом бабуля какую-то неприличную частушку вспомнила и запела. Надо же, а ведь утром говорила, что умирать собралась.

Саша рассказывал, на острове Бали, людей, когда хоронят, радуются, сладости гостям раздают, танцуют. Господи, неужели бабуля решила на тот свет переходить по обычаям далёкого острова! Она ведь с интересом слушала тогда Сашу…

С нашей семьей что-то не в порядке, сначала дед спятил, потом прабабушка. Чувствую, что-то случится, непременно. Ощущение будто тяжелая туча идет на нас.

Между тем, ко мне подошел Ромка и попросил посчитать синяки на его теле, я достала йод, смазала, а на «фонарь» под глазом приложила лед. Наш Ромка такой фантазёр, не соскучишься, синяки и шрамы на лице называет «подглазники». Так и говорит: у меня два подглазника, один старый, второй свежий.

– Юля – подбежал Павлик и спросил – а что такое камасутра?

– Ты где это слово слышал? А?

– Виталик бабуле его объясняет и дверь специально закрыл, чтобы мы не слышали. Это государственная тайна, как у деда?

– Ну, так иди у него спроси – сказала я, помешивая поджарку для борща – наш Виталий – крупный специалист в некоторых областях. Как он выражается – «узких местах».

– Ага, а он потом мне щелбана опять даст, скажет: подрастешь – поймешь. Он всегда так говорит. Гордый, потому что большой, а вот, когда я вырасту, посмотрим, кто кого? Я уже сейчас мышцы накачиваю.

– Ну, откуда я могу знать, – начала нервничать я – может, это термин медицинский. Вот, если бы, к примеру, ты спросил про русский язык и литературу? Ах, да. Что у тебя по русскому?

– Я как раз учить его собрался – ответил брат и поспешил скрыться с моих глаз.

Что в принципе немудрено, потому что русский язык – Пашкино слабое место. Он до сих пор пишет «нравица», «хотит», «чуловечество». А один раз убил меня эсэмэской, написал: «У меня по рускаму пять». Я тут же перезвонила и спросила, что, конкретно из хозяйственных работ заставляла учительница делать? Он, нимало удивился, спросил, откуда я узнала, а потом сознался, носили стулья на первый этаж, за что все добровольцы получили пятерки…

Борщ между тем подходил к концу. Осталось закрыть крышкой и дать настояться, как учила мама. Любая хозяйка знает, когда блюдо полностью готово, надо дать ему время настояться, дойти или как говорили раньше потомиться, а там уж пусть едят на здоровье. Лично я уже не хочу, пока готовила, пробовала морковку, копченое мясо, сладкий перец. И все – сыта. Достала пирог из духовки, накрыла его чистым льняным полотенцем и убежала к себе в комнату. Быть одной девушкой среди многочисленного мужского населения – счастье. Уже хотя бы потому, что у меня есть своя комната. Остальным повезло меньше. Мишка живет с Сашкой, Носки вместе, Ромка с Вадиком, а в комнате Виталика мы поселили собачку Лейку, между прочим, она сама выбрала себе место жительства.

Мэйл-агент призывно мигал, ага, пришло сообщение. И не одно! Ура! Когда я полностью погрузилась в компьютерный мир, услышала истошный вопль, в Виталькиной комнате что-то происходило. Я не вбежала, а влетела. Виталя, оказывается, оставил презервативы на полке, напрочь забыл о соседстве с малолетним братом. Ромка раскрыл, подумал, что это шарики надувные, ну а то, что смазка противная, это ему показалось для того, чтобы дольше хранились, надул один, тот у него лопнул, и смазка попала прямо в глаз. Впрочем, тут надо оговориться, в здоровый глаз, потому что один глаз сегодня у него уже был украшен свежим «подглазником». Я уже принялась кричать на Виталия, но он вошел и попытался успокоить Ромку, а потом достал что-то из медикаментов и начал глаз смазывать. Пришлось их оставить, как-ни-как Виталик – будущий врач.

Теперь мне ничего больше не мешало, и я погрузилась в виртуальный мир, правда ненадолго, потому что помнила о шпаргалках.

Тем временем, вернулась баба Тася со смены и принялась ораву кормить, бесконечно спрашивая, почему я не ела? Я устало ответила, что напробовалась, пока готовила, на что она лишь вздохнула: «Форсишь, девка, а ведь мужики того не стоят, чтобы талию ради них блюсти». Она хотела еще нравоучения читать, но пришли родители, и переключилась на них. Папа, между тем, рассказал занятную историю, начал, как всегда, со своего любимого слова: «Представляете». Он говорит «представляете» или «представляешь» почти в каждом предложении. Мы пытаемся его отучить, но тщетно, так и сегодня:

– Представляете, как-то выезжая со стоянки возле компьютерного магазина, я зацепил рядом стоящую машину и оставил небольшую вмятину на заднем крыле. Ждать хозяина не хотел, сильно торопился. Написал на листочке место вмятины, свои извинения, номер телефона, завернул в него пятитысячную купюру и закинул на водительское сиденье, окно было немного приспущено. Жара все-таки.

Прошла неделя или даже больше, я уже и думать забыл про этот случай, как вдруг сегодня на счет мобильного приходит полторы тысячи рублей и минут через пять ммс-ка с фотографией заднего крыла и сообщением: «Зашпаклевал, покрасил. Хватило. Вот сдача. Спасибо». Я ответил, да не за что, и весь день настроение было хорошее. Вот, с вами делюсь. Видите, какие люди ещё бывают…

Когда младшее мужское население ушло спать, баба Тася мышкой прокралась ко мне в комнату и давай выспрашивать, какой краской ей лучше волосы красить. Я оценивающе посмотрела на нее и сказала, лучше всего подойдет каштановый цвет, ну и прическу надо чуть-чуть сменить.

– Это как? – удивленно спросила баба Тася.

Я указала, где надо подрезать, а где выровнять края. И челку бы конечно лучше оставить. Она молодит.

Баба Тася мой вкус одобрила и попросила завтра с ней пойти к парикмахеру, потому что сама по её словам «ни в жысть» не произнесет, что ей именнол требуется. А потом, как бы между прочим сообщила, что видала она сегодня эту крашенную курицу – имеется в виду нынешняя дедова любовь – такая вся из себя, на каблучочках, блузка голубая с рюшечками. А у юбки бока неровны, и не поймещь, то ли мода, то ли придурь.

– Баб Тась – говорю я – это так принято сейчас, чтобы у юбки подол был неодинаков. Красиво же смотрится, особенно если ноги стройные.

Лучше бы я этого не говорила, баба Тася как услышала про стройные ноги, тут же соотнесла это, видимо к «крашенной курице» и как закричит на меня.

– И ты туда же! Малая (здесь ударение на первый слог – прим. Авт.) еще мне указывать, каки юбки правильны, а каки нет! Бесстыдность это, подол выворачивать, ясен пень, когда баба хочет мужика на какие ухищрения только не пойдет. Но стыдно это. Тьфу!

Баба Тася демонстративно встала, гневно взглянула на меня и вышла. Мне же не оставалось ничего как по электронке пожаловаться другу.

