Czytaj książkę: «Пятая башня»

ЧАСТЬ I. МУХА БЕЗ ГОЛОВЫ. Эпизод 0. Вражбит и башня

Хонза в исполнении ROBBY ART

Воспрепятствуй мне, — но услышь!

Рабиндранат Тагор «Залётные птицы»

Дом: — Когда ты вернёшься? [15:30]

Делаю затяжку. Дым стелется по языку. Оставляя привкус горечи, обволакивает лёгкие. Выдыхаю. Картина вечернего двора тает, утрачивая резкость очертаний.

Татьяна: — Не знаю. [15:30]

Взгляд скользит по припаркованным вплотную машинам, отталкивается от заснеженного капота и устремляется ввысь, к балконам панельных многоэтажек.

В глубине чужих квартир теплится свет, напоминая плоские свечи, запертые в фонарных гнёздах.

Дом: — Сообщение не прочитано. [15:31]

Внимание застревает в сплетении проводов над двором. Пепел на конце сигареты осыпается, успев дотлеть в хрупкий нарост.

Делаю следующую затяжку. Большим пальцем листаю мессенджер вниз. Поколебавшись, выбираю нужный чат.

Читаю сообщения, и пустота под рёбрами разрастается.

Илья: — Лежу, отдыхаю. Жду вызов. Ты? [19:42]

Татьяна: — Пытаюсь приготовить что-нибудь вкусное. [19:42]

Илья: — Поэтому ты решила не звонить 103, а сразу написать медработнику в личку? [19:43]

Татьяна: — Хоть какие-то связи по блату. [19:43]

Илья: — После смены заеду, если не против. [19:51]

Татьяна: — Ок. Только не кури в квартире, как в прошлый раз. Не переношу запах. [19:52]

Отстраняю от пересохших губ окурок, дотлевший до фильтра. Выдыхаю; никотин на пару секунд погружает мозг в расслабленную эйфорию.

Илья: — Всё, прилетело. Вызов. Едем. [19:52]

Татьяна: — На связи. [19:53]

В верхней строке мессенджера выбираю «удалить чат». Палец замирает над сенсором. Не могу заставить себя нажать.

К подъезду подходит пожилая женщина в длинном стёганом пальто, тащащая полиэтиленовые пакеты из супермаркета. Я торопливо тушу окурок о край урны и швыряю его внутрь. Прячу телефон в карман.

— Я! — громко отзывается в домофон женщина, шурша пакетами.

Морозную тишину двора прорезает резкий гудок.

Я встаю под козырёк чуть сбоку от жительницы дома, собираясь придержать дверь. Но женщина внезапно оборачивается и, не тая раздражения, жалит меня укоризненным взглядом.

— А вы это к кому?

Морщу лоб.

— Какая вам разница?

Женщина отодвигается на полшага.

— На третий? К Павлюхиным?

— Нет, а что?

— Все, кто без ключа, только к ним и ходят. А те над нами живут: Наташка вечно орёт, мужики пьяные туда-сюда шарятся.

Устав держать пакеты, женщина нехотя заходит в подъезд, стучит сапогами на площадке, сбивая снег. Я ступаю следом, вдыхаю запах старой краски и горячих батарей. Над рядами почтовых ящиков нервно мигает лампочка.

— А полгода назад что было? — Женщина роется в кармане пальто. — Парня молодого из скорой зарезали.

Она достаёт связку ключей, перебирает. Аккуратно отворяет дверцу почтового шкафчика.

— Прям в подъезде.

Дверца со скрипом отъезжает в сторону. Внутри вместо писем и квитанций торчит пёстрый веер рекламных листовок.

— Убийцу арестовали, а нам что? Легче стало? — Женщина выдёргивает листовки и начинает распихивать их по ящикам соседей, в приоткрытые щёлки. — Эти сверху как жили, так и живут.

Прячу руки в карманы. В кишках ворошится страх, и это гнилостное чувство отнимает решимость шагнуть вперёд и остаться одной в чужом подъезде.

— А вы… видели? — спрашиваю. — Тело?

— Нет. — Женщина неуклюже поднимается по ступеням. — Я что, бежать должна была смотреть? За глаза хватило, как потом полиция с газетчиками по сто раз стучались.

Она встаёт перед лифтом, жмёт кнопку вызова.

— Молодой ведь был… фельдшер со скорой. — Голос её делается тише. — У них там кому-то с сердцем плохо стало. А Мишка, хозяин квартиры, нажрался и с ножом полез. Бог знает, почему так. Эти гады до седых лет тянут, а такой молодой — раз и нет.

Женщина заходит в лифт.

— До свидания, — роняю.

Жду, пока створки сомкнутся и спрячут собеседницу. Кабина лифта уезжает, разрывая наше с ней мимолётное знакомство.

***

Под шагом хрустел снег; подле корчмы, слегка осипшая, надрывалась пастушья дудочка.

— Ага! Попался, рогатый! — Колокольцы зазвенели ближе.

Девушки в берестяных масках — с расписными щеками и растянутыми улыбками — подступили к нему первые. Взяли под руки, смеясь и приплясывая, нарочно сбивая ход.

— Не вырвешься! — Одна прижалась грудью к его руке, будто ненароком.

Стыдливый смех выдавал в них совсем ещё юных, незамужних девиц. Ладные, в полушубках нараспашку, они разглядывали чужака с цепким любопытством, не дичась его грозного вида.

Первая, та, у которой волосы выбились из-под платка, коснулась меха на его плаще, проверяя густоту.

Вторая ревностно потянулась выше, коснулась рога. Стыдливо провела кончиками пальцев от основания изгиба, будто трогала не часть наряда, а живого зверя.

— Пойдём плясать, рогатый!

— Пляшите, я погляжу. — Мужчина в козлиной маске несколько отстранённо попытался высвободить руку.

Первая положила ему ладонь на грудь.

— Ну уж нет! — она улыбалась под маской. — Вместе хотим! Или ты плясать не умеешь? Так мы научим!

Человек в маске козла не спускал взгляда с пламени огромного костра, выше человеческого роста; свет искажал черты его звериного обличья, ожесточая и смягчая, пока огонь рвался в чёрное небо, раскидывая искры.

В зыбкой пляске света никто не обращал внимания на чужака в маске козла и двух девушек, держащих его за руки. Все голоса и мимолётные прикосновения становились частью потехи. Люди в звериных шкурах и вывороченных кожухах смеялись, пели, пряча свои лица под масками. Плясали кругами, сбиваясь и нарушая лад.

Царила самая тёмная пора зимы; ночь тянулась, как страх, не находящий себе конца.

— Ну же! — капризничала девушка, забегая вперёд и маня его за собой. — Гордец какой выискался!

Осколок Хорта настиг вольную Веду, и люди встречали их небесную свадьбу песнями, хороводами и огнями. В такие часы грань между живыми и мёртвыми становилась тонкой и податливой; последние оставляли свои обители, чтобы плясать меж костров.

Время беззаботное, но опасное, как и всякое другое, если забыть об осторожности.

Человек в маске чёрного козла наклонился ко второй девушке, держащей за его рукав. Почувствовал, как она смутилась. Или, может, вовсе напугалась, вспомнив, кого скрывала кривая личина.

— Веселитесь без меня. — Он бережно высвободил рукав, на мгновение заключив руку девушки в свою ладонь.

Не слушая более просьб, человек в маске двинулся сквозь толпу, не позволяя протянутым рукам втянуть себя в хоровод.

***

Рука сжимает в кармане упаковку сигарет. Когда сверху доносится эхо шагов и хлопок тамбурной двери, направляюсь к лестнице. Медленно, совершая каждый шаг как отдельно взятое усилие, начинаю подъём по бетонному маршу.

На первом лестничном пролёте замираю у окна. За стеклом мерцают фонари. Кажется, что ещё не поздно повернуть назад.

На втором этаже — пустая площадка. Обитые дерматином двери и затоптанные коврики.

Перед пролётом третьего этажа медлю, сердце пропускает удар. Ожидаю увидеть на ступенях поблёкшие, но въевшиеся пятна крови, капли на стенах. Следы того дня. Кусок мозаики, который достанется мне вместо цельной картины.

Но вместо жуткой сцены вижу школьника, на вид ему лет десять. Шкет стоит вполоборота на ступеньке, в расстёгнутой куртке и шапке-бини, сдвинутой на затылок.

Рюкзак с рисунком футбольного мяча брошен на пол.

— Здрасьте, — недовольно бормочет шкет.

— Здрасьте, — вторю.

Прохожу мимо, осматриваю плитку на полу. В лицо бьёт запах хлорки и старого мусора. Под ногами ворох окурков.

Ничего «сакрального».

Мне становится дурно, будто мою личную трагедию кто-то бессовестно заштриховал. Я достаю пачку сигарет, но, взглянув на школьника, убираю обратно.

— Ты кого-то ждёшь? — вздыхаю.

— Артёма.

Шкет переступает с места на место, затем вытаскивает из рюкзака маркер, щёлкает колпачком. Краем глаза слежу за тем, как он делает пару быстрых штрихов на стене.

— Эй! — вырывается у меня. — Нельзя рисовать в подъезде.

Чувствую себя глупо. Зачем я только пришла сюда? Что это изменит? Ещё и к ребёнку пристала.

— А чё? — Шкет даже не оборачивается. — Тут и так все стены разрисованы. Хуже не будет!

— Всегда есть вариант сделать ещё хуже.

— Да я чуть-чуть.

Подхожу ближе, смягчая голос:

— Что рисуешь хоть?

Шкет отодвигает плечо.

Со стены на меня смотрит палочный человечек с пальцами-крючками. Вместо глаз у него два чёрных круга, краска из них лезет наружу. Над головой у человечка — размашистая надпись теговым шрифтом.

— Мощно, — комментирую без особой острастки.

— Это типа Артём.

— Дай-ка я тоже, — протягиваю руку.

Шкет мнётся, но маркер всё-таки протягивает. Закрываю колпачок и спокойно убираю к себе в карман.

— Вы чё? Отдайте!

— Не. Мне нужно время подумать, что нарисовать. Как придумаю — верну.

— Это вообще-то воровство.

— Разве ж это воровство? Так, чуть-чуть.

На третьем этаже щёлкает замок. В подъезд выходит второй шкет, мало чем отличающийся от первого.

— Кирилл, пойдём! — зовёт он. — Опаздываем!

Первый шкет сверлит мой карман взглядом, бурчит неловкое ругательство и спешит вслед за другом.

— Прикинь, тётка маркер стырила!

Школьники выходят на лестницу. Голоса их уплывают всё дальше, а затем глохнут вовсе. Становится слышно, как в батарее потрескивает воздух.

Цепляюсь взглядом за стену. Между нарисованными тегами и кривыми сердечками всплывает надпись: «Выход есть, но я не знаю, где мне выйти».

Долго стою неподвижно, перечитывая надпись снова и снова. Наконец достаю из кармана маркер. Рисую маленького схематичного человечка рядом с надписью.

Несколько секунд просто смотрю на эту фигурку, чувствуя, как дрожат пальцы. И затем я рисую на стене второго человечка, чуть поменьше, рядом с первым.

Я рисую себя.

Рядом с Ильёй.

***

Дверь из толстых осиновых досок протяжно скрипнула.

В корчму ввалились деревенские. Снег с валенок таял, расползаясь грязной водой по утоптанному полу.

— Ба! — гаркнул широкоплечий бородач с осипшим голосом. — Хозяин, да у тебя тут так набито, коль кто пёрнет — стены рухнут!

Вошедшие принялись снимать с лиц маски и вешать на пояса или затыкать за кушаки.

Лавки вдоль стен ломились от тел, столы были заставлены кружками и мисками. Только у стойки, возле корчажного бочонка, можно было выпить стоя. Туда вошедшие и направились, в один голос громко приветствуя собравшихся.

Возле бочонка стоял человек в маске чёрного козла. Он нудился отдельно ото всех и в разговоры не вступал, словно весь шум и теснота корчмы его не затрагивали.

— Гля! — хмыкнул кто-то из деревенских, толкнув соседа локтем. — Это ж наш вражбит, мать его раз так!

— Эй, вражбит! — окликнул тот. — Сколько сглазов успел отвадить, а?

Кто-то позади прыснул:

— Каждой бабе по вражбиту — пущай за ручку держит, коли страшно в нужник выйти! Разоримся, мужики!

Деревенские громко расхохотались.

— На кой ляд нам вражба? — огрызнулся поддатый возле очага. — Коли нечистая сила вылезет, мы ей сами рога пообломаем!

Наконец подал голос и сам вражбит:

— Я не против, — произнёс он низким, сухим голосом. — Только глядите, чтобы пьянство не вышло вам боком и вы не сцепились меж собой, позабыв про нечисть.

Деревенским его слова пришлись впору; те загалдели, поминая, что в пьяном больше силы. Но вражбит уже не слушал. Он не спускал взгляда с женщины в поношенном кожухе и выцветшем платке. Она смотрела на него в ответ.

Лицо её скрывала глиняная бесцветная маска зайчихи.

Не успел вражбит и шага ступить, как женщина сорвалась с места и, проворно огибая толчею, ринулась к выходу.

Вражбит поспешил за ней, не желая терять из виду.

***

Над площадкой тихо потрескивает лампа.

Прежде чем уйти, оглядываюсь в последний раз. На лестничном пролёте пусто. Грязные разводы, следы обуви. Ничто не напоминает о том, что произошло здесь полгода назад.

Подхожу к лифту и жму кнопку вызова. Жму ещё раз, сильнее и дольше. Кнопка не загорается.

Свет под потолком коротко мигает. Наверное, сбоит электричество. В таких домах это обычное дело.

Делаю шаг к ступеням. Холод усиливается. Дыхание рассыпается белым паром.

Свет мигает снова, на этот раз дольше. Подъезд на мгновение исчезает. Провожу пальцем по перилам и сразу отдёргиваю руку: металл обжигающе ледяной, к нему липнет кожа.

— Чёрт… — Торопливо натягиваю перчатки.

Ступени повторяются, как навязчивая мысль, застрявшая в голове, всё время возвращающаяся на исходное. Пролёты меняются местами: то кажется, я спустилась слишком низко, ниже первого этажа, в подвал, то наоборот — будто поднимаюсь, а не спускаемся вовсе.

Лампа над головой вспыхивает, и свет гаснет насовсем. Достаю телефон и включаю фонарик. Сердце, как назло, бьётся всё громче, мешая здраво мыслить.

— Что за?.. — С губ слетает пар.

Резко замираю, втянув воздух. Лестница снизу покрыта снегом. В тени проступают пятна: чьи-то безмолвные силуэты, застывшие вполоборота. Мерещится, будто из глазка одной двери кто-то наблюдает.

Наступаю на потёртый половичок, начинаю неуверенно стучать в чью-то дверь. У неё золотистые, кривовато приклеенные цифры. Одна недотёписто съехала набок.

— Откройте!

Вмиг подкатывает паника.

— Ну же, блядь! — Ударяю кулаком. — Откройте! Ау?!

Фонарик дрожит, луч света срывается с ручек дверей, выхватывает трещины в стенах, обвалившиеся участки кладки.

Лестница уходит вниз, на ней мерцает снег, смёрзшийся с камнем.

Стучу и одновременно лихорадочно начинаю жать на звонок, раз за разом. Тишина, звонок не работает.

— Откройте! Пожар, откройте! Откройте!

Никто не отзывается, даже манёвр с «пожаром» не срабатывает.

Нужно скорее выбраться из этого замкнутого пространства, кажется, здесь моя кукуха съехала окончательно.

Переношу вес на следующую ступень, но она оказывается слишком узкой. Подошва соскальзывает. Луч фонарика подпрыгивает, вырывая из темноты кривую стену. Я поскальзываюсь, падаю. Снег подо мной подло скользит, не давая зацепиться.

Фонарик всё ещё светит, освещая последний пролёт.

Теперь я сижу на краю лестницы, не понимая, что происходит. Передо мной не подъездная дверь. Безумие какое-то! Двери нет вовсе.

Свет выхватывает куски камня, лёд и белые ворохи снега.

«Я сплю. Точно сплю».

С трудом поднимаюсь, игнорируя ноющую спину. Ноги дрожат, но я подхожу к выходу. Выглядываю наружу. Ветер режет глаза, отчего приходится старательно щуриться.

Фонарик телефона пересекает границу и прыгает на землю, устланную гладким настом. Светлое полотно тянется до самого горизонта.

Над головой раскинулось небо. Его не разрывает свет фонарей, не режут фары. Ни асфальтовых жил, ни дорожных развязок, ни троп, присыпанных солью и песком. Лишь белая стылая пустошь, уходящая в бесконечность, и над ней — бархатная чернота, засыпанная сверкающими звёздами.

Оборачиваюсь, но подъезда больше нет. Остались только руины занесённой снегом башни.

***

Вдалеке над деревней мерцало рыжее зарево костров.

Ветер завывал в еловых шкурах, гнал позёмку по гладко стеленным сугробам.

Вражбит вышел на заледеневший берег озера. В руке он нёс факел. Тёплый свет пролился на лёд, выхватывая тёмные жилы трещин и бугристый наст.

— Зачем преследуешь меня, человече? — Голос у зайчихи оказался девичий, но глухой и сиплый — точно давно остывшая грудь ещё пыталась вытолкнуть слова.

Она стояла на льду озера. Край её понёвы и пряди, выбившиеся из-под платка, дрожали на ветру. Свет от факела таял бледной полосой в синей тьме возле её ног.

Вражбит остановился на краю берега.

— Узнать, зачем ты пришла.

Зайчиха притворно усмехнулась.

— В эту ночь духам и людям дозволено плясать вместе. Я лишь вышла в круг, как прочие.

— Не лги. Ты пришла не за весельем.

— Слыхала, что говорят о тебе люди. Староста нанял тебя, чтобы ты сберёг деревню от лиха. Мы с тобой не враги, вражбит. Я пришла не с худым умыслом.

Вражбит горестно вздохнул, отводя коптящий факел. Гореть ему оставалось недолго.

— Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой…

— Неужто вздумал со мной тягаться? Для тебя это верная смерть, вражбит. Отступись, пока не стало поздно.

— Зачем ты пришла?

Зайчиха умолкла, неподвижная, словно обратившаяся в соляной столб.

— Я пришла за своим убивцем.

— Стало быть, помнишь его?

— Иначе бы я сюда не ступила.

— Что же ты помнишь?

Зайчиха повела головой, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Помню его тяжёлое дыхание… помню грубые руки. Помню, как бранился, как смердело брагой. В ту ночь… нет, этой ночью он оборвёт ещё чью-то душу. Не стой на пути, вражбит. Покуда лихо не свершилось снова.

— Так я и думал... — Он зацепился зубами за перчатку свободной руки, стянул её. Мороз тут же впился в кожу, прогрызая до крови.

Зайчиха ощетинилась, скрючила пальцы.

— Так не терпится стать моим палачом?

— Тебе пора упокоиться. Твоё воздаяние лишено смысла. Тот, кто тебя сгубил, уже давно мёртв, раз ты ни имени его не помнишь, ни лица.

— Тебе не удастся меня заговорить…

— Не первую зиму ты кровь льёшь. Невинных губишь. В каждом мужике, что хоть чем-то схож с твоим убивцем, тебе мерещится он.

Зайчиха отпрянула, будто он плеснул на неё кипятком.

— Врёшь, собачья душа! Врёшь!

— Для того меня и позвали: покончить с бедой, что всякий раз оживает зимою.

— Нет, — зайчиха закачала головой. — Неправда… Я помню! Всё помню! Зачем обманываешь?

— Тогда назови своё имя. Имена родичей. Друзей? Понимаешь теперь? Вижу, что понимаешь. Твой жизненный путь окончен, мне жаль. Позволь помочь.

Зайчиха схватилась за голову, сжимаясь и дрожа. Ветер терзал её гибкую, как прутик вербы, фигурку, заволакивая во тьму.

— Заткнись! — Срываясь на вопль, зайчиха отдёрнула от волос руки, согнулась. — Думал провести меня? Одурачить?! Мнишь, за такую дерзость я позволю тебе уйти? Чтоб в потрохах твоих холодом звенело, поганец!

Она сорвала с лица маску и шагнула вперёд. Глиняная личина треснула об лёд, расколовшись.

— Медленно тебя уморю. — Губы мертвячки расползлись, обнажая грязные, неровные зубы; между ними сочилась густая смола, пятная изорванные губы.

Спина мертвячки изогнулась, вздыбившись бугристым горбом.

— За каждую каплю твоей поганой лжи!

На тёмном льду, где мгновение назад стояла хрупкая девушка, теперь дышало изломанное чудище.

Эпизод 1. Язык зверей

Армия теней надвигается,

И пусть она разбудит спящие воды

В самой глубине моей боли,

Лежащей рядом с трёхрогим дьяволом.

Bruno Pelletier — L ' arm é e des ombres

Ветер мешает видеть звёзды: порывы его режут глаза, превращают слёзы в снопы искр.

Проваливаюсь ногой по колено в снег. Неловко покачиваюсь, теряя равновесие. Не остаётся сил даже на слабый стон.

В паре метров виднеются очертания обрыва, устланного гладким покровом. Один неверный шаг, и можно распрощаться с жизнью.

Густая россыпь звёзд окрашивает снег в лиловато-пепельный, воссоздавая толику света: достаточную, чтобы различать заснеженные вершины, но недостаточную, чтобы продержаться до рассвета. Суля неминуемую гибель, в невысоких редких елях завывает ветер, оборачиваясь во стылом мраке ночи огромным рогатым чудищем.

Но ни ужасающий холод, жгущий кожу до крови, ни вой вездесущего ветра не способны затмить громкую и беспорядочную мысль, равную крику:

«Перестать. Перестать сопротивляться. Ведь всё кончено, всё по-настоящему кончено… нужно всего лишь перестать сопротивляться…»

Преодолев узкий гребень, начинаю спуск по голым камням, ощущая под немеющей поступью приминаемую поросль можжевельника, прорастающую из трещин.

Ноги подкашиваются. Падаю, скатываюсь вниз, ударяясь о камни с постепенно гаснущим криком.

«Когда я уже наконец проснусь? Это ведь не может быть взаправду, ага. Дурацкий сон».

Горячий влажный язык скользит по губам, слизывая кровь с разодранной щеки. Отнимаю лицо от чёрной проталины. Теперь я лежу ничком у подножья склона, посреди заснеженной опустелости. Боль не позволяет двигаться.

«Когда же это закончится?»

Вою, надеясь, что меня смогут услышать. Ледяной поток воздуха проникает в лёгкие, тяжеля дыхание, покрывая бьющееся сердце колющейся коркой.

И когда остаётся лишь закрыть глаза и припасть к земле, я замечаю свет — размытое пятно в низине. Мерцающее зарево посреди опустелости.

Населённый пункт. Железнодорожная станция или заброшенный посёлок — не имеет значения. Где-то там горят огни, есть стены и отопление. А значит, и шанс дожить до утра.

***

Жар лопал ветки; обуглившись, они подламывались и оседали. Обвал поднимал к ночному небу снопы искр.

— Не лезь, дурёха! Кому сказано?

Снег вокруг дорожки светился медным, как от печной топки. Воздух казался прокопчённым, с привкусом обугленной корки.

Ватага ребятишек крутилась на границе света. Кто-то успел слепить корявого снежного беса и теперь пинал его валенком, разбрасывая клочья снега.

За крайним тыном, где деревня редела и обрывалась, из сугроба торчал перекошенный столбец. Вокруг крестом пролегали истоптанные тропы, переплетённые с колеями от саней.

По сторонам тянулись пустые, занесённые снегом поля.

Под звон бубна и лязганье деревянных трещоток мальчишки по очереди ныряли в полутьму и мчались к столбцу: кто-то касался его рукавичкой и сразу разворачивался, кто-то, хрипло смеясь, умудрялся и вовсе оббежать столбец по кругу.

Тот, кто оказывался самым смелым, плевал в сторону леса и шептал:

Чудище-борóвище, вылезай из лóговища!

Неженька в овчинной шубейке топталась возле покосившегося плетня. Шмыгая носом, она косилась на старших ребят, которым было по целых десять годков. Они казались ей почти что взрослыми: громко смеялись, спорили, ругались в шутку, подражая родителям. От их голосов внутри Неженьки всё сжималось от зависти. Ей хотелось веселиться наравне с ними. Ведь у неё и маска была совсем как у взрослых. Мама вырезала из плотной тряпицы козью морду, пришила лоскуты белого меха по краю, чтобы казалась пушистой, и рожки из скрученной соломы, обмотанные цветной ниткой.

Старший братец Радко, сдвинув шапку на затылок, строго цыкнул:

— Не мешайся, Нежка! Иди к бабам, пока не зашибли.

Неженька упрямо уставилась на перекошенный столбец в сугробе и почувствовала, как страх заползает к ней под шубейку. Чудилось, будто вот-вот из-под снега вынырнет мелкий лешачок, вцепится в валенок и потащит в чёрный лес. Или щёлкнет зубами и отгрызёт что-нибудь, как волк жилу.

За столбцом начиналась страшная ночь. Когда очередной мальчик с визгом нырял в темноту и возвращался, надрываясь со смеху, всё внутри Неженьки съёживалось от смятения.

Если все бегали, значит, и она могла — могла доказать, что не трусиха.

— Гля-ка, Нежка побежала!

— Эй, мелюзга! Сейчас шишиги вылезут, за косу тебя в лес утащат!

Кто-то потехи ради завыл по-волчьи.

Неженька звонко рассмеялась, противясь страху. Снег под валенками хрустел, дышать становилось всё трудней, но она добежала до столбца, шлёпнула по дереву рукавичкой.

Сердце билось, заглушая голоса мальчишек.

— Я дальше всех! — Неженька побежала дальше, за столбец. — Дальше всех!..

Ночь заткала всё чёрной тканью. Неженька сбавила шаг, всматриваясь вдаль перед собой. За спиной вьюжилось веселье. Мальчишки нарочно издавали звериные звуки: рычали и блеяли, поддразнивая, норовя напугать.

В темноте что-то ворохнулось. Белый огонёк отделился от полосы леса и, ступив на поле, поплыл в сторону деревни.

Раздался вязкий скрип, будто кто-то тяжёлый переставлял ноги по насту. Неженька различила грозную фигуру. Леший! Или ещё какой корявый дух, кого они раздразнили ликующими криками.

Неженька пронзительно заверещала и прыснула наутёк. На глаза её выступили слёзы, и мир вокруг смазался в одно размытое пятно.

— Радко! Радко! Помоги! — Голосок надломился. — Чудище! Там чудище!

***

Свет от фонарика телефона скользит по покосившемуся деревянному столбцу, торчащему из сугроба.

Дышу и чувствую, как воздух обжигает изнутри, будто я глотаю стеклянную пыль. Городские ботики промокли насквозь. Снег забился сверху, и из-за этого ломит стопу.

Холод лезет глубже, в голову. Не спасает даже капюшон, плотно натянутый поверх шапки. Пальцы в мокрых перчатках не слушаются. Пытаюсь сжать кулак, и не получается. Становится страшно, но не от боли, а оттого, что я теряю управление.

Поэтому, когда до посёлка остаётся совсем немного, я не верю глазам. Странное чувство. Как будто мне показали мираж, а я боюсь моргнуть — вдруг он исчезнет.

Не позволяю себе радоваться раньше времени.

— Кто-нибудь… помогите! — Даже если это всего лишь сон, это не отменяет того факта, что мне нужна помощь. Ведь так?

Посёлок похож на фестивальный лагерь, построенный на холме. По краям посёлок ограждён рядом вбитых кольев. Чуть выше темнеют деревянные дома, сложенные из тёсаных брёвен, со щербатыми крышами. Между домами пролегают тропы, потемневшие от постоянного хода.

Слышу звук. Из глубины посёлка доносится музыка. Не привычное звучание динамиков, а живое исполнение. Глухие, упругие удары по натянутой коже, с треском. Барабаны! Подумать только. Ритм их скачет, как шаги по снегу. Поверх визжит и смеётся дудочка.

Мелодия проста и цепляется за слух, будто заклинание. Заклинание, звучащее посреди пустоты, ветра и беспрестанного холода.

Замираю на входе в посёлок, стараясь осмыслить происходящее. Ветер всё ещё грызёт до кости, но музыка держит, не даёт упасть, словно чья-то рука за локоть.

Из оцепенения меня выводит тупой удар в грудь. Снег разлетается липкими крошками. Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать — в меня бросили снежок. С прибытием, туристка!

Из темноты выныривают детишки. Они что-то кричат, но я не улавливаю смысла, только злость.

Дети кидают в меня снег, недвусмысленно давая понять, что мне лучше развернуться и уйти. На них скверные маски, больше похожие на изуродованные лица после болезни: проваленные щёки, кривые рты и вздувшиеся бугры. На свету маски, наверное, выглядят просто деревом или кожей, испещрённой швами. Однако сейчас, в полумраке, эти рожи вызывают брезгливое отвращение.

Пытаюсь поднять руки в защитном, неуклюжем жесте.

— Эй! — нахожу в себе силы подать голос. — Какого чёрта вы вытворяете? Совсем, что ли?

Вскидываю фонарик, и тогда происходит странное.

Как только свет ложится на детей, вся их бравада улетучивается. Дети ошалело кричат и, спотыкаясь, рассыпаются в разные стороны. Хаотично, совсем как тараканы под палящим лучом.

— Да вы издеваетесь? — Стискиваю зубы так сильно, что сводит скулы.

Не понимаю, что страшнее: то, что дети на меня напали, или то, как легко они исчезли. Представляю себе здешних взрослых, столь же буйных, но тут же отдёргиваю себя. Нет, хватит. Я устала и выбилась из сил, мозг цепляется за самое страшное. Необходимо просто найти помощь, и как можно скорее, пока я ещё способна хоть немного мыслить здраво.

В морозном воздухе угадывается смрад дыма и скота, спрятанного за деревянными стенами.

Выхожу между домами, в сторону колышущегося света.

Передо мной пылает огромный костёр. Пламя вздымается выше человеческого роста, трещит и плюётся искрами. Небо над головой дрожит, опалённое жаром.

Вокруг костра двигаются люди. Они скачут, кружатся, изображая выверчивающуюся, бесовскую пляску. В такт бубнам они задирают колени, хлопают в ладоши и запрокидывают головы. Снег под их ногами растаял до чёрной, влажной земли.

Вновь вспыхивает паническая мысль: я сплю. Сон продолжается. Но как же тогда из него выбраться?

Бреду сквозь рваный хоровод. Никто не оборачивается. А мне тем временем становится легче дышать. Тепло от костра лениво просачивается под одежду.

Подхожу к огню, рукой подать. Нагретый воздух хлещет в лицо. Глаза слезятся, по телу разливается сладкая усталость, от которой так и тянет лечь спать не раздеваясь.

— Всего лишь сон… — Зуб на зуб не попадает.

Делаю ещё полшага, и жар обхватывает ревностней. Протягиваю руку к всполохам пламени. Грезится, что, если я закрою глаза и сделаю ещё шаг, ничего плохого не случится.

Останется только тепло. И покой… долгожданный покой.

***

Чёрная маска лежала на земле, погружённая в снег.

Мужчина выпрямился, уложив женское тело лицом вверх на еловые ветви, подобно «обмёрзшей кукле». Он так торопился к озеру, что не успел никого предупредить. С собой у него не было ни саней, ни даже верёвки. Пришлось мастерить волокушу из ветвей, что он срубил неподалёку, и связывать их собственным поясом.

Он выполнил свою работу: успокоил упырицу, изводившую жителей деревни. Теперь же тело «зайчихи» следовало предать должному погребению. Пускай даже за оградой кладбища, на пустоши. Для этого нужно было вернуться в деревню.

— Пора ехать, — зачем-то обратился он к «зайчихе», прежде чем укрыть её сверху еловой ветвью.

Мужчина взялся за передние концы полозьев и потянул. Тело «зайчихи» не съехало, только чуть качнулось. Мужчина сделал шаг, второй. Волокуша с упрямством заскользила за ним.

Иногда мужчина бросал взгляд назад. Но «зайчиха» больше не оживала. Под еловыми ветвями стлался шорох, оставляя след. Тогда мужчина снова опускал глаза в снег и шёл, наклоняясь вперёд.

Когда безмолвие тяжелило лёгкие, мужчина поднимал взгляд на звёзды. Звёзды можно было зачерпнуть рукой. Над тёмным краем леса угадывалось созвездие Лося.

Против воли мужчина тотчас вспоминал детство.

«Нет, не сейчас, — упрямствовал он, не давая памяти развернуться и потянуть его назад; резко выдыхал, сосредотачиваясь на шаге. — Рано расслабляться».

Когда потянуло дымом и послышался собачий брёх, из-за крайнего плетня выпорхнули двое мужиков. Будто караулили, не решаясь выйти на дорогу.

— Где же тебя, лешего, носило?! — разом накинулись они, перебивая друг друга. — Худо у нас… идём! За что тебе, бесстыжему, Будимир платит? Как нужен, так шляешься хрен знает где!

Вражбит поводил плечами, разминая спину после того, как волок волокуши.

— У вас найдётся чего хлебнуть? Чтоб покрепче. С собой.

— Нашёл время! Леший тебя задери, пьянь… толку-то от тебя хоть будет?

Пока мужики шумели, вражбит неторопливо, пропуская ругань мимо ушей, обошёл волокуши. Присел и смахнул с тела «зайчихи» сырую еловую лапу; иглы посыпались на снег.

— Эй… — один из мужиков осёкся. — Это… что там у тебя?

Они с опаской приблизились. Поднятый фонарь качнулся в руке, и свет выхватил припорошённые снегом волосы.

— Жница Божья! — Мужик прочертил пальцами в воздухе обережный знак, косясь на тело. — Что ж это ты приволок?!

Вражбит разогнул спину.

— Упырица. Явилась поглазеть на представление. Своё дело я сделал. Дальше — ваша забота.

Второй мужик в ужасе стянул с себя шапку, будто остужая голову.

— Что же это делается! Ещё одна, стало быть!

Вражбит пошёл мимо мужиков, оставив волокуши.

— Эй, стой-ка, куда это тебя понесло?

— В корчму, надо выпить.

— А со второй что делать прикажешь?!

Вражбит остановился, бросил взгляд через плечо.

— Со второй?

Мужики суетливо топтались на месте.

— Ну… с той, что мы в сарае заперли.

— В каком ещё сарае? — Голос вражбита сделался опасно тихим.

— Ты, стало быть, и не видел, пока по лесу за этой гонялся. К огню одна из этих вышла. Давай народ стращать: шипит, рычит. Чуть головы всем не поотрывала! Еле-еле её в сарай загнали, да на засов.

Второй мужик махнул шапкой.

— Уж было сарай палить хотели… да загорится — вся деревня, не дай бог, вспыхнет. Вот и бегаем, тебя выискиваем.

Вражбит помолчал, изучающе глядя на них из-за маски, будто решая, шутка это или новая обуза. И горестно вздохнул, осознав, что у него нагловато выдернули кружку крепкого пойла из-под носа.

— Показывай этот ваш сарай.

***

Кто-то кладёт мне руку на плечо. Распахиваю глаза, очнувшись от наваждения. Мои пальцы в перчатке почти коснулись пламени.

— …ты? — Рядом со мной возникает девушка в выструганной маске с острыми ушками. Девушка задыхается после пляски.

— Что? — Отступаю.

Девушка смеётся, а я не могу оторвать взгляда от её бурого крепкого полушубка. Неожиданно ко мне приходит осознание. Я не понимаю языка, на котором девушка говорит: звучание его кажется мне наполовину родным, словно песня, которую я знала в детстве, но успела позабыть. Некоторые слова касаются знакомого корня и тут же ускользают.

Мне удаётся понять слова «ночь» и «чудно». Во всяком случае, мне так кажется.

