Czytaj książkę: «Погрязание»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Редактор: Аглая Топорова
Издатель: Павел Подкосов
Главный редактор: Татьяна Соловьёва
Руководитель проекта: Ирина Серёгина
Арт-директор: Юрий Буга
Дизайн обложки: Алина Лоскутова
Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская
Верстка: Андрей Фоминов
В оформлении обложки использована картина Елизаветы Бородиной «Ночь. Гроза»
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© О. Харитонова, 2026
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026
⁂
Йошки-пашки
Около четырех часов утра постучали в дом. Раиса накинула шаль, глянула меж шторами: крутились полицейские мигалки, у двери ждал мужской силуэт. Эвакуация, мол. Раиса наотрез отказалась уезжать.
– Растащат всё! – привела аргумент, словно у нее было что тащить.
– Вы погибнуть можете, понимаете? – Полицейский был раздражен. Конечно, раздражен: если все-таки город затопит, придется возить неуехавшим питание, воду, лекарства… В свете мигалок веснушки у полицейского смотрелись на лице черными брызгами.
Но Раиса уперлась: дом не оставлю. Захлопнула дверь – и конец разговору.
Она даже не волновалась ни о чем: просто взяла из серванта документы, затем вышитую подушечку с кровати, теплую шаль со стула и потащилась на чердак. С больными ногами редко ходила наверх, в пыль и холод. Но в этот раз не заметила ничего – улеглась на диван под старое одеяло и снова заснула.
Утром глянула в окно, на апрельскую сухую землю, на воробьев посреди ржи забора, зевнула. Потом отвлеклась на что-то, подраскидала по углам вещи, оживляя давно нежилой чердак, поразбирала в старом шкафу: что там вообще? За одной из створок проверила склад запасов: банки, пачки, коробочки; сама себя похвалила за хозяйственность. Нашла старую кофту, мужнину шапку, надела аккуратно, не тряся пыль.
А потом глядь снова в окно – вдоль забора уже несется вода! Грязно-рыжая, болотно-зеленая, тухло-бурая – течет мимо домов, будто их построили посредь реки. Раиса ошарашенно стянула шапку, открывая коротко стриженные, крашенные в рыжий волосы.
Сначала обещали, что подтопления не будет. Неделю назад вода перешагнула городской пляж. Примерно сутки из нее еще виднелись плеши прибрежной сухой травы. Потом вода подступила к дороге, стояла рябой пленкой на асфальте. Этим утром – пришла в город.
Раиса вышла под крышу балкончика с тыльной стороны чердака, схватилась с волнением за ограждение:
– Ангидрит твою перекись марганца…
Вода окружила. И не было у нее ни берегов, ни границ: сколько видел глаз – только рыжее движущееся полотно. Казалось, дом вот-вот снимется с места и потянется следом.
Из окна соседнего дома свесил руку с сигаретой мужик. Раиса знала, что соседа зовут Тарас, вдовец чуть за семьдесят, но много лет не общалась с ним дольше слова «Здорово!», брошенного без поворота головы, даже подзабыла, как выглядит – крупное тело с квадратными плечами, круглое морщинистое лицо с кожей, стянутой к носу, словно простроченной там, смешливые глаза, поджатый уголок большого рта, – забыла, как раздражали его вечно клетчатая рубашка нараспашку и седые кудри, торчащие на груди.
Свободной рукой Тарас задумчиво вытер лоб под шерстяным кепи:
– Как водичка лихо пришла! За полчаса на метр!
У него по крыше гаража бегал белый пес, гулко противно тявкал. На сложенных башней бетонных блоках махали крыльями две утки. Из-под мышки Тараса с интересом выглянул рыжий кот.
– Чего не уехала? – спросил сосед Раису. – Я мать и дочку отправил, сам буду на хозяйстве.
– Больно хозяйственный, шоль? – скептически усмехнулась Раиса.
Из ворот дома напротив ребята в оранжевых комбинезонах и касках выносили на одеяле худого деда. В красной надувной спасательной лодке этот дед сел рядом с девушкой, оперся на клюку и безвольно уставился на воду.
– А мы твари без пары, нас не надо спасать, – гордо кивнула Раиса.
Все происходило как в иностранном фильме про водный мир, и в происходящее верилось с трудом.
– Сейчас там, на углу, мужик козу спасал, вон там, на течении, перевернулся. – Тарас потянул в сторону пухлый палец. – За моторку зацепили его. Чуть не уплыл, короче, вместе с козой. Сезон открыли купальный, в общем.
– А куда их? – кивнула Раиса на деда в лодке.
Тарас сплюнул:
– Шут его знает. В школы.
Раиса вдруг спохватилась, что у нее там на кухне продукты в ящиках, в комнатных шкафах фотографии, книги, вещи! Покрутилась на месте, готовая бежать вниз. Тарас сказал, чтобы забыла про вещи, их уже не спасти.
– Смотри вон, как ихтифауна развлекается!
Он указал вниз, где рябую воду резали спинные тонкие плавники. Линии появлялись на поверхности, догоняя одна другую, скручивали воронки.
– Йошки-пашки, сколько их!
– Щука окуней гоняет! – с азартом рыбака заметил Тарас. – Смотри, один за твой дом драпанул! Эх, рыбье царство теперь…
Раиса сказала, что слышит под полом шум и плеск, пропала с балкона, а потом появилась с глазами по пять рублей, крикнула:
– У меня там русалка!
Тарас продолжил медленно курить, посмотрел спокойно.
– Да правду говорю! Рыба у меня!
– Рыба?
Тарас бросил сигарету вниз, пропал в окне. Послышался гулкий стук: это он кинул деревянную лестницу с дома на гараж, с него – на крышу к Раисе. Грузно и медленно взобрался к ней на чердак, а потом они вдвоем спустились на ее кухню.
Пол в кухне стал точно выше на метр, а мебель ушла в него, как уходят в землю дома. Помещение наполнилось водой, словно кружка – растворенным цикорием. Толкались всплывшие пакеты, пустые контейнеры, пластиковые подложки из-под курицы, банки со специями жопками вверх, табуретки… Пузырем лежали намокшие шторы «в розочку», тряпки с веревки, скатерть «в лимончик». В ореоле семечковых кожурок проплыла мимо алюминиевая кастрюля.
В паре метров от лестницы из воды поднялась блестящая голова. Кожа в крупной чешуе, точно в перламутровых кнопках баяна. Спинной красный плавник выходит на лоб, стоит короной. Желтые глаза почти человеческие, внимательные, испуганные.
– Сама ты русалка. Это окунь, – тихо поправил Тарас. – Щука загнала.
– Окунь… У нас что, теперь такие окуни?
– Давно уж, как построили завод.
Рыба издала шипение и нырнула в воду, показав тело в прыжке, как дельфин, зеленовато-желтое, с темными поперечными полосами.
– Самец или самка, как узнать?
– По сиськам. – Тарас хрипло рассмеялся. – Отпускаешь рыбу: если поплыл, то самец, если поплыла – самка.
– У, холера! Не смешно. Страшно!
– Она больше твоего боится. Жила себе в реке спокойно, а тут – бах! – новая территория!
Рыбий плавник сделал круг по кухне, потом рыба ударилась под водой о препятствие, подпрыгнула, раскинув брызги, хлопнула хвостом.
– Какая шлеп-нога! – восхитился Тарас, но Раиса восторга не разделяла.
Рыба билась о мебель, и с полок валилось в воду оставшееся – мусором сама себе завалила путь через дверь в комнату, на волю.
Крушащая кухню, она приводила Раису в исступление, будто, если бы не рыба, после отхода воды все в доме могло сохраниться в прежнем виде.
– Вот сатана погана! – жала кулаки Раиса. – Вылови ее отсюдова!
– И куда мне ее? Таких не едят. Иди еще поймай попробуй.
Рыбий хвост взболтал воедино столовые приборы, пакеты, траву, черный ил и воду. Раиса и Тарас молча таращились на водное шоу.
– Цаца-то с дурцой! – осудила Раиса.
– Родная дочь тебе. – Тарас снова засмеялся. – Выплывет потом. Пошли наверх.
Желтые глаза заблестели, провожая пару по лестнице.
У Тараса была горелка; если Раиса даст продукты, он обещал приготовить горячего на двоих. Она сначала сказала, что нет ничего.
– А ты кашу из топора пробовала? – спросил он хитро. – А из молотка? Из отвертки?
Раиса сдалась:
– Вылезай пока, поищу что-нибудь.
Она отвлекла внимание от шкафа и, пока сосед отвернулся, вытащила из-за створки две пачки макарон. Одну пожалела – сунула в карман халата под полой кофты.
Позже Тарас передал Раисе дымящую чашку с макаронами через то же окно. Принес и старую материну куртку: заметил, что у Раисы только шаль поверх кофты. Она вышла на свой балкон, он вернулся в дом и высунулся из своего окна.
– Правильно, что остались, – сказал Тарас, жуя. – Там, поди, пошло такое аля-улю, что и без нас работы хватит.
– Что же теперь будет? – причмокивая, спросила Раиса.
– А что будет? Весна. Однажды закроются источники бездны, окна речные.
– Ты поэт, шоль?
– Весна неизбежна, но придет через большую грязь.
Тарас спокойно описал, как уйдет вода, между тухлой вонью запахнет сиренью, улица будет напоминать заброшенную деревню с косыми домами, просевшими, обвалившимися. Вернутся люди. Рядом с каждым домом будет расти вонючая серо-коричневая груда хлама: вынесут размокшие диваны, вытащат куски дерева, игрушки, технику и прочие трудно опознаваемые предметы. Все увезут. Начнут латать то, что останется…
Раиса поблагодарила за ужин:
– Спасибо! Горячее – хорошо!
– Ага, пойду своих кормить.
Раиса спустилась по лестнице с грязной чашкой в руке, оглядела кухню. Потом, опасливо поднимая глаза, обмыла чашку в речной воде прямо у ступеней. Масляно-мутная взвесь облачком потянулась по воде. Появилась девичья голова, разомкнула губы, хватая мутную воду.
