Czytaj książkę: «Железный коготь»
Как раз сегодня ей казалось, что она любит весь свет, всех-всех. Иногда с ней случалась такая эйфория. Она чувствовала, как изменилось ее лицо, движения, как что-то будто обнажилось внутри нее, и она жадно и тщетно искала тепла в этом дне, отвергаемая хмурыми и холодными лицами, которые она сегодня так любила. Ей хотелось сделать для них что-нибудь хорошее, осчастливить их. Но чем? Чего они хотят, люди, идущие мимо, о чем мечтают и мечтают ли вообще? Она чувствовала, что взгляд ее стал менее настороженным и более внимательным. Она ничем не отличается от этих людей. Обычно. Но только не сегодня. Сегодня ей суждено провести весь день в положении изгоя. Сегодня она чувствует себя отдельной от них. Она чувствует каждого их них отдельным. Поэтому она беззащитна и неспособна никому причинять зло. В обычные дни она тоже лепит каменное лицо, выходя из дома, яростно продирается сквозь толпу и мучительно ненавидит всех, кто ее окружает, ощущая такую же ненависть, стекающуюся к ней от других людей. И она сопротивляется этой ненависти, выбрасывая в ответ порцию еще большей ненависти. Только не сегодня.
В метро она с трудом втиснулась в вагон. Ей пришлось прижать сумку обеими руками, чтобы не оторвался ремешок под напором толпы. Держаться было нечем да и незачем. Люди стояли так плотно, что падать было некуда. Ее слегка замутило от желтого света, рассеиваемого по вагону лампами-пупырышками. Свет был какой-то удушливый, словно не свет, а газ, сочащийся с потолка. Стоило ей закрыть глаза, как на нее накатила волна запахов. Здесь смешались ароматы всевозможных духов, запахи шампуней, гелей после бритья, одеколонов, – все какие-то резкие и неприятные, сливающиеся с запахом влажных подмышек, несвежих дыханий, нечистой, давно ношеной одежды, замши, меха, кожи, – все это, перемешавшись и забродив в замкнутом пространстве вагона, превратилось в такую терпкую вонь, что она начала задыхаться. Тогда она стала прислушиваться. Сквозь грохот поезда раздавалась чья-то напряженная речь. Слова пробивались с усилием, словно кто-то пытался вырваться из туннеля, пробить земную толщу.
Она почувствовала на себе чей-то взгляд и чуть повернула голову. На нее в упор смотрел какой-то мужчина не первой молодости, с жидкими прилизанными волосами, маленькими глазками, похожими на два плевка на асфальте. Кожа на его шее собралась складками и повисла. Настоящий урод, концентрация извращений человеческого облика, он, не отрываясь, смотрел на нее, изредка скользя взглядом по ее шее и груди. Его взгляд был настойчив и беззастенчив, он не скрывал мыслей мужчины, и они были противны ей. В другой день она бы обдала его таким взглядом, что он бы заледенел и развалился на кусочки. Только не сегодня. Сегодня она несказанно мучилась: ею овладевал стыд. Она стыдилась его мыслей, его взгляда, его наглости. Поезд подъехал к станции и остановился. Перед остановкой вагон тряхнуло, и ей пришлось схватиться за железный поручень, а она терпеть не могла держаться за поручни в транспорте: они всегда были теплыми от чужих прикосновений, и после них руки пахли железом. Мужчина пробрался к выходу и встал рядом с ней. Его рука оказалась прижатой к ее бедру. Его пальцы чуть шевелились, словно пытаясь тихонько погладить ее тело. Она покраснела до слез и опустила глаза.
Двери открылись, и состав с облегчением извергнул из себя темную, дурно пахнущую массу, которая тут же, вопреки всяким законам физики, полилась вверх по лестнице к выходу. Захлестали стеклянные двери, выкидывая отдельные сгустки в поток, текущий к свету и воздуху, наружу, где он растекался по остановкам и застывал на морозе или тёк дальше, значительно поредев.
Она подошла к пустой остановке: автобус только что ушел. Придется долго ждать. Она смотрела, как остановка постепенно заполняется людьми. Сумка была тяжелой, и она примостила ее на выступ железной стены остановки, а сама оперлась плечом о столб. И тут она вспомнила, что не смотрела сегодня на небо. Обычно она делала это каждое утро. По небу она предсказывала себе, каким будет наступающий день. Если небо было серое – ничего особенного; если голубое, безоблачное – довольно ровный, обычный день. Самыми же лучшими были дни, начинавшиеся с нежной оранжево-розовой полосы на востоке, за домами, растекавшейся по чуть лиловатому небу, или дни окутанные легкими кучевыми или размазанными перистыми облаками, или дни, обложенные тучами, набухшие грозой, – это, по крайней мере, было кое-что. Самое плохое – белое небо. Абсолютно белое, без малейшего просвета. В такой день может случиться что угодно. А может и ничего не случиться.