— Вы не могли бы, пожалуйста, повторить?.. — морщусь, будто от головной боли, ведь мне с трудом удаётся сконцентрироваться на разговоре.

Заметно, как девушка смущается. Теперь она говорит короче и чуть тише. И вновь я ничего не понимаю. Кажется, она спрашивает — всё ли со мной в порядке.

Вспоминаю о телефоне. До этого связи не было, но вдруг теперь всё иначе? Достаю из кармана сотовый и непослушными пальцами открываю браузер. Значка сети нет. Значит, придётся объясняться без помощи переводчика. Язык жестов никто не отменял, ведь так?

— Интернет, мне нужен интернет, — отчётливо проговариваю. — У вас есть вайфай?

Поднимаю взгляд от экрана и умолкаю.

Сквозь прорези маски вижу распахнутые до белков, остекленевшие глаза девушки. Она смотрит на телефон в моих руках и пятится, будто я показала ей взрывчатку. Не успеваю спросить, в чём дело. Девушка пронзительно визжит и срывается с места. Врезается в приземистую женщину, сбивая ту с ног. Женщина падает с глухим «ух».

Следом вспыхивает запоздалая ругань. Кто-то оборачивается. Какой-то мужчина перехватывает кричащую девушку за плечи, удерживает, чтобы она не рванула дальше.

Девушка пытается вырваться, вытягивает руку и показывает на меня, словно метя источник опасности.

— Страхолюдина! — различаю. — Страхолюдина!

Слово камнем падает в воду, и по толпе проходит рябь. Кто говорил — осекается, кто смеялся — тот затыкает рот. Люди оборачиваются, смотрят в нашу сторону. Под валенками скрипит снег.

Чувствую, как вокруг зреет угроза; на меня смотрят с молчаливой, угрюмой решимостью, будто каждый знает, что делать, и только ждёт, кто первый двинется. Моё присутствие на этом празднике всё больше походит на ошибку, расплата за которую обещает быть щедрой.

Замечаю, как какая-то женщина вытаскивает из пазухи образок и тянет вперёд, будто это способно отогнать меня от костра.

— Простите, — мямлю. — Простите, я… я потерялась. Я не хотела… не хотела её пугать. Просто спросила…

Слышу детский крик. В меня летит снежок. Попадает мне прямо в голову. Если бы не капюшон, льдистый комок наверняка бы расцарапал мне щёку.

— …там ей место! — различаю.

Несколько мужчин выходят вперёд, отрезая мне путь к отступлению. Выставляют вперёд смоляные факелы — длинные прутья с чадящим огнём на концах.

Невольно пячусь, онемев от неожиданности.

— От огня попятилась, видали? — Один из них машет прутом.

— Стойте… — выставляю руки ладонями вперёд, изображая готовность сдаться. — Я не хотела… простите. Я уйду. Я могу уйти, правда. Мне просто нужна была помощь. Я не знаю, где нахожусь, я…

Не замечаю, как по щекам ползут слёзы.

— Я вас не понимаю, клянусь, я… Do you speak English? I just… need help. Please.

Брошенный кем-то камень врезается мне в скулу. Кожа лопается, и по щеке начинает стекать тёплая, липкая полоска крови.

***

Горящие в руках смоляные факелы чадили в лица.

— Пожаловал, вражбит! — Cтароста Будимир вышел из тесной полосы людей.

Возле входа топтались мужики, гуртом подпирая дверь. Бабы держались поодаль: кутались в платки, перешёптывались и осеняли себя обережными знаками. Детвора, как всегда, лезла вперёд, но их сердито одёргивали и прижимали к себе.

— Давайте по порядку, — велел вражбит.

Будимир пригладил ладонью бороду, кашлянул.

— Да что здесь говорить? — Он суматошно огляделся. — Мужики у меня не робкого десятка. Заметили её сперва у костра. Душанка говорит, вещицу та какую-то вынула, зажгла. Как огнём во тьме сверкнуло. Бабы в визг. Ну мужики её в круг взяли, оттеснили. Она, правда, смирная вышла… не огрызалась. Видать, огня испужалась. С него всякая нечисть задом пятится. Вот заперли. Засов на два клина, мужики караулят. Сидит тихо, не шуршит… Не знаю, вражбит. На душе неспокойно. Отчего эта тварь так на живого человека смахивает?

— Да чего ты несёшь, старик! Глазами обнищал? — Из-за плеча старосты высунулся взъерошенный мужик. — Она же на меня чуть не кинулась! Лицо мне выцарапать норовила! Как глядела… Я ей разок вдарил — аж кубарем в снег улетела! Не вру же, мужики, видали?!

Будимир обернулся к нему, как к назойливой собаке.

— Не про твою рожу речь.

Вражбит глухо помычал, как бы споря сам с собой. Затем спросил:

— Кого-нибудь цапнула? Упыриные раны не по-простому лечат.

Будимир помотал головой.

— Вроде бы нет. Но я поспрашиваю.

Вражбит стянул с пояса топорик с расписным лезвием. Рукоять привычно легла в ладонь.

— Я там, на краю, оставил тело. Пущай у вас в леднике до весны побудет. Не дело так останки бросать. Только без лишнего. Всё-таки человечьи останки. Одной из ваших была.

— Наших? Разве же…

— Объясню потом, — оборвал вражбит устало, чертя на теле усиливающий знак. — Отворяйте сарай.

— Вырвется же! — загудели мужики. — Давайте до рассвета держать! Пущай присмиреет!

— Дурная затея, — отрезал вражбит. — Рассвет придаст ей сил.

Пока мужики, споря и огрызаясь, снимали засовы, а староста прикрикивал и подгонял их, будто скотину к броду, вражбит молчал и думал. Что-то в этом всём ему не нравилось. Почему упырица никого не ранила? Не такой породы была, чтоб смирно стоять. Что она делала тогда, у костра? Зачем лезла к пламени так близко? Не сходилось.

Перебирая в уме все возможные исходы, вражбит мрачно хмурился. Чем дальше, тем было яснее: ничего хорошего за этой дверью его не ждало.

— Ждите здесь, не суйтесь, — буркнул он и шагнул к двери, отбирая из рук одного из мужиков факел.

Вражбит вошёл боком, протягивая факел в пустоту. Когда в темноте раздался шорох сена, он перевёл свет и замер, готовясь к броску.

У стены на полу сидела девушка. Прижав к себе колени, она сутулилась, щуря глаза от света. Она часто и прерывисто дышала, будто ещё миг, и она была способна задохнуться. Девушка смотрела на него во все глаза, и в них не было ярости загнанного зверя, ищущего, куда бы вцепиться. Это был скорее взгляд осиротевшего детёныша.

Одежда девушки казалась чудной, но не рваной. Волосы её были тёмные и густые, ровно срезанные по плечо. Не свежая топорная работа. Не верилось, что кто-то вздумал нечисти волосы ровнять. Значит, такой она уже пришла.

Но по лицу девушки была размазана кровь. Тёмные полосы на щеках, запёкшиеся капли у губ.

Кровь. Если никто из деревни не был ранен, значит — её собственная. Вот только упыри не способны проливать кровь.

Вражбит опустил топор. Девушка шевельнулась, вжалась спиной в стену. Губы её дрогнули, она хотела что-то сказать, но голос не слушался. Она сглотнула, попыталась вновь.

Проклятье! Он не понимал её речи. Ни слова.

— Кто ты такая?

Девушка судорожно вздохнула. Взгляд её метнулся к двери.

— Эй, тише, — повторил вражбит. — Нет, так дело не пойдёт.

Он опустил топор и медленно выставил свободную руку вперёд, ладонью к ней, показывая, что не собирается нападать. Сделал осторожный шаг. Девушка всхлипнула и пробормотала что-то на своём языке.

— Я не причиню тебе вреда. Но тебе надо говорить. Говорить. Мы можем… поговорить?

Вражбит говорил нарочито короткими фразами, надеясь, что хоть одно слово окажется ей знакомым.

— Моё имя… Овод. — Он присел, чтобы не нависать над девушкой. — Прозвище. Понимаешь?

Овод коснулся своей груди. Потом указал на неё.

— Твоё имя? Как тебя звать?

Девушка молчала. Тогда Овод взялся за край своей маски и снял её. Опустил между ними на пол.

И тогда в лице чужачки что-то переменилось. Оводу показалось, что она потеряет сознание. Или задохнётся, так и не сумев глотнуть воздуха. Можно подумать, без маски он стал для неё ещё большим чудовищем.

— Илья?.. — Девушка неловко выпрямилась и протянула к Оводу руку, точно слепая. — Илья!

Овод не стал отталкивать её. С надрывом дыша, девушка бросилась ему на шею, прижалась — коротко, всего на несколько всхлипов, — и пугливо отстранилась. Пальцы её поднялись к его лицу и замерли, так и не коснувшись.

Губы девушки тронула слабая, печальная улыбка. Оводу уже приходилось видеть такое выражение: так улыбались те, к кому на порог возвращались умершие, которых ждали.

Эпизод 2. Хворь

Слюнявая пасть рванулась к нему. Цепь дёрнулась, плетёные кольца натянулись, бряцая. Челюсти клацнули о прутья решётки, и тварь мотнула головой. Металл дрогнул, по стенам пробежала дрожь.

Густая, нитями тянущаяся слюна потекла по прутьям, капая на пол мутными кляксами.

— Славный… пёсик, — с презрением высказался Векша, на мгновение утрачивая способность подобострастно лыбиться.

Тварь встала на четыре лапы и отступила, не сводя с Векши косого взгляда. Мерзко думать о том, как эта пасть, кажущаяся продолжением черепа, точно мощный «клин», могла захлопнуться и больше не разжаться где-то на… человеческом теле.

Впрочем, чего ещё было ожидать от химер? Химеры. Именно так Хозяин называл этих существ, которых он вывел с помощью вражбы. Они были его любимчиками. Эти слюнявые, вонючие четвероногие твари, способные с лёгкостью переломать человеку кости. Ходячие капканы, не иначе!

Векша без особой весёлости усмехнулся. Чтобы заслужить расположение Хозяина, мало быть верным — надлежало быть для мира уродцем, неугодным естеству. Таким Векша и являлся. К счастью или нет, но лишь наполовину.

— Чуют правду в крови, — равнодушно высказался Хозяин, без обиняков намекая на то, что Векша был полукровкой. — Славный результат.

— Так зачем… ты желал меня видеть, господин?

Хозяин, облачённый в простую рубаху и порты, запятнанные кровью, стоял к нему спиной, и Векша не мог видеть его лица. Если не знать, кто он, можно было принять Хозяина за одного из псарей с длинными поседевшими волосами, стянутыми на затылке, занятого грязной работой на псарном дворе. Выдавали его только руки, по локоть в свежей крови, с чернильной вязью вражбицких знаков под кожей.

Хозяин брал куски мяса из ведра и подходил к решёткам. Химеры царапали изогнутыми когтями пол, шумно раздували ноздри. Если одна из них кидалась на Хозяина, тот остужал их вражбой.

— Запоминай…

Хозяин никогда не позволял слугам кормить его подопечных. Так твари привыкали к нему. Запоминали, что сытость приходила вместе с его шагами и голосом у прутьев.

— Отправишься в Худой Волок, торговый пост на северо-западе. — Стало быть, Хозяин обращался не к химере за решёткой, а к нему. — В городе отыщешь лудильщика Жадко. Вотрёшься к нему в доверие. Он водится с Камышовыми Свиньями, знает к ним дорогу. Это такая… бродячая голытьба, грабящая суда в глухих заводях.

«Камышовыми… свиньями?!» — ошалел про себя Векша, но перебивать не стал — ему ещё была дорога собственная шкура.

— Скажешь, что сбежал от хозяина, вознамерившегося отправить тебя на виселицу, и терять тебе нечего.

Хозяин метнул мясо в пасть ближайшей твари.

— Станешь у Свиней своим. Любой их приказ — исполнять.

— Запомнил. — Векша поморщился, наблюдая за жрущими химерами. — Ну а потом? У этого ведь есть какая-то… цель?

Хозяин стряхнул с пальцев кровь.

— Твоя забота — исполнять, не спрашивать.

— Ну… хоть немного ясности не повредит.

— Жди следующего приказа.

— Как же я этот приказ узнаю? От кого?

— Догадаешься.

— От Таволги? — Векша поскрёб отросшую щетину и крохотный шрам на подбородке. — Или… от тебя самого, господин?

Хозяин обернулся. В дрожащем свете масляного фонаря стало видно его лицо. Седые волосы были аккуратно приглажены назад, открывая крепкий лоб и жилистую шею. Хозяин был уже не молод, но в нём не чувствовалось дряхлости, только сухая, выработанная сила.

Векша нервно дёрнул шеей. Раскосые глаза Хозяина уставились на него, безжалостно выверяя каждый изъян. Один глаз Хозяина был светлым, выцветшим, как зимнее небо. Другой — тёмный, напоминающий Векше мутную воду в яме.

— Даю тебе срок, пока горит лучина. Не исчезнешь — пойдёшь на виселицу.

Векша поднял руки, наигранно сдаваясь:

— Понял! Не стану больше мозолить тебе глаза, господин!

***

В тишине избы было слышно, как трещит лучина.

— Ты нанял меня оберегать вас от нечисти, а не от ваших страхов, — возразил Овод.

Будимир не ответил. Он сидел на лавке, не сняв полушубка, весь ссутуленный. Слушая, как внутри него, подобно пламени в печке за заслонкой, скребётся подлая дума.

Его жена Любица, дородная, отяжелевшая совсем после пятых родов, поставила на стол чашки и принялась разливать из глиняного кувшина тёплый взвар. Будимир заметил, как жена, думая, что никто не видит, скоренько осенила себя обережным знаком.

Их старшая дочь Малуша осторожно подсела рядом с избитой девкой, тронула на ней овчину, укутывая покрепче.

Гостья сидела ближе всех к тёплой печи. Лицо её успело стать опухшим, на губах выступала запёкшаяся кровь.

— Потерпи, милая, — промурлыкала Малуша. — Авось отогреешься.

Будимир наморщил лоб. Вина была на нём. Оплошал, дал страху взять верх. Страшно подумать — чуть невинную душу не сгубили! Грех-то какой.

И Будимир, — сам не ведая как — вдруг представил на месте избитой девушки свою дочь. С расплетённой косой, кровью на щеке и взглядом, каким глядит русак на смыкающуюся пасть гончей.

Будимира затошнило от собственного малодушия.

— Отойди от неё! — зашипела жена, маша ладонью, словно курицу от помойного ведра отгоняя.

Малуша и бровью не повела. Будимир уловил, как в глазах дочери вспыхнуло упрямство. То самое, что некогда жило и в нём самом. Да только годы взяли своё: сердце очерствело настолько, что признавать свою неправоту стало в разы тяжелее.

Малуша тяжело глянула на мать, затем перевела взгляд на него. И в этом взгляде был и упрёк, и просьба, и… немой вопрос.

Будимир измученно потёр переносицу.

— А есть ли у тебя доказательства повесомее? — простонал он, будто за последнюю соломинку хватаясь. — Чтоб народ унять, пока беды не натворили. Ох! Не привыкли мы с такой пакостью связываться. Я, окромя того случая, как мальцом был, ходячих мертвецов не встречал. Да и тогда — издали только приметил.

Овод разом опрокинул чашку, поглотив кипяток даже не поморщившись.

Будимир сглотнул, проталкивая ком в горле. Неужто у этого вражбита нутро было состряпано из железа?!

— Если взглянете на тело, что я привёз, — начал Овод, опустив чашку на стол, — увидите не кровь, а белую гниль. Её ещё называют «беломутью». На воздухе она помалу портится, а как подсохнет — трескается, будто глина на припёке. Беломуть держит плоть на ходу, не даёт каменеть на морозе, а гнили — разрастаться. Поэтому мертвец ходит, будто в нём неостывшая кровь.

— Тьфу ты! — Молчавший до этого момента старший сын Судиша чуть было не сплюнул на пол. — Эка пакость! Видать, при жизни-то грешны эти мертвецы были, раз с телами их такое творится.

Будимир хотел было осечь сына, чтобы тот не молол попусту языком, но отчего-то удержался и промолчал. Слова сына пробудили в нём стыдливую надежду. А ведь правда! Не могло же подобное случиться с праведными и добрыми людьми?

— От этого не убережёшься, — отрезал Овод. — Не только грешники поднимаются. Бывает, и доброго человека зацепит. Это больше похоже на хворь. Словно злое поветрие… Где пройдёт, там оставит на телах отметину. Впрочем, изыскания об этом ещё не окончены. Больше догадок, чем знаний…

— Грех это, против веры такое говорить! — не сдюжила Любица, сорвавшись на крик. — Неужто не ясно, что это суд Господень? Души ведь искры Единого Истока, не просто так живём! Стало быть, они свою искру загасили, зло в себя пустили! Вот и ходят теперь неупокоенные! Вам бы, дурням, не языками чесать, а молиться как следует, чтоб нас божья кара стороной обошла!..

— Цыц! — рявкнул на жену Будимир. — Не встревай, женщина.

Жена было раскрыла губы, но под его горячечным взглядом притихла, смяла пальцы на переднике.

— Как я уже сказал, — спокойно отозвался вражбит, — нам в этом мире ещё многое неведомо. Может статься, вера в Исток и вправду как-то держит эту хворь в узде. По моему опыту скажу одно: тех, кого хоронят с прощанием и молитвой, редко видят встающими из могил. Непогребённые — другое дело. Они будто бегут от смерти. Или... от памяти.

Будимир пытался перевести дух. Грудь его ходила ходуном, на языке горчило.

— Стало быть… — он повернулся к вражбиту, — ты уверен, что эта девушка — человек. Тогда откуда она взялась? Не с неба же свалилась! И что за речь у неё, скажи на милость? На каком бесовском наречии она лопочет?

Вражбит помолчал, не отводя взгляда.

— Не знаю. Но если дадите время… я попробую выяснить.

— Что, если она опасна? — встрял Судиша.

— Опасна? — недоверчиво повторил вражбит, словно не понимая значения этого слова. — Взгляните. Сейчас она не опасней зайца, попавшего в ловчую петлю.

Будимир заставил себя глянуть на побитую девку. Жалкое было зрелище. Он сжал губы, дёрнул бороду, будто пытался выдрать из себя слабину. Затем окинул взглядом детей — старшую дочь и младших на печке, — сына, жену и тяжело вздохнул. Опустил глаза.

— Я давал клятву беречь деревню. Потому и… не вправе испытывать судьбу. Пускай она и вправду лишь заблудшая девка, да люди нынче как сухой хворост. Тронь, и полыхнёт. Случись хоть малая напасть, — у кого корова молоко убавит или дитя прихворнёт, — всё на неё свалят. Накинутся и слушать не станут. А если я возьму её под свой кров, под удар попадёт и моя семья.

— Но, отец! — вспыхнула было дочь, но Будимир зыркнул на неё, и она тут же умолкла.

— Могу выторговать ей два дня, — продолжил Будимир. — Народ поприжать, чтобы не совались. Дам девке срок оклематься. А там в город бы ей или в монастырь. Пусть там, где люди грамотные, с ней и разбираются.

Вражбит с пониманием кивнул, будто и ждал подобного исхода. Видать, был научен с разными людьми дела иметь, хоть и был на вид молод.

— Я вас услышал. — Овод встал, лавка под ним скрипнула. — Дайте нам немного времени передохнуть, и мы уйдём.

— За поимку той… — Будимир замялся. — Я тебе должен денег. Получишь сполна, да ещё сверху прибавлю. Мне жаль, вражбит, да большего я не осилю.

Будимир глянул в сторону, на обережь, вывешенную в углу: медную бляшку с выбитым знаком.

Вера Истока, некогда навязанная его деду, Будимиру сызмальства стала родной. Прежде их род держался на поклонении лесным духам и на поминании пращуров. С Единым Истоком стало проще: людям не приходилось метаться меж разных сил, прикидывая, кому нынче кланяться и чем откупаться.

Где много хозяев, там вечная грызня и страх. Будимир это понимал, ведь и сам был представителем власти.

Однако в деревнях духов ветхих лет не забывали, перед важным делом и нынче одаривали по-тихому. Церковь двоеверие бранила, да где той церкви до деревенской нужды? Ей бы в городах да при княжьих дворах порядки чинить, а не где кругом лес и голодное зверьё рыщет. Здесь всякая была защита впрок.

И всё бы ладно, кабы не одно. Почему никто не усмотрел? Ни Исток, ни духи? Как допустили, чтоб мёртвые вставали и шастали по земле?

От этой мысли Будимиру делалось страшно и обидно, как сопливому дитяти. Неужто выходило, что человека никто не укроет, окромя него самого?..

— К востоку отсюда есть приют при божьем доме. — Будимир упёрся ладонями о колени. — Попробуй её туда пристроить. Авось примут, разберутся. А если сладится — возвращайся. Нынче времена лихие, туго тебе одному придётся. А уж если лошадь держать надо — и вовсе беда. Зимой дерут втридорога.

Вражбит и бровью не повёл.

— Благодарен, но возвращаться я не намерен.

Будимир растерянно помолчал. В словах вражбита ему почудилось презрение.

— Дело твоё, вражбит. Дело твоё.

***

Дыхание девушки сбилось, стало чаще.

Овод напрягся, как от внезапного шороха в тёмном лесу. Лёжа на краю печной лежанки, он не сводил взгляда с лучины, зажатой в железном светце. Под светцем стоял горшок, куда осыпалась зола.

Девушка шевельнулась, то ли в полубреду, то ли просто хотела улечься поудобнее, но боялась потревожить его, лежащего рядом. Она оставалась лицом к стене, закутанная в полушубок по самую макушку. Овод же лежал на краю, стараясь занимать меньше места, чем ему требовалось.

Лежанка легонько качнулась, отозвалась под рёбрами: девка поджала ноги, словно никак не могла согреться.

В избе хозяева давно спали. От лавок тянуло ровным сопением и редкими, приглушёнными вздохами.

Один лишь Овод, хоть и уставший до головокружения, не мог провалиться в сон. Следить за девушкой не было нужды. Она ослабла так, что стала беспомощней самого малого ребёнка в горнице.

Нечто иное, стервозное, как мышь под полом, глодало Овода изнутри, не давая отпустить мысли и хоть немного позволить вздремнуть.

— Мне хватит места в сенях, — сказал Овод ранее.

— В сенях мы собак держим, не гостей, — староста отмахнулся от его слов, как от какой-то несусветной глупости. — Лезь наверх. Да и жене моей так спокойнее будет: чужачка будет под присмотром, если вдруг обратится в чудовище и ринется пить кровь наших детей.

Жена старосты, услыхав мужа, торопливо опалила себя обережным знаком.

Овод почувствовал, как лицо заливает жаром. Не только от печи или духоты, но и от мысли, что его собирались уложить на почётное место в доме. Редко кто обходился с ним уважительно, а уж чтобы в избе на печную лежанку класть — такого с ним не бывало вовсе.

— Я… не думаю, что… — начал было Овод, но староста его прервал.

— Залезай. Как-никак, деревню уберёг. Мы перед тобой в долгу.

«Почётный гость, стало быть, — мрачно размышлял Овод, лёжа спиной к девушке. — Вроде, этот старик говорил искренне. Не в том он положении, чтобы насмехаться над вражбитом».

Может, он всё же что-то упустил? Недоделал? И деревне и правда ещё грозила беда? Например, упырей было несколько, и эта девушка пострадала от них? Допустим, она ехала с обозом, на обоз напали и…

Нет, это всё пустые догадки. Никакой ясности! Надо бы сперва поспать, хоть немного смежить глаза, а поутру как следует расспросить девушку.

Овод вспомнил, как девушка сидела возле печи, глядя в пустоту, будто не слыша, что происходило вокруг. Вряд ли она понимала, что с ней собираются делать.

Овод нахмурился, думая, что старосте он высказался не до конца. Происходило что-то неладное. Но сеять смуту сейчас было не время. Овод подавил горестный вздох. Он успел отлежать себе бок и терпеть дальше не было мочи. Ещё немного, и он вовсе глаз не сомкнёт. Овод перевалился на другой бок, сложил руки на груди и уставился на затылок девушки. Одеяло тихо приподнималось и опадало на её плече.

И тогда до его обоняния добрался иной запах, выбивающийся из привычной смеси дыма, печного жара и человеческого пота. Едва уловимый, но из-за вынужденной близости весьма выразительный.

От волос девушки веяло ароматом размятых цветов, смешанным с терпкой морской пряностью. Овод закрыл глаза, ощущая рядом с собой не просто человека, но кусочек иного, незнакомого мира. От этого становилось тревожно, но отчего-то тянуло приблизиться и вдохнуть запах глубже. Овод подался к девушке плечом.

Запах ударил яснее. Значит, не показалось. Незнакомый дух с пряной горчинкой. На миг голову кольнуло, точно от крепкого вина натощак. Овод задержал дыхание и прислушался. Неспешно отстранился, вжал подбородок в мех на плаще и попытался загнать себя в сон, как зверя в тесную загородку.

***

— Что скажешь, козлёночек? — женщина расхохоталась.

Овод помнил первую встречу с наставницей столь ясно, будто это случилось вчера. Впрочем, сложно забыть вещи, которые будят страх такой силы, что тот будто въедается в кости.

Случилось это ранней весной, в ту пору, когда снег уже сошёл, а земля ещё не успела оттаять. В тот вечер козы не вернулись с пастбища. Видно, ушли далеко в лес за кормом и решили заночевать где попало, а не в хлеву.

Тогда Овод звался другим именем, и было ему всего двенадцать лет. Дед его, узнав, что козы не вернулись, выругался и отправил внука на поиски со словами:

— Сам прохлопал — сам и ищи. Чтоб к утру все были дома.

Начинал накрапывать мелкий дождик; в лесу подвывал ветер, шумел в голых ветвях.

Овод успел отчаяться, что не успеет отыскать коз до темноты, как вдруг услышал короткий, жалобный крик.

Ругаясь вполголоса, Овод полез на звук.

Одинокий белёсый козлёнок, завидев знакомого человека, радостно устремился навстречу из зарослей.

Овод подхватил козлёнка под брюхо, прижал к себе.

— Ну и куда вы делись? Мне же дед за вас шкуру спустит!

Он присвистнул, созывая стадо, и прислушался. Над головой завыл ветер, ветки гудели, будто корчась в невидимых муках. Овод продрался сквозь мокрые кусты ещё немного вперёд, но никто не вышел ему навстречу. Лишь из самой чащи тянулось невнятное звучание.

Стало боязно, по спине прошла холодная дрожь. Овод вспомнил деда, его тяжёлую руку, розги и крепче прижал к себе тёплое тельце козлёнка.

Всё нутро его кричало, рвалось вон. Но когда Овод выглянул на поляну, прижавшись плечом к шершавому дереву, его ноги точно примёрзли к сырой земле. Овод встал, не в силах ни шагнуть назад, ни отвести глаз от того, что творилось посреди тёмной, заросшей поляны.

По пояс в мокрой траве стояла женщина. Дождевая вода стекала по ней ручьями, рубаха липла к грудям. Тёмная грива волос была откинута за спину и металась вихрем при каждом движении.

В обеих руках женщина держала по серпу.

Напротив, сгорбившись, стояли двое мужчин в рваных одеждах. Овод не знал их, но что-то сразу показалось ему неладным. В том, как они двигались, как сутулили плечи, было нечто неправильное.

Когда один из них рванулся к женщине, Овод подумал, что сейчас тот повалит её на траву. Может, стоило бежать и звать на помощь? Но он не успел опомниться.

Женщина шагнула навстречу. Серпы вспыхнули короткими, тусклыми дугами. Взмахи её были быстры и точны, словно это движение она повторяла сотни раз. Один серп ударил мужчину по лицу, врезавшись в глазницы. В тот же миг женщина крутанулась, уходя в сторону, присела, и второй серп рассёк сухожилия под коленом.

Мужчина страшно взвыл и рухнул на землю.

Второму она будто нарочно дала время. Тот метнулся, пробуя достать её, как зверь, не понимающий, почему добыча не давалась в лапы. Женщина уходила от ударов легко, с ленцой, будто сражение наскучило ей ещё до начала. Когда мужчина рванулся в очередной раз, она одним коротким движением отсекла ему кисть…

Овод бросился бежать. Ему казалось, что весь лес слышит, как у него колотится сердце.

Неожиданно что-то с размаху сбило Овода с ног. Он ткнулся щекой в моховую кочку. Рядом жалобно заблеял козлёнок.

— А-а… — протянул над ним властный женский голос, с досадой, будто добыча оказалась мельче ожидаемого. — Так ты тот мальчишка с хутора.

Овод поднял голову и обомлел.

Та страшная женщина стояла прямо над ним, и теперь он мог видеть её вблизи. Глаза её были подведены углём и оттого казались мутными ледышками. На женщине была мужская одежда: штаны, заправленные в сапоги, и рубаха, надетая навыпуск. Всё промокло насквозь, ткань облепляла стройное, поджарое тело.

Любой зрелый мужчина понял бы цену увиденному. Женское тело читалось открыто, и сама женщина, казалось, ничуть не смущалась этого. Напротив, будто нарочно не скрывала своей доступности. Вот только…

Она страшила его пуще самой смерти.

— Пощади! — голос Овода дал петуха.

— Ай-яй, — женщина зловеще улыбнулась. — Нехорошо подглядывать за взрослыми, козлёночек.

— Я не… я не хотел! Прошу, пощади! Я не… умоляю, я никому не скажу! Исток, пожалуйста! Кто-нибудь! Сюда!

Женщина с раздражением поморщилась:

— Вот поэтому я ненавижу детей.

— Не убивай, не надо!..

— Заткнись, от твоего визга голова раскалывается. — Женщина коснулась его лба пальцем и быстро начертила на нём вражбицкий знак.

Овод прикусил язык. Руки и ноги налились свинцом. Страх притупился, и женщина вдруг сделалась ему куда ближе и значимей, точно роднёй. Захотелось слушать её, узнавать о ней всё больше. Мысль, что незнакомка могла уйти и оставить его одного, показалась Оводу невыносимой.

— Если сболтнёшь кому лишнего, — женщина погладила Овода по волосам, — я приду и перережу всю твою семью. Ясно тебе?

Овод с готовностью кивнул. Угроза его не тревожила. Всё, о чём он мог думать, — это то, как бы оставаться смирным и послушным, чтобы эта женщина хвалила его и оставалась рядом.

Спутала ему мысли подлой вражбой! Точь-в-точь как в бабкиных сказках!

— Вы, людишки, такие забавные, — протянула женщина и упёрла руки в бока. — Ну и ну, какая у тебя славная мордашка. Интересно, каким ты станешь, когда подрастёшь? Вы ведь растёте, как сорная трава. Моргнуть не успеваю, как вы уже…

Женщина помрачнела, точно собственные слова задели её по больному. Она залихватски встряхнула головой и растянула губы в уродливом оскале, становясь похожей на волчицу.

— М-да, впрочем, чего мы зря время теряем? Беги-ка к своим, козлёночек. И не смей больше мешаться под ногами. Сейчас я отпущу тебя. Пообещай, что не станешь вытворять глупости. Ну?

— Обещаю…

Женщина вновь коснулась его лба. Прежде чем незримая цепь подчинения сгорела, Овод выдохнул:

— Как… как твоё имя, госпожа?

Она помедлила, задумчиво глядя на него сверху вниз, как на досадное недоразумение, нечто мимолётное и ничего не значащее. Можно подумать, он был равен бабочке-однодневке, что подлетела и села на палец.

— Имя мне Хворь. Запомни это и будь паинькой, глупый мальчик с хутора. И впредь бойся произносить его вслух.

Эпизод 3. Обитель страждущих

Вспышка воспоминаний. Высокая тень, вычерченная огнём: чёрная, рогатая, с козьей мордой вместо лица. Она нависает надо мной, сжимая рукоять топора.

Распахиваю глаза. Надо мной низкий потолок: толстые балки, пятнистые от копоти.

Не узнаю комнаты, поэтому не шевелюсь. Вдруг это всё ещё сон и мне следует подождать, пока я проснусь до конца? Да, мне ведь снился отвратительный сон. Только почему тогда тело болит так, будто всё случилось взаправду?

Снизу доносятся шум и чужие голоса. Один из них, женский, постепенно отдаляется. Это больше походит на сонный паралич, когда мозг дорисовывает реальность и ты не можешь пошевелиться.

Пробую двинуть рукой, и мне удаётся это сделать. Со стоном приподнимаюсь на локте, хватаюсь за лицо. Пальцы натыкаются на ссадину и опухшее место. Шиплю от боли. Голова изнутри раскалывается, будто кто-то долбит в висок маленьким молоточком в такт сердцу.

Двое кудлатых ребятишек шаркают по полу. Тот, что постарше, взбирается ко мне по приставной лесенке. Таращится на меня, как на зверюгу в клетке. А затем вдруг берёт и варварски тычет мне в бок прутиком.

— Эй! — раздражаюсь. — Отстань!

Мальчишка охает, роняет прутик. Скатывается по лесенке вниз, оступается, падает на пол. Его братишка взвизгивает. Как два перепуганных гуся, они бегут звать на помощь.

— Боже… — Проверяю связь на телефоне, тщетно.

Пытаюсь воззвать к памяти. Вот я зашла в подъезд, вот попыталась вызвать лифт… а затем погас свет. И был снег на ступенях. И холод. Жуткий холод, сводящий с ума.

Может, со мной что-то случилось и мне отшибло память? Я ведь читала истории, когда люди пропадали, а потом очухивались где-нибудь за сотни километров от дома. Неужели и я?.. Неужели со мной произошло что-то настолько страшное, что мозг просто вырвал эти воспоминания, как испорченную страницу?

Шурша шерстяными чулками по полу, ко мне спешит девушка-подросток. Жестами приглашает сесть за стол. Девушка кутается в кафтанчик без рукавов; русые волосы её заплетены в косу, обвитую лентой. На щеке у девушки чёрная полоска сажи. Видимо, испачкалась, пока возилась у печи.

Проверяю карманы куртки, ища хоть какие-нибудь доказательства случившегося. Но все вещи до сих пор при мне: телефон, ключи от дома, перцовый баллончик, сигареты, зажигалка и даже немного мелочи. Меня не ограбили, вот тебе и раз!

Девушка подходит к печи, отодвигает заслонку и достаёт небольшой глиняный горшочек.

— «Твоя», — она постукивает ложкой по краю горшка.

Может, я забрела к староверам и эта какая-нибудь община? Скит? Но почему они говорят на чужом языке? Не могла же я в беспамятстве сесть на самолёт и улететь в соседнюю страну? А вдруг меня и вовсе похитили и собираются разобрать на органы?

Пристально оглядываю избу, цепляясь за детали. Ни одной иконы. Стало быть, не просто староверы, а сектанты?

Девушка ставит горшочек на стол, разворачивает сукно.

Времени разбираться нет. Нужно найти вышку и поймать сеть. Это единственный выход, который мне видится.

Растерянно присаживаюсь за стол. Нет, мне ещё рано умирать. У меня ещё ипотека не закрыта.

В избу вбегает встревоженная женщина. Я уже видела её ночью, когда она подавала мужчинам на стол. Даже не понимая её языка, нетрудно догадаться: моему появлению в доме она категорически не рада.

— Здрастье. — Стараюсь вести себя спокойно и не делать резких движений.

Женщина бледнеет, и я пугаюсь, что у неё проблемы с сердцем. Глупо, но, может, этим сектантам придётся вызывать скорую помощь и тогда я смогу сбежать?

Женщина взмахами и взглядом даёт понять, чтобы я убралась из её дома немедленно. В этом наши желания неожиданно совпадают.

Девушка, решившая угостить меня кашей, вступает с женщиной в неравный спор. Мне начинает казаться, что они мать и дочь.