– Йошки-пашки, бедное дитко…
Постояв в раздумьях, Раиса вынула из кармана пачку с макаронами, вскрыла. Хватанула жестких рожков в кулак, подвигала над водой пальцами, посыпала. Узкий плавник порезал водную гладь слева направо, потом справа налево. За плавником поднялся блестящий лоб, желтые глаза. Голова раскрыла рот, сквозь рыбью щеку прошел вечерний оранжевый свет. Раиса завороженно наблюдала, как рыба жует пойманные рожки, дергает головой.
– Так ты у меня все пожрешь… – насторожилась Раиса, но потом снова посыпала над водой.
Рыба снова собрала брошенное, посмотрела просяще.
– Хочешь еще? – Раиса помолчала, подумала. – А достань мне из шкафа кое-что… Вон того, у плиты, слева.
Рыбья девчонка смотрела внимательно, словно ждала уточнений.
– Второй ящик от окна открывай, там бутылка белая… – Раиса даже указала пальцем куда нужно, повторила просьбу громче.
Но рыба не сдвинулась с места.
– Не дам жрать без бутылки! Чего смотришь? Взрослым надо помогать, вас там не учат?
Раиса трясла макаронной пачкой, материлась, хлопала по перилам слабым кулаком. Рыба не понимала ее.
– Вот ты демон сдутый…
По небольшой глубине можно было самой дойти до шкафа, но сушиться в холодном доме было негде, а ночью температура грозила опуститься до трех градусов. Раиса, подумав, не стала рисковать.
Плюнув со злости, она потащилась наверх. Там выглянула в окно: по воде двигалось несколько лодок с людьми в оранжевом. Раиса легла на диван. Закуталась в шаль, затем в одеяло, уткнулась взглядом в потолок. Злость жарко грела ее изнутри. Злилась на рыбу за глупость, на себя – за желание выпить.
До этого дня Раиса считала себя бывшим алкоголиком, хотя бывших алкоголиков не бывает. Думала каждый день: просто сегодня она не пьет. Это состояние «сегодня» длилось почти год после семи лет запоя.
До шестидесяти у нее была обычная жизнь. Вышла замуж, детей не было. Работала в сфере медицины. Как у медиков говорят, «из операционной выходят к полторашке». Чтобы влиться в коллектив, пришлось учиться пить. Но тогда Раиса еще знала меру. С мужем жили дружно, заботились друг о друге, никаких обид и претензий. Очень боялась его потерять. Александр работал вахтовым методом. Из очередной поездки не вернулся. Позвонил друг: «Саши больше нет». Какая там была мера?
Семь лет запоя. После – год «сегодня не пью». Но сегодня как не запить?
Где-то внизу по кухне дома плавала рыба – Раиса слышала гулкий плеск воды, доносящийся словно из большого ведра. Остро пахло рекой. Раиса переживала за рыбу в холодной темной воде, по-человечески забывая, что рыбе не нужно ни тепла, ни света.
Кажется, по бокам от головного плавника Раиса видела у нее что-то вроде плетеных наростов, склизких и тонких, словно приросших к чешуйчатой коже косичек. Как есть девчонка!
Раиса лежала в густеющих сумерках и придумывала рыбе, которая, повинуясь ее надежде, должна была до утра покинуть дом, имя. Вспоминала разные, перебирала то, что вспомнилось, примеряла.
Утром она спустилась до середины лестницы, перегнулась через перила, выглядывая рыбу. Та лежала на воде с закрытыми глазами брюшком вверх: тонкая, блестящая, метра полтора длиной, узкий хвост плавно двигался из стороны в сторону.
От скрипа ступеней рыба проснулась, сонно глянула на Раису. Хвост ее поднялся из воды, как будто девчонка потягивалась, и, чуть обсохнув, неожиданно напомнил прижатые друг к другу детские ножки. Померещилось и пропало в воде.
– Марина будешь, – сказала Раиса. – «Морская» значит. Мариша, Ма-ри-ша…
– Ма… Ма, – повторила тонко рыба.
– Заговорила, – обрадовалась Раиса, спустилась ниже, – по-нашему!
На эмоциях она снова вытащила макаронную пачку, пролежавшую ночь в ее кармане, сыпанула в воду. Девчонка поела, закружилась в воде, засмеялась, стала плавать от стены до стены, вспенивая желтую пленку пузырей. Остановилась у шкафа, подняла глаза на календарь, висящий над плитой.
– Это наш президент, знаешь? – гордо сказала Раиса. – А ты у нас – русская рыба, должна говорить по-русски.
Марина, угождая, повторила слог «ма» несколько раз, чем совсем растопила Раису.
Та уселась на ступеньку у воды, стала учить Марину, точно попугайчика:
– Повторяй целиком: Марина, Мариша!
С улицы послышался призывный крик. Раиса поставила пачку макарон на ступеньку и поковыляла вверх, на балкон.
Под окном Тараса качалась надувная лодка с двумя парнями, полная мешков и бутылей; на вопрос приплывших «Как дела?» Тарас весело ответил: «Всё на мурмулях!»
– Тут воду привезли, – пояснил он вышедшей Раисе. – Давай я твое к себе подниму, а потом принесу? Али как?
Он уже тащил к себе в окно веревку с крюком, на крюке, зацепленная за ручку, вертелась пятилитровка.
– Эвакуироваться надумали? – спросил парень пенсионеров.
Они вновь отказались.
– Я на втором этаже, что мне будет? Мой дом – моя крепость. – Тарас отцепил последнюю бутылку и закурил. – Может, сигареты есть?
Раиса чуть не прикусила язык: хотелось спросить и про выпивку, но откуда она у волонтеров? Подумалось: а в магазинах, при неработающих камерах, поди уже растащили всю.
– Мы живучие, – сказала она. – Всякое видали. Посидим.
– Да, – поддержал Тарас. – Вы привет там передавайте нашему руководителю. Я бы сказал нецензурное.
Один парень в лодке хмыкнул:
– Слышал: требовали его на растерзание. Но прокурор сказал, что к ответственности может привлечь за несанкционированный митинг. Так что так.
Второй парень оттолкнулся веслом от стены дома:
– Вы это… Тут, говорят, ребята странные плавают, на небольших надувных – обходят чужие дома, подплывают к окнам, рассматривают, примеряются… Окликали их – говорят: «Просто плаваем». Будьте, короче, начеку.
– Ворье, – осудил Тарас. Предположил, что в магазинах, где сейчас отключены камеры наблюдения, поди уже вынесли все, теперь пошли по домам.
– Хоть бы число патрулей увеличили! – предложил он риторически.
Вдоль улицы проплыли вереницей четыре серых красноносых гуся – протянулись по отраженному в воде небу как пролетели. Где-то в деревьях запела горихвостка, и голосок ее гулко понесся по пустынной округе.
– А куда зовут эвакуироваться? – спросила Раиса. – В школы?
– В ПВР. Нечего там делать!
– А что плохого в пэвээрах?
– Ничего плохого. Но только представь: комната, внутри несколько десятков раскладушек, незнакомые люди – кто-то с маленькими детьми, кто-то с животными. Не спеши отдаваться в руки государства.
Раиса задумчиво покивала.
Новый день пришел ясным. На голубом небе расходились пышные перья облаков. Река меж домов остановилась, притихла, будто решила стать озером.
В окнах дома напротив невозмутимо цвела розовая герань. Сдвинутый водой дощатый забор теперь стоял веером, словно распустился после полива. За забором из воды показывалась блестящая крыша соседского автомобиля. Вокруг кустов собирался разный плавучий мусор. На высоком флагштоке обессиленно висел российский флаг.
– Вот такая весна, – сказал философски Тарас. – С крыши там вообще страх что видно.
– Пусти пасатреть?
Тарас отговаривал, пугал, что Раиса не устоит на тонком мостике, утопнет посреди огорода, но потом кинул поверх деревянной лестницы лист железа, сердито подал ручищу со своей крыши, когда Раиса медленно, приставляя ноги, зашагала к нему.
С тарасовской крыши открылось страшное.
И район, превратившийся в ванну с грязной водой, где плавают машины, игрушки, доски. И далекие панельки, раскиданные точно детские кубики. Тени проводов на воде. Девушка на рекламном щите услуг дантиста, с хитрой улыбкой держащая яблоко. Черные от влаги деревья. Торчащие над затонувшими дорогами знаки остановки и переходов.
– Вот так, – печально протянула Раиса. – И жисть поломата, и тело женское пахнет верблюдом…
– Чего? – переспросил Тарас, потом икнул.
Дутая жилетка скрипнула и разошлась на шаре его живота.
Белый пес выскочил на крышу к людям и залился лаем.
– Ой, – махнула на него раздраженно Раиса. – Агонь тебя попяки!
– Пусть лает. Пусть слышат там, что есть еще живье.
Тарас смотрел на округу спокойно, рассуждал философски.
– Я все это уже видел, – объяснил он.
А потом рассказал, как в шестьдесят девятом в его родном Темрюке нагонная волна с Азовского моря смыла четыреста человек. Ему тогда было девять.
– Волна пришла неожиданно, быстро. Такая сильная, что снесла деревья и кирпичные дома, размыла саманные хатки, скрутила рельсы, перевернула корабли в порту…
Отец вывел Тараса и жену на чердак, но вода стала затапливать и чердак.
– Мы стояли сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. На нас опускалась крыша, пол проваливался. Я, когда смотрю фильмы, где ребята тонут в подводной лодке, всегда вспоминаю, как мы стояли: вода ледяная, я маленький…
Когда вода подошла под самую крышу, отец Тараса выбил окно, и семью вынесло в открытое бурлящее море.
– Четыре метра ледяной воды, я плыву, вижу крыши домов… А потом увидел лодку. Отец ее остановил, закрепил цепью и держал. Насколько было сильное течение, мы потом по рукам увидели: у него кожи на руках не было, одни лохмотья.
Раиса и Тарас помолчали. Солнце встало на небе ровно.
– Не уплыла твоя?
– Маринка? Да плавает. Там дверь перегородило.
– Маринка? Смотрю, вы познакомились.
Перед сном Раиса решила проверить рыбу, стала медленно спускаться, а потом вовсе застыла, увидев Марину на ступеньке лестницы.
Рыба лежала поперек ступеней, держа хвостовой плавник в воде и вроде пытаясь принять сидячее положение. Передними красными плавниками, набухшими, словно новорожденные ручки, она ворошила макаронную пачку и подбирала выпавшее губами с досок.