С Вадимом мы дружим еще со школы, он в военный институт поступил. Ему все время казалось, что настоящий мужчина должен быть в форме. Так правильно. Но, одно обстоятельство больше всего меня смущает, после его писем спать очень тяжело, хочется, чтобы он был рядом, прижался ко мне, поцеловал.

Мне кажется, потребность в нежности, заложена в человеке, безусловно, с самого рождения, но особенно в ней нуждаешься с наступлением вечера, когда начинает клонить ко сну и перед глазами одна за другой оживают картины прошедшего дня. Теперь, ты отгородившись от них временем, можешь здраво рассудить и дать оценку людям и обстоятельствам. И вот, что важно! Всё это хочется с кем-нибудь обсудить. Рассказать и про мелкие детали, казалось бы, совершенно незаметные. Например, о том, какой дул ветер, когда ты шла по улице в новом платье, а ко лбу прилипла чёлка, или про новые туфли, такие легкие и удобные, но еще немного тесноватые, и их надо разносить, поэтому пришлось зайти на почту, чтобы сделать лишний круг. А когда две вечерние звезды появились на небосклоне, прямо над домом, захотелось увидеть любимого и все-все сказать ему.

Родители давно меня предупредили, пока университет не закончу, чтобы и не думала замуж выходить. Как живется семейным студентам – они по себе знают. Я им, конечно, верю, но все равно по любимому тоскую.

У нас с ним такие отношения, словами не передать. В прошлом году, например, мне было очень плохо, печаль душевная навалилась, Вадька отвёз меня в отдаленный монастырь. Там нас приняли очень хорошо, поселили в разных кельях. Работу какую-то предложили, чтобы не скучать. А мне все одно плохо, один раз ночью раздается стук в окно, выглядываю, а там мой рыцарь рукой машет, мол, выйди только тихонечко, чтобы никого не разбудить. Я на цыпочках выхожу, он осторожно меня ведет мимо братского корпуса, трапезной, часовни куда-то к пруду, на берегу снимает пиджак, стелет на землю, предлагает сесть, я послушно опускаюсь, он рядом. Потом шепчет: слушай. Напрягаю слух и слышу… лягушачье кваканье, стоит ему умолкнуть, как сразу начинает трещать сверчок. Умолкает сверчок – начинают квакать лягушки. Так мы до утра просидели, слушая ни с чем несравнимый концерт. А после мне легче стало. Видимо, все это было от переутомления из-за экзаменов.

По приезду домой, я начала слушать Моцарта. Каждый день. Сначала по двадцать минут, потом по сорок, а после – почти всегда ходила в наушниках. Пока я делала разные дела, музыка неба уносила меня далеко-далеко за горизонт, и я все вокруг видела в новом свете. В журчании реки был смех русалок, в дождевых каплях слышались соловьиные трели, в летней грозе крик ястреба, цветы разговаривали с божьими коровками, а однажды – о, я не забуду это чудо – я вышла ночью во двор и увидела полную Луну. Она была совершенно круглой и яркой. В ночной тиши вдруг подала голос сова, но мне показалось, что это Луна кричала: у-гу, у-гу. Она висела над нами, рукой подать и на своем языке о чем-то важном вещала. Но разве мы, люди, в состоянии понять слова небесных созданий? Наверняка, небо не зря каждую ночь окрашивается в темные цвета, ведь в это время, те, кто там живут, выходят на прогулку (или на работу). Темнота – это защита. Как мы в темное время закрываем двери и окна своих домов, так и небо защищает своих жителей от наших глаз, чтобы они спокойно могли делать свои обычные дела. Нам же остается слушать совершенную музыку, чтобы пробудить свое сознание и понять столь очевидные небесные вещи.

Утром баба Тася зашла в мою комнату, попросила прощение за вчерашнее, сославшись на плохое настроение и спросила как бы невзначай, когда я смогу пойти с ней к парикмахеру? А то, говорит, патлы ни туда, ни сюда, на дежурстве перед посетителями неудобно. Наша баба Тася из тех, кто жить не может без общения, без постоянного, пусть и мимолетного знакомства с новыми людьми, поэтому вахта, как ни странно, ее любимое место работы. И на смену она собирается как молодая девушка на танцы, одно примеряет, другое, потом косметику подбирает под наряд, но прическу обычно не трогает, а тут решила её сменить, неужели из-за фокусов деда? Но дед и раньше уходил налево, и всегда возвращался…

Прабабушка утром подозвала к себе Носки и попросила привезти из церкви батюшку, видимо, решение уйти на тот свет все-таки окончательно созрело. Долго пересчитывала вчерашние свечки и спросила, почему двадцать пять. Я ответила, что купила на все деньги, какие были при себе.

– Э, девк, так дело не пойдет – рассудительно произнесла она – число у смертюшки должно быть четным. Недаром, и цветы на могилку парно носят, чтобы, значит на том свете я не маялась одна.

Осталось только печально вздохнуть, ну, кто в моем возрасте знает ритуальную науку? Поскольку двух первых пар у меня сегодня нет, то решено, я с бабой Тасей иду к парикмахеру. С недовольной миной начинаю собираться, тут в комнату входит мама и спрашивает, не знаю ли я, что стряслось с Мишкой, он дома не ночевал.

То, что Мише двадцать три года скоро, и он может себе позволить иногда не ночевать дома, родителями как-то не воспринималось. Они привыкли к тому, что он – домашний мальчик, самый-самый правильный. Виталик с девятого класса дома не всегда ночует, и все ему «прокатывает», Саша тоже иногда неделями где-то пропадает – это нормально. А вот мне и Мише нельзя. Ни-ни! Мама не стала дожидаться моих объяснений, тут же начала лихорадочно набирать Мишкин номер. Трубка ей ответила: «абонент вне зоны доступа». Эта информация очень смутила родительницу и она попросила пойти на факультет старшего брата, узнать, что с ним? Я сказала, может, он на практике где-нибудь в сизо, он же будущий…судья или, не дай Бог, прокурор.

– Если бы у Михаила была практика, я бы первая, кто об этом знал – ответила суровая родительница.

Так-то оно так, Мишка вообще от природы ответственный, и всегда обо всем родителей предупреждает загодя.

– Может, его бандиты украли – предположил Ромка, неожиданно возникший на пороге с грязным пластырем на лбу.

– Мам, может, у него все-таки девушка есть – несмело предположила я – вот он и у неё остался.

– Или мальчик – крикнул Виталий, на ходу, заправлявший рубаху. – Мамуль, у меня сегодня дежурство в кожно-венерологическом диспансере, я жратву возьму на ночь?

– Да, да, Виталик, конечно, бери – сказала баба Тася и тут же принялась ухаживать за деловым внуком, складывая ему в пакет еду.

Виталя подозвал меня к себе, развернулся в пол-оборота, расстегнул ворот рубахи, и полушепотом спросил:

– Ничего не видно?

– Видно покраснение очень сильное…

– Дашка-овца – выругался он – на своем веку еще глупее бабы не встречал – как можно так по животному поступать, метить меня, как пёс свою территорию.

– А что случилось?

– Видишь, красотка щедро наставила мне засосов, как зона татуировок блатняку, а сегодня моя Маринка возвращается, мы вместе с ней дежурим. Ну и официально дружим. При всех.

– Ты вправду дежуришь? В смысле – в самом деле?…

– Конечно, и, что особенно обидно, в кожном отделении, я же ничего в этом не смыслю. На двух лекциях всего был и то дремал. Не моя тема.