Воспоминаю о лютом холоде и той ветреной пустоши. Едва не плачу при мысли, что придётся вновь брести наугад, отмораживая пальцы.

Вслед за хозяйкой вырастает мужчина, вынужденный пригнуться, чтобы пройти в низкий проём. На нём тяжёлый плащ с мехом на вороте. Мужчина распрямляется и устало поднимает голову.

Меня будто прошибает током, от макушки до пят. Илья!

Нет… нет, этого не может быть. Это не может быть он. Глаза такие же серые, но слишком уж давящий взгляд. Разве что это человек, до безумия похожий на Илью. На вид ему под тридцать. Худощавый, с угловатым лицом, заросшим бородой. Тёмные волосы взъерошенные, будто их давно не причёсывали.

Виснет неловкое молчание. Снаружи раз за разом раздаются глухие удары. Кто-то колет дрова.

— Ты ведь не Илья, да?

Мужчина качает головой.

— Ты меня понимаешь?

Мужчина старательно щурится, пытаясь уловить смысл слов по интонации. Чем дольше он молчит, тем яснее мне становится, что поговорить открыто нам не удастся.

Женщина продолжает недовольно квохтать, будто курица, которой в гнездо положили чужое яйцо. Указывает в мою сторону подбородком.

Мужчина снимает плащ и кладёт на лавку. Под плащом оказывается грубый тёмно-бурый кафтан, потёртый на локтях и туго перехваченный узким кожаным поясом. Мужчина подходит и садится напротив. Хозяйка дома всё ещё ворчит. Из сеней вбегают взъерепененные детишки.

Мужчина с лицом Ильи кладёт ладонь вниз: «тихо». Подносит палец к губам: «слушай внимательно, что я буду говорить».

— «Откуда ты?» — повторяет несколько раз, прежде чем я пойму.

— А вы не знаете? — Уловив недоумённое выражение его лица, тру лоб и стараюсь ответить проще. Но все мои попытки тщетны. Языковой барьер чересчур плотен.

— «Слушай», — он указывает на себя. — «Ты. Ты и я. Вместе идти».

— Куда? Зачем?

Он снова пытается объяснить.

Мои мысли расползаются, внимание ускользает. Не выдерживаю и закрываю лицо ладонями. Как же он похож на Илью! Невыносимо видеть его сидящим напротив.

Мужчина умолкает, и я слышу, как он водит углём по дощечке. Отвожу ладони от лица. Он пытается что-то нарисовать.

— Мне нужно позвонить, — прерываю его. — Я могу от вас позвонить? Телефон. Интернет? СМС?..

Делаю пальцы трубкой и прикладываю к уху. Не понять этого жеста невозможно, так мне кажется. Мужчина делает вид, будто не понимает, лишь настойчиво продолжает гнуть свою линию:

— «Мы идти. Ты вести себя спокойно. Помощь. Понимаешь?»

— Вы отвезёте меня в город?

— «Ты…»

— Что? Не понимаю. Можно ещё раз?

Мужчина рисует угольком дорогу. Человечка, идущего в лес. Качает ладонью, мол, нельзя.

— «Оставаться со мной, иначе…»

Нервно сглатываю. Он хочет, чтобы я пошла с ним и не сопротивлялась? Интересно, чему это я должна буду сопротивляться?

Мужчина рисует что-то рядом с лесом. Приподнимает дощечку, чтобы я могла как следует разглядеть. Не будь я сбита с толку, усмехнулась бы.

Он изобразил кривую собачку. Или волка. Явно что-то злющее и четвероногое, поджидающее меня в лесу.

— Миленько… — всем своим видом выражаю несогласие. — Значит, у вас здесь водятся… волки? Медведи? И если я попытаюсь от вас удрать, меня сожрут? Да?

Мужчина пальцем показывает на себе клыки и делает глухое: «Ар-р».

— Эм… Ладно, я поняла расклад. Можешь больше не утруждаться.

Подкравшиеся к столу дети тычут пальцем в дощечку. Младший из мальцов отнимает у мужчины уголёк и начинает рисовать что-то своё.

Дрожащей рукой беру ложку и буквально заставляю себя есть кашу из горшочка. Каши совсем немного, наверное, это остатки завтрака, которые девушка приберегла для меня.

Куда бы меня ни повёз этот мужчина, мне нужны силы. Если вдруг представится шанс, я должна быть в состоянии бежать. Может удаться оглушить его ударом по голове и угнать машину? Да, точно. Должен же у них здесь быть какой-нибудь внедорожник… Не могут же они жить в полной дикости?

***

Кобылка участливо фыркнула.

Овод снял с гвоздя потник и бросил его кобылке на спину. Выпрямил складки, разгладил.

— До приюта отсюда версты две, не больше. — Староста стоял рядом, кутаясь в шубу.

Пока Овод возился с подпругой, староста объяснял дорогу. Овод слушал вполуха.

Девушка, которую Овод собрался везти в приют, стояла у стены и наблюдала за ними с каким-то странным выражением страха и недоверия, будто в жизни ещё не видела ни лошади, ни седла.

— А уж от приюта до города…

Кобылка была невысокой и коренастой, с лохматыми щёточками на бабках и тёмными вертикальными полосами на крупе и возле плеч, проступавшими сквозь серо-оливковую шерсть. Уже второй год она таскала Овода по дорогам. Он купил её на торгу у разорившегося крестьянина, отдав за неё все свои сбережения.

Сколько Овод ни гнал от себя жалость к лошади, всё равно поневоле к ней прикипел. Иной раз стал баловать кобылку угощениями, а потом и вовсе назвал Сивкой.

Скверное это дело — имя давать. Случись беда, придётся не просто прощаться с животинкой, но и себя надламывать.

— Приют бедный, — продолжал староста. — Братьев с десяток, не больше. При них хоромина особая стоит. «Лечебница» называется. Туда свозят проклятых да бесноватых. Люди сказывают, их там в клетках держат, словно зверьё. Но уж лучше так, чем чтоб по дворам шастали да на людей кидались…

Снаружи хлева доносился глухой собачий лай.

Овод проверил, ровно ли сидело седло. Затем принёс холщовую сумку, набросил через луку и стал привязывать.

— Ты там поосторожней, — староста замялся, отвёл глаза. — Поглядывай в оба. Мало ли какой бесноватый наружу вырвется.

Овод почуял, что староста что-то затаил, но выпрашивать не стал. Когда всё было на месте, Овод ещё раз проверил подпругу, отвязал повод и вывел Сивку из хлева во двор.

У калитки их догнала Малуша. Она взяла чужачку за руки, крепко сжала и чистосердечно пожелала ей поскорее найти дорогу к своему дому. Чужачка в ответ лишь кивнула, словно догадываясь, что ей пожелали добра.

Староста не выдержал. Подошёл к Оводу, покосился по сторонам и сказал громким шёпотом:

— Если по дороге чего стрясётся, ты уж не серчай. Скажи им: Будимир вас прислал. Поклон игумену передать велел…

Будимир похлопал Овода по плечу.

— Доброй дороги, вражбит. Доживи до весны, а там уж как Исток распорядится. Может, и до седых лет… дотянешь.

Овод склонил голову в знак благодарности.

— Мир твоему дому, староста.

***

Векша брезгливо поморщился.

Казематы выглядели не шибко милее Хозяйских псарен. Та же прелая, звериная вонь.

— И на кой ляд вы их тут держите? Как же смердит…

Казимир, прозванный Гробовщиком, шагал рядом. Он был ниже Векши на голову и двигался не столь порывисто, а с тугой, возрастной статью. На нём висел сорок восьмой год, но он был ещё крепок, напоминая обтёсанный корень. Нос с застарелым изломом кривил его лицо набок.

Гробовщик был у атамана правой рукой; монастырский устав знал так, будто сам его по ночам переписывал, потому-то и годился выступать меж разбойничьей братвой и монахами, не давая им сцепиться.

Впрочем, монахами их можно было назвать разве что с большой натяжкой. Надо ж до такого дойти, чтобы людей в клетках держать, во всей этой сырости, вони и мраке, где и зверь-то долго не протянет.

— Ради прикрытия, — обронил Гробовщик, не замедляя шага. — Сборщики податей сюда не полезут. Побрезгуют. Не станут через этот зверинец ходить — носы зажмут и назад.

Они шли узким каменным коридором, зажатым меж решёток. За решётками, в темноте, тянули своё жалкое существование подопечные лечебницы.

Векша знал: сюда свозили «проклятых», тех, кого надобно было отмаливать, службой Истоку возвращать к разуму. Только чем дольше он смотрел на людские оболочки за решётками, тем яснее ему становилось: сюда просто-напросто свозили неугодных, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Ведь проклятием ни от кого из них не веяло. Он бы почуял.

— Умно… — протянул Векша.

Он зацепился взглядом за исхудавшую женщину за решёткой. Кожа на ней казалась натянутой на кости, будто перед ним был живой скелет, которого забыли похоронить.

Заслышав их шаги, женщина кинулась к прутьям, припала к ним грудью и стала тянуть в коридор руку с сухими, узловатыми пальцами:

— Не пускайте! Не пускайте его ко мне! Он уже здесь, слышите? — Её взгляд метнулся на Векшу. — Я спрятала хлеб, чтобы он не отнял… но он уже скребётся под полом! Когти… звериные когти, я видела, как он отбирает хлеб, который должен был достаться детям!

Векша вынудил себя отвернуться.

Любопытно, такой эту несчастную сделали здесь, в этих подвалах, или привезли надломленной? Может ли быть, что она тронулась от горя и её отвели сюда за исцелением? А вышло так, что она стала лишь удобным инструментом для разбойников, выбравших приют своим становьем, где можно было без помехи прятать награбленное, а весной, как сойдут снега, потихоньку сбывать.

Жестокая игра, хитрее и придумать сложно.

Порой Векша стыдился больше не той части себя, что досталась ему от чудовища, а той, что была в нём от человека.

Векша остановился и метнул взгляд в сторону, задержав его на кудлатом старике, что сидел на соломе, поджав под себя ноги. От старика тянуло странным, недобрым чувством. Векша замедлил шаг и прислушался к чутью.

— Эй, мужик, — окликнул Векша узника. — Тебя как звать?

Старик медленно поднял голову и глянул на Векшу исподлобья.

— Ян Новак, — он качнул головой, будто в знак почтения. — Но все зовут меня Хонза. Рад приветствовать. Не всякий день здесь выпадает случай скоротать время за разговором. Как нынче погода?

Векша усмехнулся.

— За что сидишь?

— Зимую.

— Не смеши мои подмётки! Нашёл место!

— Всяко лучше, чем в снегу.

— Да ты и впрямь безумец, если так рассуждаешь…

— Эй, — одёрнул его Гробовщик, — мы сюда не языками чесать пришли. Шевелись!

— Прошу простить, — Векша махнул старику. — Срочные дела.

Старик с пониманием кивнул.

— Вечно молодые суетятся… всё куда-то спешат. Возвращайся, парень. Буду рад послушать вести из мира живых.

— Уговор.

С лица Векши сползла натянутая улыбка. Он догнал Гробовщика, уже без прежней беспечности размышляя о происходящем. Тот довёл их до крайней двери. Достал из-за пазухи связку ключей и отпер замок.

Они вошли в кладовую. Гробовщик зажёг светильники с мутными роговыми оконцами. Жёлтый свет пополз по стенам, обнажая груды награбленного.

Гробовщик кивнул на ряд сундуков, сбитых из тёмных досок.

— Вот этот. На нём вражбицкая печать. А ты сказывал, что понимаешь немного в этих… как их там? Ну ты понял.

Векша задумчиво поскрёб подбородок, внимательно оглядывая сундук.

— Гляди, если там окажется ерунда, я, право слово, сильно разочаруюсь.

— Открывай давай.

— Чудно, давай-ка поглядим…

Векша присел на корточки возле сундука, вгляделся. На скобе, у самого язычка, лежал знак. Векша невольно отдёрнул руку.

Этот знак… Как это могло так просто попасть в руки этим олухам? Или, быть может, то была приманка? Но для кого и зачем?

Векша наклонился снова, в этот раз осторожней, глядя на знак, точно на змею, свернувшуюся кольцом.

— Напомни-ка… где вы это взяли?

— На тракте. Купчишка шёл, богатый, при охране. Возы полные. Ну ребята и решили на нём испытать то сухое зелье… как же его там?

— Ты про огневое зелье?

— Да, огневое. Вышло, правда, что его, купчину, разорвало к лешачьей матери. Охрана вся полегла. Не разбой вышел, а пожарище. Телегу разнесло в щепки. Всё сгорело! Уцелел только этот сундук, его, видать, эта вражбицкая печать сберегла. Теперь бы её снять да поглядеть, что внутри.

Векша слушал, и внутри у него всё холодело. Этим лбам повезло так, что и сказать было страшно. Им в руки попали крохи редкого огневого зелья; за одну пригоршню такого иной мужик мог бы не дом, а целую деревню выкупить, и ещё бы сдача осталась. А эти идиоты, обрадовавшись, как мальцы на ярмарке, вздумали с этой штукой забавляться. Или просто не оказалось связей для сбыта?

Как ни удивительно, удача повернулась к ним самым неприглядным местом. С помощью огневого зелья они ограбили того, кого им грабить не следовало.

Векша смотрел на печать. Он узнал бы её из тысячи, так как видел множество раз. Метка одного из постоянных поставщиков Хозяина. Снимать такие умел лишь сам поставщик да несколько приближённых Хозяина. Векша знал это наверняка. Он сам снимал эти печати, когда принимал груз. Значит, этот сундук шёл к Хозяину.

Эти дурни ограбили его Хозяина и даже не поняли, в какую яму шагнули.

И что теперь? Перерезать всем глотки, вернуть добычу законному владельцу? Неужто ради этого он обороты Хорта терпел их тупые разговоры, втирался в доверие и ел с ними из одного котла?

Нет, Хозяин приказа действовать не давал…

Векша заставил себя виновато улыбнуться, скрывая волнение.

— Прости, Гробовщик. — Он выпрямился. — Ничего не могу поделать!

— А, прах с тобой!

Пришлось солгать. Отпереть этот сундук значило бы выпустить на волю погибель.

И тогда Векшу внезапно осенило:

— Эй, по поводу того огневого зелья… а как оно вообще к вам попало?

Эпизод 4. Гробовщик и вдова

Из растопленной бани выбился надсадный крик матери.

Овод бежал с ведром воды, задыхаясь от спешки; мокрые от пота волосы липли ко лбу.

Тем летом ему должно было исполниться тринадцать, и он уже давно не носился по двору, а держался степенно, перенимая неторопливые повадки взрослых. Но сейчас он бежал, не чуя под собой ног. Вода выплёскивалась через край, холодом облизывая запястья.

Овод слышал, как собачились между собой родные. Роды шли худо и грозили обернуться бедой. Роженицу могли не спасти… Мамку могли не спасти. От этого понимания мир вокруг Овода становился блёклым, как линялое полотно, замаранное рыхлой, разбухшей грязью со двора.

Овод добрался до бани и сбился с шага, обронил ведро. Вода выплеснулась на тропинку, обдав хлёсткой волной лапти и онучи.

Возле бани стоял отец с соседками. И рядом с ними… Хворь! Та самая баба из леса, из-за которой он по ночам просыпался от ужаса! Она являлась к нему в страшных снах, хохоча, как обезумевшая бесовка.

Неужто Хворь прибыла, чтобы исполнить обещанное? Но ведь он никому и словом не обмолвился о том, что произошло на опушке леса!

«Перережу всю твою семью», — в памяти шевельнулся её язвительный голос.

Нужно было предупредить всех об опасности. Хворь готовилась зайти в баню к повитухам. Времени было в обрез.

Овод схватил топор, наспех оставленный у чурбака после колки дров.

— Что ещё? — отец грозно воззрился на сына; под глазами отца залегали тени.

Хворь обернулась, и внутренности Овода тронуло гиблым холодом.

— А-а, пастушок, — скучающе протянула она, словно приметила знакомого щенка во дворе, вертящегося под ногами и требующего ласки.

Овод хотел было крикнуть: «Убирайся!» — но от страха перехватило дыхание. Вспомнилось, как Хворь играючи умертвила тех чужаков на опушке. Словно не жизни срезала широкими взмахами, а траву на покосе.

— Я пришла помочь, — Хворь сузила веки.

Овод нервно сглотнул. Нет, его было не обмануть! Как эта злодейка могла помочь его матери? Скорей уж добить её пришла или унести ребёнка!

Дверь бани распахнулась, и на крыльцо вывалилась краснощёкая, запыхавшаяся повитуха.

— Ой, беда… — заскулила старуха. — Умирает, родимая… Умирает. Иди, хозяин, прощайся с женой своей…

Хворь оттолкнула повитуху в сторону и скрылась за банной дверью.

— Кто это? — повитуха всплеснула руками. — Богомерзкая вражбитка?! Совсем с ума посходили!

— Замолчи, — отрезал отец. — И не вздумай лезть.

Топор выскользнул из ослабевших рук Овода.

Как же они без мамки? Кто же будет по ночам качать люльку с сестрой, приговаривая шёпотом? Кто станет прясть пряжу у окна при свете лучины? Кто будет ждать его возвращения — пускай он вновь в грязи по колено или в потрёпанной одежде — и всё равно глядеть на него так, словно он ей самое дорогое на свете?..

Бабка на крыльце плакала навзрыд, а вместе с ней и сгрудившиеся вокруг соседки. От бабьего воя в груди становилось тесно.

Как только разнёсся тонкий, пронзительный крик младенца, отец кинулся к бане, точно на пожар. Отца пытались придержать, загородить путь, но он только съездил куму в глаз и, оттолкнув прочих, ворвался в банную горенку.

В поднявшейся суматохе про Овода забыли, и он смог подкрасться ближе. Сквозь визгливый крик младенца ему мерещились тихие, рваные стоны матери.

Овод хотел уже было рвануть следом за отцом: влететь в горенку, прижаться к мамке и разреветься, не стыдясь никого вокруг. Но на дороге его возникла Хворь.

Он отшатнулся. Женщина была вся в крови.

— Куда это ты собрался? Ступай. Дай матери передохнуть. Ей сейчас не до тебя.

Хворь подошла к корыту и принялась полоскать руки.

— Кто ты? — Овод дрожал, зуб на зуб не попадал от волнения.

— Вражбитка. Ты туговат на ухо или просто туповат?

Соседки рядом шептались и спорили по поводу вмешательства вражбитки в роды.

Хворь устало вздохнула.

— Я спасла их землячку от смерти, а они всё равно осыпают меня упрёками. За то, что я знаю больше, чем их скудные умы в силах постичь. Люди… вас так много развелось на этих землях, а вы по-прежнему просты, как маковые зёрнышки!

Овод опомнился.

— Я думал, ты пришла убить всех, как убила коз и… тех людей.

— Коз? Каких ещё коз? А-а… — Хворь горестно усмехнулась. — Значит, ты вступился за мать. Ну что же… Смелости тебе не занимать. Вот только ты неверно всё истолковал. Те двое, что ты видел, людьми не были. Упыри. Или… ожившие мертвецы. Называй как хочешь. Они твоих коз и погрызли. Если бы я не вмешалась, они бы и тебя обглодали до косточек.

Хворь помолчала, будто прислушиваясь к потаённым мыслям, и вдруг пожала плечами:

— Людей я напрасно не убиваю. По крайней мере, пока они сами не сделаются слишком настойчивыми. Как мухи, понимаешь? Или нет, не просто мухи — оводы. Цепки сволочи.

— Я…

— Хватит мямлить! Ну?

Овод уставился на свои ладони, будто это его руки, а не руки Хвори были испачканы кровью.

Беспомощность наводняла его подобно болотной мути. Хотелось сорваться, убежать в чащу и никогда больше не называть себя человеком.

— Возьми меня в ученики.

Лицо Хвори вытянулось от изумления.

— О-о… Занятно! Не каждый день человеческое дитя просит меня его… приручить. Одомашнить? Неважно. Сколько тебе лет? Когда вы, люди, становитесь взрослыми? Хм. Нет, ты явно ещё не дорос, чтобы принимать решения самостоятельно. Беги-ка, спроси разрешения у родителей. Уверена, они будут в восторге!

— Я просто… — Овод смахнул рукавом предательскую сырость с лица и поднял на Хворь размытый взгляд. — Я не хочу больше… чувствовать себя настолько слабым. Сделай меня сильнее! Прошу. Ты ведь… вражбитка. Когда мне посчастливится снова встретить кого-то вроде тебя?

— Да, это что-то любопытное… — Хворь стряхнула воду с рук и приблизилась. — Прости, козлёночек. Не пойми превратно: княжич или пастушок — мне разницы никакой.

Она потрепала его по макушке.

— Просто вы, люди… Нет, скажу проще. Мне некогда возиться с человеком.

***

Ложка лежала в пальцах, но от одного только взгляда на здешнюю стряпню становилось не по себе. Голод отползал, уступая место брезгливости.

Ну и ну. Векша подавил вздох разочарования. Как же его разбаловала жизнь при дворе Хозяина!

Векша оглядел трапезную, забитую народом после окончания молельной службы. Возле стены, за длинным столом, плечом к плечу притулились монахи в изношенных рясах. Насельники сидели смирно, уткнув глаза в стол, надеясь не зацепиться взглядами за разбойничью рожу. Иногда кто-нибудь из них вздрагивал от резкого, режущего хохота.

Один монашек, молодой, с вихром на лбу, и вовсе единожды пролил на себя кипяток. Векша приметил, как монашек сжал кулаки и сквозь сцепленные зубы что-то злобно прошептал соседу. Тот только украдкой тронул парня за локоть, понукая молчать и не высовываться.

Векша скучающе повозил ложкой в миске. Что ж… такова была доля у здешних хозяев. Приходилось терпеть паскудство гостей, ведь те не скупились и отсыпали приюту долю и с награбленного, и со сбыта.

Монастырёк-то был беден: поля вокруг скудные, земля тощая, а подати с поборами — не приведи Исток! — могли в могилу свести. Зимой было и вовсе худо: ни паломников, ни подаяний, хоть волком вой. А ватажники, хоть и вели себя как зверьё, объедков после себя оставляли столько, что весь приют мог насытиться. Они набивали амбары съестным и, если уж прижмёт, могли встать против других лиходеев, ещё голодней и лютей их самих.

Так что монастырёк в тяжёлые времена держался не на одной лишь святости.

Ватажники шумели у печи, как в корчме: говорили с полными ртами, чавкали, перебивали друг друга. Один по прозвищу Прыщепа, разгорячённый брагой, рассказывал, стремясь блеснуть своим остроумием:

— А вот, братцы, было давеча на торгу… Стоит молодуха, жеребца продаёт. Ну, я подошёл, поглядел, а у коня под брюхом хозяйство болтается. Я и спрашиваю, мол: «Сколько лет коню?» Она и говорит: «Три года». А я ей: «Бог ты мой, это ж надо! А мне вон тридцать, а хуй поболе будет, чем у твоего жеребца! И такой, что ладонью не обхватишь! Показать?»

Прыщепа захохотал, запрокинув голову. Вокруг тотчас подхватили. Кто-то даже ногой бухнул в пол от веселья.

Векша скривил губы в подобие улыбки, тщась не выделяться из ватаги.

— Дурак ты, право! — подхватили за столом.

— Эй, — Мирко, сидевший сбоку, ткнул пальцем в миску Векши. — Ты чего это не ешь? Захворал?

— Ага… — лениво отозвался Векша. — Живот ноет. Забирай, если влезет.

Мирко с готовностью закивал. Суетливо вцепился в миску, будто на неё предъявлял права кто-то ещё.

— Влезет-влезет! Признателен, братец! А ты, это… Сходи, у монахов спроси. Может, отвар какой сварганят? Должен же от этих затворников хоть какой-то прок быть, а?

Векша угрюмо вышел из-за стола.

— Чего это с ним? — услышал он за спиной.

— Да срать попёрся.

Двор лежал пустой, выстуженный, с редкими тёмными пятнами земли у порога. На ветру поскрипывали ворота, постанывали обледенелые жерди.

Векша вдохнул полной грудью.

Как же он устал от этого места! Не то чтобы Векша считал себя образцом для подражания, но среди этих тупоголовых говноедов он чувствовал себя как бисер в навозе. Жизнь в доме Хозяина изнежила его, сделала чересчур высокомерным, и теперь пребывание среди этих вшивых бродяг обкарнывало ему душу с кощунственной небрежностью.

Если ещё атаман и несколько его главных помощников могли посоревноваться в сообразительности, то с остальной массой Векша понукал себя кривить лицо в улыбке с таким усердием, что порой сводило скулы.

От горестных дум Векшу отвлёк птичий крик.

В белёсом зимнем небе мелькнули крылья. Хлопнули над самой головой, словно тёмные лоскутья на ветру. На стреху тесовой крыши над крыльцом опустилась ушастая сова. Птица качнула хвостом и притихла, уставившись вниз своими янтарными глазками, больше походящими на капельки смолы, блестящие на солнце.

— Ну наконец-то! — оживился Векша. — Таволга? Это ведь ты? Проклятье, я устал ждать! У меня тут для Хозяина вести…

Сова дёрнула головой.

— Что ещё? — Векша упёр руки в бока. — Да здесь никого нет! А, ладно… давай отойдём.

Он направился к воротам. Заглянул в пустующую караульную нишу. Затем, не мешкая, поднялся по приставной лестнице на стену.

Стена представляла собой высокий частокол из потемневших брёвен на земляном валу. За стеной белело поле, местами прорезанное торчащими кустами. Чуть дальше начинался тёмный еловый лес.

Векша выпрямился. Налетевший ветер зашуршал по стене, ударил в скулу. Векша накинул меховой капюшон и отвернулся лицом к монастырю.

Таволга, вернее, сова, чьим телом овладела вражбитка, устроилась рядом на одном из кольев частокола. Узкие перьевые «ушки» совы шевелились от ветра. Вблизи Векша разглядел на её лапе кожаный ремешок с маленьким свёртком.

— Ну? Какие будут указания? — Векша потянул было руку к сове, чтобы отнять свёрток, но птица недовольно отстранилась, будто он мог запачкать её своим прикосновением.

Таволга издала хриплый резкий звук.

— Что? — возмутился Векша. — Ладно, понял. Сперва мне нужно выложить всё, что знаю, да?

Сова вкрадчиво ухнула.

Без долгих предисловий Векша поведал Таволге о том, что ему удалось разузнать. Камышовые Свиньи ограбили Хозяина с чьей-то помощью. Кто-то снабдил их огневым зельем.

— Ещё здесь под замком сидит один старик. — Векша с серьёзным видом уставился на смотровую башню. — Не знаю, что-то с ним неладное. Попробую разузнать о нём побольше. На этом всё. Ну? Теперь я могу узнать, что мне делать дальше? Мне опостылело здесь торчать…

Сова не отозвалась, и Векша принял её молчание за знак согласия. С сомнением косясь сове в морду, будто она могла клюнуть его промеж глаз, Векша осторожно принялся развязывать ремешок на её лапе.

— Проклятье, надеюсь, теперь-то Хозяин позволит мне вернуться?..

Векша снял свёрток, но прочесть не успел. Сова вдруг раскрыла крылья и, зачерпнув морозный воздух, взмыла в небо. Векша отшатнулся, выругался вполголоса.

— По морде чуть не задела…

Векша размотал свёрток и вчитался в послание. По лицу его пробежала судорога. Готовность действовать быстро сменилась удивлением, затем отвращением и наконец — горестным пониманием неотвратимости.

Неожиданно снизу возле ворот с внешней стороны донёсся чей-то голос:

— Эй! Откройте ворота! Есть там кто?

— Что за?.. — огрызнулся Векша, сминая свёрток. — Бесовщина! Вы ещё кто?

Он сделал шаг и выглянул из-за частокола.

На дороге перед воротами стояли двое. Тот, что был выше, в чёрном плаще, подбитом мехом, держал за уздцы серую лошадь.

— Что вам нужно? — крикнул Векша, не скрывая раздражения.

— Помощь.

Векша не сдержался. Он ещё не успел осмыслить прочитанный приказ, как в ворота стали долбиться какие-то очередные проходимцы.

— Так валите искать её в другом месте! — залаял Векша.

Мужчина в плаще заметно растерялся.

— Со мной девушка, — он указал пальцем на своего спутника. — Ей бы… кому показаться, из ваших.

— Иди показывай свою девку другим желающим! — Векша не сдержался и пригрозил мужику кулаком.

— Я могу… заплатить, — растерянно отозвался мужик.

Векша сцепил зубы, сдерживая ругань. Эти двое внизу были не виноваты в том, что он злился. Но они попались ему под руку не в самый подходящий момент.

— Ах да! — Мужик точно вспомнил что-то подходящее. — Будимир просил передать поклон игумену. Мы от него!

— Ась? — Векша подозрительно сощурился, нагнул голову, старательней прислушиваясь. — Какой ещё Будимир? Проваливай, ты! Полудурок!

— Будимир, староста из деревни…

— Ты тупой? Проваливай, сказал! А, погоди-ка… Будимир?

Векша брезгливо поморщился. Он неожиданно вспомнил, что атаман заключил со старостой близлежащей деревеньки соглашение о сотрудничестве.

— Твою мать! — Векша захотел было сплюнуть через частокол, но сдержался. Не хотелось оскорблять гостя ещё больше, если его плевок сдуло бы ветром тому в морду. — Стойте там, мы откроем ворота…

Векша бросил взгляд на девушку. На ней была мужицкая одежда странного покроя, легко было не признать в ней женщину. Наверное, очередная безумица, которую привели лечить молитвами.

Впрочем, какое ему до неё дело?

Внезапно внутренности его стянулись в тугой узел. Векша снова обратил внимание на мужика в плаще. Из-за расстояния и следа Таволги он не почувствовал сразу, но… теперь всякая догадка сменилась уверенностью. Вот почему Таволга поспешила убраться отсюда так быстро!

Это был вражбит. Вот только какого лешего он здесь забыл?

***

Место, куда меня привёл Лже-Илья, выглядит в точности, как я и боялась: сколоченный из дерьма и палок «скит» на отшибе. Можно даже не сомневаться: если я туда зайду, то больше никогда не выйду. Сектанты будут морить меня голодом и холодом, и в итоге я лишусь рассудка!

Перспектива чересчур радужная, от неё даже глаза щиплет.

Лже-Илья ведёт лошадку под уздцы к воротам, но внезапно останавливается и оборачивается ко мне. Правда, «лошадкой» эту зверюгу язык не поворачивается назвать: у неё длиннющие уши торчком и полосы на заднице, будто зебру пытались перекрасить, да так и не домазали. Только откуда здесь взяться зебре? Кругом снег лежит, да и холодрыга — жуть!

— «Пойдём», — зовёт меня Лже-Илья.

— Не, — качаю головой и начинаю пятиться. — Не, мы так не договаривались. Ты меня туда не затащишь.

— «Всё хорошо», — Лже-Илья увещевательно продолжает. — «Нам нужно туда, помощь, нам нужна там помощь».

— Да, помощь… ага.

Что же мне делать? Бежать не выход — догонят моментально. Отбиваться? Лишат зубов точным ударом по челюсти.

Сжимаю в кармане перцовый баллончик. Нужно было использовать его раньше, когда мы были одни на дороге! Но я засомневалась, решила дать шанс этому Сусанину привести меня в безопасное место. И зачем я так опрометчиво себя повела? Сходство с Ильёй ещё не делает его достойным доверия.

Из скита встречать нас выходят двое. Первый — хромоногий мужик в меховой шапке, с землистым лицом и косматой бородой. Второй — куда приятней на вид. Тот самый, что общался с нами из-за забора.

Когда второй приближается, мне удаётся рассмотреть его повнимательней.

Гнев успел схлынуть с его худого, скуластого лица, но «сектант», или кто он там такой, всё ещё заметно супится. Лоб его прикрывают растрёпанные тёмно-рыжие волосы, задевая густые сведённые брови. Зелёные, глубоко посаженные глаза не упускают ни одного лишнего движения, словно он молча сопоставляет всё, что видит, с какими-то своими невысказанными размышлениями.

Тот, что в шапке, указывает в мою сторону, обращаясь к Лже-Илье:

— «Что с ней? Почему встала как вкопанная?» — угадывается по его недовольной интонации.

Лже-Илья глухо отвечает.

— «Ты!» — мужик в шапке машет рукой. — «Топай-ка сюда!»

Не двигаюсь с места. Тело с ног до головы дрожит от ветра. Мы шли где-то час, и я успела вспотеть. Ехать на лошади тихим темпом было невыносимо холодно.

Оглядываюсь на лес. Что страшней: заблудиться в еловом лабиринте наедине с волками или оказаться запертой вместе с сумасшедшими сектантами, вдали от цивилизации?

Ни антенн, ни проводов, ни вышек — ничего, что напоминало бы связь! Неужели они общаются с внешним миром через посыльных? Или у них есть переносная рация?

Лже-Илья осторожно приближается, терпеливо протягивает мне руку. Едва перебарываю желание обрызгать его из перцового баллончика.

Его невозмутимость бесит. Его схожесть с Ильёй — бесит.

Прячу руки в карманы, не желая отвечать на приглашение. Делаю долгий вдох, выдох.

— Да чтоб вас!

Пусть не думают, что им удалось меня так просто запугать. Я просто стараюсь выждать подходящий момент, чтобы сбежать, вот и всё. Не хочется получить новый тычок по лицу раньше времени.

Да и попасть в уборную бы мне не помешало…

***

Монах, представившийся Гробовщиком, задумчиво почесал русую бороду.

— М-да… — Он выставил руки в колени, принимая натужную позу.

Овод скрестил руки на груди и опустил взгляд на девушку. Та сидела на скамье, сложив ладони на коленях, время от времени притопывая каблуком от нетерпения.

Оказавшись в тепле, девушка сняла цветную шапку и теперь сидела невозмутимо, ничуть не стесняясь оставаться простоволосой в кругу мужчин. При себе у девушки не было ни платка, ни кички.

— Ты погляди-ка, — Гробовщик указал жилистым пальцем, — баба вроде молодая, а волосы острижены… Видать, вдова.

Овод качнул головой.

— Не знаю. Времени не было выяснять.

— Ну а зовут-то хоть как? — Гробовщик поднял на Овода сосредоточенный взгляд.

— Зовут?

— Прах тебя сгуби! Ты приволок сюда чужую бабу и даже не знаешь, как её там звать? На кой ляд она тебе вообще сдалась?

Овод переступил с ноги на ногу, мастеря гримасу рассеянности.

— Мне всё равно по пути. Решил помочь.

— Помочь, — хмыкнул Гробовщик, выпрямляя спину. — Не смеши мою оскомину. Скажи уж прямо: девка в душу запала. Решил её сперва приголубить, чтоб оттаяла.

— Мне женщина сейчас ни к чему.

— Ты, стало быть, просто не знаешь, как ими пользоваться, — ухмыльнулся лысый детина возле выхода.

— Я имел в виду, — спокойно продолжил Овод, — мне некогда о ней заботиться. Если никто из вас не знает её языка и не может выяснить, откуда она взялась и куда хочет вернуться, я просто отвезу её в город.

— Оставляй здесь, раз не нужна, — лысый осклабился. — Найдём вдовоньке применение.

Овод шевельнул желваками, побарывая раздражение.

— Разве у вас здесь не мужской монастырь?

— В приюте и баб хватает, — Гробовщик шмыгнул носом. — Сумасшедшие — они бесполые, понимаешь?

— Всё-таки не стану вас утруждать. Отвезу её в город и пристрою там, чтобы наверняка.

— Как знаешь. Ну что, вдовушка? Приступим?

Все уставились на девушку.

«Вдовушка» заметно напряглась.