Увидев Раису, рыба пошла вверх по ступенькам на вдруг окрепших руках. Чем больше обсыхали руки, тем больше походили на человеческие.
Увидев ужас на лице Раисы, Марина выгнулась и соскользнула в воду, ушла в глубину.
Раиса от удивления сама себя почувствовала рыбой, выброшенной на берег. Напуганная тем, что окунь может двигаться вне воды, хромая от спешки, поднялась на чердак, закрыла дверь и подперла спинкой стула.
За окном быстро смеркалось, даже пес Тараса замолк. Раиса долго стояла у окна недвижимая, потрясенная тем, что чувствует себя в безопасности еще меньше, чем в первый день подтопления. Ей стал особенно остро мерещиться свежий запах реки, острый аромат свежевыловленной рыбы.
Положив валидол под язык, Раиса наконец спряталась под одеяло, не успев заметить, как на темно-синей улице появилась черная лодка, как на ее борту дрожала белая точка фонарика и сыпала по воде прерывистую линию бликов, точно сигарета – пепелки.
Проснулась Раиса от мужских криков и девчачьего визга посреди тьмы. Сжала одеяло на груди. Замерев, слушала, как по первому этажу ее дома гоняются друг за другом шум и треск. Мужики матерились, женский голосок кричал, визжал, бросался обратно в мужиков только что услышанными матюгами.
Когда мужские крики вывалились на улицу, Раиса вышла на балкон, крикнула вслед мародерам:
– Иппивашумать!
Тощий мужик в пузатой куртке, по плечи в воде, толкал подальше от Раисиного дома полусдутую лодку. В лодке, схватившись за ногу, выл его подельник.
– Плывите, плывите на хрен! – стал подгонять уплывающих Тарас из окна.
Потом засмеялся:
– Страна ждет героев, а рождает дураков!
Неудачливые воришки переправились через улицу и двинулись по дальней стороне, трусливо свернули между домов, как только появился проход.
– Рыба-то твоя охранная оказалась! Кусается! Жалко, у тебя тащить нечего, мужики зазря получили, – торжествовал Тарас.
Его пес белым пятном в синем воздухе показался на крыше, зашелся лаем.
– Поздно ты выперся! – сказала в сторону пса Раиса, а затем вернулась к дивану.
Она отдышалась, сидя, а потом улеглась с улыбкой и уснула на удивление спокойно. У нее, оказывается, появилась защита получше песьей.
Утром убрала стул от чердачной двери. Порылась в шкафу, выискивая что повкуснее. Нашла просроченную банку шпрот в масле, потащила ее опасливо вниз. Села на ступеньку у воды медленно, осторожно.
Когда выглянула рыба, заговорила с ней ласково:
– Мариша. Мариша хорошая.
Раскрытая консервная банка запахла душисто и жирно. Подхватив черную шпротину за хвостик, Раиса кинула ее в воду и с удовольствием облизнула пальцы. Марина поймала угощение у самой воды, принялась хрустко жевать.
– Марина кушает, – одобрительно прокомментировала Раиса.
Когда рыба стала заглатывать воду, словно запивая еду, Раиса сказала тем же тоном:
– Марина пьет.
Потом со вздохом добавила:
– Раиса не пьет.
А Марина вдруг ляпнула:
– Пелядь!
– Ты откуда такие слова знаешь?
Раиса вспыхнула, стала клясть заплывших ночью дураков дурацких, которые при ребенке ругались, потом рыбаков, которые сквернословят на берегах под сигаретку и беленькую, потом замолчала, погрустнела, опять наткнувшись мысленно на то, что не давало покоя.
Так потянулись дальше вынужденно трезвые дни. Тарас на горелке готовил горячее, приносил поднятую с лодки волонтерскую помощь, приходил просто потрещать: рассказывал новости, глазел на Марину. Он экономил сигареты, но вечерами все-таки выдавал Раисе по одной – угощал.
Раиса много времени проводила на ступеньке у воды, читая для Марины вслух книги с чердачных полок, каждый раз сетуя на их вид: «Все обдриськанные тараканами».
– «Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привел всех птиц в большую тревогу», – читала Раиса.
Марина смотрела без понимания, тогда Раиса заключала:
– Да, рожденный плавать летающего не разумеет. – И потом продолжала читать.
Иногда рыба слушала чтение, мельтеша возле ног Раисы. Иногда, заскучав, начинала плавать по кухне вкруг, примерять мусор, украшая себя: то полотенце шарфом повяжет, то кастрюлю шлемом наденет.
Пару раз она гоняла стайку мальков, заплывших в дом через узкую щель. Когда голова с наростами-косичками скрывалась под водой, Раиса прекращала чтение, сидела по-старушечьи, остановив взгляд на воде, как раньше перед окном.
Вид потонувшей в речной воде кухни удручал.
– Тюльку только постирала эту, – принялась вслух сожалеть Раиса. – А палас у меня какой красивый был! Если провести по ворсу, переливался! На дверцах поклеены вырезки из журналов, гномики… Эх, не жили богато – нечего начинать.
Грязная речная вода пускала на потолок чистейшие золотистые отсветы, какой-то невиданный святой свет.
Вдруг поплавком из-под воды прыгнула бутылка: светлое стекло, белая этикетка, красная пробка. Раиса подскочила на ноги, потом бросилась на колени, стала загребать воду, стараясь приблизить бутылку.
– Помоги, помогай! Добратабенебудь, – скороговоркой ругалась Раиса на рыбу.
Но Марина держалась рядом, смотрела на булькающую по воде руку, на стеклянный поплавок и бездействовала.
От отчаяния Раиса закричала. Это напугало рыбу, она дернулась в сторону и хвостом не нарочно подкинула водочную бутылку к ступеням. Раиса схватилась за горлышко, чуть не свалившись, тяжело встала, подняла бутылку к глазам.
Водка никогда не казалась ей вкусной. Раиса помнила едкое чувство отвращения к себе, разливающееся внутри вместе с острым водочным вкусом, помнила тягостное осознание ошибки, зависимости и в то же время – полное отсутствие сил воспрепятствовать новому глотку. Помнила так ярко, словно не провела год в трезвости.
Она замерла на полпути к чердаку и задумалась.
Вот выпьет сейчас, утром разболеется – Тарас не дозовется, Марина останется голодной. И тут же сама с собой спорит: нет, бутылка всего одна, не будет как раньше, когда выпила, утром похмелилась, выключила телефон, чтобы с работы не дозвонились, пила три-четыре дня, потом заставляла себя выходить из запоя. А выход этот значил: один день практически умирать, на второй – выползти на работу, боясь всего на свете, даже просто переходить дорогу. Состояние психоза. Ночами потеешь, на третий день самочувствие начинает улучшаться, и только на четвертый можно сказать, что отходишь, – но обычно уже начинаешь пить заново.
Раиса вспомнила все это и ослабила руки на груди, прижимающие бутылку. Та скользнула вниз, о последнюю ступеньку разлетелась и пролилась в воду осколками и пахучей жижей.
Марина зашипела, закричала как ошпаренная, стала плеваться, хватать ртом воздух. Отплыла дальше и стала вроде полоскать рот: с раскрытыми губами таскать голову по воде.
– Ой, ты… холерина ты несчастна, – испугалась за рыбу Раиса, стала звать: – Иди, иди сюда!
Только неясно зачем – помочь Марине она ничем не могла. Волнуясь, что ошпарила рыбу водкой, омыла ступени от пролитого, собрала крупные осколки, поводила у ступеней ладонью по воде – вроде как разбавляя. Страх за Марину перекрыл обиду за разбитую водку.
Марина наполоскалась и ушла в глубину, стучала по дну утонувшей посудой. Раису мучил стыд, на чердаке она полезла в шкаф: искать, чем еще можно угостить окуня, искупить вину. Нашла банку перловой каши с говядиной, но вниз пойти постыдилась – сидела на диване, чутко прислушиваясь, мяла одной сухой ладонью другую.
Когда стало смеркаться, с кухни полетела заунывная пьяная песня.
И Раиса заплакала, поняв, что ее воспитательный процесс не принес добрых плодов.
Всю ночь Раисе снилось, как Марина плавает в серо-зеленой воде ее кухни, волшебным образом отросшие ее рыжие волосы путаются вокруг ножек стола, в спинках потонувших стульев, а нежные рыбьи ручки режутся о бутылочные осколки у лестницы. Рассветало.
Раиса проснулась, но страх не ушел: подплывет рыба к ступенькам за едой и непременно поранится! Ведь Раиса приручила Марину, приучила подплывать и просить и теперь в ответе за ту, кого прикормила.
Она не придумала ничего лучше, как соврать Тарасу, что в воду пролился уксус. Он помог достать со шкафа старую раскладушку, поставить ее по-людски. Когда пошли вниз, он хотел взять что-нибудь – обернуть Марину, – но Раиса запретила мочить вещи.
Рыбью девочку не пришлось вылавливать: она нашлась спящей на лестнице у воды. Это был пьяный сон, но она походила на отравленную уксусом.
Головные наросты на воздухе потянулись рыжими прядями, хвост рассохся на две тонкие ножки, плавники стали ручками, а кнопки чешуи – розовой кожей. Марина казалась новорожденной: скользила из рук, беззвучно плакала от прикосновений.
– Страх какой… – шепнул Тарас. – Не зря их не ловит никто.
– Как же страх? – возразила Раиса. – Посмотри, красота какая! Нет, не надо, не смотри на нее!
Раисе тайно верилось, что вдали от воды окунь обратится человечком, мечталось, что станет бегать радостным ребенком, услужливой дочерью помогать по дому, ходить в магазин…
Тарас поднял взгляд, тяжело зашел на чердак, опустил Марину на раскладушку, кивнул головой:
– Не рахатные тут условия…
Перерождаясь, рыба становилась обычной девочкой лет четырнадцати, лежала вяло – будто упала без сил на речной песок после долгого купания.
– Чужое ей все это, – оглядел Тарас чердак. – Надо куда-нибудь… Вон, в огород выпустить.
Раиса замахала руками, сказала, что с крыши ребенка сбрасывать не даст, напомнила, что по дворам ходит щука, придумала, что у Тараса в огороде строительный мусор, принесло какую-нибудь доску с гвоздем… Так протестовала, словно это ее хотели бросить в холодную речную воду.