– Что-нибудь придумаешь. Заодно опыта наберешься. Кожа – это наша одежда.

– Ага…только у некоторых плохо отутюженная, у других бракованная, а кое-кто забывает её стирать.

На улице в эту пору дул прохладный ветерок, временами еле заметно перебирая цвет яблони и, казалось, сама природа готовилась к какому-то очень важному открытию, которое, несомненно, должно перевернуть мир или нет, не так: качественно и кардинально изменить его в лучшую для человечества сторону. Виталий насвистывал веселую песенку, попробовал думать о предстоящей практике, но тут же ему стало скучно, вспомнил, что не знает элементарно – теории, внутри вдруг сделалось неприятно, пусто, стал быстро соображать, что предпринять, чтобы, как можно быстрее отвязаться от предстоящей унылости? Включать интернет и бегло просматривать пройденный материал нерадивому студенту очень не хотелось. Проходя мимо парка, он увидел скамейку и неспешно сел на нее, после чего медленно и мечтательно посмотрел на небо. Чистая весенняя пора обещала хорошую погоду и, соответственно, возможность хорошо отдохнуть с друзьями где-нибудь за городом на пикнике. Прямо над головой юноши две птички весело щебетали.

– Ну, почему, почему в такую пору я один должен страдать? – сказал громко Виталий и зевнул.

Кажется, его посетили неприятные предчувствия…

Утром Носки решили пойти перед школой в церковь, но не для того, чтобы вызвать священника для бабули, а чтобы покаяться за вчерашнее. От такого решения мы едва челюсти не выронили. Вот это честность! Ну, где, спрашивается, видно, чтобы подростки самостоятельно ходили в церковь? Глядя на наши изумленные лица, дети благодушно ответили, что если им батюшка не простит грехи, в субботу не смогут войти в алтарь. А для них это, оказывается, суровое наказание.

– Так в субботу с утра и пойдете – сказала немного растерянно я.

– Нет – повертели головами Носки – в субботу народу много будет, а нам надо сегодня, чтобы не носить в себе грехи еще два дня. Вдруг Господь нас призовет до субботы и мы предстанем перед ним как наркоманы…

Что весьма странно, у нас никогда в роду не было церковников, правда мама говорит, что она с верой в Бога жила всегда, папа крестился в сознательном возрасте. Деда в детстве окрестили тайно. Ничего не было в то время, ни продуктов, ни ткани, ни церковных принадлежностей. Свечки из мыла делали, окна матрацами затыкали, чтобы не увидел кто. А в кого Носки пошли, непонятно? Смотришь на них и понимаешь, что человек приходит в мир с определенной задачей. Его растишь, воспитываешь, и вдруг осознаёшь, что внутри у него идет работа, ничего общего с тобой и твоим миром не имеющая. Иначе, как объяснить тот факт, что многие великие полководцы, ученые, музыканты рождались и вырастали в условиях, далеких от своих профессиональных устремлений?

Раздался всхлип, мы все почти одновременно зашли в комнату бабули. Она смотрела в потолок и жаловалась, что сегодня свою мамку во сне видала, та зовет к себе, говорит, чтобы не задерживалася здеся. А то и так медлит, там уж ждут, не дождутся…

– Покойников видеть во сне к перемене погоды – произнесла многозначительно баба Тася.

– Нет, дочка, нет, это уже все, все… точно все. Юлинька вон и свечек купила, чтобы было как у людей, по-христински. За батюшкой-то сходите, сходите…сердешные.

– Хорошо – сказала я – отведу бабу Тасю в одно место и мигом к попу, а ты пока не ешь и не пей, готовься к причастию, поняла?

– Поняла, доча, все поняла… идите, с Богом!

Выйдя из парикмахерской, я направилась к храму, и прямо на дороге встретила деда. Известие о том, что любимая теща умирает, повергло его в подавленное состояние, он даже не стал спрашивать, как мои дела, а прямиком направился к нашему дому. На пороге храма я столкнулась с Носками, они весело кричали, перебивая друг друга, как обычно:

– Отпустил нам батюшка грехи! Отпустил! В субботу будем служить в алтаре. Хорошо теперь жить без греха курения…

О чем-то воркуя между собой, побежали наперегонки в школу. Когда мы с попом подъехали к дому, там сидел печальный дед и о чем-то тихо разговаривал с бабулей. Иногда мне казалось, что он на бабе Тасе женился из-за тёщи, много общего у них в привычках и взглядах, и за всю долгую жизнь они стали поистине родными, бабуля понимала зятя даже тогда, когда, казалось, весь мир был настроен против него, она находила время его выслушивать и жалеть. И когда деда назначили на высокий пост, первое, что он сделал – купил тёще самые дорогие французские духи, в то время как его законная жена ходила в старом пальто. Степаныч тогда кряхтел: «Всё у вас не как у людей». Но только деду одному было ведомо, сколько для него сделала бабуля, одной своей верой в него, воспитав из деревенского мальчишки настоящего мужчину, профессионала высокого класса, как писали о нем в газетах. Впрочем, сама тёща в успехах зятя своих заслуг не видела, говорила просто: «Уж больно он человек хороший, правда шалит маленько, но и на солнце есть пятна».

Сразу после меня в дом зашла баба Тася и, хотела было, деду взбучку устроить, но, увидела батюшку, и покорно ушла в спальню. Пока священник готовился исповедовать бабулю дед, чтобы не мешать, вышел на балкон и закрыл за собой дверь. В прозрачном пакете разглядел засушенную траву, и, обернувшись, криком спросил:

– Тёщенька, а это что такое?

– Махорка, зятек – был ответ – махорочка, родимая.

Дед нашел в комоде свою старую трубку, набил туда «махорки» и неспешно затянулся…

На факультете Мишки не было, его телефон не отвечал, и это вселяло беспокойство. Я решила прогулять пары, пошла, разыскивать брата. Один из его однокурсников сказал, что вчера он вроде собирался к какому-то другу по техникуму, что-то отмечать. Ага! Вспомнила. Сашка Момырев. Слава Богу, у Мишки немного друзей, потому найти его не так будет сложно. Поскольку я телефона Момырева не знаю, то пришлось ехать к нему на другой конец города, ситуацию спас тот факт, что я помню, где родители этого Сашки живут, как-то с братом мы заезжали к ним после пляжа. Хорошо, что я разгладела дом!

То, что я увидела, повергло меня в тихий ужас. Посреди квартиры валялись шестеро человек в абсолютно бессознательном состоянии, один из которых приходился мне братом. Я первым делом пощупала у Мишки пульс. Живой! Быстро набрала мамин номер и попросила вызвать «неотложку». Приехали две, потому что пострадавших много, и всех на носилках пришлось нести. Мама с Вадькой уже их ждали на станции «Скорой помощи» и Вадик, изображая великого врача, диагностировал отравление.

На вторую пару я все-таки успела. В это раз мне повезло, преподаватель решил поставить зачет «автоматом». Потом позвонила маме, оказывается, у Мишки в самом деле пищевое отравление, они с друзьями технический спирт выпили, сейчас им сделано промывание, но, самое главное, они будут жить. Сердце матери не подвело, оно послало тревожные импульсы вовремя…

Я почувствовала усталость, так захотелось побыть одной, погулять. Даже страшно представить, что могло случиться с Мишкой и его компанией, не окажись им вовремя медицинская помощь? Боже, как хрупка человеческая жизнь! На каких тоненьких нитях держится наше счастье!