— Как тебя кличут? — обратился к ней Гробовщик. — Речь юрманскую разумеешь? Веждарей? Нет? Хм…

Гробовщик всё же смог удивить Овода. Он знал пять языков и по одному звуку умел распознать горный или степной говор. Но всё оказалось впустую. Девка махом отмела все его расспросы.

И всё же бился он не напрасно. Пользуясь мешаниной из известных ему языков, Гробовщик сумел выудить кое-какие сведения.

— Татианой её зовут, — отвлёкся Гробовщик. — Хм. Стало быть, соларийка?

Татиана хотела попасть домой и не знала, как очутилась в деревне. Мужа у неё не было, но, похоже, кто-то из её близких недавно умер. На этом месте разговора она как-то подозрительно покосилась на Овода.

— Я никого не убивал, — поймав на себе многозначительный взгляд Гробовщика, поспешил высказаться Овод.

Узнав, что собравшиеся не собираются держать её взаперти, Татиана заметно оживилась. Она снова принялась твердить: «интернет», «позвонить», но Гробовщик этих слов так и не распознал.

— Хочет послать кому-то весточку, стало быть…

— Что не так? — поймав Гробовщика на том, что тот мрачно призадумался, спросил Овод.

— Дело в том… эта женщина, должно быть, из знатного рода. Одежда, повадки — да и руки. Взгляни. Она в жизни тяжёлой работы не знала.

— И? Есть мысли?

Голос Гробовщика изменился, стал суше.

— За неё могут дать большой выкуп.

Повисло тягостное молчание.

Овод покосился на Векшу. Тот стоял у стола, присев на край, и как бы невзначай перекатывал между пальцами ножичек. Прежде Векша ловко метал их в рисунок на стене — старую мишень, иссечённую в центре.

— И что теперь? — посмурнев, спросил Овод, догадываясь, что дело заходит в тупик.

— А теперь… — Векша жадно ухмыльнулся. — А теперь вытяни руки перед собой, дурень, и не вздумай сопротивляться, когда мы станем тебя связывать. Иначе следующий мой бросок будет ей прямёхонько в голову.

Эпизод 5. Облик эрхвы

Овод потёр слезящиеся глаза.

Без солнца ослабла мера времени: бодрствование и сон перемешались. Тело не знало, когда отдыхать.

— Надолго мы здесь? — Он бросил взгляд на повязку, обвязывающую его запястье.

На ткани заскорузла кровь. Пока Овод двигался, собирая травы, рана раскрылась.

Хворь, устроившись в корнях исполинского древа, закинула ногу на ногу. Наставница предпочитала не утруждать себя понапрасну, и потому все заботы по сбору сырья ложились на Овода.

— Оборот Хорта-два, — протянула Хворь отрешённо. — Пока твоё тело не приспособится к эрхве.

Он так и замер на коленях посреди малахитовых всполохов.

— Оборот?! — Овод выронил холщовый мешочек, в который он складывал листья. — Это же так долго! Зачем обязательно ждать здесь? Почему не подняться на поверхность и ждать там?

Хворь скользнула по нему ленивым взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ты безнадёжен, и нет смысла тебя учить, если ты задаёшь настолько простые вопросы.

Овод сцепил зубы, признавая справедливость упрёка.

— Если эрхва не приживётся, — наконец произнёс Овод спокойнее, снова возвращаясь к сбору, — или её окажется мало, здесь можно добыть ещё её «соцветий». Верно?

— И это не всё.

— Не всё?..

Хворь мягко усмехнулась.

— Если эрхва приживётся, нам с тобой потребуется место для учения. Здесь же нас не станут отвлекать понапрасну. Да и… теплее тут гораздо. Терпеть не могу холод и стужу. Скажи-ка, козлёночек…

— Я же просил меня так больше не называть!

— Хм, это уж мне решать, как тебя называть. Теперь ты принадлежишь мне. Так о чём это я? Ах да! Почему ты так торопишься отсюда выбраться? Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод выпрямился и окинул взглядом окрестность: огромные известняковые своды, опоенные влагой, и под ними — буйные чащи, выросшие наперекор камню.

Пещеры Галлу-Дар — или в переводе на ирийский «Корней Мира» — некогда почитались как священные рощи, где альвы черпали силу самой земли, обращая её в могущественную и тонкую, почти ювелирную вражбу.

Было, однако, это столетия назад. Народ альвов — иначе названных бессмертными — иссяк, словно родник, ушедший в камень. Земли их заполнили люди. Однако, прежде чем кануть в небытие, альвы уничтожили свои знания, чтобы те не достались новым хозяевам.

Потому места Галлу-Дар оставались непотревоженными: сюда не ступала нога человека. Если и ступала, — к примеру, исследователи с княжескими отрядами, — то неизбежно все гибли, не имея ни сил, ни разумения бороться со стихиями, сторожившими подлые глубины.

Без должных знаний владеть этими местами было невозможно.

Многие пещеры Галлу-Дар были сожжены, иные разрушены, а проходы в некоторые из них обрушили сами альвы, навеки запечатав дорогу к своим святилищам.

Всё это Овод узнал от Хвори, как и то, что она сама являлась представителем бессмертного народа.

— Значит, — узнав правду, обомлел Овод, — мне никогда не стать настолько же сильным, как ты? Ведь ты… не человек!

— Таким, как я, в точности — нет, — согласилась Хворь, не тая довольства. — Но если тебе хватит упорства, ты станешь способным на то, что твоим соплеменникам и не снилось.

— Какого это — жить больше столетия?

— Есть время изучить всё на свете.

— Разве это не больно?

— Больно? Что ты имеешь в виду?

— Разве не больно… прощаться? Хоронить друзей, близких?

— Люди для нас всё равно что… для вас животные. Собаки или кошки. Станешь ли ты носить всю жизнь траур по умершему псу? Вижу, тебя задевает, что я приравниваю жизнь человека к жизни животного? Этот взгляд. Мне уже приходилось видеть такой прежде. Когда-то у меня был ученик. Тоже человек, как и ты. Мои слова сильно повлияли на него, и он стал жаждать бессмертия.

— И что с ним стало?

Хворь погрузилась в раздумье:

— Каждому созданию от рождения дан свой образ и порядок существования. Даже если кто-то с помощью вражбы исправит тело, он останется не в силах переменить саму основу. Подобное скорее погубит человека, чем переродит его в иной род.

— Но разве то, что ты со мной сделала, — не то же самое? Или ты решила проверить, выживу ли я?

Овод вытянул перед собой руку, куда Хворь вживила эрхву — живые споры, укоренившиеся под его кожей, подобно тёмной паутине. Отыскать эрхву возможно было лишь в пещерах Галлу-Дар.

— Я говорю о чём-то более значительном. — Хворь взяла его ладонь, перевернула, внимательно всматриваясь в своё творение. — Но ты частично прав. Эрхва прорастает в человеческом теле, приближая его к подобию тела альва.

Овод изумлённо вскинул брови.

— То есть ты пытаешься сделать меня бессмертным?!

— Нет, эрхвы для этого будет недостаточно. Можешь не переживать, своих праправнуков ты не переживёшь. Представь, что вражба — сеть сосудов. Огромные силовые русла, опоясывающие континент. Они тянут силу из земли и несут её, как кровь по жилам.

— Значит, эта эрхва в моём теле будет давать мне силу?..

— Не перебивай, козлёночек. Терпеть не могу, когда меня перебивают!

Хворь вскинула руку, желая коснуться его лба. Но Овод рывком отпрянул, закрывшись ладонью.

Хворь проказливо хихикнула.

— Так ты помнишь, что тогда произошло?

Овод кивнул, хоть и не до конца понимая, как именно сработала тогда вражба. В тот день, когда они впервые встретились в лесу и Хворь заставила его замолчать и повиноваться каждому слову.

— Знак, что я начертила на твоём лбу, — продолжила Хворь, убрав руку, — ключ, чтобы пробудить эту самую силу земли. С помощью знаков можно останавливать кровь, взламывать замки, срывать равновесие, перенаправлять или сгущать силу в нужной точке. Вот только знак работает, только если он вписан правильно. Необходимо выверить место, направление, расстояние до других знаков, угол к силовому руслу…

— Эм…

— Проще говоря, оплошность при наложении знака может вызвать нежелательные последствия. Сила бьёт не туда и не так, как нужно. Я понятно изъясняюсь?

— Да, просто... я не ожидал, что всё устроено именно так.

— Есть ещё одна загвоздка. Чтобы пробудить знак, необходима… наследственность. В нашей крови есть то, что «цепляет» поток, позволяя пробуждать знаки. У вас же, у людей, такой способности нет. Поэтому вражбиты идут обходным путём.

— Вживляют эрхву…

Хворь кивнула.

— Вот только эрхва — не инструмент без цены. Оплошность в знаках при наличии эрхвы опаснее. В первую очередь для того, кто её использует… Поэтому помни. Если станешь торопиться, если не будешь слушать мои наставления, вероятней всего, ты просто умрёшь. И всё будет напрасно. Уяснил?

Овод сидел в траве, вслушиваясь в журчание подземных рек. По камню пробежала увесистая белая саламандра и скрылась в резных папоротниках. Тёплый свет мягко сочился из прожилок листьев, мха и влажной коры, растекаясь по земле золотистыми пятнами.

Создавалось впечатление, что в траве таилось маленькое солнце.

— Почему ты так торопишься отсюда выбраться? — и вот спросила Хворь, отдыхая под раскидистым деревом, напоминающим иву. — Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод пожал плечами:

— Не забывай — я всего-навсего человек, — с ехидством отозвался он. — А мы, людишки, жить под землёй не приучены. Не то что вы, альвы. Вам доступно многое из того, что нам, тупым животным, так сразу не постичь!

Наставница переменилась на глазах. Голос её, прежде всегда мягкий и женственный, огрубел, стал строгим. Овод никогда прежде не страшился её так, как в это мгновение. Даже тогда, в лесу, она казалась иной.

Оводу почудилось, будто вместо красивой женщины у корней дерева возникло хищное создание: с тёмными провалами вместо глаз и острыми, шипастыми зубами.

И от этого создания веяло сырой могилой.

— Вижу, ты не до конца отпустил обиду, человек. — Голос её распался на множество голосов, будто в одной груди заговорила целая орава. — Советую тебе всё же приструнить свою гордыню. Гордыня губит ваш род вернее всякой хвори.

Лишь много лет спустя Овод понял: тогда Хворь открыла ему своё истинное обличье вовсе не затем, чтобы сковать его страхом. И не затем, чтобы унизить его, напомнить, кто стоял на вершине, а кто оставался лишь жалким насекомым, живущим рядом с ней лишь по прихоти, ради мимолётной забавы.

Хворь боялась повторить свою ошибку. Как всякий добросовестный хозяин страшится привязаться, но не доглядеть: позволить любимому «псу» одичать, сорваться в бешенство, чтобы не оставалось иного выхода, кроме как собственными руками оборвать ему жизнь.

***

Векша сорвал с головы вражбита холщовый мешок.

— Вот мы и на месте. — Он радушно толкнул пленника за решётку. — И давай-ка без хитростей.

Вражбит плавно шагнул вперёд, бесшумно ступая онучами по земляному полу, присыпанному соломой, — сапоги, как и верхнюю одежду, у пленника отобрали сразу. Запястья вражбита оставались связаны верёвкой за спиной.

Когда дверь в темницу захлопнулась, вражбит по-змеиному уставился на Векшу сквозь прутья. Наверняка он желал бы сказать нечто приличествующее моменту, но рот его оставался заткнут кляпом, и бедолаге ничего больше не оставалось, как выражать свои переживания шевелениями густых бровей.

— Ну вот и славно. — Векша отряхнул ладони. — Располагайся поудобнее: задержишься ты здесь надолго. Все жалобы предъявляй монахам. А я, как говорится, умываю руки.

— О, у нас гости, — вяло обрадовался Хонза из соседней темницы. — Милости просим!

— Прости, старина, — Векша качнул головой, — но, боюсь, поболтать с ним тебе не выйдет. У него рот… занят.

— Хм, — Хонза нахмурился. — Порядочному человеку затыкать рот не пристало. Видно, он не мастак следить за языком?

— Ага! — подхватил Векша. — Вёл себя совершенно возмутительно. Так что пущай хорошенько поразмыслит о своём поведении.

Овод закатил глаза, ясно давая понять, что считал происходящее нелепым балаганом.

— Сказать по правде, — вздохнул Векша, уперев руки в бока, — я так до конца и не понял, что ты вознамерился сотворить с той девкой. Вражбит пытается пристроить чужую женщину в храме? Пф! Не смеши. Бьюсь об заклад, ты уже придумал продать её на невольничьем торгу или… пустить под нож ради своих вражбицких изысканий. Даже не знаю, что для бедняжки хуже — остаться в лапах у вражбита, что прикидывается благодетелем, или торчать в этой разбойничьей норе. Хрен редьки не слаще! И всё же… зачем позволил себя связать ради какой-то незнакомки? Видать, не такой уж ты способный, как я решил было вначале.

Овод громко замычал, но Векша лишь отмахнулся.

— Всё, с тобой я закончил. Прояви уважение, у меня, вообще-то, дел по горло. Скажем…

Векша указал большим пальцем себе за плечо.

— Я обещал вон тому старику занять его разговором. Как тебя там звать, напомни?

— Можешь назвать меня Хонзой.

— Хонза, точно… Слушай-ка, я приметил ожоги у тебя на руках. Где же это ты так умудрился?

Хонза помолчал, недолго, но и этого Векше хватило, чтобы понять: старик насторожился.

— Долгое время я был… чем-то вроде мастера по веществам, — наконец усмехнулся старик, бросая вызов своей правдой. — В большом городском училище, где собирались учёные люди.

— Мастер по веществам?

— Да, — Хонза показал руки, изуродованные ожогами. — Я занимался тем, чтобы в больших мастерских огонь, котлы и всякие едкие смеси вели себя как надо. Смотрел, что с чем можно смешивать, как хранить, чтобы люди не травились дымом и не разлетались на куски. Как же давно это было!

— Эм-м… Так ты зельевар? Алхимик?

— Ну… — старик помял шею, подыскивая слова. — В моём мире это звалось «инженер-химик».

— В твоём мире? — Векша вскинул бровь. — Так ты, значит, чужеземец?

— Да. Я прибыл из очень… далёкого края.

— И что же это за край такой?

— Вряд ли тебе приходилось о нём слыхивать.

— Тем больше любопытство.

Алхимик согнул колено, опёрся на него рукой.

— Я прибыл из города Праги. Из края, что зовётся Чехословакией.

— О, любопытно. И впрямь не слыхал. Что же ты у нас забыл?

— Дело в том… — алхимик помедлил. — Я здесь не по своей воле.

Векша скрестил руки на груди.

От Гробовщика он успел узнать, что Хонза был схвачен разбойниками: сбившись с дороги, тот забрёл в приют, надеясь пересидеть метель.

При старике обнаружили диковинный товар, а когда выяснилось, что Хонза владеет ремеслом алхимии, атаман велел схватить его и посадить под замок. Старик был один, да к тому же чужеземец; исчезни в этих краях, в метель, никто и не спохватится.

«М-да, не приют, а гиблое место! — поцокал языком Векша. — Кто вошёл, тот, — пуф! — пропал».

И всё же он позволил себе глумливо спросить:

— Не ты ли радовался, что не приходится мёрзнуть в сугробах за околицей?

Алхимик скорбно усмехнулся.

— У вас тут, конечно, гостеприимно, но я бы предпочёл вернуться к жене.

— О, так у тебя есть семья. Сколько же твоя жёнушка тебя дожидается?

— Тридцать два года.

— Ого! Не хочу тебя расстраивать, но не каждая женщина вытерпит такую долгую разлуку.

— Я не питаю иллюзий на этот счёт. Но перед смертью я хотел бы ещё раз увидеть её лицо. Пускай даже уже не столь юное и прелестное, каким я его помню…

— Как трогательно… Почему же ты не вернулся на родину раньше?

Хонза простуженно рассмеялся.

— Дело в том… что я здесь как раз за этим. Я прибыл сюда, чтобы вернуться домой. Хотя, откровенно говоря, мой замысел оказался не лишён недостатков, вследствие чего я оказался заключён здесь.

Векша раздражённо скривил губы.

Может, старик в действительности был безумен? Пребывание в этом болоте раскромсало его рассудок? И то, что Векша принял за след, указывающий на похитителя сундука — простое заблуждение?

На лестнице послышались шаги, и в подвал спустились монахи, несущие подносы с едой. Запахло варёной крупой и печёным луком.

— Время обеда!

По коридору прокатился звон цепей: узники зашевелились, застонали, пробуждаясь, будто звери из спячки.

Хонза, кряхтя, поднялся с соломы и, прихрамывая, подался к прутьям. Двумя руками принял протянутую ему миску каши.

— Вижу, ты здесь недавно. — Старик на мгновение задержался, встречаясь взглядом с Векшей. — И ты ещё молод. Пока не поздно, отстань от этой праздной ватаги и ступай своей дорогой. Живи честным трудом. Не губи себя понапрасну.

Векша деланно рассмеялся:

— Честным трудом… Звучит заманчиво. Да только не судьба. Куда ни сунься, люди судят не по делам, а по тому, чью кровь я в себе ношу.

Он запнулся, осознав, что сказал лишнего. Хонза горестно покачал головой:

— Люди судят, это верно. Да только не люди за тебя жить будут. Скажи лучше, сам-то ты почему веришь, что происхождение сильнее твоей воли? Почему решил, что тебе не дано жить так, как хочешь? Ведь выходит, не люди тебе путь закрыли. А ты сам перед собой ворота запер. Впрочем, что весит слово старика, сидящего за решёткой? Ступай, молодой, не стану тебя больше задерживать.

Векша покинул подземелье. Добравшись до кузни, он рассеянно поприветствовал собравшихся и незаметно швырнул пергамент с посланием в открытый жаровенный очаг.

Пока атаман раздавал приказы и прикидывал, как обойтись с пленённой чужеземкой, Векша держался в стороне и думал о своём.

Прочитанное послание от Хозяина ворочалось в голове голодной личинкой, подтачивая нутро.

— Векша! — прикрикнул Гробовщик, сидящий за столом. — Оглох, парень? Кому сказано, веди сюда девку со склада. Живей!

Векша вздрогнул, вынужденный оторваться от размышлений. Атаман обратился к нему с указанием, а он пропустил всё мимо ушей.

Натужно изображая раскаянье, Векша раскланялся и быстрым шагом покинул кузню.

***

Раздаётся лёгкий хруст, словно кто-то разгрызает сухую корку хлеба.

Включаю фонарик на телефоне, и луч света выхватывает комок шерсти на полу. Всего лишь кот, глодающий пойманную мышь рядом с бочкой. Кот выглядит крупным, у него обкусанные уши и рыжая шерсть, словно выгоревшая до соломенного на спине и боках. Кот увлечён трапезой и не обращает на меня внимания.

Сижу на мешке с зерном, безучастно наблюдая за эпизодом естественного отбора. Тяжело вздыхаю и выключаю фонарик, вновь погружаясь в темноту.

Зарядка стремительно садится. У меня с собой ни пауэрбанка, ни зарядки (в последней, впрочем, толку нет вовсе, учитывая, что в этом помещении нет ни одной розетки).

Лезу в карман, шурша курткой. Щёлкаю зажигалкой. Какое-то время заворожённо смотрю на трепещущий огонёк, прежде чем поднести к нему кончик сигареты.

Делаю затяжку.

Раздаётся скрежет замка, и дверь в кладовку со скрипом отворяется.

Не вставая с мешка, поворачиваю голову. Выдыхаю струйку дыма в стылый воздух. Руки мои трясутся, челюсть дрожит. Мне плохо удаётся держать остатки достоинства.

В памяти вспыхивают события прошлого вечера. Если тогда мне повезло, и за меня вступился Лже-Илья, то теперь…

Спустившийся в кладовку мужчина замирает на входе. По недовольному молчанию его понимаю, что он ярый противник курения.

— Хочешь? — сама не зная зачем, протягиваю пачку сигарет. Всё равно рано или поздно отберут, нет смысла цепляться до последнего.

Глаза привыкают к свету, и я узнаю того сварливого оборванца, который орал на нас возле ворот. Стрёмный тип, очень.

— Не хочешь? Ну как знаешь. — Непослушные пальцы засовывают пачку в карман. — Что вы сделали с Лже-Ильёй? Я ведь даже имени его не узнала. Убили?

Ну конечно… что ещё можно делать с человеком, которому на голову надевают мешок и которого связанным ведут непонятно куда?

Мужчина раздражённо прицыкивает и, подбоченившись, нервно чешет затылок.

— «Убили», — неожиданно вторит он и сразу выдаёт нечто сбивчивое, словно жалуясь на опостылевшие условия работы.

Затем он возвращает на меня озлобленный взгляд и, старательно хмуря брови, нервным жестом показывает встать.

— «Давай-давай», — флегматично повторяет он, и мне думается, он хочет сказать: «Некогда ждать, пока ты свою жопу с места подымешь… соларийка!»

Последнее слово «соларийка» он произносит с сардонической улыбкой, от которой мне делается не по себе.

— Дай хоть докурить… — оттягивая момент расправы, бормочу.

Однако моего «вертухая» явно поджимают сроки. Он досадливо велит мне затушить огонь и шествовать за ним.

Не двигаюсь с места. Не то чтоб я упрямлюсь, просто от страха все силы внезапно улетучиваются. Сдвинуть меня можно, только взяв в охапку.

«Вертухай» принимает моё поведение за беззастенчивую дерзость. Матерясь словами, напоминающими общепринятые славянские ругательства с корнем «ёб», он хватает меня под локоть и вынуждает встать. Выдирает из пальцев сигарету, нюхает, кривясь от отвращения, роняет на земляной пол и наступает носком, туша окурок.

Удерживая запястье, «вертухай» притягивает меня к себе и назидательно просит больше не испытывать его терпение. В темноте ощущаю запах: от него пахнет дымом, дублёной кожей и чем-то терпко-смолистым. «Вертухай» толкает меня в сторону лестницы.

И вдруг я понимаю — снаружи никого нет. Эта мысль проносится в моей голове и взрывается цветными кругами перед глазами, подобно фейерверку. Сознание предательски отключается.

Выхватываю из кармана перцовый баллончик. Палец привычно ложится на кнопку под навесной крышкой (я усердно тренировалась всё это время, сидя в этой подсобке, словно ковбой перед дуэлью). Раздаётся шипение струи, и я чувствую запах аэрозоля. В носу возникает лёгкое жжение, на глаза наворачиваются слёзы.

Кот, про которого я совсем забыла, с яростным шипением выбегает из кладовки.

Мой залитый струёй «надзиратель» страшно кричит, надсаживая горло. От этого вопля мне становится по-настоящему жутко, будто я ослепила вовсе не человека, а бешеного зверя. Прежде чем выбежать наружу, успеваю увидеть, как он складывается пополам, хватаясь за лицо.

Спотыкаясь и ощупывая стены, чтобы не упасть, взбегаю по ступеням и оказываюсь в тесном коридоре. Оказавшись наверху, порывисто оборачиваюсь, нащупываю дверь.

Дверь не запереть без ключа, но я шарю вокруг, подыскивая хоть что-нибудь, чем бы её подпереть.

Чужая ладонь с силой бьёт в дверь с противоположной стороны. Меня отшвыривает назад, едва удерживаюсь на ногах. Дверь распахивается, и я вижу руку, тянущуюся ко мне из проёма. Сперва думаю, что виной всему игра света или это мерещится мне от страха; ногти на этой руке растут, вытягиваясь в угловатые когти.

Мужчина, сгибаясь от боли, переставляет ногу на следующую ступень. Когти его левой руки скребут по дереву. Правой он по-прежнему сжимает лицо, яростно вдавливая основание ладони себе в глазницу.

— «Умереть», — хрипит он со рваной свирепостью, вскидывая взгляд. — «Захотела?»

Стою, словно прибитая к полу, не в силах отступить. Но загипнотизирована я не его безумной ухмылкой: растянутым ртом, будто он сам не понимает, хочет ли он оскалиться или расхохотаться в голос, давая волю месиву чувств.

Всё моё внимание приковано к его глазу — сплошь чёрному, словно искусственному, с узким белёсым зрачком посередине.

Уродец делает шаг, и я с визгом вскидываю перед собой перцовый баллончик, снова «нажимая на курок».

Эпизод 6. Таволга

Медовое лакомство липло к зубам.

Овод жевал, без восторга следя за ярмарочным представлением. В каждой его руке было по увесистой коврижке.

Звенел бубенец, тонко выла сопёлка. На сколоченных досках плясали скоморохи. Их одежды были все в заплатах, как в пёстрых лишаях.

— Гляди! Гляди! — смеялся кто-то за спиной.

Один из скоморохов в рогатой личине ходил по краю помоста, изображая согбенного вражбита. Он кланялся во все стороны, шептал в ладонь, а затем швырял слова в толпу, словно горсть горячих углей. Народ пугался, отступал. Разом гремел дружный хохот.

Покончив с раздачей «порчи», скоморох вступил в схватку с невидимым чудищем. Оно тянуло скомороха за волосы, пинало под зад и заставляло ползать на коленях, кряхтя и кривляясь.

«Вот же» — фыркнул Овод про себя, пережёвывая коврижку. — Высмеивают вражбитов, даже не понимая, какую пользу мы несём»!

Он облизнулся и двинулся прочь. Тем летом ему исполнилось пятнадцать лет, и он шёл твёрдо, будучи выше ростом многих взрослых мужчин.

Полуденное солнце жарило пыльные ряды с товаром, выставленным на продажу: мешки с зерном и мукой, связки баранок на верёвках, кадки с мёдом и насыпи яблок. Торговцы прятались в тени навесов; одни выкрикивали зазывные слова, другие, разморённые жарой, лишь лениво кивали прохожим.

По проходам текла людская сутолока: мужики с яркими кушаками, женщины в пёстрых сарафанах и платках и вездесущая чумазая ребятня, тащащая коврижки и орехи в меду.

В жарком воздухе тянуло квасом, дёгтем от тележных осей и дымом костров.

— А, вот ты где! — Овод узнал голос наставницы.

Хворь махала ему рукой. Наставница стояла, широко расставив ноги, уверенно, совсем не по-бабьи.

Овод с облегчением выдохнул. Он два дня ждал её под стенами города.

— У меня тут осталась… — Он приблизился и протянул было наставнице оставшееся угощение, но вдруг заметил тощую светловолосую девчонку, жмущуюся к ней, как птенец к мамкиному боку.

— А это ещё кто? — Овод глуповато раскрыл рот.

— А? А, это… — Хворь положила девчонке увесистую ладонь на голову, отчего та покачнулась. — Знакомься, это Таволга. Моя новая ученица.

— Чего?! — Овод едва не выронил коврижку в пыль.

Он вновь во все глаза уставился на девчонку. Та залилась румянцем и поспешно отвела взгляд.

— Смеяться надо мной вздумала? — обозлился Овод на наставницу.

Хворь вырвала из его руки коврижку, откусила и с наигранной обидой насупилась.

— Какой-то ты смурной. Живот от сладкого разболелся? Не стоило оставлять тебе так много денег…

— Да я!.. Да я полгода за тобой ходил, спал в грязи, чтобы ты… чтобы ты согласилась меня учить! А эту… эту соплю худосочную за два дня?!

Таволга печально свела брови, словно он её нечаянно толкнул и прошёл мимо.

— М-да, умений обходиться с женщинами у тебя никаких, погляжу. — Хворь скучающе поковыряла мизинцем в носу, скатала катышек и швырнула в пыль. — Моё упущение.

Овод вспыхнул от смущения и осознания собственной дубовости.

— Так ты не хочешь мне ничего сказать, Хворь? — он вынудил себя звучать твёрже.

Наставница состроила жалобное лицо, нагнулась и заботливо приобняла Таволгу за плечи.

— Всегда мечтала воспитывать человечью маленькую женщину! Молодые самцы твоего возраста такие… — она обвела его жестом, будто напоказ. — Легковозбудимые. Можете боднуть, укусить… С вами возиться лишний раз неохота. Не переживай, Таволга. Этот грубиян лучше, чем кажется с первого взгляда. Его легко задеть. Душа у него нежная, сама увидишь.

Таволга осмелилась поднять на Овода взгляд, и тому поневоле пришлось прикусить язык. Девчонка ведь была не виновата, что Хворь воспринимала людей за баранов и овец.

— Ты её, что, украла? — Он опомнился и принялся облизывать пальцы после коврижки. — Как же её родители?

— У неё никого нет.

— Как это? Постой… они что, все умерли?!

Таволга заломила руки, готовая разрыдаться.

— Не мог бы ты выражаться помягче? — ощетинилась Хворь.

— Помягче? Кто бы говорил… Эй, как тебя там? Прости. Я буду следить за языком. Не хотел… не хотел тебя расстраивать. Я Овод. Это моё ненастоящее имя, но… Можешь звать меня так.

— Имя… — скромно повторила Таволга, утирая рукавом слёзы.

Губы её тронула слабая улыбка, и девчонка проговорила с чужеземным говором:

— Рада встрече, Овод.

Овод заворожённо застыл. От этой улыбки нутро его порывисто сжалось, точно сердце подхлестнули плетью.

***

В неглубокой нише стены стоял проржавевший железный фонарь. Огонёк внутри слабо мерцал, оставляя на камне тусклое пятно света. Скоро он должен был погаснуть, уступив место полной, беспросветной тьме.

Овод нащупал пяткой уголок онучи, прижал к земле и дёрнул ногу. Намотка чуть съехала. Он повторил действие. Тряпка поползла вниз, сбиваясь в комок у щиколотки. Овод сдёрнул намотку со ступни, обнажая пятку.

Задумка вживить эрхву не только в руки, но и в ноги — над которой Хворь когда-то глумилась — уже не раз спасала его шею от плахи.

Овод вытянул босую ногу. Сила болезненно стянулась к ступне, просачиваясь сквозь землю и камень. Жилы тронуло холодом. Большим пальцем Овод вывел на земле знак: кривой полукруг, короткий штрих, ещё один. На миг знак тускло вспыхнул изнутри, как тлеющий уголёк, и сразу погас. Солома, что лежала рядом, стала чернеть, закручиваться. Возник тонкий язычок дыма, а за ним — махонькое синее пламя.

Овод раздул огонь и подсел к нему задом. Жар лизнул запястья. Запахло палёной кожей и жжёной пенькой. Овод отдёрнул руки, перевёл дыхание и вновь поднёс верёвку к огню. Стиснул зубы, выжидая, пока та не начнёт тлеть. Когда верёвка ослабла, он, морщась от боли, рывком освободил руки.

Кисти обгорели по краю, кожа стянулась, но пальцы слушались. Овод развязал на голове следующую верёвку, удерживающую кляп, и принялся отплёвываться.

— О-о… этому месту не хватало системы отопления, — одобрительно отозвался алхимик, сидящий в клети напротив. — Надо же! Вражбицкий огонь. Давненько я его не видывал…

Остальные заключённые заворошились, стеная и припадая к решёткам, чтобы взглянуть на разгоревшееся в их тёмном царстве серебристо-синее диво.

Овод не ответил. Он внимательно оглядывал дверь. Её держал деревянный засов в железных скобах. На одной из скоб висел кованый навесной замок. Вот только до него было не дотянуться. Овод просунул руку через решётку и прочертил знак на скобе.

Эрхва вновь откликнулась. Сила холодной струёй влезла в металл. Скоба нагрелась, будто её вынули из горна. Дерево вокруг скобы начало тлеть.

Овод встал боком и ударил плечом в дверь. Продолжал бить, пока обугленное гнездо не выдержало. Кусок доски вылетел в коридор. Путь был свободен.

— Эй! — На лестнице послышались шаги. — Что здесь происходит?

Овод прикрыл дверь и дождался, пока спустившийся со светильником монах встанет напротив.

Завидев полыхающую синим пламенем солому за его спиной, монах в ужасе округлил глаза:

— Что за?..

Овод ударил ногой дверь. Монаха задело створкой; он попятился, закрывая ушибленный нос рукой. Ударился спиной в решётку позади и застыл, схваченный высунутыми оттуда руками.

— Прошу меня простить, — вздохнул алхимик, теснее вжимая монаха спиной в прутья.

Монах закричал, попытался отмахнуться светильником, но было поздно. Овод увернулся от взмаха и рывком приблизился. Его пальцы легли монаху на лоб, прочерчивая знак.

Веки монаха дрогнули, лицо приняло вялое, осоловевшее выражение. А затем монах обмяк, погружаясь в насланный сон.

Овод отнял из его ослабевшей хватки светильник и выпрямился. Поднял взгляд на алхимика, скорбно ожидающего за решёткой.

Старик невозмутимо пожал плечами.

— Пожалуй, и мне настало время вернуться к своим делам.

— Что здесь вообще происходит?

— Ну, если говорить точно, у нас вышло стихийное, но неплохое сотрудничество.

— Я не об этом. Разве во всех богадельнях принято навязывать «помощь» и запирать людей в подвалах? С церковниками я стараюсь не связываться, так что о монастырских порядках сужу плохо.

— А, так ты об этом. Не думаю. Хотя… я нечасто бывал в подобных местах. Но, полагаю, дело скорее в том, что приют используют как прикрытие. Камышовые Свиньи. Приходилось слышать? Ватага разбойников. Они здесь зимуют.

— Хм. Это немного проясняет всю эту… кхм, щепетильную обстановку.

Овод взглянул на свободную руку. Она заметно дрожала. Эрхва под кожей пульсировала, насытившись силой.

Слишком частое обращение к вражбе через эрхву разрушало тело. Следовало приберечь знаки и впредь больше рассчитывать на собственные силы.

— Боюсь показаться навязчивым, — алхимик кашлянул, прочищая горло, — но не мог бы ты помочь мне с этим замком? Взамен я поделюсь своими изобретениями. Их держат дальше по коридору, вместе с прочей награбленной добычей.

***

Векша всегда считал женщин куда более жестокими созданиями, нежели химер.

— Сука! — Он запрокинул голову, да так сильно, что хрустнули позвонки.

Ему казалось, что сотни ос жалили его в лицо. Глаза заволокло красной пеленой. Векша упал, смачно ударившись коленями о ступени, да так, что кости жалобно задребезжали.

— Чтоб тебя в три прогиба!..

Векша попытался сделать вдох, но воздух царапнул горло. Он закашлял, зафыркал, обтирая нос ладонями. Не помогало. Глаза не открывались, слёзы текли по лицу, будто он ревел над могилой близкого родственника.

На четвереньках, ослеплённым зверем, он выскочил в коридор. Всё сливалось в один давящий проход. Векша устремился на веяние морозного сквозняка и вывалился на крыльцо. Холод на миг остудил боль. Векша спрыгнул в сугроб и принялся окунать лицо в снег снова и снова, вдавливая его в щёки, лоб, втирая в веки.

Дыхание отзывалось резью, горло нещадно саднило. Дождавшись скромного облегчения, Векша с трудом поднялся, горбясь, как будто позвоночник стал чужим. Снег таял, капал с подбородка.

Векша бросал взгляд из стороны в сторону, пытаясь собрать мир воедино. Свет резал глаза, всё двоилось, любое слабое движение сбивало с толку.

Куда? Куда запропастилась эта гнусная шельма? В голове мелькали образы расправы над ней. Отгрызть бы ей пальцы, чтобы она больше не смогла швырять ему в морду жгучее зелье! И пугать её обращением до седых волос. Или нет, лучше уж он зальёт ей это зелье в задницу. Пусть ёрзает по снегу, как собака с зудящей подхвостницей!

Векша расслышал чей-то крик и порывисто обернулся. Оскалившись, злобно рявкнул:

— Чего ещё?!

На него, оцепенев от ужаса, уставились двое монахов. Стоило Векше обернуться, как один выронил коромысло, расплескав воду, и с диким воплем ринулся прочь.