– Ну что там, в реке, хорошего? Холодно, темно, камни да трава, – начала вдруг Раиса, будто уксус был только поводом для аферы. – Скоро вовсе очеловечится, и я ее, обещаю, удочерю. Фамилию свою дам. Паспорт нашенский получим. У меня же никого нет, ты знаешь. У самого-то дочка, хорошо тебе с дочкой?
Тарас мрачно молчал, потом со вздохом вылез в окно и ушел к себе.
Раиса попросила волонтеров привезти на себя одежду – что найдется, нижнее и верхнее. Сказать, что на чердаке прячется раздетый ребенок, было нельзя.
Доставленные платье и куртку Раиса подвязала на Марине поясом: она все равно только лежала, жалобно глядя по сторонам, пояс держал на ней вещи. Днем Раиса подкладывала подушку и сажала девочку к стене, кутала слабые ножки, на которые та не могла никак опереться, стеганым одеялом.
Тарас приносил горячую еду, передавал миски в раскрытое окно и тут же закрывал створку, долго стоял за стеклом, глядя на Марину с жалостью, бросал на Раису осуждающий короткий взгляд и снова уходил.
Жажда выпить у Раисы преобразовалась в острую жажду душевной близости: хотелось делать хорошее и получать в ответ радость, благодарность, любовь. Раисе всегда казалось, что ребенок – самый быстрый прибор для такой переработки поступков в эмоции, ребенка легко делать счастливым: был бы согрет, накормлен и весел.
Продолжилось чтение книг. Раиса дошла до полки с тем, что читал ее муж, старых книг по вождению и механике. Прикосновение к ним, перелистывание желтых страниц рождали в Раисиной душе тепло воспоминаний. Раскрыв «Спутник водителя автомобиля» на красочном вкладыше с автодорожными знаками, Раиса переложила книгу со своих на Маринины колени, стала обводить пальцем красные круги.
– Смотри, пе-ре-ход…
В порыве чувств, из появившейся тяги заполнить занывшую пустоту, Раиса вдруг попросила рыбу:
– Скажи еще раз: ма-ма?
– Барабулька! – выдала Марина.
Раиса возмутилась сначала наигранно:
– Ах, «бабулька»?!
Но тут же Марина схватила раскрытые страницы, смяла, стала рвать и дергать из стороны в сторону, стала кричать. Когда Раиса попробовала забрать книгу, начала царапаться и кусаться. Раиса заругалась, потом заплакала: кожу саднило, было жалко книгу, мужа, отношений с Мариной, себя…
– Чтоб ты пропала, рыбья морда! – Ушла Раиса на диван.
Когда в следующий раз пришел Тарас, она ему пожаловалась на дочь.
– Это не воспитание плохое, это природа другая, – бессильно вздохнул Тарас. – Тебя бы кто утащил в реку и заставил икру лягушек есть, каково?
– Так она икру любит? У меня, кажись, кабачковая есть!
Тарас махнул рукой и опять ушел. Марина накрылась одеялом с головой, затихла. Раиса уселась на диван молчать и пусто пялиться в стену.
Через неделю вода стала уходить. Марина так и лежала, не вставая, как тяжелобольная, и, казалось, зеленела – словно планировала стать речной водой и утечь за рекой. Она ничего не ела, и за ней не нужно было больше выносить, спускаться вниз и промывать плоский контейнер.
Она не кричала, не ругалась – вовсе молчала, как если бы сопротивляясь чужому языку.
На улицах не запахло сиренью. Люди стали возвращаться в дома, возле заборов начали расти вонючие серо-коричневые груды хлама, которым обратилась вся домашняя утварь.
По размытым дорогам полетели огромные черные мусоровозы. Сзади у одного из гоняющих Раиса прочла большие буквы, выведенные пальцем по пыли: «НЕ ЖМИСЬ ЛЕТИТ МУСОР».
Приходилось делать над собой усилие, чтобы представить, что всего месяц назад улицы города выглядели совсем иначе, что текла нормальная жизнь, бегали кошки, собаки, стояли деревья в садах. Все изуродовала пришедшая вода.
Теперь в воздухе чуялась не только сырость и гниль, но и трупный запах.
Раиса впервые прошла через черную кухню и вылезла по грязи за ворота в конце мая; сложив руки в карманы халата, прошаркала до конца улицы. На скамейках перед угловым домом шелестели раскрытые книги, на солнце их желтизна казалась еще насыщеннее, из-под книг глядели бумажные скривленные иконы. Ветер перелистывал страницы, туда-сюда, туда-сюда.
– Сушим, чтобы сжечь, – кивнул на скамейку мужик, имя которого Раиса забыла.
Он рассказал о диване, гарнитуре, стенах, Раиса рассказала ему про ковер, стол и пол.
Жена мужика сожалела о посуде, единственных хороших туфлях, подаренной на свадьбу постели.
– Денег, сказали, дадут, да на что хватит тех денег? Мне звонят и спрашивают, чем занимаюсь. Отвечаю: «Мою и вою, мою и вою».
Она же рассказала про кладбище, мимо которого они с мужем приехали: вода не обошла и мертвых – кресты и оградки после стихии заметно покосились.
– С голыми руками приходим в этот мир, – заметила женщина, – с голыми и уйдем. Мне давно сказали эту фразу, а теперь всем городом научимся…
– Ничего, – вздохнула Раиса. – Невозможно приходить в ужас каждый день. Как-нибудь.
Она вернулась через соседнюю улицу. Там в огородах на деревьях нашлись дохлые псы, где-то унесло ворота, сарай, черешню. Подумалось – теперь в дождь они все не заснут, станут сторожить реку.
Асфальт размыло в крошку. На улицах после всего остались оспины – рыжие лужи, в них болтался мусор – привычно, как до наводнения. В одной всплеснула хвостом мелкая рыбешка, Раиса вздрогнула.
– Не вздумайте ловить такую, – строго сказал крапчатый полицейский, проходивший мимо, тот самый, приезжавший еще посуху, – инфекцию схватите! Тут даже у заразы зараза! Всякое плавает: размытые туалеты, выгребные ямы, свалка…
Но Раиса видела в луже только запертую рыбу, булькающую в глубоком центре и ползающую на боку по мелкому краю. Рыбе некуда было спастись от неминуемого колеса мусоровоза.
Раиса нагнулась и схватила рыбу, та билась, колола плавником ладонь. Пока удалось медленным больным шагом донести ее по воздуху до большой отходящей воды, рыба уже обмякла.
– Есть у тебя тачка какая? – постучала Раиса к Тарасу в дверь.
У того моментально просветлело лицо, словно он сразу понял, зачем пригодится тачка. Действовать решили сразу, не откладывая. Только спустились сумерки, завезли железный ковш на колесе прямо к заиленной лестнице в Раисиной кухне.
Тарас не сказал ни слова, раскрыв одеяло и увидев во влажной постели Марину в испарине, побелевшую, словно картофелина, замоченная в банке на раковине уже несколько дней. Не сказал ни слова, поднимая ее, болезненную, почти невесомую, в одеяле на руки, спускаясь с ней вниз, усаживая в тачку, – боялся, что Раиса передумает, оставит девочку на суше, тем самым приговорив.
– Ты сильный, шоль? – одобрила Раиса его усилия, а потом, когда Марина оказалась в тачке, спросила, кутаясь в шаль: – Куда везем?
Тарас ответил тихо, поглядывая на спящую пассажирку:
– Окунь стоит у затопленных деревьев, коряг на дне. Может, у камней и в ямах… Но ей сейчас – просто к воде.
Пришлось из тачки переложить на намытый мусор, зайти, утопая, в вязкую холодную грязь и подтянуть ее ближе к мутной воде, подтолкнуть так, чтобы отдать реке голову, тело, ноги. Кожа засверкала отрастающей чешуей. Волосы огрубели, осклизли. Исчезли руки и ноги, появились плавники и хвост. Марина раскрыла глаза, словно восторженная, покатилась глубже в воду и тут же исчезла в реке.
– Заразы кусок! – поджала губу Раиса. – Даже не простилась.
Она подумала вдруг и прочувствовала до глубины души, что в жизни ее без Марины не осталось совсем ничего.
Но потом Тарас позвал ее домой на горячий суп.
2024
До точки
Стоял студеный сентябрь, с города дул сладковатый химический ветер, и по лесной траве волоклись влажные опавшие листья.
На поляну, утопающую в золоте вечера, опустилась с неба большая птица, пробежалась босыми ногами по жухлой листве. Зазвенели колокольчики в лентах ее волос, забренчали золотые привески-солнышки на груди, застучали друг о друга перстни на пальцах ног. Алконост раскрылась листом папоротника из наклона, перебросила за спину пшеничные волосы и, приосанившись, выставила на голове чуть съехавший золотой венец.
Ей нравилось прилетать первой, ходить одиноко по классу, слушать шелест еще зеленых, но с вплетением желтых прядей берез, безопасный гул далекой опасной трассы, стрекот кузнечиков в холодной проволоке травы.
Она села на подбитую молнией березу, вцепившись когтями в кору и содрав охристые наросты опят. Сладковато запахло грибами.
Вдалеке показалась иссиня-черная птица. Сирин упала на землю метеоритом, встала, отряхнулась. Крылья, сросшиеся с руками от плеч до запястий, опустились и сошлись концами за ее спиной. Тугая черная коса блестела, цокали длинные серьги с месяцами, бликовали бляхи да каменья на парчовом налобнике.
Алконост отметила это:
– Вся такая бимбо сегодня! А где твой чокер?
Сирин присела рядом с подругой:
– Они все какие-то с кольцами, мне сегодня не нравятся, вообще хочу чисто дефолтный ошейник.
Послышалось: по далекой трассе с львиным рыком несется грузовик.
На поляну слетелись остальные птицы: заглушили заполянный шелест, и гул, и стрекот.
Жар-птица мелькнула кометой, упала в траву, поднялась дергано. Ее золотой павлиний хвост топорщился сломанным зонтом, не желая складываться, от эмоций хозяйки он разгорелся, ей пришлось делать дыхательную гимнастику, чтобы потушиться. Усевшись на березу нога на ногу, она вытащила из-под крыла золотое яблоко. Отерев о перья, вцепилась в него зубами.