Вечером домой вернулась поздно. Не успела открыть дверь, как в меня полетел валенок, я еще не отскочила, рядом приземлился второй.

– Попал! – закричал дед, весело потирая руки.

– Вон, видала, что творится – вышла ко мне бабушка – и так ума не было, а сейчас что вытворят…

– Что с ним?

– А я почем знаю, с матерью разговаривал, тихо-мирно, потом ты привела попа, он вышел на балкон, чтобы не мешаться, покурил махорки, так подымил основательно, посидел в кресле-качалке, выходит и давай плясать да насвистывать.

Надо «скорую» вызывать, а то он скоро под себя ходить начнет, полчаса назад орал во всю глотку, что ему девятнадцать лет и вся жизнь впереди! А нас он знать не знает и просит выйти…

– Не надо, баб, «скорую» пройдет у него. Сначала болеть будет немножко, а потом пройдёт, успокоится, вот увидишь.

– А ты почем знашь?

– Баб, ты только не пугайся, это не махорка была.

– А что же тогда, по-твоему? Я сама видела вот этими глазами: трава сушёная с цветками.

– Баб, в кульке был наркотик…

– Что? О, Господи Боже мой! Да за что мне такая кара небесная? Ушел к своей медичке, так пусть бы и шел, а я, дура, пошла к Лукиничне привораживать, она мне раскинула карты и говорит: вернется к тебе муж, услышаны твои молитвы, но ты пожалеешь об этом. Сама не рада будешь. Что я наделала?

– Успокойся, баб, к утру пройдет. Наберись терпения.

После этой фразы нам пришлось в срочном порядке нагнуться, потому что в нашу сторону полетели мамины сапоги.

Дед, между тем, отвернулся и во весь голос запел:

 
– А ты, улетающий вдаль самолет,
– в сердце своем сбереги,
– под крылом самолета о чем-то поет.
– Зелё-оное море тайги…
 

Я ушла в свою комнату и рухнула на кровать, больше всего мне хотелось сейчас уткнуться в плечо Вадику и молчать, молчать. Мне с ним так уютно. Родители тоже иногда закрываются и молчат, столько лет вместе, а не надоели друг другу. Это, я понимаю – найти своего человека. Боже, как это важно! Почему эту жизненно необходимую науку не преподают в школах или университетах? А то, что получается? Маленькие школьные одиночки со временем переходят в статус взрослых, затем – пожилых. Вот так и промчится жизнь, проснёшься рано утром, а тебе сорок или шестьдесят, а ты никому по-настоящему не нужен. И некому рассказать, к примеру, про зубную боль или душевную, не с кем поделиться тревожным сном или радостным событием. Особенно боязно одиночество, когда холод или темно. Что-то мистически громадное и чужое кроется в этих явлениях. Ты – один и никому-никому неинтересен. В эти минуты неважно, сколько у тебя дипломов, ученых степеней, машин, квартир или денег. Твой диагноз – неинтересный человечеству.

Мои мысли отвлек шум, я выглянула на кухню, дед кому-то невидимому кричал:

– Встать, сейчас обыск будет! Ноги на ширину плеч, лицом к стенке, руки вверх! Вверх, я сказал…

Пришлось закрыться на замок, чтобы вдруг не подвергнуться «обыску», а может «допросу». Дед иногда по пьяни такие фокусы может выкинуть, мало не покажется. А тут под действием более серьезного дурмана – я даже фантазировать на эту тему боюсь…

Мы, домашние, понимаем, что все это издержки профессии, он много лет общается с преступниками и это, увы, накладывает отпечаток на его психику. Дедуля даже дома ходит в строгой одежде, на досуге читает только профессиональную литературу и обычного, как он выражается, гражданского юмора не понимает, а невинные детские вопросы попросту вводят его в ступор. Как-то Пашка его спросил, что такое демократия? Дед принялся объяснять, мол, власть народа, стал приводить примеры. А брат рассуждает, значит, демократия, может быть и электронной… Это надо было видеть, деда словно ошпарили.

Между тем шум стих. По всей видимости, бунтарь уснул, но я все равно не спешила открывать. Кому надо – постучится. Кто знает, что ждет меня в прихожей? Неожиданно завибрировал телефон, это эсэмэска от моего Вадима. «Привет, любимая, как твои дела?». Дела… как будто мои дела можно поместить в эсэмэску? Пишу: «Все прекрасно! Я тебя люблю!».

На кухне раздался грохот, я выглянула и увидела, как дед краем шторы завязывает руки, обезумевшей бабушке.

– Убежать от меня решила – бубнил он – я все про тебя знаю! Всё! Сейчас сутки отсидишься в КПЗ. И, как миленькая, расколешься…

Увидев меня «задержанная» закричала:

– Юля, вызывай милицию, дед спятил. Звони отцу, старшим братьям, а то он сейчас достанет оружие и в нас стрелять начнет. Он уже обещал.

Я ударила деда табуреткой по голове, но не сильно, а как Сашка учил «выключила», оттащила его и руки перевязала кухонным полотенцем.

Дед нисколько не сопротивлялся, показалось, он как будто этого ждал, покорно опустился на пол и сладко зевнул, стало его жалко.

Баба Тася, освободив руки, ушла в комнату к бабуле. Я снова к себе. Такая опустошенность поселилась внутри, что еще немного, и я тоже как дед повалюсь на пол. Всё вокруг сделалось безразличным, я легла на кровать, уставилась на потолок и заметила в дальнем углу паутинное кружево, в минувшую субботу я аккуратно пропылесосила свою комнату, проветрила каждую вещичку, а сегодня стоит поднять взгляд выше картины – сразу упираешься в сырую древность. Трудолюбию паука можно только позавидовать, он с постоянным упорством расставляет сети в одном и том же месте, моя разрушительная деятельность его ничему не учит, он, словно бы выжидает, когда я оставлю его в покое, а я, поглощенная желанием чистоты – чтобы все сверкало – снова и снова разрушаю труд насекомого. Но, когда-нибудь я забуду или не смогу сделать уборку, и тогда паук будет ликовать, ему покажется, он победил. Интересно, он тогда, после всего останется здесь жить? Или переберется в комнату братьев искать новые трудности?

Вечером мама привезла Вадика домой, а сама, набрав в холодильнике молочных продуктов полный пакет, спешно поехала в больницу к Мишке. На наши жалобы только покачала головой. А что еще осталось ей делать?

Малыш присел на корточки напротив деда и начал неторопливо спрашивать:

– Деда, скажи, а почему ты плохо себя ведешь, как маленький?

– Я внучок не могу себя плохо вести. Где ты видел, чтобы прокурор района вел себя плохо?

– Нигде…

– То-то же оно. А раз не видел – зачем говорить?

– Деда, я никогда не видел прокуроров района, какие они?

– Твой дед не прокурор, а прокурвор – вмешалась в разговор баба Тася и ушла в ванную комнату. Скотина ученая!