Оставшийся стоять пентюх осенил себя обережным знаком и с трясущейся челюстью пролепетал:

— Жница Божья, помилуй!

— Что не так?

Векша с тоскливым воем уставился на свою левую руку.

— Вот ведь срань! — выронил он, углядев на той вылезшие когти.

Правая рука оставалась не тронутой обращением и выглядела сносно. Стало быть, и морду, или её часть, у него перекосило так, что любо-дорого смотреть. Зрение исказилось не только из-за жгучего зелья. Потрясающе!

После каждого обращения требовалось время, чтобы тело снова приняло человечий облик. А если обращение сорвало не волей, а всплеском чувств, чистым звериным влечением — дело было совсем плохо. Такое держалось долго, вопреки всяческим стараниям.

Из конюшни выскочила потревоженная братия. Кто-то встал как вкопанный, кто-то ринулся хватать вилы.

Векша рыскал слезящимся взглядом по двору. Куда же запропастилась эта стерва? Впрочем, сейчас его должны были волновать дела посерьёзней.

Ведь он только что провалил приказ Хозяина.

От осознания произошедшего Векша зашатался. Вся его сущность колотилась от смятения. Кровь чудовища вскипала в жилах, кружа голову и понукая обращение.

В унылой попытке повлиять на обстоятельства Векша изобразил радушную улыбку. Убрав когтистую руку за спину, он помахал мужикам:

— Эй! Друзья! Чего какие морды кислые?

— Жница Божья! — вскричал Мирко, сдирая с кудлатой головы шапку. — Упырь!

— Упырь? — надулся Векша. — Да ты хоть раз в жизни живого упыря видел, вахлак?!

— Векша в упыря обратился!

— Совсем глазами обнищали?! — Векша увернулся от плотницкого топора, брошенного в него одним из ватажников. — Это ведь я!

Векша метнул взгляд на правую руку, когти и поперхнулся. Сдерживать обращение больше не имело смысла.

Искусным прыжком он вскочил поверх пустой телеги. Пустил взгляд вниз, на охнувших разбойников. Те сгрудились возле ворот в конюшню, точно овцы, глядящие на восход солнца.

— Последний раз повторяю, — Векша свирепо прищурился, — поймали тишину.

— Брысь, сволочь! — один из разбойников пригрозил ему лопатой.

И тогда прогремел взрыв. Все обернулись.

Векша вскинул взгляд. С ближайшей крыши, хлопнув крыльями, вспорхнула сова.

Эпизод 7. Грозовой узел

Прерывистое дыхание срывалось с бледных губ. Девушка металась в горячке, стиснув зубы, с отчаянной силой подавляя стоны. Одеяло под запястьями её почернело от следов крови.

Овод приблизился, опустился на дышащий мягким синим свечением мох. Протянул было руку, чтобы смахнуть с лица девушки налипшие волосы, но Таволга внезапно отпрянула, будто его прикосновение могло распалить боль.

— Не надо, — тихо взмолилась Таволга. — Не смотри… на меня.

За два оборота Хорта, что они добирались до Галлу-Дар, — обители вечного света, выжигающего мысли и лишающего сна, — Таволга достигла определённых успехов в изучении ирийского. И тем не менее речь её упорно сохраняла чужеродную огранку. Слова выходили жёсткими, словно обточенными, совсем не под стать её хрупкой, нежной внешности.

— Нужно сбить жар.

— Я… — В попытке спрятаться она накрыла сгибом локтя глаза. — Я ужасно выгляжу. Некрасиво.

Овод отстранил девичью руку. Взгляды их встретились. По вискам Таволги катились слезинки.

— Ты всегда красивая, — недовольно возразил Овод.

Таволга не успела ответить. Овод осторожно провёл мокрой тряпицей по её лбу. Получилось неуклюже и нерешительно; он помедлил и попробовал снова.

— Овод…

— Да?

— Я умру?

— Нет. Просто потерпи. Это скоро пройдёт.

— Ты тоже… так терпел?

Овод помолчал, подбирая слова. Врать он не хотел; говорить же, что вживление эрхвы в его тело прошло на редкость гладко, было явно не ко времени.

Эрхва пожирала тело Таволги, и она была не в силах её обуздать. Подобного исхода Хворь не предвидела. Может, просто отказывалась верить в это? За время, что они провели вместе, Хворь сильно привязалась к Таволге. Настолько, что, кажется, сама устрашилась этого обстоятельства.

Ещё в первые часы после вживления эрхвы Хворь предугадала, что девушка окажется не в силах справиться с преображением во вражбитку. Хворь велела Оводу стеречь Таволгу, а сама отправилась на поиски кровоцвета — редкого цветка, растущего возле подземных разломов. По словам наставницы, нектар кровоцвета был способен ослабить воздействие эрхвы.

Оводу ничего больше не оставалось, как вновь отдаться на растерзание собственной беспомощности.

Лица Хвори перед уходом было не узнать, настолько оно было искажено смятением. Овод невольно решил, что наставница специально сбежала из убежища, чтобы не видеть смерти любимицы, бросив его одного. Что это, если не предательство?

— Я кое-что тебе покажу, только не говори об этом Хвори, договорились? — переводя разговор, Овод указал на груду поклажи.

Таволга слабо кивнула.

Овод выпрямился, отошёл и принялся суетливо рыться в вещах Хвори. Наконец он нашёл, что искал: ларец из белого дерева размером с ладонь.

Увидев ларец, Таволга испуганно ахнула:

— Это… нельзя держать. Это принадлежит Хвори. Зачем?

— Видишь? — Овод показал выпуклую крышку ларца с тянущейся по ней резьбой в виде узора лозы. — Вражбицкая печать. Хворь хвасталась, что это она изобрела эту печать и её невозможно открыть ни одним из известных или забытых знаков. Так вот. Я подглядел, как она открывает эту штуку. И запомнил. Смотри.

Овод коснулся круглой вставки в центре из мутного полупрозрачного камня и медленно прочертил отворяющий знак. Ларец дрогнул, будто внутри дерева зазвучало крохотное сердцебиение. Раздался щелчок, и крышка поднялась.

Из ларца вытек свет, подобный мерцанию зимних звёзд. Вслед за светом пришли голоса, несущие созвучия, которыми некогда нарекали звенья этого мира.

Голоса звучали из прошлого, сквозь сгустившуюся ткань столетий, и от них веяло неизбежностью. Неизбежностью жизни, сменяемой смертью. И началом, что неизбежно наступало вслед за всяким концом.

Пение усиливалось, складываясь в многоголосие, ведомое гармонией древней крови. Крови альвов, существовавших задолго до.

Овод поставил ларец на моховую кочку и коснулся руки Таволги. Девушка слабо сжала его ладонь. Он устроился рядом, и они лежали, не размыкая пальцев, прислушиваясь к голосам, доносившимся из глубины веков.

Впоследствии они возьмут в привычку одалживать ларец Хвори без спроса. Обороты Хорта станут ловить редкие моменты уединения, которые с годами выльются в страстную привязанность и вслед за этим — в зачерствевшую спаянность.

И однажды, став взрослыми, они будут лежать в объятьях друг друга и Овод станет вдыхать запах тела возлюбленной, чувствуя, как вздымается её нагая грудь, и всё столь же ревностно сжимать чужую ладонь в своей.

И ларец продолжит лить песню, отгоняя тьму.

Но это окажется их последняя ночь, проведённая вместе.

***

— Это ведь…

Овод остановился. Среди разномастных плодов грабежа в хранилище обнаружился сундук, запертый на вражбицкую печать. И эта печать была ему слишком хорошо знакома. Ведь она была придумана не кем иным, как Хворью.

Вот только наставница погибла много лет назад. Из ныне живущих знанием этой печати владели только он и…

— Таволга?

Если только она не продала их заветную тайну, имея возможность извлечь личную выгоду.

Овод почувствовал себя оплёванным. Печать Хвори! Неужто Таволга пала настолько низко, что не пощадила даже память о наставнице?

— Прости? — Алхимик обернулся. — Я не расслышал.

— Тебе известно, откуда здесь этот сундук? На нём вражбицкая печать.

— Боюсь, что нет. О! Ну наконец-то. Вот и они! Моё барахло. Здесь не всё, но, полагаю, этого нам должно хватить…

Овод немного поколебался, не спуская угрюмого взгляда с печати. Стоило ли расходовать оставшиеся силы на вскрытие? Впрочем, для этого требовалось не так уж много.

Он наклонился и прислонил кончики пальцев к печати, перекрывая её вскрывающим знаком должным образом. Печать погасла, поддавшись без малейшего сопротивления.

Овод почувствовал озноб, будто коснувшись собственного прошлого, которое он столь усердно прятал за дверьми сознания.

Среди войлока и ткани в глубине сундука Овод обнаружил обёрнутый льняным платком предмет. Осторожно, боясь добавочной вражбы, Овод извлёк предмет на свет, размотал ткань да так и застыл, не веря увиденному.

Он держал в руке зубчатый диск с тремя подвижными долями. В центре удерживался полупрозрачный камень, по окрасу напоминающий мглистый лёд.

Шуд'урме. Или в переводе на ирийский — Грозовой Узел. Оводу уже доводилось видеть это приспособление альвов, когда Хворь показала ему Хранилище Покинутых Знаний.

Кому бы этот сундук ни предназначался, подобное орудие не должно было находиться в руках людей.

Овод запер сундук, завернул Грозовой Узел в зерновую рогожу и спрятал в заплечную суму, прихваченную среди прочего. Алхимик тем временем закончил рыться в коробах и разложил их содержимое поверх тряпья.

— Показывай. — Овод приблизился к нему.

— Вот, — начал алхимик деловито, — примитивные «гранаты».

Хонза указал на глиняные сосуды с рельефными бороздками для лучшего хвата. Размером они были примерно с кулаки и запечатаны смолой.

— Гранаты?.. — Овод недоумённо изломил бровь.

— Эти сосуды заполнены зажигательной смесью. Поджигаешь фитиль, бросаешь в противника. Когда сосуд разбивается, смесь загорается.

— Хм. Звучит слишком шумно. Разбойники удерживают в заложниках девушку. Мне нужно вытащить её отсюда. Она оказалась здесь по моей глупости.

— Ну… тогда бери и дымные гранаты тоже. Может сработать как отвлекающая хитрость. Если поблизости окажется твоя пани, лучше прибереги запасы. Внутри гранат металлические осколки.

Алхимик взял длинный предмет, выкованный из железа и снабжённый ложем из тёмного дерева.

Овод впервые видел подобную диковинку.

— А здесь mám doutnákovou mušketu. Повезло, что эти затейники не догадались, как его использовать. Оружие опасное — как для противника, так и для стрелка, — но более или менее рабочее. Мне помог создать его один вражбит. Но им я, пожалуй, воспользуюсь сам. Если ты, разумеется, не будешь против.

***

Сознание птицы во много раз ограниченней сознания человека. Именно поэтому долгое сопряжение с телом птицы могло оказаться гибельным для вражбита.

Таволга это знала. Как знала и то, что её человечье тело лежало мертвенно-бледным, с кровью у носа и покрасневшими белками глаз под опущенными веками. Но она не могла позволить себе разорвать связь с птицей сейчас. Сейчас, когда на земле развёртывалось такое зрелище!

С чего бы начать рассказ Хозяину?

Наверное, с того, что Векша осрамился. Напустил в штаны. Ударил в грязь лицом. Не оправдал ожиданий и, вероятно, стал очередным претендентом на роль расходного материала.

Бедный уродец. Таволге стало его по-настоящему жаль. За десяток лет Векша успел наскучить Хозяину, а достигнув предела своего преобразования, перестал представлять для него какую-либо ценность.

Да, Хозяин вложил в Векшу немало средств. Но он был слишком жаден, чтобы довольствоваться таким результатом. Нет, сами траты его не заботили. Его заботило, что вложения не окупились.

И всё-таки что же следовало упомянуть в рассказе следующим? Ах да. Овод…

Сова взмахнула крыльями и перешла в длинное плавное скольжение. Овод. Овод. Овод. О, боги! Что он здесь забыл? Почему объявился так невовремя?

Слишком сильное потрясение ударило по настоящему телу. Сова сбилась, тревожно взмахнула крыльями, заметалась из стороны в сторону. Таволга заставила себя сосредоточиться.

Скольжение преломилось: сова начала падать. Перья на концах крыльев раскрылись веером, выравнивая полёт. Таволга собралась, и сова сделала упругий взмах. Снижение прекратилось, птица снова поднялась над двором монастыря.

Взгляд её цеплялся за фигуры, мечущиеся внизу.

Двое людей — Овод в рваном плаще и заросший хрыч рядом с ним — быстро продвигались вперёд. Из оседающего дыма донеслись крики разбойников, бросившихся им навстречу:

— Катись сюда, дерьмо собачье!

Овод тенью пронёсся сквозь дым. Глухо ударило раз, другой; кто-то вскрикнул. Разбойники валились один за другим, как срезанные колосья.

Явно поддерживаемый знаком усиления, Овод со звериной, угрюмой решимостью прорубал себе путь топором и щитом.

Таволга была поражена; чувства вновь потревожили связь между человеческим и птичьим телом. Когда Овод успел стать таким? Она ведь помнила его другим. О боги, сколько же лет прошло с того дня? В её памяти он всё ещё оставался нежным юношей, багровевшим от её дерзких предложений добавить в их любовные утехи щепотку смелых новшеств.

Как же жестоко время, меняющее тех, кого память бережёт неизменными!

— Чтоб тебя собаки драли!

Таволга увидела, как атаман — кряжистый бородач в овчинном кожухе, перехваченном цветной опояской, — полоснул саблей по воздуху. Вместе со своими людьми он укрывался за повозкой, обратив её в подобие временной крепости.

— Стреляй! — драл глотку атаман. — Стреляй!

В облако дыма, где находился Овод, устремились стрелы. Таволга — нет, птица, с чьим разумом она была связана, — издала истошный крик.

Не успели лучники пустить вторую тучу стрел, как из дыма к повозке метнулась крохотная вещица. Таволга не разобрала, что это было, но стоило предмету удариться о борт, как раздался взрыв. Повозку охватило рыжим пламенем.

Таволга вспомнила слова Векши об огневом зелье. Стало быть, Овод как-то связан с похищением Грозового Узла? Но почему тогда он сражался против Камышовых Свиней? Что здесь вообще происходило?

Хозяин будет в ярости. Не пощадит никого, никого… в особенности её саму!

Ещё один предмет взмыл в воздух. Таволга различила глиняную бутыль. Бутыль разбилась оземь, и пространство вокруг лучников заволокло смрадным дымом.

Овод ринулся в наступление. Вновь послышались горестные вопли, звон стали и скрежет ударов о дерево.

Таволга отвела взгляд. На другом конце двора, возле ворот, Векша уже заканчивал с разбойниками, осмелившимися встать у него на пути. Везением полукровок был обделён, но ловок настолько, что мороз шёл по коже.

Кто-то из монахов бил в сигнальный колокол. Его грохот волнами накатывал поверх побоища. Таволга едва не обезумела от звона и с трудом подавила желание взмыть выше.

И тогда Таволга заметила ещё одну фигурку, пытавшуюся открыть калитку в главных воротах. Ну конечно! Та темноволосая замарашка, что была вместе с Оводом. Что она делала? Неужели пыталась взломать калитку и сбежать? Она что, из тех юродивых, кого подбирают из жалости?

Таволга развернулась и пошла на второй круг.

Старик, сопровождавший Овода, держался позади. Прятался за углом и судорожно возился с чем-то в руках. Таволга решила, что больше её ничем было не удивить. Но она просчиталась. Старик держал не что иное, как мушкет! Или нечто очень на него похожее. Таволга определённо не разбиралась в стрелковом оружии, но «огнестрел» распознать была ещё в состоянии.

Сова едва не врезалась в церковный шпиль.

— Готовься, сукин ты сын! Все потроха твои в свинские помои спущу! — взревел атаман, принимая из рук ватажника щит.

Овод пошёл в бой первым, пружиня шаг и держа перед собой щит. Атаман принялся уходить по дуге, выжидая. Но вдруг гаркнул и низко рубанул, метя в руку. Овод подставил щит. Сабля атамана скользнула по кожаной обтяжке, звякнула о железный обод.

Таволга увидела, как один из лучников прицелился.

Овод саданул противника щитом. Атаман отскочил, разрывая дистанцию.

Ветер рванул перья. Таволга издала свирепый крик и, выставив когти, обрушилась на голову лучника. Когти вонзились в плоть. Лучник завизжал, подобно жалкой мыши в момент гибели.

Таволга ударила его клювом в глаз, зашипела, а затем хлопнула крыльями и снова взмыла в воздух.

— Тварь сверху! — раздался чей-то сиплый голос. — Стреляй! Сбей её! Сбей эту суку!

Птица устремлялась вверх. Зрачки сузились, и мир стал до боли чётким. Белёсое солнце висело совсем низко, объятое серебристым ореолом, от которого по всему небу разливался свет. И мир вокруг из-за этого казался обесцвеченным, словно старая фотография на солнце…

Фотография. Как же давно она не вспоминала этого слова!

Прежде чем ледяной наконечник стрелы разорвал крыло, войдя мягко, как нож в податливую кору, Таволга успела выудить из памяти отчётливое воспоминание.

Она словно воочию узрела перед собой увесистый альбом. И фотографию, снятую на цветную негативную плёнку.

И надпись карандашом: «Кристина (7 лет) и бабушка Илзе, г. Рига».

Эпизод 8. Разными дорогами

Собака захлёбывалась лаем, бряцая цепью.

Векша грязно выругался.

— И что вы теперь предлагаете мне делать, а?

Никто не ответил. Убиенные ватажники лежали, обнимая мёрзлую землю. Кровь пятнала тропу.

Векша покосился в сторону. Вражбит — как ни странно, а это был именно он — схлестнулся в поединке с атаманом.

Откуда ни возьмись с неба рухнула серо-бурая птица. Она раскровенила одному из лучников лицо и взмыла прочь.

Векша цыкнул. В груди заворочалась обида на Таволгу. С чего ей было помогать этому треклятому вражбиту, когда он сам, между прочим, нуждался в подмоге?

— Да посрать! — огрызнулся Векша и быстрым шагом устремился вон.

Ещё было не поздно свалить всю вину на вражбита. Мол, это он явился сюда непонятно откуда и похерил всю затею Хозяина.

Векша обернулся, вспомнив о соларийке. Та пряталась в караульной нише, поджидая, пока дающие дёру ватажники отопрут ворота.

Раздался глухой удар откинутого бруса. Ворота поползли в разные стороны. Кто-то вырвался верхом: лошадь заартачилась, затем пошла рысью. Следом, спотыкаясь и теряя на бегу шапки, бросились пешие.

Векша ядовито сплюнул в снег. Нет, соларийкой он займётся позднее. Сейчас было необходимо сделать всё, чтобы хоть на пядь выползти из сомкнувшейся на нём жопы.

Вражбит поверг атамана ударом топора между шапкой и воротом кожуха. Атаман осел, щит выпал на рыхлый снег. Наступило затишье. Вражбит остался стоять над поверженным атаманом, тяжело дыша. Видимо, победа не принесла ему ни радости, ни облегчения. Тень сожаления накрыла его размашистым крылом лишь на мгновение, прежде чем сделать взмах и раствориться в воздухе.

Векша приблизился.

— Остынь, — резко ответил он на движение вражбита. — Я не собираюсь с тобой елдаками мериться.

Вражбит отмёл удивление.

— Неужели ты?..

— Не упырь, — с раздражением оборвал его Векша, подбоченившись. — И не смей меня так называть, иначе нам всё же придётся помять друг другу бока. Учти, сдерживаться я не собираюсь.

— Ты альв?

Векша вздрогнул, как от пощёчины.

— О, так тебе известно, как выглядят альвы? — он с напускным равнодушием кивнул. — Любопытная же у тебя была жизнь.

— Ты был знаком… с Хворью?

— Чего? Какая ещё хворь? Слушай, приятель, мне некогда. И тебе, полагаю, тоже стоит топать отсюда, да поскорее, пока кто-нибудь не угнал твою лошадь. И да, к слову сказать… твоя вдовушка только что выбежала за ворота. Если она тебе ещё нужна, то поторапливайся. Зима нынче злая, волки всё чаще суются выползти из леса. Сам понимаешь. Да и ты, как погляжу… вот-вот кончишься.

Вражбит с готовностью выставил перед собой щит, будто Векша учуял его уязвимое место.

— Я же сказал, — с нажимом повторил Векша, — что тороплюсь. Ступай, дурень. И давай больше никогда не пересекаться, устроит?

Вражбит стоял, прижимая локоть к боку. Он был ранен, и, насколько мог судить Векша, довольно серьёзно.

— Устроит, — насилу изрёк вражбит.

— Тогда бывай. — Векша махнул рукой и побрёл прочь.

Он замедлил шаг возле разрубленных останков совы. Повсюду пестрели перья, их вяло размётывал ветер.

Векша шмыгнул носом. Он был уверен, что Таволга успела разорвать связь с птицей и была жива. Но птицу было сильно жаль. Совы ему нравились.

Затаившиеся по углам насельники монастыря даже не думали преграждать дорогу. Единожды какой-то веснушчатый юнец попытался выплеснуть на Векшу освящённую воду из ведра, но тут же получил по башке поленом.

Гробовщика он отыскал в молельне прячущимся за алтарём. Завидев приблизившегося «страшилу», Гробовщик затрясся от ужаса и принялся обороняться кадилом.

— Прочь! Изыди!

— Не кипятись. — Векша потёр тыльной стороной ладони взмокший лоб. — Мне просто нужны ключи от подземелья.

— Ч-что?..

— Клю-чи.

— На кой ляд тебе ключи?

— Хочу запереть себя во благо человечества.

— Что, правда?..

— Гробовщик, мать твою, не испытывай моё терпение.

— Что ж… — Гробовщик, немного успокоившись, снял с пояса бряцающую связку и положил на алтарь. — Забирай. Не сказать, чтобы они мне были сильно нужны. Векша, а ты… как это с тобой такое стало? М?

Векша оглядел на себе измаранную одежду.

— Да, баня бы мне не помешала… но сейчас как-то некогда.

— Да я ж не об этом. Кто тебя в упыря-то обратил? Или ты таким всегда был, а скрывал? Жница Божья! Первый раз такую херню в глаза зрю!

Векша помолчал, взвешивая ответ. Гробовщик, к его удивлению, внезапно сделался спокойнее, перестал трястись и теперь с ребячливым любопытством таращился на его когтистые руки.

— Я. Не. Упырь.

— А кто же тогда? Коровка-богомолка?

Векша неожиданно для самого себя прыснул со смеха. Эх, старый добрый Гробовщик!

— Тебе приходилось слыхать об альвах?

— Альвах? — Гробовщик старательно наморщился, шевеля мозгами. — Ясен пень!

— Ну и что тебе о них известно?

Гробовщик судорожно сглотнул.

— Ну, что это некий народ, существующий между миром людей и миром мёртвых. Живут они в курганах, пряча в них своё проклятое золото. Могут похищать детей, подменяя их подменышами. При должном уважении могут и облагодетельствовать, но… чаще гневаются и насылают на людей жуткие проклятия. Стало быть, ты?..

— Ну-ну, не делай такое лицо! Я альв только наполовину. Наполовину человек, наполовину существо, которое лучше не гневить. Вот только золота от папаши-урода мне не досталось, увы. Быть может, это всего лишь выдумка. Про золото. Иначе мне бы причиталась хоть какая-то доля.

— Хм, — Гробовщик учтиво кивнул. — Действительно прискорбно. И за тебя, и за твою матушку. Тяжело ей, верно, пришлось растить такое чудо. Ты меня, молодой, прости. Но выглядишь ты хуже, чем говно из-под снега.

— А от тебя несёт мочой.

— Ну это хотя бы дело поправимое, да и неудивительно! Ты как сюда вошёл, я тут же и обоссался со страху. Вон, поглядись в наполированную утварь. Поди, у самого по ляхам потечёт.

Векша горестно вздохнул, взвесил в ладони связку ключей.

— И чего я тут с тобой лясы точу? Бывай, Гробовщик!

— Бывай… — Гробовщик осенил себя обережным знамением.

Векша вышел из молельни.

Ветер завывал возле распахнутых дверей, ведущих в трапезную. Векша прошёл мимо и свернул к поварням. Поджарый дворовый кот, завидев его, изогнулся дугой и издал воинственное шипение. Векша ответил ему похожим звуком, и зверёк прыснул наутёк.

Когда Векша спустился в подземелье, подсвечивая путь светильником, его взгляд зацепился за взломанную дверь.

Любопытно, как вражбиту удалось выбраться? Вероятно, елдаком знак вражбицкий чертил, не иначе.

Векша вошёл на склад да так и застыл. Чутьё подсказывало, что сейчас его ждал очередной кот в мешке. Всюду были разбросаны следы чьего-то грабительского пребывания.

Ощущая тревогу, Векша отыскал нужный сундук и с облегчением выдохнул. Печать была цела. Векша сердито вскрыл её и заглянул внутрь. Опустил светильник, вглядываясь в ворох тряпья. Сердце пропустило удар. Векша сердито окунул руку вглубь и принялся шарить из стороны в сторону.

— Давай же, — распаляясь, заурчал он. — Ну?!

Но сундук предательски оставался пуст.

***

Из груди вырывается хриплое дыхание, застывает облаком пара, окутывающим лицо.

Сбавляю бег.

Скит скрылся за холмом и чередой голых, залепленных снегом деревьев. Над головой переплетаются тёмные ветки, и с них время от времени перепархивают птицы, пугая шорохами и хрустом коры.

Перехожу на неуклюжий шаг. Сердце стучит так рьяно, что я вот-вот потеряю сознание. Обмёрзшие пальцы сжимают телефон с включённым экраном. Но значка связи по-прежнему нет. Лезу свободной рукой в карман за шапкой. Шапки там нет тоже. Наверное, я потеряла её, когда пыталась выбраться на волю.

Поднявшийся ветер шевелит мачтовые стволы сосен. Со всех сторон поднимается жуткий вой, перемешивающийся со стонами деревьев. Кручусь на месте, нервно всматриваясь вдаль. Мне всё ещё кажется, что тот мужчина… нет, тот жуткий урод с чёрными глазами и когтистой лапой мчит по моему следу.

Сработавший перцовый баллончик придаёт уверенности, и я хватаю его, с готовностью подкладывая палец под крышку. Лишь бы этот урод не спрыгнул на меня с дерева, как какой-нибудь киношный ниндзя!

Даже не замечаю, что дышу хрипло и с трудом. И вовсе не от долгого бега. От бешеного выброса адреналина всё тело трясётся, будто я слишком долго провела на морозе.

Слышу снежный хруст и ржущий хрип, подскакиваю на месте. Из-за холма показывается серая кобылка. Вслед за ней гнедая, с подпалиной на морде. Всадники приближаются, и я узнаю в одном из них Лже-Илью.

Бежать бессмысленно, и я напряжённо жду, пока всадники подъедут. Но внезапно Лже-Илья кренится вбок и выскальзывает из седла, окунаясь головой в сугроб. Второй всадник натягивает поводья, кричит: «Тпру-у!»

Лже-Илья не шевелится. Старик спешивается с гнедой лошади и с глухой руганью устремляется к выпавшему на подмогу. Приближаюсь следом, вот только колени мои стыдливо дрожат.

— Эй? — судорожно сглатываю ком в горле. — В чём дело?

Старик переворачивает Лже-Илью, и я вижу следы крови, въедающиеся в снег. Время замедляет темп. Я перевожу взгляд на Лже-Илью, на его бледное лицо и полузакрытые глаза. Одежда на груди и вся левая рука тёмные от набежавшей крови.

Старик сдирает с себя плащ, комкает и начинает втискивать его Лже-Илье в подмышку. Затем бросает строгий взгляд на меня и решительно просит что-то подать.

— Я не… не понимаю.

Внезапно лицо старика искажается от удивления.

— To snad není pravda!

— Правда?

— Русская?

Ошеломлённо молчу, старательно вынуждая свой мозг работать.

— Русская? — угрожающе повторяет старик.

— Да…

— Sakra! Москва и сюда добраться!

— Я не из Москвы…

— Я учить русский в школа, — он указывает рукой на Лже-Илью. — Pojď sem! Tlač sem, tlač! Иди. Иди, помощь! Musíme zastavit tu krev! Кровь. Кровь, понимать?

— П-понимаю…

Падаю коленями в снег. Старик кладёт мои руки поверх плаща и показывает давить сверху. В нос ударяет густой запах крови, в голове мутится.

Старик что-то бормочет, ворошась рядом на снегу. Достаёт ремень, начинает вязать Лже-Илье руку. Но мир перед глазами полыхает цветными кругами, и в этих всполохах я пытаюсь просто не потерять из виду его лицо.

Лицо Ильи.

Срываюсь и начинаю реветь.

— Přestaň řvát! — пыхтит старик.

— Илья…

Сжимаю озябшие пальцы, побелевшие на морозе.

— Илья, пожалуйста… — Касаюсь его воротника и склоняюсь ближе. — Даже если это сон… пожалуйста, не надо. Открой глаза. Ты не можешь снова умереть. Не по-настоящему.

Старик дёргает меня за руку, но я не реагирую. Непослушные пальцы скользят по лицу Ильи. Оглаживаю его бровь, касаюсь виска.

— Ты не можешь… Пожалуйста, не бросай меня. Не бросай вот так. Не бросай снова. Я не выдержу.

Теперь, когда напряжение сошло с его лица, а взгляд исчез под опущенными веками, я наконец узнаю в нём Илью. Именно таким я его помнила. Именно таким.

Кажется, мои настойчивые попытки растормошить его не проходят впустую. Лже-Илья морщится, будто мои стенания будят его ранним утром на ненавистную работу.

— Илья!

Лже-Илья размыкает веки. Расфокусированный взгляд блуждает из стороны в сторону.

— Ох-х… — хрипит он, пытаясь пошевелить рукой.

Старик что-то бормочет. Лже-Илья кивает в ответ и переводит взгляд на меня. Начинает задумчиво изучать моё лицо, точно пытаясь вспомнить, кем я ему прихожусь.

— Дурак! — Поспешно вытираю слёзы. — Я не… я не разрешала тебе снова умирать! Ты меня понял? Вот очнёшься окончательно — прибью!

Нашариваю его ладонь и крепко сжимаю, старательно делая вид, что всё под контролем. Но вдруг замечаю: пальцы у него какие-то странные. Мизинец и безымянный обрублены почти до половины фаланг. Прежде Лже-Илья носил жуткие панцирные рукавицы с шипами, и увечье оставалось незаметным.

— Держись, — мямлю растерянно. — И не вздумай помирать. Не прощу! Ни за что и никогда, если снова помрёшь.

Лже-Илья пытается высвободить руку, но я не отпускаю. Тогда он покорно вздыхает и обращается к старику. Тот вытаскивает плащ из-под его руки, раздвигает взмокшую, липнущую к телу ткань и снова досадливо бормочет. Лже-Илья сгибает свободную руку и касается раны пальцем. Потом, тем же пальцем, выводит странный знак. Сгустки крови вспыхивают изнутри тусклым свечением и начинают пузыриться.

Ойкаю от боли. Лже-Илья сжимает мою ладонь, явно намереваясь переломать мне пальцы. Теперь-то я понимаю, почему он хотел, чтобы я отпустила.

М-да. Сама напросилась, дура!

В нос ударяет запах палёной плоти.

— Это… — с трудом подбирая слова чужого, давно забытого языка, произносит старик. — Сила. Они брать сила мира. И сила использовать. Понимать?

— Он себя что, паяльником прижёг?!

— Вражба.

Когда «вражба» перестаёт опалять рану, Лже-Илья немного успокаивается и обмякает. Просит дать ему передышку, прежде чем попытаться взобраться в седло.

— Нам нужно вызвать скорую. — Решительно встаю. — Вы знаете, где можно поймать связь? У вас есть с собой телефон?

Старик косится на меня как на сумасшедшую.

— Телефон?

— Да, а то мой не ловит. Совсем ничего, видите?

Показываю ему экран телефона.

— Что это? — старик с опаской таращится на мой гаджет.

— Что? Теле… — я осекаюсь. — Простите, а как вас зовут? Вы вообще кто?

— Ян Новак. Чехословакия. Звать просто Хонза — можно.

Ослабевшие пальцы выпускают телефон. К счастью, он приземляется в мягкий снег.

— Чехословакия?

— Да.

Нет, мой кошмар не закончился.

— Вы ведь… вы ведь знаете, что Чехословакия официально распалась?

Хонза скептически разглядывает мою куртку.

— Распалась? Извини, soudružka. Плохо понимать. Я быть здесь třicet tři года.

Перевожу взгляд на Лже-Илью. Кажется, он успел вновь потерять сознание. Мне хочется рухнуть рядом с ним. Я пытаюсь это сделать, очень старательно пытаюсь.

Но у меня всё же не выходит.

***

— Ты спала с ним?

Овод ощущал себя ползущим по снегу. Истекающим кровью от скверной раны, в темноте, пытающимся из последних сил отыскать свет.

— Да, — Таволга отвела взгляд.

Овод ждал, что пол под их ногами треснет. Но ничего не происходило — снаружи. Так же потрескивала лучина на столе. Тяжеловесные ряды книгохранилища хранили гробовое молчание.

В сухом воздухе витала пыль, оседая в лёгких. Под потолком ползали тени.

Овод не двигался. Так и стоял перед полками, держа книгу. Что следовало делать в таких обстоятельствах? Кричать, обзывать любовь всей его жизни дешёвой потаскухой? Скидывать книги на пол или?..

Овод не знал. Хворь не научила. За все те года, пока они странствовали вместе, и словом не обмолвилась, что подобное могло произойти в его жизни. Но ныне наставница была мертва. И ему предстояло продолжать свой путь вслепую.

— Можешь ударить меня… — голос Таволги дрожал, переходя в жалобный скулёж. — Бей, я не стану противиться.

— Думаешь, от этого мне станет легче? — Овод с усилием посмотрел Таволге в лицо.

Её заплаканные голубовато-серые глаза больше не будили в нём ничего, кроме отвращения. Как же быстро… как же быстро в нём вымерло то, что он считал любовью. А может, он и вовсе ошибся? И любви той никогда и не существовало?

Таволга в отчаянии прижала руки к груди; пальцы её скользнули по стоячему воротнику дорогого наряда, точно она пыталась сдёрнуть с себя ошейник.

— Если это хоть как-то… поможет тебе простить меня.

— Простить? — Он обернулся. — С чего ты решила, что я окажусь в состоянии?..

Таволга спрятала лицо в ладонях.

— Что же я наделала, Овод?

— Не знаю. Ты мне скажи.

Она свирепо сорвала с себя бусы из лазоревого камня. Подарок новообретённого хозяина. Хозяина, купившего её тело и душу богатыми нарядами и редкими драгоценностями.

Нить порвалась, и бусины рассыпались по полу.

Продала его за дорогие цацки? Нет, дело было в другом. Овод счёл себя глупцом за то, что не придал своему чутью значения раньше.

Таволге здесь было самое место. Среди чужого богатства, лжи и поиска знаний, что шли наперекор всякой совести.

— Я… я сделаю всё, что захочешь. — Она бросилась к нему. — Давай сбежим. Уйдём, как ты и хотел! Я была не права. Нам здесь не место. Овод? Взгляни на меня, прошу. Нет, не отворачивайся… скажи хоть что-нибудь!

Овод сдержанно поставил книгу обратно на полку. Взгляд его замер на подрагивающей руке. Неужели снова? Нет. Не любовь, не злость туманили мысли. А скверная, незыблемая жалость к себе. Абсолютная беспомощность. Беспомощность за то, что он ничего не мог изменить.

— Мне нужно побыть одному.