– Хочешь? – поймала она взгляд Гамаюн.
Ту принесло на поляну горячим вихрем, теперь она приводила себя в порядок: распутывала перевившиеся цепочки, раскладывала каштановые кудряшки по синим перьям.
На предложение Жар-птицы замахала руками:
– Нет-нет, никаких больше наливных яблок! Вчера с них крутила такие бочки и штопоры!
– Главное, чтоб вертолеты не ловила.
Жар-птица продолжила завтрак.
Гамаюн вздохнула, а потом завела обычную песню:
– Ох, чует моя гузка сегодня что-то нехорошее…
– Будто бывает иначе! – саркастично заметила Царевна Лебедь, царственно проплывая мимо. Она не прилетела, а гордой медленной походкой, словно птица по водной глади, пришла с пруда.
Вместе с ней на поляну явилось белое зарево: словно тысячи жемчужин, низанных на ее платье, двенадцать ниток жемчуга на груди и налобная перевязочка с серебряными лунницами поверх белых волос сами источали сияние.
Царевна Лебедь встала на кочку в луч заходящего солнца, сложила руки скромным замочком, звякнув бубенчиками на рукавах, брякнув лунницами в ушах, украшенными мельчайшей зернью и сканью, опустила глаза. Ей эта поза казалась очень красивой – в пятне солнца она ярче сияла.
– Киа! Кья! – разнесся сорочий стрекот.
Сорока прыгнула с неба, как с ветки шишка, уселась на траву, продолжила дымить зажатым в губах вейпом. Выпустив облако квасного пара, спрятала вейп под крыло, потерла черными ладонями белую лысую голову.
– Спать хочу, пипец, – потянулась она крыльями и руками вверх, взметнув запястья в браслетах из проволоки и бисера.
Увидев наливное яблоко, стрельнула его у Жар-птицы и взялась рвать с некусаной стороны.
Вечер густел. Сковорода ночи подпекла городское прозрачное доселе свечение, и оно побелело.
Феникс прибежала от опушки на своих двоих, пояснила:
– От страха, что опаздываю, сгораю и падаю… Дважды уже…
– Да успела, успела, – подвинулась Жар-птица по стволу, уступая место сестре.
Алконост скучающе скребла когтем по коре. Учение воспринималось ею скучной повинностью: все одно и то же, там и так же. Только лес за последние несколько лет поредел, больше замусорился, пропах сладкой химией и бензином. Болото, как есть болото! Алконост все сравнивала с водой, словно была рождена не только для воздуха.
Стоило ей представить, что вот так, как нынче, будет всю-всю жизнь или просто очень долгую часть этой бесконечной жизни, становилось жутко, но тут же спокойно от грядущего предсказуемого постоянства.
Мельтешением летели мысли и о том, останется ли до большой перемены в буфете брусничная пицца, мечталось о кофе с лесной земляникой и о смузи из солнечного света.
Ежедневная девчачья болтовня одноклассниц шумела неразборчивым гулом, подобным гулу дороги:
– Поющие в кринжовнике, чесслово.
– И спрашивается, напуркуа?
– Я отойду, под кустом каштаны посадить.
– Мне по сараю вообще!
– Р-р-р-мяу – это котопес, а ты дева-птица.
– Да ты не выкупаешь!
– Эпикфейлом стало то, что я забыла сумку.
– Это, блин, премия Дарвина.
– У него самооценка не то что нулевая, там минус сто.
– Омагат!
– Ты чё там угораешь?
– Да блуперсы в тиктоке…
– Это шляпа, а не серьги!
– Купила в летном перелете.
– Тебя ща байконурят с березы…
– Э, так не базарь!
– У меня с такого знатно подгорает.
– А мы орали с этого как чайки!
– Завтра с лд идем в кино.
– Разве не я твоя лд?
Пусть болтают, думалось, только бы никто не трогал, не дразнил, не лез с разговорами про шампунь для перьев, не заметил, что из венца вывалился рубинчик… Не устроил бы учитель тест на уроке, не задал бы учить половину песенника…
В момент, когда прозвенел звонок – на железнодорожном переезде за лесом затрещал сигнал, – за ветку сосны над поляной схватилась охристая, пшеничнокудрая Стратим: опаздывала, летела спешно. Она сделала пару вдохов, приходя в себя, а потом грациозной пушинкой спустилась вниз.
В эту секунду зашумели деревья, задрожала земля. Зазвучали украшения птиц: зазвенели бубенцы, заиграли колокольчики, забренчали височные кольца, забренькали фибулы, затенькали шумящие перстни с подвесками, забряцали бляхи налобников, залязгали обручи, зазвякали бусы…
Но звон не помог, появилось зло: вырос на поляне дряхлый старик с косматой бородой. В лохмотьях, горбатый, с головой, заросшей сединой, словно замотанной паутиной, бровями косматыми и верхними веками длинными-длинными – они тянулись до земли и волочились за стариком как фалды, собирая за собой ветки, семечки, листики, с кожей грязной и зашарканной до корост.
Взмахнул руками старик, и взошло из-под земли рассохшееся пианино на звериных одряхлевших лапах. Лак инструмента давно сошел, клавиши обсыпали иголки и семена. Показались рядом с педалями жирные поганки. Красные стрелы спиреи подперли клавиатуру.
– Здравствуйте, Михавладисергдмитриевич, – вяло проговаривая, поприветствовали птицы учителя, усевшегося на пень, и все восемь нехотя начали распевку под его игру.
Губами шлепали «пр-р-р», поднимая тональность, от чего нос нестерпимо чесался. После пропевали скороговорку: «От топота копыт пыль по полю летит».
– Мы птицы, вообще-то, а не лошади! – как всегда, возмущалась этому Сирин, все улыбались.
Пели без рвения, автоматически. Губами выдавая нужное, а прочими всеми частями тел подмигивая друг другу, глядя по сторонам, щипая, царапая понарошку, подтанцовывая, перебирая, срывая ягоду с куста, подпиливая когти и еще, еще многое, чего не видел учитель.
Алконост снова тосковала: за какой ерундой проходит ее золотая юность!
И какое бесполезное выходит на уроке пение! Ее особую личную силу, удивительный голос, кто-то чужой пытается огранить берегами, а за поворотом пустить поток в нужное себе русло. Голос, рожденный быть морем, пытаются сделать рекой.
И словно бы от этого ограничения нельзя никак отойти. Вот закончишь здесь – делай что хочешь. Останутся ли силы чего-то хотеть? Построение этих незримых берегов отнимало все время, что есть. А может быть, Алконост хотела бы с кем-то встречаться? Ей не нужен ни царевич, ни принц – просто веселый парень, с которым можно обсудить первый сезон сериала про треугольник… Как же хочется кофе! И пиццу, пожалуй… А чем там, собственно, кончился первый сезон сериала?
После общей распевки стали петь по одной.
Хотелось скорее отстреляться, и птицы спорили насчет очереди так остервенело, что Феникс несколько раз, переволновавшись, сгорела, тут же возрождаясь из горячего пепла. Ее и пропустили вперед, чтобы не спалила поляну: возле нее уже тлели трава, листва.
Старик с длинными веками то играл, сгибаясь над клавишами корявым деревом, то вскакивал, подходил к поющей птице, гримасничал перед ее лицом, показывая ртом нужную позицию губ.
– Где твоя опора? Пой животом! Пой макушкой! Тянись за звуком! Тужься! А сейчас – крякая! Где твой купол? Натягивай звук на воздух! Пой в маску! Живот! Макушка! Зубы! Как вы можете петь такую музыку, если двигаетесь как мороженые курицы?
Он то морщил лоб, то поднимал косматые брови, пытаясь заразить Феникс, а заодно остальных своей одержимостью. Класс вроде кивал, но, стоило учителю отвернуть раковины ушей, снова принимался за всякое: за обмен вкусностями, за сплетни, натирание украшений, переписки в зеркальцах.
– Опять мне этот липецкую роспись прислал, – показала Стратим зеркальце Сороке. – Может, уже сходить с ним в рестик?
На экране горели нарисованные пурпурные ягоды на фоне изумрудных листьев, однозначно приглашая перекусить.
Сорока цокнула:
– С кем, с этим лешим? Чоканушка, что ли?
После Феникс к инструменту вышла Алконост. От старика снова почуялись земля и гарь. Снова подумалось: вот бы класс учила петь молодая приятная женщина, показывала пример собственным волшебным голосом! Да кто пойдет работать в лес за три мухомора?
Алконост запела. Совсем не так, как могла бы, не так, как хотела, – а так, как должно было понравиться старику: то оживленно, то задорно, то восторженно высоко.
Он слушал, слушал, потом все равно поморщился:
– Пойте еще веселее! И ничего, что вы птица печали, барышня, старайтесь!
– Светлой печали, – мягко напомнила птица.
И постаралась петь еще веселее, но лишь потому, что не могла петь от сердца.
После вышла распеваться Сирин. И ее старик часто останавливал, делал замечания, просил повторить фрагмент, подходил и, корректируя осанку, трогал оперенный живот.
– Ведь ваше имя созвучно с именем коварной Сирены! Не срамите имя! Учитесь соблазнять и сулить человеку что пожелает, а в нужный момент… Ха! – Старик выкинул вперед кулак.
Сирин тяжело вздохнула – вышло со свистом, как у глазированной свистульки.
– Песни ваши должны поражать, ошеломлять! – напутствовал старческий голос скучающий класс. И чем дольше длился урок, тем агрессивнее становились его призывы: «Выбивайте из колеи! Шокируйте! Ослепляйте! Сражайте наповал! Веселите! Веселите!»
Он тихо рычал и сжимал кулаки, уже окончательно накрутив себя.
Вскоре снова обратился к классу, подкинул коряги рук в небо:
– Песня должна рождать великую радость! А после – восторг, экстаз!
Алконост подумала, что неживая театральная радость вряд ли кого-то доведет до экстаза, ей вспомнились звезды, которые смеются с раскрытым ртом на камеру в шоу. Остальные птицы тоже вслух усомнились: хмыкнули, пропустили смешок, «агакнули».
Тогда старик призвал к тишине:
– Ну-ка, не гамаюнить!
Гамаюн даже вздрогнула.