– Цыц, дура неудачно крашенная…

Бабушку словно ошпарили кипятком, она выскочила из-за двери и закричала:

– Это я-то крашенная? Я? А твоя медичка хочешь сказать, никогда шевелюру краской не мазала? Она что от природы у неё как смоль?

– Не красила, сколько её помню, нет.

– Врешь! Какая женщина в этом признается? Разве, что совсем полоумная!

– Не вру, во те хрест!

– Врешь, урод, тебе говорю! Глянь на него, сник, похудел, костюм на нем болтается, как парус в безветренную погоду, а все туда же – зубы заговаривать! Ни стыда, ни совести!

– Не вру, правду говорю, хошь верь – хошь нет! А костюм мой не трожь, видишь, как он отутюжен – муха поскользнётся. Ты за всю жизнь ни одной вещи так не погладила! Всё время подле матери жила, за неё пряталась.

– Да невооруженным глазом видно, что копна твоей гладильщицы крашена-перекрашена, чего мне перечишь, вон у Юльки спроси, она в модных волосах больше понимат.

– Дура ты, дурой родилась и дурой, видать, помрешь, не крашены у нее волосы, потому что парик уже который год носит. Нету у нее волос…своих. Давно нет. Она бы и рада, кажется. Любым.

Баба Тася от неожиданности присела, и беспомощно открыла рот, ничего подобного ей в голову не могло прийти. Мыльница выпала из её рук, и, виновато глядя в бок, спросила:

– Выходит, она лысая…

– Лысая – подтвердил дед – совсем – одна плешь. Как коленка.

– За что же это её так-то? Вроде молодая баба совсем, Машкина ровесница вроде, ну чуть постарше… и страшная как война, это понятно. Кто-то из ребят сказал, что внешность у нее отпугивающая, не привлекательная, а совсем даже наоборот. Ну, это так, не со злобы. Констатация факта.

– Болеет она крепко, жить ей осталось не больше трех месяцев. Каждый день как подарок.

Дед набрал полные легкие воздуха и замолчал, давая понять, что больше разговаривать не намерен.

– Господи! Прости меня, грешную… а я, окаянная, по гадалкам бегаю, порчу на нее аж за доллары навожу. А она, уже, выходит, не жиличка. Бог наказал. Ты хоть меня прости. Ладно? Чего только в голову не придет.

– Дура и есть дура. Но в своей дурости, несмотря на серьезные годы покрепче других.

Дед еще хотел правильные слова влупить, но вдруг ему захотелось спать, он сладко зевнул и прямо на полу уснул.

– Баба – теребил Ромка бабу Тасю – а можно я дедушке руки развяжу, он у нас районный прокурор!

– Развязывай, Ромашка, развязывай, чего уж тут…

Ромка подошел к деду и с видом профессора произнес:

– Деда, а деда, если хочешь знать моё мунение…

– Не мунение – а мнение пролепетал домашний узник – надо говорить без буквы «у». Понял? Повтори: мнение. У меня есть мнение. Эм эн.

Брат устало вытер пот со лба и заявил:

– Ну, раз так, то у меня ничего нету, ни мнения, ни мунения. Просто развяжу руки и уйду гулять.

На ужин собралось только младшее мужское население. Сашка с папой поехали в больницу к Мишке и там, видимо, решили задержаться. Виталик дежурил в кожно-венерологическом диспансере, перед сменой погладил халат и быстро ушел, бросив на ходу «Опаздываю, как всегда».

Кормить Носки, Ромку и Вадьку – сплошное удовольствие, сказала, кто быстрее съест, получит пульт от телевизора на час, миг – и миски пустые. Вот бы со старшими так проблемы решать. Баба Нюра попросила немного смоченных фиников, а баба Тася даже к столу не подошла, сослалась на отсутствие аппетита. Могла бы ничего не говорить, у нее и так все на лбу написано.

Не успела я убрать посуду со стола, как позвонил Виталик.

– Юлька, мне срочно нужна твоя помощь.

– Что случилось?

– Юль, такое дело, тут по «скорой» привезли пациентку, а там все женское распухло…

– Ужас.

– Она жалуется на тупые боли внизу живота. Скажи, ты случайно не знаешь, чем ей помочь?

– Виталя, у меня там никогда ничего не опухало. Честное слово.

– Понятно, а в каких случаях опухает, не скажешь? Правильно наш дед говорит, бабьему хвосту нет посту. Ну, хотя бы примерно намекни, что знаешь, может, есть какая-то зависимость от цикличности…

– Нет, не знаю, спроси у Маринки, вы же с ней на пару дежурите. Она, наверняка лекции не пропускала.

– Не могу.

– Почему?

– Она меня бросила.

– И что?

– И ушла спать… что? Звонить некому, дежурный врач семейный праздник отмечал. Я полчаса назад разговаривал с его женой, заверила, муженёк лыка не вяжет.

– Виталь, но ты же умница, фармакологию сдал на «пять», сообрази сам.

– Не знаешь, почему у мамы телефон не отвечает? Звоню, звоню, а мне: «Абонент отключен или находиться вне зоны доступа».

– Мишка отравился, в больнице лежит, она у него дежурит. Отключила, чтобы не беспокоили. Знаешь её, она сама решает, что нужно делать, а посторонние звонки ей только мешать будут.

– Господи, Юля, что делать? Я ведь должен медицинскую помощь пациентке оказать и отразить в карте. Квалифицированно…

– Подумай, вспомни, что знаешь, что учил, сообрази сам. Я за тебя только молиться могу. И ты перекрестись. Увидишь, сразу легче станет.

– Хорошо.

– А что с Мишкой?

– Всё хорошо будет, там же мама. Ты думай о своём.

– Господи, Господи, помоги мне…пожалуйста. Если только пронесет – ни одной лекции не пропущу, на семинарах первым руку тянуть буду, как первоклассник. Как последний ботаник. Заделаюсь синим чулком или кем там еще. Кого Носки читают перед контрольными? Сергия Радонежского? Иосифа Волоцкого? Мученицу Татьяну? Или Нестора Некнижного? А, точно его! Вспомнил! Он же, абсолютно неграмотный за день выучил Священное писание. Вот мне сейчас такую мобильность – самое то! Короче, Нестор Некнижный, ты…это там слово замолви. А я…

Виталий перекрестился и неуверенно подошел к стеклянному шкафу, надпись на дверце предупреждала: «Смотри, что берешь». Брат деревянными пальцами достал мазь Вишневского, затем стерильные бинты, лейкопластырь и начал накладывать повязку, боясь даже мысли о том, что, может быть, он делает неправильно. Пациентка же закрыла глаза и тихо постанывала, блуждающим взглядом она наткнулась на молодого врача. В её взгляде светились огонь и чёрная ночь…

Благодарственный молебен

Утром мама и Виталий встретились в церкви, мама зашла заказать благодарственный молебен за то, что все мальчики выжили. Виталя же наоборот, молиться, чтобы пациентке хуже не было. Увидев сына ранним утром в таком месте, родительница первым делом подумала, что он сессию завалил. Мои старшие братья добровольно ходят в церковь, когда проблемы, как им кажется, не решаемые.

Мама подошла к Виталию и успокоила, сказала:

– Не волнуйся, сынок, потом пересдашь. Хорошенько подготовишься, наберешься опыта. Медицина дело такое…

– Мам, конечно, не в храме будет сказано, а совсем свежие распухшие интимные места у женщин, чем лечат?