— Нет, стой! — Таволга схватила его за рукав. — Поговори со мной. Поговори сейчас! Я не выдержу, если ты так уйдёшь…

Он мягко снял её руку со своего предплечья.

Нет, у него и в мыслях не было делать ей больно. Они прожили бок о бок много лет; он любил её, по-настоящему, и берёг, как умел. Разве можно в порыве собственной агонии оттолкнуть её резким движением? Рука на такое не поднимется. И без того по глазам её можно было прочесть, как она истязала себя виной до полуобморока.

— Не ходи за мной, Таволга.

Нет, виноватых здесь не было. Всего лишь пришла пора расходиться каждому своей дорогой.

Эпизод 9. Бобровый хвост

Наказная грамота, данная городовому воеводе и скреплённая печатью наместника

В связи с участившимися грабежами на Черноборской стороне и нападениями на проезжих людей, предписано усилить патрули по большаку и вести запись каждого объезда.

Сечень, день пятый.

Зима 243 пред Исходом Великого Счёта

(Записи со сторожевого объезда по Черноборскому большаку)

Сия запись составлена писцом городского приказа Баламутом по речам головного дозорщика сторожевого разъезда Сбыслава У.

В обозначенный день отряд выехал от городских ворот на дорогу Черноборского большака до Лиховской заставы у брода и осмотра окольных лесов. Разъезд следовал установленным порядком.

По мере продвижения оглядывали дороги, просеки и перелески, проверяли след саней и конный, а также пешие вблизи бродов и спуски с большака.

Встречных расспрашивали о цели следования и направлении движения. Подозрительные примечались по внешнему виду и составу.

К исходу дня вблизи просеки из леса навстречу дозору вышли люди. Они просили у дозора помощи. С ними имелся раненый.

Среди людей тех был мужчина, представившийся чужеземным торговцем. По виду около пятидесяти лет. Внешность: седые волосы до плеч, осунувшееся лицо. Ветхая одежда и плащ среднего городского достатка, по ткани и шитью не сходящийся с прочим нарядом.

Вместе с ним шла женщина, по возрасту между двадцатью и тридцатью, представленная как его дочь. Речи ирийской не разумеет, отвечала через отца. Одежда чужеземная: носила портки. Сочтено за знак иноземства.

С ними числился и муж указанной женщины — раненый. Рана, по словам торговца, получена «от лихих людей на дороге». Состояние пострадавшего — слабое, однако речь внятная.

По всем приметам люди оные показались дозору подозрительными, однако доказательств вины не имелось; их сопроводили под охраной к городу…

***

Векша смял пергамент и швырнул его писарю в лицо.

— Ну и где их искать?! — залаял он и ударил ладонью по столу, да так сильно, что перевернулась чернильница.

Сутулый писарь затрясся, вскинул руки с обгрызенными ногтями в жалкой попытке защитить свою голову с редеющими на макушке волосами. Сальные пряди липли к его вспотевшим вискам.

— Я не… я не знаю! — писарь втянул шею в плечи и сощурил подслеповатые глаза, будто старательно пытаясь разобрать мелкий почерк.

Векша склонился над столом, вгоняя писаря в приступ одним своим немигающим взглядом.

Лицо Векши закрывала кожаная скоморошья маска, морщинистая до отвращения. У маски были изогнутые прорези глаз и серповидная улыбка с зубами, вырезанными в виде звериной челюсти.

Векша выкрал маску накануне у странствующей труппы.

— Так узнай.

— Д-да… умоляю, сейчас. — Писарь принялся рыться в стопке книг и караульных записей. — Должно быть где-то здесь… должно…

Векша не шевелился, обратившись в глыбу. Его тело было напряжено, он был готов зашипеть и рывком напасть на писаря, чтобы отгрызть ему нос.

— В-вот… — писарь протянул раскрытую книжицу. — Здесь сказано…

— Дай сюда.

Векша вырвал книжицу и быстро пробежал взглядом по строкам.

После того как дозорные доставили торговца с его родными в город, их расспросили в сторожевой башне. Выяснив подробности разбойничьего нападения и убедившись, что опасности чужеземцы не несут, было принято решение их отпустить, велев отметиться у стражи, если вздумают уйти из города. А также дать знать, где обоснуются в ближайшие дни…

— Корчма «Бобровый хвост», — с укором прочёл Векша вслух. — Значит, вот где они засели. Как мне туда пройти?

— Это в посаде, за стеной. — Писарь округлёнными глазами наблюдал за тем, как Векша жжёт записи.

Покончив с делом, Векша приблизился к открытой ставне и высунулся наружу, проверяя стражу у ворот. Затем поставил ногу на подоконник, но вдруг опомнился и обернулся, глядя на писаря с показной строгостью:

— Ты ведь не забыл наш уговор? — недвусмысленно протянул Векша.

— Д-да… то есть н-нет, господин. Клянусь, я буду нем как рыба!

— Вот и славно. Не люблю ходить туда-сюда, понимаешь?

— Д-да, разумеется…

— Ну, бывай.

Векша схватился за верёвку, свисающую с крыши, и перекинул своё тело через подоконник.

***

— Ложка. — Кладу прибор на стол. — И… эм-м… Чашка?

Овод дожёвывает кусок отварного мяса, который он снял зубами с ножа.

— Нет, это тарелка, — спокойно поправляет он. — Чашка — это чашка.

— Твою ж! — Заправляю волосы за ухо нервным жестом. — А это разве не тарелка?!

— Это ковш.

Закрываю лицо руками, поставив локти на край стола. Пережидаю пару мучительных секунд, борясь с клокочущей в груди яростью. Не то чтобы язык этого мира, вернее «княжества», мерзок. Просто мозг мой противится осознанию, что я вынуждена находиться там, где не желаю.

Однако другого выхода я не вижу. Надо учить язык и интегрироваться, иначе мне просто-напросто не выжить. Мучить чеха и дальше чересчур совестно.

Поскольку моя зрительная память работает лучше, чем запоминание на слух, дело двигается со скоростью контуженной черепахи.

С горем пополам выучиваю фразы: «Добрый день», «спасибо», «пожалуйста», «сколько стоит», ну и коронную: «плохо говорю по-ирийски, спросите моего мужа или отца». Прикрываться подставными родственниками гораздо безопаснее, чем говорить правду.

И вот я делаю глубокий вдох и выдох. Отнимаю руки от лица и горестно гляжу на Овода. Вражбит сидит напротив и ест. Почуяв мой взгляд, он отвлекается от тарелки.

Сидим какое-то время молча, не прерывая зрительного контакта.

За эти два дня Овод успел немного прийти в себя после ранения.

В первый наш вечер пребывания в «Бобровом хвосте», пока Овод валялся на лавке, набираясь сил под попоной, пропахшей навозом и конским потом, он принимал непосредственное участие в нашем разговоре с Хонзой.

Не церемонясь, чех изложил мне всю патовость ситуации.

В «оном мире» существовали некие «альвы». Древняя цивилизация, изобрётшая колдовские устройства для перемещения. Но «альвы» вымерли, а устройства «вышли из строя», породив неконтролируемую аномалию. Эта стерва и являлась виновницей того, что людей из другого мира засасывало сюда.

Однако на мои вопросы, чем именно руководствуется эта стервозная аномалия, а Овод так похож на Илью, Хонза лишь пожал плечами.

Чех провёл в этом мире тридцать три года, по крупицам собирая всевозможные знания, но многое по-прежнему оставалось для него загадкой. Справиться в одиночку с подобными раскопками прошлого, да ещё и в чужом мире, в эпоху средневековья, было и вправду гигантской задачей.

— Как же… как же вы здесь выжили? — Я слепо глядела на горящую лучину, вдетую в железный светец на столе.

— Počkej, uvidíš, — без улыбки отвечал Хонза, затягиваясь сигаретой из моей пачки.

— Вы отыскали способ вернуться?

— И да, и нет. Naděje mě opustila. Я решил se vrátit k té staré věži. В начало, чтобы искать и находить ответ.

— К старой… вежи?

Хонза поднял одну руку вертикально вверх.

— Башня! — отгадала я. — Так вы тоже переместились к ней?

— Да, а как нет? Башня есть mechanismus.

Хонза выглядел измученным, поэтому понимать его становилось всё сложнее. Я попыталась вручить чеху последнюю сигарету, но он покачал головой:

— Poslední cigáro přináší smůlu.

Овод на своём месте зашевелился, чем привлёк наше внимание. Он вполголоса спросил о чём-то Хонзу. Тот сделал затяжку, нахмурился сильнее прежнего. Затем они обменялись несколькими репликами, и Хонза вяло перевёл мне следующее:

— Zdá se... Твой приятель говорит, он знать… знал живого альва.

— Можно поподробнее? — напряглась я.

— Кто есть… кто был твой Илья?

Мой Илья. Как же странно это звучало в этой театральной обстановке.

Я достала из кармана сотовый телефон, открыла галерею с фотографиями. Хонза встал из-за стола и приблизился ко мне, с любопытством и опаской поглядывая на мой гаджет.

— Телефон. Можно?

Я кивнула и показала ему фотографию. Хонза осторожно, боясь обжечься, двумя руками принял гаджет и выпрямился.

— Bože! — выдохнул он.

— Это фотография.

— Ano, фотография… помнить. — Лица его коснулась тень затаённой ревности. — Но я много пропустить.

Хонза показал телефон Оводу. Я специально отвернулась, чтобы не видеть выражения его лица.

Овод долго молчал. Наконец сказал что-то наподобие:

— «Ясно».

Хонза вернул мне телефон. Экран померк, скрыв селфи, где я смущённо смеялась, а Илья прижимался сверху к моей голове подбородком, влезая в кадр без приглашения. Фотография была сделана на дне рождения одного из наших общих друзей в боулинге.

Последняя наша совместная фотография. Мы ведь даже съехаться на одну квартиру не успели…

Я смахнула краем рукава слёзы и покосилась на Овода. Тот о чём-то старательно размышлял, посматривая на потолок.

Мне стало обидно, что он отреагировал так холодно. Хотя чего я ожидала? Что он вскочит и, перебарывая боль, ринется припадать к моим ногам? Обольётся слезами и скажет, что он тот Илья, которого я знала? Что ему просто отшибло память и теперь он меня вспомнил?

Я встретилась взглядом с Хонзой.

— Он точно не Илья? — я огласила вопрос в сотый раз, в надежде на чудо.

Мне ответил Овод. Правда, я не поняла его слов, и мне пришлось ждать разъяснения от Хонзы.

— Нет, он не есть Илья. Разный человек. Ale to může být spojeno. Нельзя узнать. Альвы умерли. Nemám koho спросить. Понимаешь?

— Но вы же сами сказали, что он знал какого-то там альва! Или я вас не понимаю? Повторите, пожалуйста.

— Živého альва встретить сейчас — velmi vzácné. Редко можно. Я сам viděl альва jen jednou. Шёл сам с экспедицией под землю. Там я узнавать много того, что говорить сейчас.

Хонза помолчал, о чём-то обеспокоенно размышляя.

— Но может быть человек из klášter. Он может знать что-то. Он может сам альв или что-то srodné.

Я невольно стиснула пальцы. Какой ещё человек? Не про того ли урода говорил Хонза, которому достался спрей в харю? Так вот как выглядят альвы. Бледная кожа, чёрные глаза навыкате, чёрные когти. Хотя пучеглазым взгляд его казался и раньше. Возможно, это уже часть его природного обаяния.

Под ложечкой противно засосало. Всё равно что увидеть труп, который не ожидаешь встретить. Однажды в детстве я испытывала подобное ощущение, когда шла в школу и увидела, как полиция ограждала место смерти какой-то женщины, выпавшей из окна.

— Твой друг… — Хонза старательно потёр закопчённый лоб, — Может некто… некто из его семья попадать в этот мир. Приносить детей. Могут ли быть příbuzní?

— Имеете в виду, что кто-то из его предков попал сюда?

Хонза кивнул.

Я скорбно помолчала. С родными Ильи мы были почти не знакомы, они жили в другом городе. Но, кажется, его дед пропал без вести на фронте.

— Мне нужно выяснить наверняка, — я мотнула головой, распутывая неразбериху мыслей. — Это ведь всё между собой связано, да?

Я снова покосилась на Овода. Он выглядел в точности как Илья, но сильно измотанный. Хотя, если повспоминать, и сам Илья после рабочих дежурств выглядел старше своего возраста. Отличался разве что нос. У Овода он был покрупнее, с заметной горбинкой.

Раздеть бы этого самозванца и сверить родинки. Правда, расположения родинок я не помнила вовсе. Да и со стороны это выглядело бы как попытка варварского домогательства.

— Что такое «Галлу-Дар»? — спросила я у Хонзы время спустя.

По обрывкам разговора я заподозрила, что они сговариваются о чём-то втайне от меня.

— Эм-м… ничего такого, — Хонза квёло изобразил скуку. — Маленькое место в городе.

— М-м, — я сделала вид, что поверила. — Ясно.

Позже я спустилась в корчму и спросила о Галлу-Дар у хозяйки. Та лишь озадаченно поскребла затылок и покачала головой.

Значит, эти двое меня обманывали, и доверять нельзя было даже им! Подло. Но выводы я сделала.

И вот сейчас мы сидим с Оводом наедине в купленной на ночь коморке на втором этаже, доедая остатки обеда. Я пытаюсь не тратить времени впустую и пополняю словарный запас, Овод же — вероятно, от несносной скуки — развлекает меня своим участием.

Ну разумеется, он не Илья. Илья бы ни за что не стал ничего от меня скрывать! И был куда разговорчивее: часто разбавлял затянувшееся молчание улыбкой или шуткой. А эта его неудачная копия сидит с таким видом, будто попала на панихиду.

Решительно встаю из-за стола. Овод перестаёт жевать, пристально наблюдая за тем, что я собираюсь сделать. Подхожу и кладу ладони ему на лицо, поворачиваю голову к себе.

Овод спокойно, хоть и чуть устало, повинуется. Ждёт, пока я закончу тщательно рассматривать его вблизи, как кочан капусты на рынке.

Глаза, линия бровей… пытаюсь воззвать к памяти, ведь фотографии часто искажают реальность. Возможно, Илья выглядел немного по-другому, и мне просто не удаётся это осознать. Или всё дело в этой дурацкой неухоженной бороде? Она довольно короткая, но плотно обрамляет нижнюю часть лица, утяжеляя подбородок. Не сказать, что она его украшает, просто делает лицо суровее. Сбрить её — и из-под этой суровости проступят знакомые миловидные черты.

Уверенно киваю.

— Давай-ка тебя побреем. Чёрт, как бы тебе это перевести? — Щекочу кончиками пальцев его бороду. — Вот это вот можешь убрать? Не понимаешь? Ну вот это, блин. Сделай шурк-шурк.

Именно в таком положении нас и застаёт Хонза: Овод — покорно сидящий неподвижно, со свешенными между коленями руками. И я — нависшая над ним, держащая его лицо в ладонях, словно собираюсь силой наградить французским поцелуем.

— Кхм, — Хонза прочищает горло, вклиниваясь между делом.

Смутившись, поспешно отхожу в сторонку. Изображаю, будто занята, хотя просто перекладываю вещи с места на место. Меня душит злоба, рождённая из искалеченной надежды и унизительного чувства, что меня провели.

Наконец мужчины собирают одежду и уходят в баню.

По словам Хонзы, убегая из приюта, им удалось прихватить с собой немного краденых денег. Но, как бы там ни было, средства приходится экономить. Поэтому своё второе посещение купальни я решаю отложить на другое время, хотя мне ужасно хочется снова погреться в горячей воде. Ведь даже в коморке приходится кутаться во все слои одежды, чтобы хоть как-то сохранить тепло.

Достаю из пачки последнюю сигарету. Наверное, пришло время разделаться с ней и бросать эту дурную привычку вовсе.

Подношу огонёк к краю сигареты, но не успеваю сделать затяжку.

В дверь раздаётся учтивый стук. Молчу, с замирающим сердцем прислушиваясь. Нет, это явно не Овод или Хонза. Будь это кто-нибудь из них, он бы уже подал голос.

Жду, пока незваный гость отзовётся, но тот лишь продолжает стучать всё настойчивей. Встаю со скамьи, нервно делая ещё одну затяжку. Нашариваю в кармане перцовый баллончик.

Наконец стук прекращается, но я не двигаюсь с места. На подобную уловку я не куплюсь. Стоит приоткрыть дверь, как тот, кто снаружи, может попытаться на меня напасть. В сложившихся обстоятельствах ждать можно чего угодно.

Твёрдо решаю, что, пока не услышу знакомый голос, засова с двери не сниму. И точка.

Докуриваю до фильтра. За дверью по-прежнему тишина. Начинаю постепенно успокаиваться, вновь присаживаюсь на край скамьи. И тогда в ставни за моей спиной раздаётся резкий удар.

Вскакиваю с места. Молниеносно швыряю окурок в глиняную чашку, хватаю из кармана баллончик. Бегу к двери, снимаю засов… толкаю. Дверь не поддаётся. Бьюсь о неё плечом до тех пор, пока до меня не доходит — кто-то дальновидно забаррикадировал дверь с внешней стороны.

Доски ставен проламываются, разлетаются на пол вместе с выбитыми петлями. Распадается и деревянная рамка с примитивным мутным стеклопакетом из промасленной холстины.

В коморку врывается холодный порыв ветра, стелется по полу, вздымая пыль и солому.

Подмётки сапог с грохотом ударяются об пол. Ворвавшийся через окно человек выпрямляется, и сквозь прорези уродливой маски, налепленной на его лицо, я вижу шутливо прищуренные глаза.

— «Тук-тук», — благодушно выдыхает «урод из приюта», а затем его взгляд быстро делается грозным.

Точно «урод» по щелчку пальцев переосмысляет своё поведение и решает, что стоит переключить вежливость на суровую претензию.

***

Шельма вскинула руку, целясь из крохотного чёрного стаканца. Но Векша уже был научен горьким опытом. Прикрыв лицо, он метнулся в сторону, уходя от ядовитой струи, пущенной в воздух.

Ветер, бьющий из окна, сбил направление струи и швырнул его девке обратно в голову. Та вскрикнула, накрыла сгибом локтя глаза, защищаясь от ядовитого смрада. Векша порывисто приблизился, лаконичным ударом выбил из её руки «чёрный стаканец» и, не давая времени опомниться, толкнул к стене. Девка оцепенела, воздух с жалобным стоном вышел из её лёгких от удара о твердь.

Распаляясь в бешенстве, Векша прижал девку всем своим телом к стене: грудь к груди, бёдра к бёдрам. Схватил за запястья и вскинул их над её головой. Выставил одну ногу девке между ног, прижимая бедро к её промежности, не оставляя возможности для встречного удара коленом.

— Хватит испытывать на мне свои бирюльки, шельма, — сдавленно прорычал он, перехватывая её сведённые кисти одной рукой и поспешно шаря второй по одежде. — Что у тебя там ещё? Давай, выкладывай…

Девка только жмурилась, кашляла и отплёвывалась, не в силах выдавить ответ.

Векша жёстко охлопал её по бокам, забрался холодной ладонью под шерстяную рубаху, не без удивления обнаружив, что девка не носила исподней рубахи. Ладонь его скользнула по горячей гладкой коже.

Хладное прикосновение заставило соларийку опомниться. Она встряхнула головой, приходя в себя после удара об стену.

Векша выругался сквозь стиснутые зубы, придавил девку сильнее, не давай той выскользнуть. Быстро обшарил её бёдра, смекалисто угадав расположение карманов. Швырнул на пол продолговатый, гладкий предмет, выглядящий как письменная дощечка, залитая смолой.

Соларийка забилась пойманной щукой, заклацала зубами, будто намереваясь огрызть ему ухо.

Векша не смог сдержать раздражения. Ведь это, между прочим, он рассчитывал угрожать ей бешеным оскалом!

Он попытался накрыть её рот ладонью, пока доставал из кармана тряпку, но стерва вдруг впилась зубами в ребро ладони. Векша заливисто выругался.

Девка вывернулась, проскользив спиной вдоль стены, но тут же вскрикнула и упала, пойманная подножкой.

Торжествуя, Векша уселся ей на спину и поспешно запихнул в рот тряпку, завязав узлом на затылке. Пока девка артачилась и мычала, Векша стянул ей руки за спиной верёвкой.

— Совсем сдурела?! — возмутился он, смахивая с глаз слёзы, навернувшиеся от вони разбрызганного зелья. — Чтоб тебя волки драли! Больно!

Векша тяжело вздохнул, будто наконец управившись с тяжёлой работой. Нажал рукой девке на хребет.

— Ни стыда, ни совести. Охренеть!

Он шутливо хлопнул девушку по ягодице, обтянутой плотной грубой тканью. Звук выдался смачным настолько, что Векша ненадолго замер, не сводя взгляда с дёрнувшейся от удара задницы.

Подобное Векша видывал впервые: чтобы такая ткань, да ещё и так плотно повторяла изгибы бёдер и промежности. Что это вообще? Ткань, кожа? Как это вообще было так чудно сшито?

От увиденного в паху сразу стало тесно.

Векша кощунственно усмехнулся и принялся от души хлестать ладонью девку по ягодице.

— Ну что, засранка? Думала, так просто можно людям в морду ядом бросаться? Ну погоди, такую порку тебе выдам. Твоя задница будет гореть ярче, чем если бы ты в праздничный костёр уселась голышом!

Девка завизжала, как резаная свинья.

— О! Ещё карман…

Векша запустил пальцы в карман, расположенный прямо на ягодице. Украдкой понадеявшись, что в нём окажется дырка. Но там оказался лишь какой-то предмет цвета калёного железа, размером с палец. Векша изучающе повертел предмет, пожал плечами и убрал к себе в поясную сумку.

Насилие над женщинами казалось Векше затеей паскудной. Да и какой смысл пытаться есть блюдо, которое норовит убежать с тарелки? Никакого наслаждения пищей. Однако сейчас Векша не мог не признать, что издевательства над этой девкой приносили ему неподдельное удовольствие.

Отчего-то даже захотелось цапнуть её за белую шею, чтобы почувствовать бьющуюся жилку.

— Будишь во мне всё худшее, змеюка ты подколодная! — Он последний раз ударил её по ягодице и наконец выпрямился.

Девка принялась неуклюже отползать, мыча без остановки. Но испуганной или зарёванной она вовсе не выглядела. Скорее злющей, как гадюка, вынутая из логова и брошенная в кусты. Это забавляло. Хотел бы Векша потешиться с ней ещё, но времени было в обрез.

Он принялся обыскивать вещи.

— Ну и что вы там спёрли? А?

Девка отползла к стене, перевернулась и уставилась на него исподлобья, сапно дыша. Вспыхнувший на её бледном лице румянец и растрёпанные тёмные волосы, пущай даже обрезанные, придавали ей горделиво-стервозный вид.

Обольстительности ей было не занимать.

— Чего молчишь? — Векша швырнул на неё попону. — Говори, куда вы дели… что вы там дели? Что лежало в сундуке?! А-а… По глазам вижу, что что-то да лежало. Как будто мне есть когда с вами возиться! Последний раз спрашиваю, прохиндейка ты эдакая. Куда. Вы. Дели. Краденое?!

Он стремительно перерыл всё, что находилось в четырёх стенах. Попытался отодрать половицы, но те сидели намертво. Стало быть, никаких потайных мест.

Что же оставалось? Ждать, пока вернутся мужики? Нет, слишком рискованно. Вражбит, хоть и раненый, всегда оставался вражбитом. Ещё и этот непонятный старик со своими взрывающимися побрякушками.

Векша смекалисто улыбнулся. Он сгрёб вещи старика в сумку, закрепил на себе. Перебрал найденные деньги и, напустив на себя траурный вид, обернулся к соларийке.

— Пойдёшь со мной.

Девка враждебно прищурилась.

— Нет уж, давай в этот раз без пререканий. — Он двинулся на неё с готовностью.

Соларийка принялась лягаться, как коза, противящаяся дойке. Да так стервозно, что сумела-таки попасть точным ударом ему под колено. Векша зашипел, сгибая ногу.

— Подстилка… вражбицкая. Ну всё. Сама напросилась!

Прежде чем соларийка успела свернуться кольцом, пальцы его очертили на её ключице знак подчинения.

Эпизод 10. По кому звонит колокол

Ежели мясо иль брагу ты нищему клал,

— Каждую ночь, о каждую ночь и всегда, —

Пламя чистилища не опалит тебя,

И Господь примет твою душу.

Песня нищих (англ. Lyke - Wake Dirge ,

букв. — «причитание во время бдения над мёртвым»)

— британская традиционная народная песня XIV века

Хонза поморщился, разминая пальцами костлявую ступню.

— Эх, годы… — сказал он будто самому себе.

Овод стянул рубаху, стиснув зубы. Пятно от прижжённой раны болезненно тянуло.

— Помощь нужна? — Хонза участливо покосился в его сторону.

— Справлюсь.

Хонза приоткрыл дверь. Из парилки пахнуло жаром.

— А это ты зачем притащил? — алхимик удивлённо вскинул брови.

Овод молчаливо шагнул в облако пара. Подошёл к нижней полке и сел, положив предмет, замотанный в ткань, рядом с собой.

В дальнем углу теплилась каменка. Над ней сгущался сизый дымок. Рядом стояли два чана: в одном — мутный кипяток, настоянный на травах, в другом — разбавленная вода.

— Поддам! — Хонза взялся за ковш.

Алхимик вылил ковш на камни. Каменка зашипела, пар ударил в лицо. Дышать стало тяжелей, воздух сделался густым, и теперь его приходилось проталкивать в себя силой.

Овод потянулся к деревянному вёдрышку со щёлоком. Смочил тряпицу, провёл по лицу и шее. Хонза поднялся, поставив босые ноги шире, чтобы не поскользнуться, и принялся протирать Оводу спину. Овод было возмутился, но алхимик лишь покачал головой:

— Не ребёнок, знаю. Сиди смирно. Сам не достанешь, хоть тресни.

Овод плачевно вздохнул и закрыл глаза. По шее тонкими струйками текла вода, смешиваясь с потом.

Берёзовые листья зашуршали по мокрой коже, оставляя горячие полосы. Овод заставил себя расслабиться. Жар постепенно делал своё дело, растворяя тяжесть дороги и холода последних дней.

— Тебе приходилось слышать о Грозовых Узлах? — вскоре спросил Овод.

— Да, насколько помню, нечто подобное мне уже доводилось слышать. Тем не менее я с искренним интересом готов послушать ещё.

— Грозовые Узлы, или шуд'урме, — изобретения альвов. Сами по себе не представляют ценности, но в связке с определёнными реликвиями способны вызывать бури и грозы. Альвы использовали шуд'урме против змееподобных крылатых хищников, шангаров, обитавших на этих землях сотни лет назад. Когда шангары были истреблены, шуд'урме стали использоваться… в башнях.

Овод указал на предмет, замотанный в тряпку.

— Я нашёл его в приюте. В сундуке, защищённом вражбицкой печатью.

— Хм… и для чего же их стали использовать в башнях? Осмелюсь предположить, вещь это была весьма мощная, раз некогда служила оружием против летающих ящеров. Сомневаюсь, что подобных созданий можно было одолеть чем-то, сопоставимым по силе с зубочисткой.

— Без альвов изобретение бесполезно. Просто кусок механизма. Но есть одно место. Моя наставница называла его Хранилищем Забытых Знаний. Нам-уру'галь. На языке альвов «знания» и «сокровища» означают одно и то же, так что… можно сказать, это особая сокровищница. Она скрыта в сердце пещер Галлу-Дар. Думаю, мне стоит отнести туда найденный шуд'урме. Хранитель щедро отблагодарит за доставку. Если хочешь попытать счастья — идём со мной. Поищешь там сведения о том, как попасть домой. Только учти: украдёшь его без должных знаний, и толку не будет. Что скажешь? Я выкладываю тебе правду не из большой любви к откровенности. Просто понимаю, что без твоих железок и мозгов в этой дороге мне придётся совсем туго.

Алхимик опустил голову, прислушиваясь к потаённым мыслям. Затем простуженно шмыгнул носом:

— Подставляй.

И принялся лить из ковша. Вода тяжёлыми струями ударила по загрубевшей коже рук. Струйки потянулись по полу в угол. Кровь, засохшая под ногтями, медленно отходила, смывалась в потемневшую воду.

— Зачем ты его в баню-то принёс?

— Его нельзя оставлять без присмотра.

— Ты не доверяешь Татьяне? Думаешь, она смогла бы что-то сделать с этим шуд'урме по неосторожности?

— Нет. Просто мало ли кому она додумается открыть дверь, пока нас нет.

Овод принялся отскребать с тела грязь. Он уже и забыл, что у той девушки было имя. Для него она оставалась временной затеей, хоть его и тянуло узнать её ближе.

Всякий раз, когда Татьяна смотрела на него, внутри пробуждался соблазн подыграть её расположению. Но это уже граничило бы с откровенной подлостью.

Он был не тем человеком, по кому она рвала сердце. И у него не была права на неё как на женщину.

— Почему ты помог ей? Она ведь для тебя никто.

— Я выучился на вражбита, чтобы помогать людям. Считай, тешу своё самолюбие через помощь другим.

Овод с тоской вспомнил защиту для пальцев, которую у него украли Камышовые Свиньи. Сделать новую обойдётся дорого: материал редкий, работа сложная, да и не каждый доспешник возьмётся за такое. Вот только без этой защиты в схватке с упырями у Овода будет куда больше шансов снова остаться без пальцев.

Не сбеги Татьяна, им не пришлось бы спешить за ней и осталось бы больше времени, чтобы отыскать вещи. В том числе путевую иглу. Хотя, насколько Овод помнил, её прикарманил тот альв с подлой мордой… Векша.

Хонза перебил его размышления:

— Похвально, весьма похвально. И всё же… девочка осталась сиротой в чужом для неё мире. Когда я смотрю на неё, мне невольно вспоминается моя дочь. Сейчас ей, наверное, было бы примерно столько же лет, сколько Татьяне… Поэтому я не могу согласиться с тем, чтобы держать её в неведении. Она заслуживает знать правду.

— Мне жаль, что она оказалась оторвана от дома. Но не стоит забивать ей голову опасными знаниями и… напрасной надеждой. Мы оставим её в городе. Найдём работу, чтобы она смогла выживать самостоятельно. Это всё, чем мы можем сейчас помочь.

— Ну что ж, — вздохнул алхимик. — Звучит более чем разумно. Пожалуй, возражать не стану.

Вода стянула жар с мышц, оставив после себя лёгкую, тихую усталость.

— В чём дело? — Хонза недоумённо обернулся.

Овод встал, взяв под руку шуд'урме.

— Запах, — бросил он, давя кашель.

— Перетопил?..

На густой банный дух распаренного дерева и смолы наложился едкий, царапающий горло дым. Овод подошёл к двери, и в это мгновение за стеной глухо ухнуло. В парную протянулся тонкий язык сизого дыма.

— Горим, — выдохнул Овод.

Они выбежали в предбанник. Горячий пар хлынул в тесные сени. На лавке лежала оставленная одежда.

Хонза схватил рубаху и накинул её на мокрое тело. Овод натянул кафтан и, не завязывая, шагнул к наружной двери. Толкнул её плечом. Дверь не поддалась. Он ударил сильнее.

— Теперь-то что? — хрипло спросил Хонза, натягивая сапог на босую ногу.

— Нас заперли.

— Sakra práce!

Овод проверил дверь ещё раз. Что-то тяжёлое упиралось в неё снаружи, держало намертво.

— Кто-то из уцелевших разбойников пришёл поквитаться?

С потолка сыпалась горячая пыль. Жар опускался по стенам вниз. В щели у косяка мелькнуло рыжее свечение. Огонь стремительно пожирал сруб.

Под потолком виднелась щель с доской, но через такую было не пролезть.

Овод быстро провёл пальцами по петлям, очерчивая вражбицкий знак.

— Ломаем! — гаркнул он, ударяя ногой в косяк рядом с засовом, где дерево начинало темнеть от жара.

Дым давил на грудь, резал глаза, выбивая слёзы. Пол под ногами стремительно разгорался. Они взяли лавку вместо тарана. Последовала череда ударов. Дверь глухо взвыла в петлях.

— Давай!

Когда древесина дала слабину, засов дёрнулся. Снаружи прорезались голоса.

— Люди! Сюда! Воды!

Кто-то распахнул дверь, и внутрь ворвался морозный воздух.

Овод и Хонза вслепую вывалились на свободу. Обожжённые, с копотью на лице, задыхающиеся от кашля, рухнули в снег.

Теперь они выглядели гораздо грязнее, чем прежде.

— Славно… попарились. — Хонза принялся втирать снег в лицо. От горячей кожи его вздымался пар.

— Проклятье… — Овод перевернулся на спину, жадно глотая воздух, который резал лёгкие больнее дыма. — Татьяна. Нам нужно… к ней. Пожар был нужен… чтобы отвлечь…

Овод закинул взгляд на объятую огнём крышу и грязно выругался. Затем заставил себя выпрямиться. Подбежавшие мужики принялись хватать его под руку, кутать в одежду. Но Овод бездумно оттолкнул их, опасаясь, что кто-нибудь из них попытается отнять шуд'урме.

Запахнув кафтан, Овод бросился в сторону корчмы, оставляя на снегу следы босых ног.

***

Небо довлело над городом свинцовым оползнем.

С недостроенного остова церкви, высившейся над посадом, открывался вид на окраины. Горожане брели по скользким тропинкам, кутаясь в тяжёлые одежды от пронизывающего ветра.

День угасал, подобно чадящей лучине на исходе. Слизывая углы домов, подкрадывались хищные сумерки.

Со временем тьма подступила к церкви, вползая в оконные дыры, окутывая строительные леса, забитые косыми стропилами. Последние напоминали Векше рёбра исполинского зверя.

Снег забивался в щели между досками, налипал на них ледяной коркой, словно исполняя первобытный погребальный ритуал.

Стройка церкви замерла, как только ударили первые настоящие морозы. Вскоре после того скоропостижно умер и сам заказчик — некий купец, оставивший после себя троих сыновей, которые тут же вцепились друг в друга из-за наследства.

С тех пор каменная церковь оставалась всеми покинутой. Ветер блуждал в её мёртвом нутре, комкая глухое завывание, поскрипывая замёрзшими клиньями и слегка раскачивая задубевшие от мороза верёвки.

Деревянные леса, полуразрушенные и местами растасканные, обросли плотным снегом.

Векша подтянул повыше край платка, обмотанного вокруг шеи, и продолжил рыскать взглядом по земле. К церкви нельзя было подступиться незамеченным, вокруг простиралось нетронутое снежное полотно.

Убедившись, что с этой стороны всё было спокойно, Векша отступил с открытой площадки внутрь своего промёрзшего логова.

Он ступал мягко, стараясь не заглушать скрипом досок звуки извне. На миг Векша замер, вслушиваясь ещё раз. Затем проворно взобрался по боковой лестнице на третий ярус. Крадучись прошёл вдоль стены и выглянул в противоположный проём.

Отсюда просматривался противоположный край посада, чуть ближе — глухая стена заколоченного сарая и тёмная, проваливающаяся во тьму улица.

Векша осматривал местность, подобно охотнику изучая угодия перед тем, как зверь подойдёт к приваде.

Снег сыпал мелкой крупой, мороз жёг уши и щёки, но Векша не шевелился, крепко вцепившись пальцами в балку. Капюшон и меховая шапка глушили дальние звуки, и приходилось стоять на морозе, обнажив голову.

Векша довольно оскалился, припомнив, как силой нахлобучил шапку на ту девку.

Суть знаков «подчинения» была в том, что они держались на связи воль подчиняющего и ведомого. На зверях срабатывало безотказно, но на людях — половина на половину. Особенно когда речь шла о взбешённой женщине, которую только что отшлёпали по заднице.