Оборвался шепот, остановилась вся фонящая ерунда. Затих весь металл, и замолчали все прочие украшения, отгоняющие тьму.
Только полилась музыка, ее источник осушил резкий крик:
– Хватит!
На поляне стоял птицелов-подросток в кумачовом худи, длинном – до вытянутых колен синих джинсов. На груди его сверкал треугольник светоотражающей ткани. Разношенные кроссовки, рюкзак без логотипа, отросший «бокс», светлые – то ли сонные, то ли пьяные – глаза.
Руки подростка лежали на полуспортивном луке из черного сплава. Наконечник стрелы, сулящий глубокие долгие раны, смотрел в землю, но тетива была захвачена и натянута. Птицы оглядели поляну – ее окружила высокая навесная сеть. Солнце село за серо-красные тучи.
До прихода птицелова Алконост была мыслями где угодно, только не на поляне, а теперь все, кроме поляны, исчезло. Заклинанием возникла просьба в мозгу: пусть лучше скучная школа всю жизнь, чем сейчас конец жизни!
– Учите их, учите, – заговорил птицелов агрессивно, – соблазнять, завлекать… – Он передразнил старика: – «Ослепляйте», «шокируйте»! Сколько пацанов с ума из-за них сошло! – утверждал так громко, словно в нем соединились все, о ком говорил.
Старик услышал неладное, попытался повернуться на пне, как скрипучая изба на ножках, закричал:
– Скорее, поднимите мне веки!
Но птицы не шелохнулись – испугались, что старик в самом деле убьет пришедшего. Но тут старик повалился в траву со стрелой в груди. Тело его ушло под землю вместе с пианино и поганками, словно потонуло.
Девушки завизжали.
Зазвучали в лесных коридорах крики других: соловьиный «фиуть-трр», канареечный «тив-тив», синичий «тень-тень», «ин-чи-и-чи», «ци-ци-ци», «пинь-пинь-чрж» истерично и жалобно смешались в один ужасающий вой.
Парень поморщился от шума, снова положил стрелу на упор и пристрелил одну из берез, требуя: «Тихо все!»
По тому, как он отводил правый локоть, по отработанной стойке и удержанию лука, правильному выпуску стрелы, птицы поняли, что перед ними профессионал. Стрельба была бесшумной, только встреча березы со стрелой обозначилась громким «тук». А после воцарилась требуемая тишина.
Тихо трепетали тонкие юные березки. Молча краснела ягодами калина. Бесшумно желтели листья шиповника. Растениям нечего было бояться.
Алконост почувствовала, как лед растекается по телу: от макушки до оперенных живота и бедер, по коже голеней до когтей, прямо под перстни, и весь металл на ней леденеет и от холода жжется.
– Хочешь драгоценности? – Стала скидывать украшения Царевна Лебедь. – На, на, забирай!
Перед парнем попадали все серьги и кольца, браслеты и венцы, сверху Сорока кинула стеклянный бисер, который нежно любила.
Но птицелову ничего этого не было нужно: ни звездчатый колт с жемчужной обнизью, покрытой тысячами колечек, на каждом из которых держалось крошечное зернышко серебра, ни гарусные нитки, унизанные бисером, ни шелковые белые ленты, ни банты, расшитые растительным узором золотыми и серебряными нитями, даже особый накосник царевны с коромысликом и подвешенными к нему на цепочках двумя бронзовыми кольцами, украшенными соколиными головками, размещенными по направлениям сторон света, – никакое богатство!
Парень лишь зло посмеялся, переместил новую стрелу из колчана на упор.
Жар-птица бросилась наулёт, но на хмельную голову полетела криво и тут же упала обратно, вписавшись в дерево.
Тогда она дернула из хвоста перо, помахала им, разжигая, протянула подростку:
– Успех, изобилие, удача! Бери!
– А любовь принесет? – парень спросил саркастично и грустно.
Ветер уронил перо в холодную траву, и оно погасло. Наконечник стрелы снова посмотрел в лица девушек.
– Да ты рофлишь! – стонуще воскликнули Жар-птица и Феникс.
– Не надо, не надо, – нервно зашептала Сирин.
– Кто-то умрет, кто-то умрет, – запророчила Гамаюн.
Старик-учитель не в счет – завтра же, зараза, взойдет заново вместе с грибами.
Девушки отчаянно прижались друг к другу, опали на землю, закрывая головы руками и крыльями, стали настоящей стаей, единым комом.
Парень в худи был доволен. Каждую жертву рассмотрел с удовольствием, словно взглядом мог почувствовать мягкость девичьих губ, сухих или напомаженных разным розовым – креповым, арбузным, цветом «пунш» или «фламинго»; мог ощутить теплоту мягких перьев и кожи, местами в родинках, пятнышках, замазанных прыщиках; щекочущее касание ресниц и волос; словно нос его мог издалека поймать живой запах юных тел и нотки цитруса, миндального молочка, жасмина; слух мог уловить учащенный стук птичьих сердец.
И Алконост тоже подумала тогда, какие они все прекрасные, молоденькие, на самом деле не оперившиеся, как жалко ей всех. Представилось, что будет потом: березовый ствол под красной скатертью, табличка «скорбим», игрушки, цветы…
– Такие красивые все, – вздохнул парень. – Никогда такие на меня не смотрели, на меня и таких пацанов, как я… За всех разом отомщу! В каждую стрелу пущу!
Алконост думалось сразу о разном. Что выпуск и вход стрелы – это в каком-то смысле эротично; как встретят новость в родном гнезде; что обучение стрельбе – долгий упорный труд; что стоял бы стрелок метров за пятьдесят, у нее была бы пара секунд, чтобы увернуться от стрелы, стрела медленная, разве учтешь точно скорость ветра и скорость полета… А так – стрела угодит в убойное место, никаких подранков не будет.
– Вечно смотрите только вверх! Нет чтобы полюбить простого пацана. – Птицелов в порыве отвел обе руки назад. – Да, мы не купим вам ни золота, ни жемчугов, но мы… – Он не вспомнил хороших слов, будто вовсе лишился всего хорошего. Продолжил, глядя уже мимо всех: – Меня даже мать не любит… Ее никогда нет рядом, всегда на работе. А потом только: «Что задали в школе?», «Когда уберешься?»… Не хвалит, не обнимает, да даже не знает, чем увлекаюсь, что вот это…
Он оттянул свою кофту и посмотрел на принт-треугольник. «Я знаю этот сериал!» – хотела сказать Алконост. Но тут парень заплакал. И это пуще прежнего напугало: мужские слезы обозначили выход на грань.
– Что со мной не так? – спросил парень словно сам у себя.
С ним все было так. Алконост показалось, что его лицо ей знакомо, что она видела его пару раз в городе или на окраине леса, такое у него было обычное лицо, что можно было и спутать с кем-то, ошибиться, что когда-то видела. Обычное лицо. Симпатичное лицо. Обычное симпатичное юношеское лицо.
– А не тебе ли я давала номер своего зеркальца в пятницу?
Кажется, Стратим тоже признала парня или, может, спутала с кем-то.
Но парень подтвердил:
– Ха, чтобы потом посмеяться, правда? Такая, как ты, никогда не стала бы встречаться с таким, как я!
Стратим опешила и не ответила.
От слов подростка, горечи его интонации Алконост почувствовала в груди укол, и еще, и еще острый спазм – невидимая стрела жалости пронзала ее снова и снова.
Вдруг, чуть выступив вперед, Сирин запела песню. Начала тихо, а потом от волнения раскрылась, направила звук на пришедшего с луком. Это была песня прилежной ученицы: о счастливой жизни и о любви, сулила ровно то, в чем нуждался пришедший, должна была тут же прогнать из сердца услышавшего печаль и тоску. Девушки приободрились.
Но парень нахмурился:
– Чего раскрываешь рот как рыба? – не понял он. – Ну-ка, сядь ко всем!
Сирин опустилась между птиц, и они зашептались: песню ее мог услышать только счастливый человек, коим парень в кумачовом худи, видимо, не был.
Другие птицы тоже пробовали петь, но учение старика, очевидно, прошло бесследно: веселые звуки птиц звучали неуверенно, не давали эффекта. Песни только разозлили подростка.
– Что вы пытаетесь сделать со мной?
Он начал крутиться по поляне, перемещая прицел с одной на другую. Руки были заняты и нечем было вытереть плачущие глаза.
– Развеселить? Меня? Кого вообще могут развеселить какие-то песенки? Посмотрите вокруг! Реально хочется веселиться?
Он встал устойчиво, всхлипнул, собрался, словно забронзовел бездушной статуей, словно последнее живое в эту секунду вышло.
Сказал жестко:
– Убью вас всех, а потом себя!
Алконост подумала с внезапной нежностью, какие приятные, должно быть, на ощупь его светлые волосы, как крепко он держал бы в руке девичью ручку, какие смелые признания мог бы говорить этим звонким уверенным голосом. Почему не нашлось той единственной?
А теперь ему подавай убийство – высшую форму контроля над телом.
И еще – в ту же самую долгую секунду – Алконост ударила боль обиды: почему все сразу началось с этого предела эмоций, с этой безысходности, зачем нужно вдруг умирать? Почему парень просто не пришел познакомиться, такой пригоженький, с грустными глазами, никуда не позвал, не похвалил перья, не подарил леску с бисером, не угостил пшеном… Не просит ничего хорошего, вовсе ничего не просит, просто ставит перед фактом, что сделать ничего нельзя. Будь проклят юношеский максимализм!
Почувствовались горечь во рту и боль в груди, жжение во лбу – словно не у парня, а в голове Алконост накопились разочарование, и ненависть, и боль.
Она привстала на колени и запела, потом поднялась на ноги, потом расправила руки-крылья и пела, пела, невероятно печально, но впервые искренне, сожалела, страдала, оплакивала.
На поляне синела ночь.
Парень тыкал в сторону Алконост оружием, дышал тяжело, раздувая красные ноздри, потом опустил лук и вовсе выронил. Смотрел по сторонам пустеющими глазами. Начал неуверенно улыбаться. Наверное ему, теряющему память от волшебной песни, разноцветные девушки мерещились ангелами.