– Что? В смысле?

– Прямом смысле… у меня поступила пациентка… распухло там все, совсем свежая опухоль. Анализы в норме, давление, температура тоже. Я ей повязку наложил из мази Вишневского.

– Молодец! Значит, опухоль должна пройти, пусть и дальше делает перевязки и спринцуется слабым раствором марганцовки.

– Мам, ты шутишь? Это что, получается, так все просто?

– Нет, не шучу, можешь, прийти и посмотреть, если больная всю ночь правильно держала повязку, опухоли там не должно быть.

Виталий чмокнул маму в щеку и помчался в диспансер, проверять пациентку.

Глядя ему в спину, мама перекрестилась. Неизвестно, о чем она думала в такие минуты? Может, вспомнила, как он, в ясельном возрасте мечтал изобрести лекарство для продления молодости. Или его, ставшую у нас в семье крылатой фразу: «Ложись, болей, я тебя личивать буду». Бедное материнское сердце! Сколько ты вмещаешь в себя горестей, радостей, а отвечаешь только любовью. Той самой, которая покрывает все наши недостатки, а достоинства оттеняет и возвышает, делая нас настоящими людьми. Но, что бы мы без матери делали?

Виталий вечером маме принес большой букет розовых пионов, размером, наверное, с рождественскую ёлку и сразу наш дом наполнился ароматом весны и леса. Ромка посмотрел критически на цветы и произнес: «У нашего Вадьки голова и то поменьше будет».

– Это тебе спасибо, Виталик, сам догадался, сообразил. Говорю же тебе: в крови у тебя профессия. – Сказала польщенная мама и уткнулась в прохладные цветы.

На её глазах выступили слезы. Она быстро их смахнула и улыбнулась.

Дед, в это время, приходил в себя, жаловался на головную боль и потемнение в глазах, попросил чего-нибудь выпить.

Виталий налил ему новомодный раствор, и страдальцу полегчало, за что дед, не преминув выразить благодарность. Уходя на учебу, внук оставил еще одну порцию, которую надо дать деду через час, баба Тася взяла на себя обязанности медсестры по ухаживаю за мужем, пусть теперь и бывшим, дед выпил снова, на это раз из её рук и тут же уснул, сладко причмокивая во сне как ребенок.

– Слышь, Юльк, – подозвала меня баба Тася – а вдруг наш старый и вправду в детство впал, от всех этих перенагрузок, ты только глянь?

– Нет, баб, не переживай. Это ему что-то хорошее, очень-очень хорошее снится…

– Чего только люди не удумают, пьют, курят, колются, нюхают всякую дрянь, а всё, получается, ради хороших снов. Почему им так явь не нравится?

– Не знаю – пожала плечами я.

В это время до соседа Степаныча-таки дошло, что, наверняка, не зря поднималась бабуля с лежанки. Что-то важное сказать хотела. Но, как почти всегда в нашей семье бывает, отвлеклась, а тут такое дело, вчера батюшка из дома выходил, видать, совсем плоха, а ну как умрет и не успеется попрощаться? Дело нешуточное. Надо идти. Приняв сто граммов для храбрости, Степаныч молодцевато направился к бабуле. По его праздничному виду можно было понять, что хорошо подготовился к встрече и с удовольствием её ждет.

Сказать, что бабуля обрадовалась, ничего не сказать, она прямо засветилась от радости. Увидев в прихожей храпящего деда, Степаныч опешил: надо же вернулся. И, сразу после приветствия, доверительно спросил:

– Чего кобель-то ваш домой зашел?

– А хто его знат, говорит, попрощаться со мной решил, но потом чегой-то накурился и забуянил, ой, да и как забуянил, хотели уж в дурдом везти – ответила бабуля.

– Все по-прежнему, выходит, ничего нового.

– Ничего. А чему новому быть? Беда на беде сидит и бедой погоняет. Про Мишку-то нашего слыхал?

– Старшого-то? Ваншего.

– Ага. Его.

– А чего про него слыхивать, хороший парень, статный всегда здоровается, а в прошлом месяце, кажись, время-то не упомню, я вот челюсть потерял, выронил в траву, так помог найти, дай Бог ему здоровья и крепких зубов. Кажись, он самый правильный из детей-то будет.

– Правильный-то правильный, да стряслось вот с ним, не приведи, Господи.

– Что? Что стряслось?

Сосед такого поворота не ожидал. Поскольку Мишка и впрямь был ему симпатичен, и он единственный из всех моих братьев, кого Степаныч не звал кобеленышем, не клеилось ему это прозвище, как он говорил из благородности. Брат соседу по хозяйству иногда помогал. И, понятное дело, Мишка просто не имел морального права попасть в сомнительную историю. Когда бабуля начала только рассказывать, что с Мишкой случилось, сосед пятерней перекрестился.

– Ему попа звали – спросил он после долгой паузы.

– Не-а, – кивнула бабуля головой – мне. Мне поп нужон.

– Стало быть, ты сурьезно надумала помирать? Предчувствие есть?

– Да-а, готова, а чего держаться-то здеся. Пасху вот с божьей помощью встретила, до Троицы хочу отойти, чтобы не мешаться молодым.

– Кому хоть ты мешашь? Под себя не ходишь, кормить тебя, причесывать не надо, все сама, все сама… Молодым-то, поди, с тобой легче. Как-ни-как пенсию им кажный месяц кладешь. Да за мальцами присматривашь.

– Не нужна, дорогой друг Степаныч, им моя пенсия, они еще сами сверьху на меня тратяться. Всяки витамины покупают, добавки разные, забыла как называются… Тьфу ты! Как ветром выдуло из головы. Ни на что памяти не стало. А ишшо говорю неправильно. Виталька почитай год учил меня, что морские тараканы, такие вкуснющие вроде наших раков называются креветки, а я как заведённая, знай одно – приветки да приветки.

– Это те солёные жучки в кульках, имя меня ещё Ромка угощал вчерась?

– Да, они самые.

– Теперь буду знать, приветки, стало быть.

– Ну, ты и глухарь! Наоборот говорю: креветки, а приветки – это неправильно, это мне так запало в память. Старею вот.

– А-а. Теперь понял. Дошло… хорошо тебе… как сыр в масле катаешься.

– Слава Богу, не тужу. Но жизнь мне стала уж больно не мила. Такая кручинушка обуяла меня, не передать. Чую, ишшо не много, чуток, и всё – больнее будет помирать, болячки разом все дадут о себе знать. Энто они сейчас в организьме до поры, до времени затаились, ждут непогоды, сотрясений каких. Лежу и думаю, вон, самое время уходить, пока никому шибко не в тягость. Там, глядишь, и поминать им будет веселее. А мои-то, мои процветают нонче, о, как!

Мужики хорошо получают, вон, Машкин говорит давеча, я со своей зарплатой, могу еще большую семью прокормить. Не понять, то ли шуткует он, то ли сурьез говорит. А я лежу себе и не мешаюсь.