Мастерства Векши хватило ровно на то, чтобы спустить соларийку со второго яруса через оконный проём. Дальше эта змея вырвалась из подчинения и принялась отплясывать так лихо, что ему пришлось натянуть ей свою шапку на голову, завалить в сани, спеленать мешковиной, как младенца, и для надёжности стянуть верёвками.

Доставив девку в убежище, Векша привязал её к стоячей балке и пошёл искать какого-нибудь ребятёнка, чтобы тот за ломаную монету отнёс послание вражбиту.

Когда Векша вернулся в церковь, девка выглядела совсем околевшей, и он невольно устыдился. Пока позволяло время, Векша растопил немного снега в краденом котелке, остудил его в сугробе и с театральным, вычурным жестом поднёс край к её губам.

— На! — он нехотя снял кляп. — Глотни, пока…

Договорить Векша не успел. Девка смачно плюнула. Вот только сразу стало понятно, что плевать в людей ей раньше не доводилось. Не хватило силы выдоха. Вся слюна стекла по губе и повисла на подбородке.

Векша помолчал, чуть склонив голову. Сперва его взгляд скользнул по глазам соларийки, мокрым от злости и стыда, с дрожащими ресницами, слипающиеся на кончиках. Векша опустил взгляд ниже, на красный от холода нос и пылающие щёки. И наконец на губы, с которых только что неудачно сорвался плевок.

У Векши пересохло во рту, по затылку пробежали мурашки. Он не мог оторвать взгляд от прозрачной тяжёлой нити. Отвращения не возникло. Капля напомнила ему совсем не слюну. От этой внезапной мысли перехватило дыхание; по телу прошёл короткий жар, осев где-то внизу живота.

Векше страшно захотелось размазать эту влагу большим пальцем по её нижней губе, просто чтобы увидеть, как девка будет пытаться сохранить невозмутимость. Как станет сопротивляться, но всё равно не сможет скрыть собственной уязвимости.

Соларийка всё ещё стояла с жалким, неудавшимся вызовом на лице, и от её растерянности, от тщетных попыток казаться сильной, у Векши темнело в глазах.

Он сглотнул. Помолчал, достаточно долго, пока в голове проносилось всё то, о чём было неприятно думать нравственным людям. Затем скривил губы и с напускным, старательным отвращением протянул руку.

Большой палец коснулся её подбородка, но без ласковости, как хотелось, а с нарочитой резкостью.

— Ладно, — хрипло выдавил Векша. — Не переживай. В следующий раз, уверен, у тебя получится. Поупражняйся на досуге.

Он деловито провёл по влажной дорожке снизу вверх, но вдруг задержал палец. На пару ударов сердца дольше, чем следовало.

Ему вдруг захотелось, чтобы соларийка почувствовала его жестокосердную ласку, которую он так старательно сдерживал. Векша подождал, с любопытством ожидая перемены в её взгляде. Но соларийке явно было не до него. Она не почувствовала даже того, как он нарочно провёл по краю её губы.

Векша сжал челюсть, почувствовав укол разочарования под рёбрами. Грубо, чтобы заглушить то, что только что сделал, он вытер пальцы о её предплечье.

Впрочем, чего он ожидал от замерзающей пленницы? Она, поди, околела настолько, что не почувствовала бы даже, засунь он ей палец в рот целиком, как уздечку.

Векша мысленно выругался и шагнул ближе, загораживая соларийку от ветра.

— Пей, — буркнул он. — Иначе помрёшь. Ну и где носит твоего вражбита? Только не говори, что ему на тебя посрать, и мы тут только зря время теряем…

Соларийка не ответила. Её дыхание срывалось с посиневших губ слабым облачком.

Векша стиснул котелок так сильно, что едва не пролил воду. Ему вдруг стало противно от того, насколько бессмысленным оказалось его желание пробудить в ней симпатию. Она видела его истинное обличие. Да вдобавок он похитил и выставил её на мороз. И всё равно теперь тёрся рядом, как осёл, и ждал хоть тени признательности в ответ. Признательности за что? Что он не убил её сразу?

Вновь сказывалась дурная привычка цепляться за любое внимание, как попрошайка за корку хлеба, брошенную в грязь. Даже если это внимание было случайным или рождалось из страха, отвращения или из простой необходимости выжить. Векша всё равно хватал его зубами, прижимал к груди, будто это и было тем, чего ему всю жизнь не хватало.

Тепло внизу живота мучительно остывало, оставляя после себя лишь колющую злость.

— Пей!

Соларийка овладела собой. Она бросила взгляд на костерок, который Векша развёл поблизости, чтобы тепло доставало до её ног. Затем на котелок в его руке. И, наконец, на него самого. Посмотрела испытующе, будто позабыв о том, что корчилась минуту назад от стыда и злобы.

Векша растерялся. Он оказался не готов к тому, что его старания окупятся и соларийка взглянет на него как на существо, с которым можно вести переговоры.

Когда Векша поднёс к её губам край котелка, соларийка осторожно подалась вперёд и сделала жадный глоток. Затем ещё один, ещё. Едва заметно кивнула, давая понять, что ей достаточно.

Прежде чем Векша успел вернуть кляп на место, соларийка вдруг вполголоса сказала:

— Альв? — Она всё ещё дрожала от холода. — Ты… ты знать. Ты нужен. Ты мне нужен.

— Чего? — Векша ошеломлённо застыл.

— Ты — альв. Знать. Ты знать. Эм-м… плохо говорить по-ирийски. Ты знать. Говорить. Подожди! Эм-м… Говорить. Ты говоришь. Мы говорим. Надо говорить. — О-о… Выучила пару слов, а уже не заткнуть. Знаешь, молчавшей ты нравилась мне куда больше. Была в тебе какая-то загадка. А теперь — теперь просто неразбериха.

— Нет, жди!..

— Ты молчишь. Я молчу. Мы молчим. Запомнила? А теперь повтори. Только про себя.

Векша поспешно сунул соларийке в рот тряпицу, чувствуя, как в груди разгорается волнение. Не хватало ещё, чтобы эта лисица заболтала его и он прозевал приход вражбита.

Стараясь не пересекаться с ней больше взглядами, Векша взобрался по лесам на второй ярус и принялся ждать гостей.

Прислушиваясь к протяжному вою ветра, Векша снова вяз в мрачных раздумьях. Да, он привык жаждать чужого внимания. Привык ждать настоящей, пускай и мимолётной симпатии. Но больше всего привык к тому, что за каждым радостным ударом сердца, за каждым светлым порывом неумолимо следовало разочарование.

И отголосок этого разочарования никогда не затихал. Ни на день, ни на миг. Оно отдавало в нём всё тем же низким, тяжёлым звоном.

Точно бой колокола, звучавшего много лет назад в тот самый день.

***

— Векша? — в её заботливом голосе сквозила тревога. — Что с тобой? Опять кто обидел?

Он мотнул головой, продолжая стоять как вкопанный, уставившись в траву. Пальцы за спиной ещё сильнее стиснули деревянную фигурку.

Ему было не больше десяти лет, и среди всех уличных мальчишек он считал себя самым слабым и неуклюжим. Оттого он научился только прятаться и молчать, чтобы лишний раз не попадать под горячую руку.

Его били за то, что он был худ, как осенний прут. Били за дырявую рубаху. Били за то, что он был сиротой и жил на улице.

Наизусть Векша знал лишь несколько молитв. За их повторение монахи иногда давали корку хлеба.

Может быть, именно поэтому сейчас он мучительно искал нужные слова и не находил.

— Живот болит? — Белява глядела на него с тревогой.

Векша снова покачал головой.

Солнце пробивалось сквозь листву старой липы, рассыпаясь по траве белыми отблесками. Белява стояла между грядками и плавно колышущимися на верёвках полотнищами: простынями, рубахами, платками и прочими одеждами людей, за которыми она ухаживала.

Белява отложила мокрую рубаху на корзину, вытерла ладони о подол и приблизилась. Наклонилась, заглядывая ему в лицо.

— Ты что-то прячешь? — спросила она тихо, без насмешки. И протянула руку.

Ей было около двадцати. Она не походила на красавиц, о которых пели в былинах: лицо у Белявы было простое, щёки усыпаны веснушками, губы казались тонкими и всегда сжатыми от забот. Она носила выцветший сарафан, рукава её неизменно оставались закатаны до локтей, а из-под платка то и дело выбивались слипшиеся от пота русые пряди.

Но для Векши не было никого прекраснее её на свете.

— Покажи, не бойся.

Векша сглотнул. Осторожно, будто опасаясь, что резная фигурка оживёт и юркнет прочь настоящей белкой, он вынул её из-за спины и бережно положил Беляве на ладонь.

Белява повертела вырезанную игрушку, всматриваясь в крошечные лапки, носик и хвост, завитый тугим колечком.

— Белочка… — Белява улыбнулась. — Такая же шустрая и тихая, как ты.

— Это… тебе.

— Спасибо, мой хороший. — Она погладила его по спутанным волосам. — Вот уж мастер растёт!

Векша затаил дыхание. Тепло её прикосновения разливалось по его макушке, стекало к шее и дальше, по всему телу, мягко обнимая сердце.

Убаюканный этим коротким, тихим счастьем, Векша прикрыл глаза.

Он возился с этой фигуркой из липового чурбачка денно и нощно. Будь его воля, он мастерил бы для Белявы что-нибудь своими руками каждый день. Ложки, гребни, да хоть свистульки для малышей из богадельни. Хоть к ним Векша и страшно её ревновал. За то, что Белява смотрела на них так же ласково, как и на него. Так же гладила по голове, так же угощала ломтиками вяленой рыбы.

Векша из шкуры вон лез. Схватывал всё с первого слова, не капризничал, безропотно брался за любую работу и доводил её до конца.

Но этого оказывалось недостаточно. В глазах Белявы он был не лучше и не хуже других сирот.

И от этого на душе становилось невыносимо горько. Как же несправедливо! Ведь Векша был уверен, что никто из ребят, кроме него, закрывая глаза, не представлял Беляву, когда пытался вообразить, какой могла бы быть его мать.

— Сбегай, поставь её возле алтаря, чтобы не намокла. А я тут пока закончу. Совсем не успеваю к молитве…

Векша побежал относить фигурку. Сердце в груди казалось ему сказочно невесомым.

Когда Векша вернулся в огород, одна из холстин была сорвана и лежала на земле. Может, сняло ветром?

Векша прислушался. За сараем ему послышались голоса. Векша стал красться в их сторону, но неожиданно замер, услышав тихий всхлип, а затем чьё-то низкое бормотание.

Мужской торопливый голос:

— Тише… тише ты… чего ж…

— Отпусти! — Векша узнал Беляву. — Прошу…

Внутри Векши что-то оборвалось. Он обогнул сарай, остановился у поленницы.

Какой-то мужик прижимал Беляву к земле, одной рукой зажимая рот, второй разрывая ворот рубахи. Белява вертелась, как кошка, которую пытаются задушить. Наконец она ударила мужика локтем под рёбра, да так, что тот захрипел.

И тогда Векша его узнал. Это был тот самый калека, которого Белява выхаживала целый оборот Хорта.

— Сука! — Мужик с размаху ударил Беляву ладонью по лицу.

Белява забила коленями, стала царапаться. Мужик придавил её бёдра своими коленями, рванул рукой подол юбки.

— Сама хвостом махать горазда… — бормотал он, тяжело дыша ей в шею.

Белява отвернула лицо и коротко, рвано всхлипнула. Толчок заставил её тело дёрнуться против воли.

Мужчина схватил Беляву за подбородок.

— Смотри на меня, — прорычал он. — Смотри, когда я тебя ебу.

По её вискам текли слёзы.

И тогда Векша услышал звук. Низкий, клокочущий рык родился где-то в груди и вырвался наружу раньше, чем он успел его осознать. Кости в запястьях треснули с влажным хрустом, когти полезли наружу. По пальцам потекла кровь.

Мир сузился до спины этого мужчины, до его движений и до всхлипов Белявы под ним.

Мужик обернулся, вытер рот тыльной стороной ладони и, не вставая, бросил взгляд в его сторону.

— А ты чего пялишься, щенок? — начал он раздражённо.

Договорить мужик не успел.

Время смазалось, как воск под пальцами. Векша пружинисто метнулся вперёд, вцепляясь мужику в горло. Когти его вошли в плоть, точно в мягкую глину. Мужик заревел, силясь стряхнуть с себя не ребёнка, но внезапно ожившего упырёнка с бездонно-чёрными глазами.

Он сбил Векшу с себя, но было поздно. Из распоротой шеи толчком хлынула кровь.

Мужик отшатнулся, зажал рану ладонью. Развернулся и, спотыкаясь, бросился бежать. Портки его оставались спущены до щиколоток, член нелепо болтался и бил по ляжкам.

— Помо…гите… кто-о…

Векша выпрямился, тяжело дыша через рот. С кончиков его пальцев стекала кровь.

Белява сидела на траве, поджав ноги и съёжившись в дрожащий комок. Растрёпанные волосы липли к мокрым от слёз щекам. Рваные края рубахи она взволнованно прижимала к груди, словно это могло её защитить.

— Я… Я не хотел… — Векша с трудом узнал собственный надтреснутый голос.

Он посмотрел на руки. Звериные когти в чужой крови вперемешку со своей.

— Я не хотел… — повторил он почти беззвучно.

По его щекам катились слёзы. Векша шагнул к Беляве. В груди теплилась отчаянная надежда, что она протянет руки и скажет: «Иди сюда» или «Всё хорошо, всё позади». И что он упадёт рядом, уткнётся ей в плечо и разрыдается, а она, как раньше, погладит его по голове.

Ты мой мальчик. Ты защитил меня. Скажи. Скажи это сейчас.

Белява отпрянула.

— Нет… — Она дрожала от ужаса. — Помогите… Чудовище! Кто-нибудь! Помогите! Не подходи… умоляю тебя. Не подходи!

Векша попытался нацепить улыбку. В последней надежде, что Белява узнает его и перестанет дрожать от страха.

Но на его лице, мокром от слёз, проступил лишь жуткий, трусящийся оскал.

— Это… я, — выдавил Векша, протягивая к ней руку. Кровь капала с когтей на траву.

Белява зажмурилась и закричала. И голос её потонул в густом звоне колокола, возвещавшем дневную молитву.

Векша отступил, уткнулся лбом в запястья и надрывно, по-щенячьи завыл.

— Мама… — Колокол поглотил его последние слова.

Эпизод 11. Говорить

Свет от факела движется по земле.

Щурюсь, пытаясь разглядеть человека, вошедшего вглубь заброшенного здания.

Над головой скрипят и постанывают строительные леса. По ним мечется гулкое, протяжное эхо.

— Čau. — Узнаю флегматичный голос Хонзы.

— «Ух ты!» — отзывается сверху из темноты мой похититель. — «Был уверен, не дождусь!»

Естественно, говорят они на ирийском, и мне остаётся лишь угадывать общий смысл по интонациям и редким знакомым словам.

— «Итак, будь добр», — Хонза останавливается от меня в метрах трёх, если не больше, — «проясни, что именно от меня требуется?»

— «Вы притащили, что велено?» — голос похитителя скользит по верхним этажам.

Напрягаю слух, взволнованно всматриваясь за спину Хонзы. Овода нет. Или он просто таится у самого выхода.

— «Вы?» — рассеянно переспрашивает Хонза. — «Странно, если не ошибаюсь, я пришёл один. Вражбит, насколько помню, ушёл».

Справа, всё ещё сверху, раздаётся нервное шарканье подошвы по доскам.

— «Что значит ушёл?!» — реагирует похититель.

— «А то и значит», — Хонза слегка пожимает плечами. — «У всякого человека свои хлопоты, не до чужих, как правило».

— «Не гони пургу, хрен ты эдакий!»

— «Извини за прямоту, но твой замысел… оставлял желать лучшего практически во всех отношениях».

— «У меня башка гудит, как заледенелый колокол; так что избавь меня, пожалуйста, от риторических излишеств».

— «Прежде чем прибегать к столь радикальным мерам, как захват заложника, имеет смысл удостовериться в его действительной ценности».

Смысл последней фразы чеха доходит до меня с опозданием.

Они ещё долгое время спорят, точь-в-точь клиент и оператор горячей линии.

— «Вражбит ушёл. Полагаю, искомое тобой находится у него. Моё же присутствие здесь обусловлено сугубо частным интересом. Я намерен забрать свои вещи, которые ты имел неосторожность присвоить».

— «Кажется, ты не до конца просёк, что ждёт эту девку, если продолжишь в том же духе. Взгляни-ка сюда…»

Только теперь Хонза замечает петлю, обхватывающую мою шею. Верёвка тянется вверх, проходит через перекладину. Другой её конец привязан к мешку, набитому камнями. Мешок покоится на краю платформы рядом с похитителем.

— «Стоит мне столкнуть мешок…» — размеренно продолжает похититель, и я отдалённо понимаю, что он объясняет принцип действия ловушки. — «…и петля на её шее взлетит вверх. Шею сломает на раз. Я понятно объясняю?»

Хонза начинает заметно нервничать.

— «Ну и… какие действия способны это предотвратить?»

— «Кидай мне сюда то, что вы, болваны, спёрли из монастыря!»

— «Я ведь ясно выразился! Понятия не имею, о чём ты говоришь. Кроме денег, мы ничего не брали!»

Раздаётся шорох.

Похититель демонстративно пододвигает мешок к самому краю платформы.

***

— Стой! — алхимик вскинул обе руки ладонями вперёд, будто пытаясь остановить надвигающуюся лавину. — Ради всего святого, давай всё обсудим, мы же не звери!

— Звери убивают быстро, — со всей серьёзностью отозвался Векша. — Так что сейчас я предпочту выступить зверем и сделать так, чтобы она не мучилась.

Векша и сам не горел желанием убивать. Он даже не сомневался, что хруст ломающихся позвонков этой девки станет возвращаться к нему во снах. Вот только эти дураки сами загнали себя в тупик. Выбора не оставалось.

В том, что именно вражбит опустошил сундук Хозяина, Векша не сомневался. Приказ, который передала Таволга, был предельно прост: держаться рядом с тем, что спрятано в сундуке под печатью, и ни при каких обстоятельствах не выходить из роли. Никто не должен был заподозрить, кому на самом деле служит Векша.

Это значило одно: сундук пуст не был.

— Ради чего тебе это? — вскипел алхимик. — Ты хоть имеешь малейшее представление о том, что там содержалось?!

— Под такими печатями пустяков не держат, — Векша старательно напустил на себя вид жадного болвана. — Я просто хочу купаться в золоте. Покупать женщин и жрать до рвоты, пока не лопнет брюхо. Неужели я так уж много прошу?

Отчасти сказанное было правдой. За службу Хозяин кормил его вволю, не жалея ни жирной свинины с говядиной, ни привозного вина с пряностями. Удивительно, как Векша ещё не стал похож на откормленного борова.

Да и женская ласка становилась куда убедительнее за звонкую монету.

— И тебя не терзает совесть? — искренне поразился алхимик.

— Терзает. Так что давай поскорее заканчивать. Два.

— Будь благоразумен! Отпусти девушку, она невиновна!

Векша потерял остатки самообладания.

— Думаешь, я не учуял, как этот выродок залил своей вражбицкой кровью всю округу? Поразительно, он ещё держится на ногах… Я чую гниющую в его крови эрхву, будто его выпущенные кишки уже остывают у меня перед носом! Хотели меня провести, но не учли, что я чую вас насквозь. Такая примитивная засада! Какие же вы жалкие… и как же вы меня достали!

Векша опустил взгляд на свои ладони. Когти, зудя, выползали из-под кожи. Он по своей воле отпускал поводья звериной ярости, бурлящей в крови.

Мир вокруг начинал искажаться: краски вспыхивали, тени отступали, и всё — каждый звук, запах, движение — становилось в десятки раз пронзительнее.

— Вам плевать на соларийку. Вы пришли не спасать её. Вы здесь, чтобы прикончить меня…

Векша порывисто обернулся в тот самый миг, когда вражбит огромным прыжком сорвался с верхнего яруса, используя верёвку как опору для броска.

— Чтобы всё золото досталось только вам! — заорал Векша с безумным, ликующем восторгом.

Вражбит с размаху врезал ему подошвами в грудь. Векшу отбросило назад с такой силой, что перехватило дыхание. Он успел ухватиться когтями за край помоста, удерживая себя от падения.

— Три.

***

Овод пошатнулся.

Повязка над локтем пропиталась кровью. Свежие порезы горели, словно в них влили раскалённое масло. От каждого резкого движения раны раскрывались заново, по рукам текла кровь.

И голова настойчиво шла кругом. Он действительно переборщил, густо забрызгивая землю вокруг строения своей кровью в надежде, что запаховый след собьёт с толку чутьё этого подонка.

Уловка сработала лишь наполовину, позволив подойти к нему вплотную.

Овод опустил взгляд. Хонза освобождал девушку от петли на шее.

— И это всё, на что ты способен? — Векша выпрямился, голос его дрожал от злорадного восторга. — Ну давай, вражбит! Развлеки меня напоследок, прежде чем я оторву тебе башку и нацеплю на шпиль! Вот увидишь, вид оттуда на город просто загляденье!..

Подонок с ядовитой ухмылкой развёл руки в стороны, будто приглашая шагнуть к нему в объятия.

Овод застыл. Перед ним была засада, и довольно грубая. Но нельзя было позволить ему сместиться вбок и, ухватившись за верёвку, прыгнуть вниз, к алхимику и девушке.

Овод сделал обманный выпад. Нож, спрятанный в рукаве, полетел подонку в голову. Тот, как и ожидалось, уклонился в сторону, уходя от траектории. Овод рванулся вперёд, занося топор для сокрушительного удара. Теперь Векше было не уйти.

И тогда этот подонок ткнул ему в лицо каким-то предметом. Струя кипящей, едкой жидкости залила глаза. Боль обуяла разум. Овод вскрикнул, теряя равновесие. Топор взвился вслепую в отчаянном взмахе. Но подонок снова уклонился, обошёл его лёгким, почти танцующим движением и мгновенно оказался сзади.

Овод ощутил мощный удар ногой под зад, и его швырнуло вперёд, с края помоста.

В пустоту.

***

— Ваши гранаты, — выдавливаю я, как только Хонза срывает с меня кляп. — Он спрятал их где-то наверху. Вон там!

— Ano, ano! Už to mám, — Хонза конвульсивно кивает, вспарывая верёвки ножом. — Slavně.

Овод срывается со второго яруса и глухо шлёпается в снег. Я кричу от ужаса, уверенная, что он сломал себе шею или позвоночник.

Мой похититель, нудясь от скуки, повисает на верёвке, упираясь сапогами в край помоста сверху.

— «Ну и ну», — тянет он разочарованно, глядя на распластанного внизу Овода.

Овод едва шевелится. Живой! Но движения его слабые, повреждения явно серьёзные.

Верёвки ослабевают. Я помогаю Хонзе стянуть их с себя, высвобождаюсь полностью. Хонза оттаскивает меня за свою спину, крепко держа за руку, не давая шагнуть к Оводу.

— «Эй, вы двое!» — Похититель замечает нас, ловко спрыгивает, смягчая приземление верёвкой. — «Ваш защитничек на троечку справляется, не находите?»

Он обводит нас жутким, налитым чернотой взглядом, разворачивается и неторопливо, с хищным расчётом направляется к лежащему Оводу.

Хонза толкает меня к лестнице.

— Уходим.

— Что?! Нет, как же?..

— Оружие. Нужно забрать оружие!

Делаю пару шагов вслед за ним, но взгляд мой всё равно прикован к Оводу.

Похититель уже нависает над ним, что-то угрожающе бормочет. Овод с трудом приподнимает голову, пытается сфокусировать на нём мутный взгляд.

Я вырываю руку из хватки Хонзы, отбегаю к костру и хватаю котелок. Тот самый, которым меня пытался напоить похититель.

На бегу размахиваюсь и швыряю котелок похитителю прямо в голову. Котелок глухо бьётся по его затылку. Раздаётся тяжёлый, металлический звук. Похититель шипит от боли, хватает себя за голову. Порывисто оборачивается. Его чёрные глаза полыхают бешенством.

— «Ты!»

Он срывает с пояса предмет — я узнаю свой перцовый баллончик! — и бросается в мою сторону. Вскидывает руку, жмёт кнопку. Я вздрагиваю, зажмуриваюсь. Но ничего не происходит.

Похититель удивлённо моргает, давит на кнопку ещё раз, потом ещё. Похоже, спрей полностью иссяк.

И тогда происходит чудо.

Этого краткого, яростного замешательства хватает с лихвой: Овод подползает, протягивает руку и касается его голенища.

Похититель вопит от боли, будто ему в ногу всадили раскалённое шило. Он оседает на одно колено, всем видом изображая человека, которого ломает в агонии. Он резко оборачивается. Когтистая пятерня обрушивается Оводу на голову. Но Овод успевает метнуть ей навстречу заострённый деревянный обломок. Тот вонзается в ладонь, останавливая удар.

Рык нарастает, похититель наваливается всем телом. Вторая рука его уже тянется к горлу Овода, но тот уже чертит вражбицкий знак.

Прямо на предплечье нападающего.

***

Векша застыл, точно кукла, которую рванули за верёвочки.

Знак подчинения? Ха! Неужто этот болван всерьёз полагал, что вражбицкое подчинение его сломит? Самоубийство чистой воды! Его ничтожная эрхва не способна была противостоять той силе, что таилась в теле полукровного альва.

Векша растянул губы в кривой улыбке. Обломок продолжал раздирать ладонь, и боль, похоже, уже перетекала в разум вражбита.

— Хочешь так, значит? — прохрипел Векша, с трудом шевеля онемевшими губами. — По рукам.

Он намеренно надавил ладонью, загоняя щепу глубже в плоть, наслаждаясь тем, как боль разгорается ярче, затмевая всё вокруг красным полотном.

Лицо вражбита исказилось от боли, желваки вздулись, но он не издал ни звука.

Схватка их воли уместилась в несколько ударов сердца. Вражбит лежал под ним, затылком вдавленный во взрытый снег. Векша — сверху, неподвижный, точно схваченный льдом.

Связь подчинения сработала, но в любой миг могла оборваться. Как только это случится, Векша собирался вцепиться в глотку полудохлому вражбиту. И тот это знал. Ощущал каждую рябь его мыслей на натянутой нити подчинения.

Из всевозможных знаков вражбит выбрал самый бесполезный в подобных обстоятельствах. Тупица!

А ведь Векша был о нём куда лучшего мнения.

— Что за?..

Векша рванулся, но тщетно. Связь, которой полагалось уже истаять, держала его крепко, точно трясина, засасывая всё глубже в омут чужой воли. Он начинал понимать. Кровь, которую вражбит распределил по кругу от церкви…

— Что ты?.. — Векша осёкся.

У вражбита из носа хлынула кровь, но он даже не моргнул. И тогда Векша догадался. Этот сукин сын опутал всю церковь паутиной. Запрятал в снегу вражбицкие усиливающие знаки, запечатав их собственной кровью. Опаснейшая затея! На такое требовалось нечеловеческое мастерство и годы, годы практики.

И всё же она сработала. Кто его только этому научил? Неужели кто-то из альвов? Неудивительно, что ему известно о них так много.

— Ты не сможешь… — прохрипел Векша, — держать нас так вечно.

И тогда вражбит коряво улыбнулся.

Сбоку что-то шевельнулось. Векша скосил взгляд. Соларийка подкралась ближе, прерывисто дыша, словно после изнурительного бега. Её трясло от волнения.

Векша злобно сузил глаза.

— Только попробуй, су…

— Ты! Я! — выдохнула соларийка. — Говорить!

Вслед за этим котелок обрушился ему на лицо с такой силой, что эхо удара разнеслось по всей церкви.

ЧАСТЬ II. ЗАКОН ХИМЕРЫ. Эпизод 12. Клеймо

Таня в исполнении ROBBY ART

Кривоног ждал.

Мечущиеся языки пламени выводили на каменных стенах пульсирующие узоры.

Расставленные по границе железные жаровни пылали, подобно посаженным на цепь солнцам. На полу, выведенная углём и белилами, раскинулась печать: пять с половиной саженей в поперечнике.

Хозяин застыл изваянием в середине малого круга. Босой, обнажённый по пояс, с заведёнными за спину руками. Кисти его покрывала густая сеть ветхих знаков, переплетённых письменами альвов; Кривоногу оставалось лишь гадать, что они могли значить.

Во вражбе он ничего не смыслил. Зато разбирался в подчинении, как в своей кривой ноге, и доподлинно знал, что на нём самом, как и на тех, кто ближе прочих приблизился к Хозяину, были выжжены вражбицкие клейма. Похожие на те, какими метили скотину. С той только разницей, что раб печати должен был покориться по своей воле и принести в жертву часть себя.

Таволга — она же надменная рабыня, греющая Хозяину постель, — отдала за право быть рядом с ним самое дорогое, что было дано бабе от природы: возможность рожать детей.

Лесьяр же — некогда ходивший в княжеской милости, но павший в опалу за предательство — заплатил за службу Хозяину зрением. Глаза его напоминали две выжженные пустоши. Впрочем, вживлённая в голову эрхва позволяла ему обходиться и без глаз: Лесьяр распознавал людей и вражбицкие следы, подобно змею.

Ну и, наконец, сам Кривоног — обыкновенный кожевник, мастер по выделке «грязной» кожи, шедшей на простонародье.

Его клеймо лишило языка.

Верно, Хозяин был щедр к ним, да и дальновиден. Лишал того, без чего было можно жить. Владыка не ломал их, а сгибал, как лозу, делая гибкими и послушными. Кривоногу он мог бы отнять руки, сгубив его ремесло, или вовсе отобрать ноги, оставив ползать калекой у ворот. Но нет: выбрал язык. Пускай, чепуха! Разговаривать Кривоног и без того сроду не любил.

То же самое и с остальными.

За исключением поганого полукровка Векши.

На нём клеймо не приживалось. Подлая кровь альвов выжигала её, оставляя Векшу неподвластным. И это бесило Кривонога даже пуще кривой ноги, ноющей в непогоду.

Этот полукровок не доказал Хозяину свою верность так, как остальные, но владыка всё равно смотрел на того иначе, будто этот выродок был лучшим кобелём в его псарне!

И теперь, когда Векша допустил такую непростительную оплошность, Кривоног не мог перестать радоваться.

В подземелье спустился один из рабов.

— Солнце в зените, владыка. — Раб упал на колени.

Хозяин открыл глаза и исполнил ленный жест, веля Кривоногу «начинать». На лице его не дрогнул ни один мускул.

Кривоног впопыхах выгнал раба в сырой коридор, захлопнул тяжёлую дверь. Лязгнул засов.

Хозяин развёл руки, и внутри Кривонога всё сжалось от глубокого, сладостного волнения. Оно бередило кровь пуще глотка вина после долгой дороги. Ладони Кривонога, покрытые мозолями и порезами, дрожали от благоговения.

Сегодня Хозяин, подобно искусному ваятелю, испытывал на своей новорождённой «кукле» узы абсолютного подчинения. Он творил «куклу» денно и нощно, не скупясь на кровь безымянных рабов. И вот наконец час пробил.

Подчинить химеру на расстоянии! Лишь величайшему из вражбитов, чья сила уже граничила с безумием, такое оказывалось под силу.

Тело чудовища и плоть Хозяина были сшиты кровавыми письменами, но удерживать эту связь через поприща, укрощая бушующий разум создания, не давая ему разорвать незримые цепи… то было уже не мастерство. То была песнь, которую был способен спеть лишь один-единственный голос!

И песнь эта, слышимая сегодня одним лишь Кривоногом, терзала его внутренности, сплетая в едином спазме исступлённый восторг и беспредельный ужас.

Свет пламени облизывал тело Хозяина, скользил по рельефным мускулам и старым шрамам, обращал сеть древних письмён в карту могущественных знаний, добытых благодаря неисчислимым жертвам.

Хозяин медленно провёл пальцами по своей груди, очерчивая вражбицкие знаки. Кривоногу показалось, что кожа под ними расступалась, подобно кровоточащим бороздам под невидимыми клинками. В тот же миг тело Хозяина едва заметно дёрнулось, словно изнутри рвался зверь, прогрызая нутро. Но Хозяин обуздал его одним усилием, не изменившись в лице. Остался стоять, дыша глубоко и ровно, чуть закинув голову назад, прислушиваясь к эху далёкого, недосягаемого сердцебиения.

И вслед за этим правый глаз Хозяина заволокло мутью.

***

Солнце грело крыши, пробуждая робкие ручейки срываться и опадать на застывшую коросту снега.

Гробовщик сидел во дворе, сгорбившись в тяжёлом кожухе, и отрешённо глазел перед собой. Облака размётанной овечьей шерстью медленно катились по небу, подгоняемые ветром.

Прошло три дня со дня переполоха. Ватага Камышовых Свиней разбрелась, и лишь немногие — среди них и Гробовщик — решили переждать зиму в приюте.

Однако с каждым днём в душе Гробовщика всё сильнее крепла решимость остаться в обители навсегда. Ему пришёлся по нраву размеренный уклад монахов. Да и возможность закупать и хранить книги в одном месте его значимо прельщала.

После встречи с живым альвом — вернее, с полу-альвом — Гробовщик всё чаще возвращался к старым сказаниям, быличкам и историям, что слышал когда-либо в жизни. Его завораживало таинство сокровищ, укрытых под землёй, и мудрость альвов, чья воля продолжала жить сквозь столетия.

Подумать только! Повстречать взаправдашнего альва… нет, полуальва! Жница Всесокрушающая, как такое вообще возможно?

Гробовщик вознамерился накопить денег и по весне поездить по княжеству, в надежде разузнать что-нибудь об альвах. Ему уже виделось, как он изложит свои изыскания письмом, сведёт их в единый труд и получит за это добрую мзду. Быть может, и к княжьему двору призовут!

Вот только грядущий день был уже готов пустить все его замыслы козе под хвост, да поглубже.

Монахи распахнули ворота, и во двор, скрипя полозьями, въехали сани, запряжённые широкогрудыми лошадьми в богатой сбруе с серебряными бляхами и красными кистями.

Вот те на! Гробовщик осенил себя троекратным обережным знамением.

То была не просто крестьянская развалюха, годная лишь для возки дров да навоза на поля, а настоящий «терем на полозьях»! Такие не каждый воевода имел! Камышовые Свиньи и на версту бы не осмелились приблизиться к подобному выезду, опасаясь пики в бок от матёрых слуг.

За богатыми санями, громыхая цепями и железной решёткой, тащилась телега на обычных мулах. Под покровом нечто неистово билось, производя звуки столь чудовищные, что мороз продирал по коже.

Встречать гостей — да к самым воротам! — выполз настоятель, отец Могута. Кланялся он столь низко, что едва не опрокинулся челом в сугроб.

Гробовщик подошёл ближе и встал среди сгрудившихся насельников.

С богатых саней, убранных резными досками и окованными медью дугами, сошёл долговязый мужик в тёплой шубе поверх червлёного кафтана. На вороте у него был густой мех, а на ногах — сапоги заморской выделки.

Гробовщик пристально вгляделся в лицо незваного гостя и мысленно ахнул. Мужик тот, на вид ему едва ли минуло сорок лет, был слеп как крот. Однако же ступал он скоро и уверенно, хоть и с некой резкостью в движениях. Распознать недуг было можно, лишь заглянув ему прямо в глаза.

У висков под тонкой кожей его нечто вздувалось и бугрилось, точно налитые жилы.

— М-да… — протянул гость с гнусавым вержданским выговором, обращаясь к своей спутнице. — Да здесь и увечный бы сдюжил! Спорю, Таволга, что ты всё проворонила. Этот твой Векша попросту предал Хозяина и сбежал. Ох, не терпится мне изловить его, чтобы Кривоног содрал с него живьём кожу на ремни. Справлю себе пояс. Или вовсе мошну из его срамных частей.