Увидев лук на земле, птицы бросились врассыпную, порвали сеть, побежали и полетели прочь, забыв обо всех брошенных побрякушках. По лесным сумеркам заметались лучи фонариков и фар, отражаясь от украшений, слепили глаза. Задрожали растения, испугавшись, что их потопчут. Где-то близко завыли печально сирены.
Парень в худи осел рядом с березой, улыбчивый и воодушевленный, словно крутился только что не вокруг себя, а на парковой карусели.
– Мне впервые так хорошо, – сказал он, упавший в благостное забытье, где из его души и мыслей вымели страшное, как сор. Его, убитого горем и собиравшегося убить от горя, теперь трогала как струну лишь светлая печаль, возникшая не то после наступления сумерек, не то от смолкания красивой песни.
Алконост посмотрела на мигающий огонек камеры, висящей меж сосновых ветвей: вот что точно ничего не забудет – камера. Подумала, как страшно теперь будет прилетать на эту поляну учиться, сможет ли вообще? Потом взгляд ее обратился на блаженную улыбку парня. Она решала и не находила ответа – можно ли простить его?
Вой сирен приблизился, словно встал за спиной. На кумачовом худи вспыхнула кроваво-красная точка прицела.
2024
Неизвестный человек
Мы спешили к гостиничному крыльцу как могли: Петр Иванович, внезапно начав прихрамывать от усталости, я следом, мелко семеня, втыкаясь носками туфель в лужи. Дождь лил стеной; сильный, напористый, он ломал поля наших шляп и ощутимо давил на плечи. Ветер подгонял.
– Уеду от этого дождя к черту, – крикнул Петр Иванович. – Как там сказали? Теперь от Прибалтики и Львова до Самарканда и Бухары? Шестьдесят рублей – хорошая пенсия для писателя.
Я открыл перед ним массивную дверь:
– Считайте, коллега, что вас проводили не на пенсию – в путешествие!
В холл мы вошли пышно: на груди каждого несколькими рядами рыжих медалей налипли березовые листья.
Администратор гостиницы долго перебрасывал во рту спичку и молчал.
– Разве что одна комната есть, – наконец выдал. – Но не знаю…
– Да нам в любой сухой угол. Нам до утра.
– Разве что до утра. – Спичка прокатилась по губам. – Там больше одного дня и не живут. Утром приходят и бросают ключи. Угнетает она, видите ли, комната…
– Угнетает? – не понял я.
Петр Иванович сдернул с головы шляпу. Он раздражался:
– Погода и усталость угнетают поболее. Ведите в комнату!
Поднялись по лестнице, Петр Иванович споткнулся на ней, чего раньше за ним не водилось, и мне стало жаль его. Администратор провел нас до конца коридора на верхнем этаже, к номерам, чьи окна выходили на обратную от крыльца сторону и смотрели на осиновую рощу. Он отпер дверь и зажег свет в комнате.
– Располагайтесь, – сказал тихо и закашлялся в кулак.
В комнате дышалось душно. Сбросив мокрое пальто, я растолкал в железных петлях закрашенные щеколды и распахнул балконную дверь. Где-то там, в фиолетовой темноте, шелестели невидимые осины.
– Все промокло, – опустился на кровать Петр Иванович. – Поди, суставы начнут ныть на сырость…
Я осмотрелся. Комната самая простая: две кровати, стулья и стол, шкаф для одежды и белья. Светильник был один, в центре потолка, работал напряженно и тускло: изголовья кроватей и стол оставались затемненными. Как хорошо, что я здесь не буду писать, подумалось мне.
Закрыли балкон, развесили вещи, легли.
Я никак не мог устроиться и все ворочался.
Когда глаза привыкли к темноте, я заметил, что Петр Иванович отчего-то смотрит на поднятые руки.
– Не могу понять, откуда темные пятна взялись. – Он медленно поворачивал кисти.
– Пятна?
– Ну вот же, с гречневые зерна. Все руки опаршивело.
Я ответил уже сонно, не особо вникая в его слова:
– Утром, на свежую голову…
Из-за усталости я уже не мог мыслить здраво. И кажется, сразу заснул.
Но словно в ту же секунду снова послышался голос Петра Ивановича:
– У нас кто-то на балконе стоит. Смотри.
Чтобы взглянуть на тюль, скрывающий балкон, мне достаточно было открыть глаза. Сделав это, я действительно увидел на балконе очертания человеческой фигуры, но меня это сначала не озаботило. Я попытался вспомнить: не предполагается ли в этой гостинице общий балкон на два номера. Не вспомнил.
Поднявшись, я подошел к стеклу. Если наш сосед не смог уснуть без сигареты, то мы всего лишь кивнем друг другу и разойдемся…
Но фигура стала двигаться мне навстречу. Я увидел, как она развернулась и сделала шаг в мою сторону.
Желтый свет, идущий откуда-то сбоку, ясно очертил худые скулы, но массивную шею, разросшиеся седые брови, выступающие на висках сосуды, редкие волосы и поднятую узловатую руку, которая через секунду коснулась стекла.
Гребень волны ужаса невероятной высоты поднялся над моей головой. Я едва дышал. Мне впервые довелось ощутить пресловутое шевеление волос на затылке, когда я увидел, как желтая узловатая рука пауком поползла к ручке балконной двери.
Лицо человека за дверью показалось знакомым. Его светлые маленькие глаза, острый нос и губы были мною будто видены не раз, но это странное знакомство не облегчало мой страх.
Балконная дверь дрогнула, я попятился. Медленно, очень медленно неизвестный человек проникал к нам в комнату. Вместе с ним, и я тут же это почувствовал, в комнату заполз острый, кисловатый и странный запах.
Мои глаза расширились: сгорбленный, иссушенный, с дрожащими кистями и мелко кивающей головой, в комнату с балкона шагнул Петр Иванович.
В ту же секунду, как я узнал его, позади меня на кровати раздался его же страшный стон.
Я выскочил из комнаты как ошпаренный. Не зная, что делать и какого искать спасения, бросился бежать по коридору, скатился по лестнице и навис над администратором. От нехватки воздуха ничего не выходило сообщить.
Очевидно, будучи готовым к любым сюрпризам комнаты, администратор взял чемоданчик с аптечкой и пошел к лестнице. На первой ступени он выплюнул спичку.
Я долго не решался подняться к ним. Лишь через полчаса, в сопровождении еще одного разбуженного шумом постояльца, я прошел в комнату.
Петр Иванович, бледный и хмурый, сидел в одном белье у стола. Администратор измерял ему давление.
Балконная дверь была плотно закрыта и спрятана за тюлем.
Я осторожно опустился на свою кровать, оглянул медленно комнату.
Тихо спросил:
– Что произошло?
Петр Иванович поднял к губам стакан с водой. Он задержал руку перед глазами и некоторое время смотрел, как из-за дрожания руки дрожит водяная кромка.
А затем грустно выдохнул:
– Это ко мне пришла старость…
2017
Заговор добрых сил
Анисья ведет Тимофея по гулкому коридору НИИ, указывает жесткой ладонью:
– Здесь у нас отделы прогнозирования, там – аналитики, опыты с нейросетью. Разберешься. Всякое начало трудно, как говорил Карл Маркс.
У нее рыжее асимметричное каре, белый рабочий халат по фигуре.
Заходят в просторный зал с высоким потолком. Конструктивизм: по вертикали – колонны, по горизонтали – рабочие столы, на столах – белые кубы компьютеров, возле них – бобины с черными языками ленты, что лежат стопками, словно блины на тарелке. Работники сидят в наушниках. На экране во всю стену крутится рекламный ролик про «Верхние голоса». Стучат клавиши, гудит техника, шелестят магнитные ленты.
Прыткий мужчина средних лет встречает, поправляет толстые очки в роговой оправе, протягивает руку:
– Добро пожал… Мы всегда рады приветствовать новых специалистов изо всех уголков СССР. Григорий.
Стрижка-каска Григория кажется погнутой, вихор торчит в сторону: поди, спал как убитый, а в зеркало – некогда.
Анисья коротко кивает:
– Тимофея оставляю. Пошла работать.
И Григорий подходит ближе, встает плечом к плечу, ведет вперед через зал. Он говорит быстро, глотает слова.
– Собственно, занимаем обработкой информац… Со всех комплек… И немножко личными научными изысканиями… Тебе понравится трудиться в мире революционных открытий.
Тимофей робко молчит, осматривается на ходу.
– Как там у вас, кстати, в Институте радиотехники?
– Для колебаний нет причин, – Тимофей шутит и чуть улыбается.
Перед входом в радиорубку Григорий напоминает, что без халата нельзя, протягивает синее одеяние на вешалке, ждет, пока Тимофей прикроет серый пиджак. Григорий дерганый, ему тяжело ждать.
У двери с табличкой «Соблюдайте тишину» он говорит важно:
– А вот наше с тобой, Тимоха, место. Любимое детище. «Верхние голоса». Ты же знакомился с документами?
Тимофей подтвердил, что ознакомлен, но хотелось бы увидеть воочию.
Рубка – маленькая коробка три на три. Шелестит вентиляция, но горьковатый запах пластика и сладковатый пыльный – чувствуются. Два стула перед длинной общей столешницей. Двое мужиков в массивных наушниках. На уровне лиц в панель встроено подобие громоздкой радиолы, собранной в футляре из дерева «под ценные породы». Модель напоминает не то «Чайку», не то «Араз». Двухметровая антенна отклонена вправо. Из-за спины радиолы по стене уползают в потолок волосы проводов.
– Знаю такие, – вырывается шепот у Тимофея. – Грампластинку там сверху надо…
Григорий прикладывает палец к губам, но шепотом отвечает:
– Не знаешь. Тут вместо пластинки ставится бобина для записи.
Григорий подводит ближе. Можно различить белые цифры и буквы на шкале диапазонов, красную вертикальную полоску настройки с тусклой подсветкой.
Григорий стучит одного из сидящих по плечу:
– Ну-ка, Мишаня, дай ему послушать.
Михаил протягивает наушники, Тимофей прикладывает их. Тонкий женский голос где-то в центре Тимофеевой головы запевает:
Слышу голос из прекрасного далёка,
Он зовет меня в чудесные края…
Григорий снимает с Тимофея наушники, выводит из рубки.
– Так, что там слышно?