Старшим вот дорогие компутеры купил, Мишаньке собирается машину инпортную брать, правда, пока не новую, а с рук… ждёт, когда пацан на права сдаст. Хорошо живем, не жалуимся. Я иной раз Машку жалею, что нарожала столько, тяжело ей. А потом спомнила, как в старину говаривали: даст Бог зайку – даст и лужайку. Все дети, сыты, обуты, одеты. Да как одеты! Форсят друг перед дружкой. Мы ведь в ранишние времена за старшими-то донашивали. А эти ни в какую, разве, что божьи дети безропотные совсем…

– Ты имешь в виду Петьку с Пашкой, близняток?

– Да об них говорю. Я их так и зву божии, таких праведников у нас отродясь не было.

– Хороши пацанятка, но тоже шустрят маленько. С выдумкой.

– Ой, да и как фулиганят. В школе вот дурман курили, я думала махорка, они домой принесли, зять как раз зашел попрощаться. Вышел на балкон, увидал, без задней мысли набил трубку и как на духу выкурил, видать, хотел молодость спомнить, обчежитие…сам рассказывал, как стены там были облеплены кровяными пятнами от раздавленных клопов, а тараканы по ним бегали наперегонки. Не правда это, что клопы с тараканами не уживаются, любовно соседствуют, да и как! Но разве это молодости помеха? Это даже споминания не портит, а токмо окрашивает. Ну и спомнил, не приведи Господь, так чудил! Так чудил! Совсем крыша того… разве что под себя не ходил. Наркотик, говорят, специяльный. Если долго куришь – совсем мозгу отшибает.

– А где ж мальцы его взяли-то?

– В школе…

– Что ты говоришь?

– Чисту правду!

– О времячко пришло. В наши дни учителя и то не курили, если знали, что их видят. Скромность держали, и строгость во всем была. Мы только в старших классах тайно самокрутки стали скручивать из газет, и то, помнишь, смотрели, чтобы там портретов не было. А самоличный кисет с самосадом был заоблачной мечтой.

А нынче какой раздрай везде, будто последние времена настали. У нас одно время, может, помнишь, дача была вблизи рабочего поселка. Дорога к участку пролегала мимо двухэтажного дома барачного типа, домишко так себе, ими пол-России застроено. Строили как временное жилье, а живут в нем всю жизнь вместе со взрослыми дитями, а потом еще и внукам-правнукам завещают, стены осыпаются, потолок протекает, но живут, а куда деться? Там семья обитала, фамилию, как сейчас помню – Обуховы. У матери, – а ей тридцать восемь годов, – было пятеро детей от разных мужей. Последний пятый мужик, на двенадцать лет помоложе. Семейка та еще! Нигде не работали, жили на детские пособия и разные подачки. Дети гуляли по улице босиком до поздних морозов, старшие пили всё, что горит, курили еще с начальных классов школы. А моя жена, ну ты знаешь, ангельская душа, все время как шла на дачу, заходила к ним и приносила разных гостинцев, печенья, молока, меда, хлеба, макарон… И одёжу приносила. И посуду, бывало. Вот, как-то она зашла к ним и говорит матери: «Лариса, вот здесь мешочки с гостинцами, вам с супругом и всем вашим деткам, пожалуйста, проследите, чтобы всем досталось поровну, и старшим, и младшеньким». А та ей, значит, отвечает: а чего, мол, за старших переживать они вон сожительствуют друг с другом…Брат с сестрой, понимаешь, и это так о них говорит мать! У моей после этого сердце неделю болело. Не выносила неправды житейской. Правильная баба была, библейская.

Бабуля со Степанычем долго обсуждали молодежь и нынешнюю жизнь. Пока, наконец, не проснулся дед. Придя в себя, он вспомнил, зачем приходил, уверенным шагом прошел в комнату к бабуле, еще раз попрощался, и начал собираться. Всем одновременно стало неловко.

– Уходишь… к ней – в дверях стояла баба Тася и смотрела на него в упор. В новом атласном халате она была похожа на героиню из кинофильма «Москва слезам не верит». Её лицо выражало готовность принять любое решение. Не смириться под тяжестью обстоятельств, а именно: принять.

– Ухожу, ты это…Таська, прости меня, ладно? А то чего-то на меня такое нашло, устал, наверное, и папку с документами где-то оставил, такого со мной отродясь не случалось. Ты же знаешь, я к документам всегда уважительно относился. А тут? Старею я.

– Ничего. Ладно, ступай. Захочешь вертаться – вертайся. Ты не думай, я того не прошу, смотри сам, как тебе лучше. Я всегда была вроде как твоим приложением, а теперь хочу сама пожить.

– Понял. Давай, пробуй. Молодёжи привет. А, да чуть не забыл – дед достал из кармана пиджака старый потрепанный кошелек, выбрал оттуда несколько пятитысячных купюр и привычно протянул – на, возьми. Мишке, наверное, лекарства нужны или еще чего. Ромке я на днях велосипед обещал, ты купи вроде как от меня…это синего цвета и чтобы фара спереди была и звонок.

– Зачем ему велосипед? Он и так весь в синяках ходит, живого места на пацанёнке нет, люди пальцем тычут и думают, конечно, разное. Каждый вечер начинается с лечения синяков и ушибов – это уже ритуал такой сложился.

– Купи, мальцу, купи, пусть радуется. Детство, оно пролетает быстро. Не успеешь оглянуться, как он школу закончит, женится, семьей обзаведется. А там уж не до велосипедов будет. Там другие педали крутить надо будет, только успевай. Ну, я пошел…

– Погоди… погоди… чуток. Совсем малость. И не думай лишнего.

Бабушка, волнуясь, подошла к деду и чмокнула его в щеку. Он по-юношески улыбнулся, подмигнул ей и вышел. Поцелуй увидел случайно выглянувший Степаныч, и, желая скрасить, неловкость от подглядывания, как бы, между прочим, спросил:

– Куда пошел-то твой? На работу, что ли так поздно, мало ли что. Не боится?

– Нет, не на работу. Он ушел к другой женщине…

– Что?

– Ну, к той пошёл, с кем живет сейчас. Медичке своей.

– И ты его… так проводила? О, дают! Чисто кино. Токмо бесплатное. Скажу кому – не поверят.

Степаныч задумчиво почесал подбородок, как он обычно делал в таких случаях.

Баба Тася не ответила ему, развернулась, привычно потерла руки о бока и ушла на кухню. Какая разница, что будут думать и говорить другие? Она сейчас была уверенна стопроцентно, что поступала правильно. И прямо-таки лучилась от счастья или же от собственной значимости.

– Да, дела творятся – промямлил Степаныч. – Ежели б меня так жена к супернице провожала, у-ух, как бы мы жили…Припеваючи.

– Слышь, Степаныч, – отвлекла его от мысли баба Нюра, которая не видела сцены прощания – тут вспомнила, как ты в молодости ухаживать за мной пытался, сирень подарил, когда я в клубе на пятилетку пела, помнишь?

– Нет, запамятовал. Сколько воды утекло. Мне, как счас говорят, типаж твой был приятен, грудь не обхватишь и коса шикарная, тяжелая. Ты фотокарточку свою, сделанную по молодости, поставь перед собой и иногда смотри, настроение себе подымай, жалко портрета нету, а то самое то – в прихожей повесить, я и название бы дал «Русская женщина», не баба-чухонка, а женщина. Умная, статная с верхним образованием. А в глазах грусть потому как обычного счастья не сложилось. Бог не дал. Так вся жизнь и протележилась, казалось, на следующий месяц, год, пятилетку, когда вырастут дети, станет лучше, но не стало. Все строки прошли. Сейчас говоришь, счастливая, и правильно говоришь, а чего на судьбу греховать? Уж как есть.