Вслед за ним на землю ступила женщина. Одеяние её было столь же дорого, сколь прекрасны были черты её лица. Однако вид она имела изнурённый, едва ли не болезненный: ещё миг, и падёт в снег, будто всю кровь из неё выпустили.

Женщина зябко куталась в шубу.

— Не испытывай моего терпения, Лесьяр, — отрезала она властным, стылым голосом. — Ещё раз тявкнешь, будто я что-то недоглядела или с чем-то не управилась, — сама сделаю тебя увечным. Тогда и поглядим, как станешь ты рачительнее Векши во всяком деле. Ведь всё, что тебе останется, — усердно пресмыкаться перед Хозяином, вылизывая ему яйца.

— Во всяком случае, управлюсь я лучше тебя. И тогда не мне, душа моя, а тебе гнить на задворках жития, среди отбросов.

Грохот в повозке отвлёк их от пререканий.

— Пора за дело, — мрачно подытожила Таволга.

Лесьяр с досадой кашлянул.

— Ты! — он указал на одного из своих слуг, даже не повернув головы. — Отворяй.

Под перепуганные взоры собравшихся слуга приблизился к повозке. Тварь, заключённая внутри, почуяла его шаги и взбеленилась.

Слуга вздрогнул. Тяжёлое тело шевельнуло повозку и с глухим ударом налегло на крытую клетку. Сквозь процарапанные щели в полотне виднелось, как внутри ворочается нечто бледное.

Собравшись с духом, слуга развязал верёвки, стащил покров. И тотчас отпрянул, в ужасе уставившись на явленную тварь.

— Исток животворящий! — воскликнул игумен, и ему вторила гурьба насельников.

Тварь раззявила пасть, и слуга отступил, упал на снег и пополз прочь, не в силах отвести глаз от того, что предстало перед ним.

«Надобно сыскать Векшу и повиниться перед ним!» — решил про себя Гробовщик, стаскивая с головы шапку.

Ведь теперь не он был самым жутким созданием, какое Гробовщику довелось узреть за весь свой век.

***

Векша очнулся с гудящей головой.

Эта стерва сил не пожалела! Огрела знатно, как только не убила?

Мир расплывался, а тело и вовсе отказывалось повиноваться.

— Мать вашу… — Векша взрыл пяткой землю. — Прекрасно. Просто восхитительно. Что дальше? Осиновый кол в сердце и могилку без надгробия?

Он стоял возле столбца, где недавно была привязана соларийка. Да только вот его примотали так плотно, что даже шею захлестнули широким ремнём. Ремень стягивал горло, словно ревнивая любовница, которая решила задушить его насмерть. От этого усиливалось головокружение. И вовсе не от удовольствия.

Векша скривился, будто ему запихнули в рот ложку кислого рассола.

— Эй, вы там! — рявкнул он, начиная всерьёз нервничать. — Я вам не мешаю?

— Заткнись, — прорычал вражбит, наконец удостоив пленника бешеным взглядом.

Соларийка загородила вражбиту дорогу и разразилась яростной, захлёбывающейся репликой. Векша не разобрал ни слова.

Алхимик, стоявший ближе всех к столбу, услужливо перевёл. Он целился в Векшу из своей железно-деревянной штуковины. Векша мысленно прикинул хрен к носу. Видимо, эта штука была страховкой. Один неверный рывок пленника, и здравствуй, дырка в груди.

— Она заявляет, — начал переводить Хонза, — что не позволит лишить его жизни.

— Да мне посрать, что она там заявляет, — прохрипел вражбит, с видимым усилием удерживая себя, чтобы не зашвырнуть соларийку куда подальше. — Этот урод пытался нас прикончить.

— Не исключено, что ему известно нечто существенное… — Хонза не успел договорить.

— Даже если и знает, будет молчать. Разве не ясно? От таких, как он, надо избавляться сразу.

Векша удивлённо вскинул брови.

— Не надо избавляться, — вклинился он с нарочитой обидой в голосе. — Я, вообще-то, «за», чтобы поболтать.

— Разумеется, когда тебя уже прижали к стенке, — цыкнул вражбит. — Надо было думать раньше. Прежде чем поджигать баню с людьми внутри.

— А, так вы были внутри… упс, — Векша сделал вид, что только сейчас осознал оплошность. — Я просто хотел отвлечь внимание пожаром от…

— Видите? — вражбит повернулся к остальным, будто Векша только что вынес себе приговор. — Ни капли раскаяния.

Соларийка сжала губы, явно борясь с желанием ответить резкостью. Глубоко вдохнула, медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. Потом мягко коснулась руки вражбита. Указала взглядом и жестом на его раны.

Вражбит ворохнулся, будто её прикосновение обожгло его раскалённым железом. Отступил на полшага, уходя от её женской ласки так лихо, будто она могла его предательски подкосить.

— В этом есть определённая логика, — сдержанно отозвался алхимик. — Живые альвы — явление редкое.

— Он не альв, — отрезал вражбит, сутулясь сильнее. Раны давали о себе знать всё жёстче. — Хрен его знает, что он такое. Но точно не альв.

— Верно подмечено, — отозвался Векша, сузив глаза. — Я полукровок.

Вражбит дёрнул уголком рта, будто Векша помочился ему на носок.

— Слышите? Уже врёт. Люди и альвы несовместимы и потомства не дают.

— Приятно быть редким исключением, — Векша попытался пожать плечами в привычной насмешливой манере, но ремень и верёвки не дали даже шевельнуться. Вышло жалкое колебание. — Но можете мне не верить. Вам же хуже. Вам известно, сколько можно взять за мои кости на чёрном рынке? Или… ну, не знаю, семя? Некоторые считают, что семя альвов лечит всё — от полового бессилия до проказы. Вражбит, тебе набрать? Да ладно, не кипятись! Я шучу. Про кости я выдумал.

Пряча замёрзшие руки в воротник потрёпанного плаща, надеясь хоть немного согреть пальцы, соларийка осторожно приблизилась. Посмотрела на Векшу с каким-то странным, оценивающим напряжением, точно на ядовитую траву.

Векша не смог побороть отвращения. Его тошнило от злости, будто после протухшей редьки. Эта стерва огрела его котелком по башке без малейшей жалости! Ну нет. В следующий раз шлепком по заднице она точно не отделается.

От мысленного обещания самому себе Векше на миг стало чуть радостней.

— Ты знать… эм-м, — соларийка мученически поморщилась, борясь с чужим языком, затем повернулась к алхимику за помощью.

— По какому принципу действуют башни альвов? — сухо перевёл тот.

— Серьёзно? — Векша случайно придушил себя ремнём, и ему понадобилось время, чтобы собрать мысли в кучу. — Ну уж нет, это свинство чистой воды. Я не настроен на разговор. Развяжите меня. А там, быть может, что-нибудь вспомню. По доброй воле.

— Либо ты говоришь, либо становишься трупом. — Вражбит встал за спиной соларийки.

— Свинство, — упрямо повторил Векша и перевёл взгляд на девку, стараясь сосредоточиться именно на ней.

Кажется, она была единственной, кого по-настоящему волновало, чтобы ему не вбили топор в голову прямо здесь и сейчас. Соларийка выглядела до ужаса измученной. Кожа на ладонях и щеках потрескалась и кровоточила. Глаза покраснели и блестели от слёз. Но соларийка старательно изображала из себя кремень, усиленно выставляя подбородок вперёд и сжимая губы в тонкую линию.

В этом они с вражбитом были похожи. Тот тоже еле стоял на ногах. Сутулился, прижимая локоть к боку. Дышал через рот, и каждый его выдох вырывался густым паром.

— Галлу-Дар, — внезапно произнесла соларийка. — Что есть Галлу-Дар?

Алхимик и вражбит заметно напряглись. Повисло неудобное молчание. Алхимик пришёл в себя первым: кашлянул, попытался что-то ответить, но соларийка перебила его на полуслове. Потом повернулась к Векше и повторила, только медленнее, чеканя каждое слово:

— Ты. Говорить. Что есть Галлу-Дар? Башня?

— Скажи ей, что это её не касается, — велел вражбит алхимику низким, угрожающим тоном.

Векша незаметно усмехнулся. Вот оно! Трещина в их единстве! Его слабая, почти призрачная надежда на спасение вдруг обрела форму.

— Галлу-Дар, — повторил Векша как для ребёнка, по слогам, с трудом сдерживая издёвку в голосе. — Место альвов. Альвы живут в Галлу-Дар. Пещеры под землёй. Глубоко. Темно. Ясно тебе, лапушка?

— Лапушка? — недоверчиво переспросила соларийка, но вражбит не выдержал и толкнул её в плечо, отодвигая в сторону.

Соларийка пошатнулась, чуть не потеряв равновесие, но быстро опомнилась.

— Вы врать! — Она ткнула пальцем в алхимика.

— Да-да, — закивал Векша, сам не зная, чему поддакивает. — Они тебе врать, лапушка! Очень сильно врать. Ну разве не негодяи, скажи?

Последовал долгий, яростный спор. Векша старательно слушал. Мысли его путались, но он разобрал главное: вражбит и алхимик явно хотели избавиться от соларийки. Оставить в городе, а самим… самим двинуться дальше. Попасть в Галлу-Дар. Подумать только! Эти оборванцы знали, где находится одна из пещер альвов!

Не успел Векша вставить хоть слово, как вражбит схватил соларийку под локоть и подтащил к столбу. Ткнул пальцем Векше в нос так близко, что тот даже не стал клацать зубами, ошалев от возмущения.

— Скажи ей, — обращаясь к алхимику, но глядя прямо в глаза соларийке, прохрипел вражбит, — раз так рвётся знать правду, пусть остаётся здесь вместе с этим выродком. А мы уходим. Только пусть учтёт: как только верёвки спадут — он её убьёт. А может, сперва изнасилует.

— А моё мнение знать незачем?! — возмутился Векша, вновь душа себя ремнём до боли в горле.

Алхимик быстро перевёл слова вражбита на язык соларийки. Она даже бровью не повела. Смотрела на вражбита с такой горячей смесью злобы и грусти, что казалось — ещё миг, и из глаз прыснут слёзы. Но вместо истерики соларийка лишь капризно поджала губы. Вырвала свою руку из его хватки. И замолчала. Да так возмущённо, что даже Векше сделалось совестно.

Алхимик удручённо вздохнул:

— Предлагаю, если угодно, обмен. — Он опустил оружие. — Ты просвещаешь нас относительно альвов и устройства их башен, а мы проводим тебя к Галлу-Дар.

— Что?! — взвился было Овод, но алхимик поднял руку в жесте, не терпящем возражений.

— Что касается предмета, который ты намеревался похитить, — продолжил Хонза, — в случае твоего содействия и согласия следовать с нами ты сможешь рассчитывать на куда более значительную выгоду.

Алхимик помолчал, устало подбирая слова.

— Твои способности, с высокой долей вероятности, окажутся нам полезны в пути. Галлу-Дар изобилует древностями. Ресурсами и артефактами. Ты сможешь взять всё, что сочтёшь нужным. И утонуть в золоте. Насколько я понимаю, именно это тебя и привлекает, не так ли?

Векша молчал. Голова гудела, но в груди ворочался расчётливый интерес. Хозяин приказа не давал, значит, нужно было следовать роли…

Вражбит открыл было рот, чтобы залаять в ответ, но внезапно умолк и рухнул на колени. Соларийка бросилась к нему, точно наседка к раненому цыплёнку. Присела рядом, обхватила за плечи. Вражбит больше не пытался её оттолкнуть. Вероятно, сил у него не осталось вовсе.

— Этот подонок нас всех чуть не прикончил… А вы предлагаете его так просто отпустить?

— Ты сам сказал, что твоё предназначение — помогать людям, — стыло отозвался алхимик. — Так окажи нам содействие и помоги вернуться в наш мир. Прошу простить мою настойчивость, однако этот… полукровок едва не взял над нами верх. Подобная сила нам попросту необходима. Особенно если мы намерены спускаться в Галлу-Дар.

— Он вор и убийца, — отрезал вражбит. — Откуда у вас к нему доверие?

Алхимик устало вытер лицо сгибом кисти.

— Скажем так: у меня было достаточно времени, чтобы научиться находить в людях хотя бы малейшие основания для надежды. Однако вынужден признать… перед нами случай исключительной запущенности. Но вернёмся к главному. Повторяю: отправляться в Галлу-Дар в нашем нынешнем составе — самоубийство. И, позволь заметить, до крайности нелепое.

— Я согласен! — подхватил Векша, не давая углубиться тому в философию.

— Тебе слово не давали. — Вражбит отвернулся, будто его тошнило от одного только вида полукровка.

— А может, стоило бы, — парировал Векша. — Ваше предложение звучит заманчиво. По рукам. Я готов помогать. Галлу-Дар? Подумать только! Если вы действительно знаете дорогу в одну из этих…

— Нет, — повторил вражбит. — Он просто ограбит нас на первом привале и смоется. В лучшем случае.

— Вы уж совсем-то меня за дурня не держите! Что бы вы там с собой ни несли, против сокровищ Галлу-Дар это всё мелочь, и…

— Верно, ты не дурак. И именно поэтому не станешь совать нос туда, где запросто можешь сдохнуть.

— Мы все на пределе, — вмешался алхимик. — Нам необходимо отдохнуть и спокойно всё решить. Однако оставить его здесь на ночь мы не можем. К утру он замёрзнет насмерть.

— Если возьмём его с собой, он просто перережет нас всех во сне.

— Оставим его связанным. Я возьму на себя наблюдение до утра. Если он попытается что-либо предпринять, мне придётся стрелять без предупреждения.

— Я сама покорность, — без особой весёлости отозвался Векша. — Только пожрать бы чего не помешало. Да и холод осточертел — зуб на зуб не попадает, знаете ли. Пускай наш спор подождёт до утра. Старик прав… Э-э, прошу простить! Досточтимый господин алхимик.

Они ещё недолго поспорили, только уже без прежнего накала. Всё это время соларийка как-то странно косилась на Векшу. Тот же старательно делал вид, что она и выеденного яйца для него не стоила. Он ненавидел её всей своей сущностью и всячески тщился это завуалировать. Не хватало ещё, чтобы эти болваны передумали и оставили его подыхать на морозе.

Вражбит был вынужден сдаться. Вернее, его раны сдались за него. Он не мог стоять без поддержки. Полностью зависел от алхимика и соларийки.

Алхимик передал своё оружие девушке и принялся отвязывать Векшу от столба. Вражбит стоял рядом, сжимая в окровавленной руке топор. Глаза его не отрывались от Векши ни на миг.

Соларийка дрожащими руками подняла оружие и приставила его ко лбу Векши. Только тогда Векша позволил себе взглянуть на неё в ответ. Лицо её застыло в театральном выражении ужаса. Векше уже приходилось видеть такое у людей, которые готовились совершить своё первое убийство.

— Да брось, — цыкнул он, не скрывая злобы и отвращения. — Смотришь так, будто я человек.

Её брови дрогнули, пока она пыталась уловить смысл. Взгляд, однако, неожиданно изменился. В нём мелькнуло нечто чуждое. Вина? Сожаление? Или просто страх перед тем, что она была способна сделать?

— А разве нет? — отозвался из-за спины алхимик.

Оставаясь связанным, Векша смог отойти от столба на два шага. Алхимик взял конец верёвки, ведя его, как собаку на поводке. Соларийка опустила оружие, продолжив недотёписто целиться.

— Смотри не споткнись, — бросил свысока Векша. — Не хватало ещё, чтобы эта штука сработала мне под рёбра.

Эпизод 13. Змеиный царь

Лыжи шли плавно, сухо шелестя по насту. Дыхание на морозе вырывалось паром.

Багровое солнце проваливалось в глубину леса, оставляя над головой сгущаться злую стужу. Стволы сосен скрипели, смыкаясь во мраке, подобно людской гурьбе в ожидании ночи.

Где-то в отдалении послышался шелест снега, соскользнувшего с еловых лап.

Ёрш горестно вздохнул.

За плечами давил мешок; в нём было всего два зайца, один ещё тёплый, будто шевелящийся под дерюгой, но и этого хватало, чтобы спина болела от натуги.

Поблизости мелькал Волчок: старый и лохматый, с рыжими подпалинами на боках. Пёс не отставал ни на шаг: то забегал вперёд, принюхиваясь к чему-то в ельнике, то возвращался, тяжело дыша и вывалив язык из пасти. Волчку пуще хозяина не терпелось вернуться в тепло и полакомиться свежей требухой.

Ёрш сызнова думал о доме. Но не о курене, крытом дранкой и двором, обнесённым плетнем. Мысли в голове Ерша бурлили, готовые хлынуть через край, подобно половодью.

Намедни заявился сборщик: в беличьем меху, с глазами, как у рыбы на льду. Выскреб последнее подчистую: и зерно из закромов, и овчину, что на зиму берегли.

А Сурица, жена? До того опостылела, что и глядеть было тошно. В первые годы ещё теплилось в ней прежняя ласка: смеялась колокольцем, обнимала, будто боялась, что ветер унесёт. А нынче? Нынче одно ворчание да упрёки. Грудь, что когда-то манила под рубахой, после третьих родов обвисла, словно выдоили досуха. Глаза стали злющими, и в них скапливались лишь колючая обида.

А вот Белава, соседка… Ох, не раз Ёрш ловил себя на том, что стоит у плетня и не может оторвать глаз от её вихляющих бёдер. Грудь у Белавы вздымалась, будто сама в руки просилась. А губы… губы были полные, всегда чуть влажные, точно только что спелое яблоко надкусила.

Волчок подскочил. Загривок его поднялся дыбом, из глотки вырвался утробный рык.

Ёрш похолодел нутром. Пальцы сами скользнули к топорищу за поясом.

— Тише! — шикнул он на пса. — Чего взъелся, дурень?

Но Волчок и не думал униматься. Залаял взахлёб, скача по снегу. А затем вдруг по-щенячьи взвизгнул, поджал хвост и рванул прочь — стрелой через сугробы, взмётывая позёмку.

Ёрш обернулся на хруст веток, и сердце его ухнуло в самые пятки.

Из-за старой ели вдруг выросло… нечто.

Сначала Ершу почудилось, что это была всего лишь коварная тень. Ростом со стоящего медведя, кривая, с рогами, что ветвились подобно старому клёну, изъеденному морозом и временем. Но чудище вынырнуло из-за еловых лап целиком, и Ёрш различил скрюченное, будто изломанное в суставах чешуйчатое тело с костлявой грудью. Вместо рук — длинные, жилистые лапы, заканчивающиеся изогнутыми когтями.

А вытянутые змеиные головы… их было ровно три!

Первая морда скалилась клыками, точно щербатыми кольями. Вторая таращилась пустыми глазницами. Третья оставалась наклонена набок, прислушиваясь к чему-то в чаще.

Чудище! Нет, не просто чудище! А самый настоящий Лесной Царь из сказок, мать его раз эдак!

Ёрш хотел было полететь на лыжах вслед за псом, во всю прыть, как в молодости. Но ужас сковал: ноги заплетались, лыжи цеплялись одна за другую, скользили врозь. Ёрш споткнулся, грохнулся оземь, недотёписто взмахнув руками. Мешок с добычей съехал набок.

Земля гудела. «Ящер» наклонился, и все три его морды оказались прямо над человеком. Ёрш вдохнул и захлебнулся смрадом гнили.

Лапа протянулась, узловатые пальцы сомкнулись вокруг Ерша, подобно корням старого дуба. Сжала до хруста в рёбрах.

«Ящер» поднял Ерша, поднёс к себе, и тот оказался нос к носу с тремя мордами, да так близко, что различал глубокие трещины на рогах и каждую чешуйку.

Ноги Ерша беспомощно болтались в воздухе. Лыжи съехали, упали в снег рядом с мешком.

Центральная голова шевельнула пастью. Кожа на морде натянулась, напоминая Ершу старую кожу на барабане.

— Тебя… будет достаточно, — изрекла тварь утробным голосом.

Две другие головы покачнулись. Та, что была справа, моргнула пустыми глазницами.

Ёрш едва не лишился рассудка. Он открыл было рот, но не смог ничего выдавить. Ткань между ног набрякла, по бёдрам потекло.

Пальцы «лешего» сжались сильнее.

— Это тело… голодно.

— Не губи! — голос Ерша дал петуха. — Молю!

Центральная голова раздула ноздри, втянула воздух, будто вкушая его страх, пот и потаённые мысли: о Сурице с её опостылевшим ворчаньем, о Белаве с её влажными губами…

В глазах Ерша потемнело.

Может, это был всего лишь дурной сон? Лихорадка после стужи и голода? И он лежал сейчас в избе, а Сурица обтирала его холодной тряпкой?

Пальцы «ящера» разжались.

Ёрш перевернулся в воздухе и тряпичной куклой плюхнулся в снег.

— Беги, — благосклонно велело чудище, будто согласившись подыграть ему в догонялках. — Беги к своему дому.

Ёрш поднялся на колени. Снег набился за шиворот, но он его даже не чувствовал.

— Умоляю! — выдохнул Ёрш, не зная, о чём просит: о жизни ли, или о быстрой смерти.

— Беги, — повторило чудище. — Беги, чтобы я… догонял.

***

Зачерпываю деревянной ложкой остывающую гречневую кашу из глубокой глиняной миски. Крупа сварена на воде, с луковой поджаркой и лёгким ароматом диких трав.

— Хочешь? — спрашиваю, поднося ложку к его лицу.

Векша сжимает зубы так сильно, что на шее проступают жилы.

Наш новоиспечённый пленник сидит на полу, привалившись спиной к стене. Руки скручены сзади, запястья стиснуты грубой пеньковой верёвкой, которая несколько раз обхватывает грудь и снова уходит назад, заставляя плечи выворачиваться в неудобной позе. Ноги вытянуты вперёд и крепко связаны в щиколотках.

Спутанные каштаново-рыжие пряди выбились из-под шерстяной тесёмки, сползли с узла на затылке и теперь скользят вдоль щёк. Глаза, — не чёрные, а зелёно-карие, человеческие, — смотрят на меня так, будто хотят выжечь дыру.

Наконец, его взгляд цепляется за ложку. Векша моргает, отгоняя наваждение. Судорожно сглатывает. Кадык его ходит вверх-вниз.

Придвигаю ложку ещё ближе, почти касаясь его нижней губы. Векша дёргается, будто обжёгшись. Но я-то знаю, что это не так: ведь я специально подула на ложку.

— Спрашиваю, хочешь? — повторяю чуть ласковей.

Векша замирает, и я слышу его короткие, злые вдохи. Будто он пытается вытолкнуть из себя весь воздух, чтобы не поддаться искушению и не согласиться на милостыню. И всё-таки… он приоткрывает рот. На миллиметр. Достаточно, чтобы я увидела, как кончик его языка касается внутренней стороны губы.

Несколько прядей, тяжёлых от пота, соскальзывают с его лба и падают на глаза, закрывая взгляд.

Мгновенно отдёргиваю руку. Ложка замирает в воздухе.

— «Тогда говори», — сообщаю менторским тоном. — «Говори, всё что знать»!

На секунду мне кажется, что Векша подскочит и вцепится в ложку. Или мне в пальцы.

Векша переводит взгляд с каши на меня и обратно. Дышит тяжело, через нос, будто вот-вот начнёт лягаться. Или плюнет? Я почти физически ощущаю, как ненависть пухнет под его кожей.

В итоге Векша вполголоса огрызается, что-то в духе:

— «Значит, вот ты какая… с гнильцой баба, да?»

Плавно, с демонстративным наслаждением кладу ложку себе в рот. Начинаю жевать, закатывая глаза, изображая удовольствие, граничащее с неприличием.

— Не скажешь — не поешь.

Векша от чистого сердца посылает меня куда подальше. Я не отвечаю. С лёгким, шаловливым шлепком припечатываю ложкой ему прямо по лбу. Кусочки каши разлетаются мелкими брызгами. Один прилипает к брови.

Векша замирает. Его глаза расширяются от неожиданности. На миг в них мелькает потешная растерянность. Слипшиеся пряди снова закрывают взгляд. Векша дёргает головой, недотёписто пытаясь их стряхнуть.

— Ещё раз огрызнёшься, — говорю, старательно сдерживая голос, — и я вытряхну эту кашу тебе на голову. Или в трусы. Чтобы сам себя вылизывал, как кот.

Тычу пальцем вниз, ему в пах. Потом высовываю язык и провожу им по воздуху, имитируя кота, лижущего лапу.

Мы смотрим друг на друга в тягостном молчании. Векша не усмехается, просто смотрит, всё ещё недоумённо, но не без толики брезгливого торжества. Ждёт, пока я пойму. Пойму, как со стороны вульгарно и жалко выглядела моя попытка его приструнить — будто предложила ему «дополнительный сервис» на время его заточения.

— Ладно, — изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства, я деловито вожу ложкой по воздуху, как указкой. — Я проиграла эту битву. Но не войну, учти,

— Ты даёшь свою порцию? — утомлённо вопрошает Хонза.

Он сидит за шатким столом, опираясь локтями.

Ветер проникает сквозь доски, которыми хозяин корчмы наспех заколотил окно. Ставни валяются возле стены — спасибо Векше и его варварской попытке ворваться внутрь.

Надеюсь, этому подлецу хотя бы задницу продует на голом полу. Пусть почувствует, каково это — когда тебя мороз щиплет за самые нежные места, пока ты связан и не можешь пошевелиться.

— Аппетита нет, — признаюсь.

— Potřeba síly. Надо есть.

— Знаю, просто… — я опускаю взгляд. На мгновение позабыв, что сижу напротив связанного человека. — Просто тошнит. В следующий раз съем всё до последней крошки. Пока не могу.

Хонза вяло перебрасывается с пленником короткими фразами. Векша всё ещё лютует в гневе, но теперь в его взгляде сквозит настороженное любопытство.

— Выслушивать его будем завтра, — подытоживает Хонза. — А сейчас надо спать. Takhle ho nerozmluvíš.

Я снова вздыхаю. Перевожу взгляд на Векшу.

Он что-то невнятно бормочет, явно пытаясь меня оскорбить или унизить. Его слова сливаются в низкий гул. Но я не вслушиваюсь. Устало зачерпываю из миски кашу и снова подношу ложку к его губам.

— На, — говорю спокойней, без издёвки. — Можешь съесть пару ложек. За то, что дал мне воды и развёл костёр. Будем квитами.

Векша недоверчиво хмурится. Хонза снова переводит. Векша долго молчит. Его взгляд изучающе скользит по моему лицу. Он вдруг становится… растерянным? Будто из врага я неожиданно стала ему роднёй. Или, по крайней мере, кем-то, кого он больше не может просто ненавидеть по привычке.

Он с видимым усилием приоткрывает рот. Губы касаются края ложки.

Векша жуёт без удовольствия, словно через силу, продолжая препарировать меня своим режущим взглядом. Будто он понял, что мой «пищевой оргазм» был всего лишь симуляцией, и каша на вкус — полный отстой.

— Значит, — размышляю я вслух, обращаясь к Хонзе, но продолжая кормить Векшу, — если скрестить альва с человеком, получается вот такой… метис?

Мне хочется избежать молчания. В голове моей роятся мысли, гудя громче усталости. Пока есть возможность, нужно задавать вопросы. Чем больше я узнаю об этом мире, тем лучше. Как бы ни тянуло зарыться с головой под одеяло, сначала нужно понять, что происходит.

Да, Векша похитил меня и пригрозил подвесить, как новогоднюю игрушку, если конфликт зайдёт слишком далеко. Однако вёл он себя не как какой-то закостенелый маньяк. Овод рвался избавиться от него, но мне категорически претила эта мысль. Да, тип Векша жуткий, и даже без чёрных белков таращится своими глазищами с тяжёлыми веками так, будто видит меня насквозь рентгеновским зрением.

Или, может, он просто отупел после удара котелком по голове?..

В любом случае, разве не правильней будет просто сдать его местным властям? Он же баню поджог, а это — покушение на убийство! За такое ему точно светит срок за решёткой.

— Мило, — я поспешно запихиваю ему в рот новую ложку каши, лишь бы он не пялился так пристально. — Наверное, ему жутко больно при превращении. А у него на ногах тоже когти вылезают? Наверное, столько обуви перепортил, бедолага.

Овод встаёт с соломенного тюфяка и, сердито сопя, ползёт к выходу. Перед этим он умылся из кадки, хлебнул вина с лечебными травами и погрузился в непродолжительный сон.

Видимо, наше неумолчное тарахтение его разбудило.

Перехватив мой встревоженный взгляд, Хонза кивает:

— Иди. Он плохо держит себя на ногах.

Овод что-то бормочет, но Хонза жестом велит мне следовать за ним.

Мы выходим в коридор. Овод бредёт впереди, пошатываясь, скользя растопыренной рукой по стене. Внезапно он остановился, тяжело дыша. Опирается плечом о косяк.

Я остаюсь позади, не решаясь подойти.

— Ну и куда ты собрался? — спрашиваю, заранее зная, что ответа не получу.

Овод мотает головой. Похоже, он в бешенстве и едва удерживается, чтобы не сорваться. Не понимаю, что тому виной — боль или моё постылое присутствие?

Вражбит поворачивается всем корпусом. Грубо хватает меня за запястье и не сильно, но твёрдо толкает назад, к двери.

— «Не ходи», — повторяет он гораздо жёстче. — «Сам схожу. Надо ещё выпить».

Перехватываю его руку чуть выше локтя и чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы.

— Я принесу, — тихо отвечаю. — Ляг. Тебе нельзя… я принесу, устроит?

Чувствую на себе его взгляд и рваное дыхание. Слишком темно, лица не различить.

Где-то внизу, в корчме, кто-то громко беззаботно хохочет.

И вдруг Овод не громко, но отчётливо и быстро начинает мне что-то втолковывать. Достаточно одной интонации, она и без словаря понятна. Его слова переполнены злобой, смешанная с болью и каким-то горьким, ядовитым разочарованием. Будто я его в чём-то предала.

Овод упрямо вырывает руку, желая поскорее сбежать в одиночество.

— «Надо было его убить», — царапая горло каждым словом, бросает он. — «Так что иди, куда хочешь, только оставь меня, раз вам всем наплевать, что я говорю».

Моё оцепенение вмиг спадает. Хватаю его крепче, притягиваю, почти вплотную. Опускаю голос до шёпота, подражая его раздражённо-заговорщическому тону.

— Ну и куда ты намылился? С лестницы головой вниз? Иди ложись! Прекращай на сегодня. Если хочешь пить — я принесу.

Овод снова шевелит рукой. В этот раз слабее, как уставший капризный ребёнок.

— Сказала — стой. И вообще, не смей со мной так разговаривать! Я, между прочим, о тебе беспокоюсь. Неблагодарной меня называешь? Да я тебе безумно благодарна! Я…

Вдруг осознаю, что последние слова выдыхаю ему прямо в губы.

— Благодарна, понимаешь? — сглатываю. — Просто… давай сначала отдышимся. А уж потом будем решать, кого убивать, а кого миловать. Договорились? Понимаешь, что я говорю?

Овод молчит. Пальцы его осторожно ложатся на мои запястья. Скользят по коже, задерживаясь чуть дольше, чем нужно. По моему позвоночнику пробегает дрожь. Сердце бьётся где-то в горле тяжёлыми, влажными толчками.

Я жду. Жду, что он наклонился. Упрётся лбом в мой лоб. Или просто нежно поцелует.

Но он не целует. Лишь устало вздыхает:

— «Ладно».

Вот и всё.

Раскатала губу, дура…

— Ладно, — повторяю я, и почему-то голос мой звучит обиженнее, чем хотелось бы.

Судя по шороху, Овод чешет себе висок и, уже совсем будничным тоном, — будто мы внезапно перешли к обсуждению, кому выносить из квартиры мусор, — добавляет:

— «Но я всё равно спущусь вниз. Мне нужно отлить».

— Отлить? — переспрашиваю, машинально пытаясь перевести слово у себя в голове. — Тебе… помочь?

— «Нет, это не тот вид помощи», — он переступает с ноги на ногу и устало добавляет: — «Спроси у Хонзы».

— Так, не понимаю, чего ты хочешь, но я пойду с тобой. Вдруг плохо станет. Ты еле на ногах стоишь.

Овод собирается возразить, но вдруг передумывает.

— «Ладно».

Мы спускаемся по лестнице. Проходим через зал, не глядя по сторонам, и выходим во двор.

Снаружи темно. Где-то вдалеке надрываются псы.

Овод отходит на пару шагов от крыльца и останавливается. Следую за ним, но он резко выбрасывает руку в сторону, и, не оборачиваясь, умоляюще произносит:

— «Постой лучше там».

Он наклоняет голову, будто собираясь с духом, и второй рукой тянется к ремню.

И до меня доходит.

— А-а… блин.

Чувствуя себя самой большой идиоткой на свете, поспешно отворачиваюсь.

После мы садимся в зале кормы и заказываем по кружке горячего сбитня. Овод ссыпает в кружку щепоть каки-то сухих трав и, заметив мой любопытный взгляд, пытается объяснить, для чего они. Понимаю, это что-то вроде природного обезболивающего. Овод молча сыплет горсть и в мою кружку, добавляя: «Чтобы крепче спать».

Чувствуется, что нам обоим хочется расспросить друг друга о происходящем, но ни у кого нет сил продираться через языковой барьер.

Поэтому просто сидим молча, понимая и принимая нашу общую усталость.

Вскоре мы возвращаемся наверх. Устраиваемся вплотную на лавках, спина к спине. Я ложусь на бок и старательно пытаюсь провалиться в сон.

Но через какое-то время вынужденно открываю глаза и натыкаюсь взглядом на нашего пленника. Он не спит, пристально таращась на меня вместо этого через всю комнату.

Терплю какое-то время, потом переворачиваюсь на другой бок, уткнувшись Оводу в затылок.

Так становится гораздо спокойнее.

***

Под закопчёнными балками стоял густой сизый чад, мешаясь с кислым духом капусты, мокрой шерсти и печёной репы.

За столом сидели трое возных мужиков — бородатые и красномордые, — допивали остатки браги. Самый здоровенный, как бык, гоготал во всё горло и смахивал псам со стола обглоданные кости.

— Ну и где эту девку носит? Леший, что ли, утащил? — гаркнул корчмарь. — Ратко! А ну, вставай, ленивая твоя душа!

— Чего, дядь?

— Чего-чего! Милава во двор вышла и пропала! Поди снова с этим сукиным котом в конюшне потеет! Тащи её сюда, работать надо! Пущай не думает, что я задарма кормлю!

Ратко заспанно потянулся за старым кожухом с облезлым воротом. Снял с гвоздя светильник со свечой и вышел на мороз, на ходу заслоняя слабый огонёк полой кожуха.

— Милава? Эй! Ты где там, а? Жадко? Вылезайте, хозяин кличет!

Ратко прислушался. Сквозь вой ветра прорывался лошадиный визг. Трещали доски, будто животные бились внутри, силясь вырваться наружу.

— Жница Божья! — Ратко прибавил шагу.

Добравшись до конюшни, он увидел распахнутую настежь дверь. Внутри, в густом мраке, метались в стойлах лошади, колотя копытами по дереву.

Ратко попятился, но вдруг почуял за спиной опасность и порывисто обернулся. Что-то тяжело ворочалось в снегу, шагах в двадцати. Огромная сутулая тень, гораздо шире человеческого роста. Тень издавала влажное чавканье, будто кто-то рвал сырое мясо.

Ратко застыл. Глаза его постепенно привыкли к темноте, и он вдруг разглядел ноги. Ноги Милавы! Один валенок валялся в стороне, подол юбки был разорван. Снег чернел широкими пятнами.