– Поют…
– Молодец. Профпригоден. Раз песня, значит, твоя добыча. Ты музыку фиксируешь, я – всё прочее. Смотрим, куда там развиваются все науки, весь народ, настраиваем векторы куда надо: в какие отрасли вкладываться, какую породу курочек выводить… У нас с тобой разные задачи, но мы оба приближаем будущее!
Тимофей спрашивает, как зовут сменщиков. Михаил и Виталий. «Познакомишься. Электроника – это наука о контактах». Первая смена Тимофея – через час.
А пока – столовая несколькими этажами ниже. Фальшивые окна льют теплый дневной свет. Во всю стену мозаика «Общественное бытие определяет сознание». У Тимофея с собой бутерброды с колбасой и сыром, брусничный морс, он ничего казенного не берет.
Рядом с ним садится Григорий, подсаживается Анисья. Перед ними ставит тарелки робот-официант с синими квадратными глазами: на обеих – рожки с котлетой. Анисья и Григорий продолжают начатый разговор: «…это не диссертация, а перекрашенная лошадь».
– А чем вы занимаетесь, Анисья? – Тимофей хочет вклиниться в беседу.
За девушку отвечает Григорий:
– Она оптимизатор. Статистические данные о рабочих сменах. Улучшение условий труда сотрудников. Формирование планов дальнейшего развития…
– Ничего особенного, – соглашается Анисья, кажется, с грустью.
– А мы третьего дня взяли уже отрезок в восемьдесят лет! – хвастается Григорий, глядя на товарищей. – Ну, поймали в эфире музыку, которую там будут слушать. Может, и что другое поймаем, какие важные новости. Это же не радио, по правде, а суперкомпьютер.
– И как у вас получается! – фраза Аксиньи звучит восторженной похвалой.
Видно – Григорий этого и добивался, он расцветает:
– Есть тенденция, – углубляется в тему. – Нейтральные песни с относительно высокой энергией набирают популярность. Танцевальные с низкой энергией теряют. Вечно популярными остаются с высокими энергией и танцевальностью. Я бы потанцевал…
– А мне всегда нравились песни, под которые можно грустить, – перебивает Анисья, сводит общие наблюдения к личным вкусам.
– Зачем грустить? – Лицо Григория внезапно озаряется, будто что-то придумал, он понижает голос: – Ладно, а теперь серьезно. Истинное предназначение «Голосов», Тимоха, – это спасение нашей страны. Услышим страшное и заранее сможем предотвратить. Так что слушай внимательно. Это наша сверхзадача.
И Тимофей доедает бутерброд задумчиво и тихо.
Зайдя на смену в рубку, он движется торжественно и аккуратно, повторяет первое время за Григорием, выполняет его приказы: «Веревку эту поверни! Антенну!», «Локти подбери», «Каретку плавно крути, это ведь как настройка рояля, искусство, творчество!»
В наушниках слышится глубокое шипение. Григорий поднимается со стула, дует в сетку акустической системы, потом бьет по аппарату кулаком.
– Точная техника? Наша только так понимает!
Шипение бьется как сердечный стук, колко плюется. Появляются голоса.
…коэффициент рождаемости – самый высокий за последние 15 лет, а коэффициент смертности самый низкий – с 1999 года…
…надеюсь, что в ближайшее время – до 2012-го, ну к 2015 году, надеюсь, – мы выйдем на истребитель нового поколения, который будет закончен и будет поступать на вооружение…
…уходящий год все-таки связан с крупными мероприятиями общенационального характера, имею в виду 75 лет Победы в Великой Отечественной войне. Несмотря ни на какие сложности, связанные с пандемией, мы все-таки достойно ее отметили…
Тимофей пересылает отрывки новостных передач на канал Григория – все важно: даты, статистика, события. Снова крутит каретку. Слышит музыку и пение, несколько песен формируются отрывочно и глухо, Тимофей не фиксирует их. Он смотрит на соседа, тот напряженно во что-то вслушивается, жестом просит отвернуться.
Тут же в наушниках Тимофея звучит новый голос.
Звук тянется, хрипит, голос пропевает слова:
Солнце льется прямо с крыш.
В потоке солнечного света…
Тимофей чувствует холодную испарину. Солнце льется… Люди в потоке света… Он думает про взрывы, про атомные бомбы и излучение. Это песня о грядущей катастрофе, предсказание! «Через сколько, сколько? Что там на шкале?»
Тимофей привстает от эмоций, но после паузы слова звучат без помех, оказываются просто текстом песни о красивой девушке. Тимофей вытирает пот со лба и шеи.
После смены он спрашивает Григория:
– Насколько точно сообщает о будущем радиола?
Вешает в шкафчик халат, оправляет пиджак.
Григорий хитро подмигивает:
– Ты ведь хочешь знать про другое? Можно ли купить лотерейный билет и выиграть, выгодно положить деньги в банк? Я прав? Эта штука рассказывает вероятное будущее. Деньги я бы точно на него не поставил. А в твоей музыке про это вообще ничего не будет.
В холле у выхода, правда, Григорий усмехается, оглядывается и добавляет зловеще:
– Но ты слушай, Тимоха, слушай.
Тимофей теперь всегда внимательно слушает. Он догадывается, что не стали бы в рубке просто слушать музыку с такой-то секретностью ради выяснения, где крокодит крокодил и что такое трэп-хата с дикой тусой. В музыке тоже ждут предсказание, как в новостных эфирах. Музыка тоже предупреждает о страшном, и не вероятно, а точно. Григорий ведь явно намекнул.
Тимофей слушает внимательно и пишет докладные записки по каждой единице текста, которая вызывает у него опасения.
Во вторник утром на отметке в сорок шесть лет манерный мужской голос ясно пропел среди шипения эфира: «В Париже она чужестранка…» Тимофей посчитал нужным донести о возможных шпионских действиях на территории Франции.
В среду его насторожила пропетая некой женщиной сквозь помехи фраза «Тайною нашей стала…»; Тимофей на всякий случай сообщил о строке из песни про диверсию, которая могла стать хитом (или правдой?) уже через тридцать лет.
Прямо сейчас женский голос просит в его наушниках: «Помоги мне… Помоги мне…» – звуки до и после глушатся колким неразборчивым шелестом. Тимофей фиксирует время, записывает слова, все параметры.
Тимофей уже почти не сомневается: если изобретена радиола с прослушиванием будущего, то и в будущем создали аппарат для передачи предостережений в прошлое, и, наверное, возможна в том числе музыкальная форма, это ведь особая гармония звуков… Эти мысли кажутся Тимофею очень логичными. Григорий словно подтверждает их: иногда хитро подмигивает или фиксирует новость с такой серьезностью, словно разгадал секрет бытия.
Но утром в понедельник он подходит перед сменой, выводит в пустой коридор.
– Слушай, Тимоха, – начинает, – мне сказали с тобой поговорить… Ты меня извини. Про спасение страны – это шутка, понимаешь? По музыке можно определить разве что психотипы потомков, узнать, какого цвета будут глаза у такси, почему бабочки заводятся в брюшной полости – и всё, и всё! Бросай строчить доносы. Просто займись наукой. Тебе даже не надо изучать и осмысливать, просто записывай, дурачок!
Тимофей поворачивает голову набок, словно кладет висок на воздух, смотрит странно.
Григорий четко повторяет:
– Всё, не надо искать заговоров, никаких врагов! Внутренних, внешних, снизу, сверху… В песнях – никаких!
Мимо с картонными папками в руках проходит Анисья, на приветствие Григория она отвечает холодно. Тимофею кажется, что у Григория нет никакого авторитета, ему не доверяют и сам он ничего толком не знает.
– Дослужишься до новостей, тогда будешь… – продолжает Григорий. – А пока просто расслабься и фиксируй, получай эстетическое удовольствие!
Тимофей медленно кивает, и Григорий уходит, думая, что кивок подтверждает понимание ситуации. Но Тимофей думает про услышанное: «Как же! Не зря технология “Верхние голоса” носит гриф “Сверхсекретно”! Не зря лучшие аналитики и прогнозисты прослушивают записанные бобины с обоих каналов. Как же!»
Только неясно: почему сверху скрывают правду, почему не говорят прямо, что и музыка имеет ту же ценность, что новости? Вмиг озаряет: не ту же ценность, бо́льшую! О будущем чаще говорится в музыке!
Тимофей ровным шагом возвращается в рубку. Перед радиолой он садится аккуратно и тихо. Молчит. Ему кажется, что нужно вот так, пока просто хорошо делать свою работу. Фиксировать, записывать, отправлять. Ему кажется, так он вскоре заслужит доверие и узнает правду.
В наушниках зачитывает новость женский голос, Тимофей переправляет ее на соседний канал, крутит каретку дальше, вслушивается.
Неожиданно он снова покрывается испариной, осознав ясно свое особое положение. Он участник заговора добрых сил! Говорить открыто ни о чем нельзя, но обе стороны всё знают, Тимофей ведь знает, знает теперь о значении музыки! Но ему нужно нести службу достойно. Он прижимается к спинке стула, восстанавливает дыхание. Эфир колко плюется.
Через полчаса в его наушниках зазвучит печальное хоровое пение:
Республики шотят не ради свободы.
Совсем обесценен лавбомбинг-Союз.
Где бывшие крашами братья-народы?
Меж ними лишь хейтинг, газлайтинг, абьюз.
Сла-а-а-авься…
Тимофей зафиксирует странную песню, посмотрит на диапазон прогноза, тот покажет точную дату далекого будущего, в котором Тимофей не окажется.
Тимофей будет долго разгадывать песню. Из понятных слов сложится только принижение значимости Союза, исчезновение братских народов и остаток между ними, оцененный как «лишь». Что? Да как возможно! В каком-каком году!?
Молодой радиотехник Тимофей осядет на стуле, пораженный разочарованием. Его вера в целостность и силу СССР нерушима. А потому он подумает, что песня – вранье, глумление над слушателем, в лучшем случае – трек из фантастического фильма. Почувствует и опустошение: как много других настороживших его песенных фраз после аналитики и спустя годы окажутся обманом, выставят его посмешищем перед внуками!
Поддавшись эмоциям, он вдруг сотрет запись фальшивого гимна.
А потом, успокоившись, апатично будет просто фиксировать, записывать, отправлять, фиксировать, и записывать, и отправлять…
2023
Darmowy fragment się skończył.