– А перед войной-то осень, помнишь, ваш дом тогда стоял в переулке, бочком к проезжей части, мы тогда к вам картошку в подпол просились засыпать, а то наша-то чисто вся померзла. Мы потом гнилую выкидывали, даже свиньи есть не стали, всё подчистую в навоз ушло, а запах какой стоял от перепрелости, до сих как вспомню настроение портится.

– Да, помню, все засыпали, свеклу, моркошу… а сверху мешки с опилом. Мы тогда с твоим покойным на пилораме загодя договаривались за самогонку. Комбинатские мужики с нами же и выпивали всё подчистую, а уж потом грузили на подводу. Так и ехали мы домой, песни орали во всю глотку, из трёх живых душ токмо одна трезвая – и та конская. Помнишь, нашего Орла? Какой коняга был! По совести сказать, он как человек совсем. Если пахать на ём собирались, а до этного со своей поссорился, ни за что с места не двинется. Фыркает. Копытом бьёт. А как помиримся, сам с привязи рвался, для его, что работа, что гуляние одно и то же… С радостью. Вот бы нам, людям, такую любовь в себе нести. Это ж, сколько лет бы мы прожили? А когда поля колхозные начали селитрой травить, сколько лет травилось, химия же вся в речку стекала. А я смотрю, откуда Орел пьет, там и я черпаю. И все хорошо у меня, жив здоров. Так и дожил. Помнишь, мудрость народную, я её как стих заучил. Кто-то из старших нам говорил. Пей там, где конь пьет. Конь плохой воды не будет пить никогда. Стели постель, где кошка укладывается наш Мурзик, стало быть. Ешь яблоко, которого червяк коснулся. Бери грибы те, которые мошкара облепила. Сади дерево в том месте, где крот яму роет. Дом строй, где змея греется. Колодец копай на месте гнездования птиц. И энто…Степаныч почесал за ухом. Ложись и вставай с курами. Ешь больше зеленого и будешь иметь сильные ноги и выносливое сердце как у зверя. Смотри на небо, а не под ноги – и будут твои мысли ясные. Больше молчи, чем говори – и в душе твоей поселится тишина, а дух будет мирным…

– Народная мудрость – сказала значительно баба Нюра – век живи, век учись. Счас всё это в компутерах записано, кажный прочитать может, потому знание не в цене, как у нас было. А мы записывали всё в тетрадочки, дневники вели. У меня четыре обчщих тетрадки с писаниной имеются, там молитвы, рецепты, запрещенные стихи, колядки. Сколько всего было тайного, а теперь живут душа нараспашку, но иногда так чудят, что сдается мне, у некоторых уж и души-то нет, всё выветрилось. Появилась новая порода людей. Я тут телевизор смотрела, показывали железнодорожный вокзал. Лица у людей все как один злые и несчастные, носят они в себе это и ждут, когда их кто-то обидит, скажет плохое слово, на ногу наступит или рукавом заденет нечаянно, и тогда они всё этом разом и выльют на случайного обидчика: плохого начальника, маленькую зарплату, детей-грубиянов. А мы, помнишь, как ездили? Идешь на вокзал, тащишь фанерные чемоданы, которые от земли-то трудно оторвать, всё ведь с собой везли и еду, и одёжу, и посуду, а счастливый, сияешь как молодой месяц, радуешься смене обстановки, счастье кожей чувствуешь. А потом всё быстро-быстро проходит, и снова живёшь ожиданиями, не то, что сейчас…всё одинаково и ничего не ждёшь, а так…Помню, когда ехала в Иркутск поездом к тетке, так когда показались уральские горы, я от торжественности сесть не смела. Как это так? Я, Нюрка и вижу таку красоту? Господь Бог прямо в конфорте показыват мне своё имущество. Такой праздник на душе, а когда Байкал увидала, цветки зверобоя на берегу, что столовая ложка – херувимы во мне запели. Столько святой воды! Да с таким запасом нам ни одна война не страшна, что нам немцы, хранцузы или японцы, они бедные всем, а мы – мы натуральные хозяева планеты, но делось куда-то энто чувство, кажись, украли у нас его…

А Степаныч продолжил:

– Время-то летит нынче. Я утрами просыпаюсь и прям чую, как Земля гудит, события торопит. Ранишние дни были длиннее, а может нам так казалось, ить не можем всё вспять повернуть и перепроверить, что да как? Так и живем вперед и вперед к вечности, а там уж, когда глаза закроем все и остановится. Мы сейчас уже чуток дошли до смерти и заразились её безразличием. Я вот чашку могу оставить в раковине на цельный день, и меня не тревожит, что её надобно ополоснуть. А ведь раньше, помнишь, какой я аккуратист был. Кругом блестело всё. С женой из-за этого ругался. Она, горемычная, всё время золой посуду мыла, ногти чёрны у неё как у кочегара были, ить, стеснялась иной раз руки на людях показывать, да разве я этого понимал? Когда в гробу просил прощения энто почувствовал, а при жизни ни-ни. Подумалось мне тогда, оживи жонка сейчас, руки кажный день цаловать буду, кремов всяких на всю пенсию накуплю, токмо пущай вернётся прежнее…

– Да, твоя правда. – Согласилась бабуля – я лежу цельными сутками, столько всего передумала. Вот, военные времена хорошо помню, а потом все мельче и мельче, будто самое интересное там осталось, может потому, что переживала много.

– Мне тот дом наш до сих пор снится. Дети блокадников в нем останавливались, у нас в сенях под клеенкой было два мешка сушеных груш, так все смололи подчистую, детишки малые, а лица как у стариков. Меня эти мысли об них до сих пор коробят. Холодом веет давнишним. Небось, теперь они уже все перемерли, а мы тут еще, вспоминаем. Как они там жили, когда вернулись в пустые стены?

– Слушай, Степаныч, я тебе сказать чего хочу, я умру, так ты за моими-то приглядывай. Заходи сюда, к нам, проведывай что да как.

– Кобелятами-то?

– И кобелятами тоже. Но это ты здря, их так называшь. Хто знат, кем вырастут? Дети есть дети. Иной раз их некому уму-разуму научить, совет дать житейский, а они ж молодые еще, зеленые совсем, обжечься, шишек набить могут, а там, глядишь, и озлобиться, задеревенеть сердцем. А это – самое страшное, когда человека не жалко. Без человеческого, житейского совета им никак. И тебе может там на небе зачтётся, что молодую поросль кое-чему научил или от беды отвёл.

– Много Машка нарожала, богато. Смелая баба. Помнишь, как ты её с Таськой позорила, меня даже промеж вас мешать пробовала? А она ходила, уши затыкала. Дёржалась от вас подальше. Ить в ранишние времена столько не рожали, а уж теперь и подавно. В кого она пошла? Теперь даже жонится разучились, так живут, как это звется, гражданским браком, вроде собак: случились-разлучились. А какая жизня может быть промеж случками? Так… Ваша семья вроде национальной гордости. Пример с вашей Машки брать надобно. Да, чего уж тут говорить, все мы задним умом крепкие.