Как раз таким было небо сегодня. Но день уже почти кончился, и можно было не бояться неожиданностей.
На дороге показался автобус, и толпа хлынула с тротуара на проезжую часть. Она подивилась мужеству водителя, который невозмутимо подруливал к остановке. На его месте, увидев эту хмурую армию, она бы развернулась и уехала подальше от этих мрачных лиц. Водитель же, должно быть, был филантропом.
Выйдя из автобуса, она пошла по дорожке к дому. Открыла дверь подъезда, поднялась на семь ступенек и нажала кнопки обоих лифтов. Ей послышался какой-то шорох на втором этаже, и она заглянула туда, не поднимаясь, просто посмотрела, вытянув шею, и ничего не увидела.
В подъезде было темно, но она не боялась темноты. Когда она была маленькой, она боялась, ей было страшно, вдруг из темноты вынырнет кто-нибудь страшный и набросится на нее. Поэтому она придумала, что если она успеет до того, как приедет лифт, вытащить из бокового кармашка ранца крохотную сумочку с ключами, вытянуть из нее самый большой, тот, что от входной двери, и зажать его в кулаке, то все будет хорошо. Детство ушло, сменился замок входной двери, и ключ от нее уже не был самым большим, а детская привычка осталась. Вот и теперь она у дверей лифта первым делом пошарила в обмякшей от тяжести содержимого и весьма обшарпанной сумке и извлекла из нее колечко, на котором болтались вперемежку ключи и брелки. Она выхватила из этой болтающейся неразберихи нужный ключ, и только она взялась за него, как он соскочил с кольца и остался у нее в руке: оказывается, колечко расстегнулось и застегиваться вновь не хотело, Тогда она зажала в кулаке ключ от входной двери, а остальные опустила в карман.
Как-то в одной газете она прочла в статье о правилах самообороны, что «ключ можно использовать как своего рода «железный коготь», им можно поранить и отпугнуть злоумышленника». Ей это запомнилось, и каждый раз, когда она вот так зажимала ключ в кулаке, в ее мозгу проносилось: «железный коготь». Она представляла себе, как можно было бы нанести удар этим когтем по лицу человека, поранить его, может быть, даже прорвать ему щеку или зацепить нижнее веко, а его кровь и кусочки тканей останутся в бороздках бородки ключа.
Но сегодня эти мысли вызывали у нее тошноту.
Подошел лифт, она вошла и нажала кнопку. Двери начали медленно со скрипом съезжаться, когда вдруг в них с шумом протиснулся какой-то мужчина, Она успела заметить, что вроде бы он сбежал с лестницы, ведущей на второй этаж. Она не испугалась, ей показалось, что ему плохо: он был смертельно бледен, его пересохшие, обветренные губы были плотно сжаты, как от боли, а веко левого глаза истерически подергивалось. Его вторжение заставило двери лифта разъехаться вновь, и она ждала, когда он назовет номер своего этажа или спросит ее. Но он молчал и лишь тяжело дышал, словно спуск со второго этажа был долгим и трудным подъемом. «Вам какой?» – тихо спросила она. Как будто о чем-то вспомнив, мужчина вцепился взглядом в кнопки и шагнул вперед, чтобы стремительно что-то нажать. Лифт закрыл двери и тронулся с места. «Ой, а мне ниже» – она протянула руку, чтобы нажать кнопку своего этажа, но мужчина неожиданно резко перехватил ее запястье, а другой рукой быстро нажал стоп на панели. В то же мгновение она почувствовала, как лифт слегка подпрыгнул, остановившись, рука мужчины залепила ей рот, а другая выметнулась из кармана, и в тусклом свете лампы на потолке она разглядела выкинувшееся из рукоятки блестящее лезвие короткого ножа, приставленного к ее животу. Она вскинула взгляд на тесно подступившегося к ней мужчину и почувствовала, как расширились ее глаза, и как в них хлынули слезы, мешающие видеть, как ей стало трудно дышать, а сердце забилось громко и быстро, колотя ее стремительными пульсами по всему телу. Мужчина, глядя на нее выпученными глазами, приближенными к ее лицу так, что она могла разглядеть все пятнышки на его радужке, все затейливые извивы сосудов на твердом глазном яблоке, расширенные зрачки и воспаленный блеск слизистой, – мужчина прошипел ей прямо в лицо:
– Деньги, телефон, украшения, быстро!
Ему пришлось повторить и для убедительности чуть теснее прижать острие ножа к ее животу. Она вздрогнула и, не спуская с него полных слез удивленных глаз, подняла свободные руки к ушам и как могла быстро сняла дрожащими и вспотевшими пальцами серьги. Ей это удалось, хотя что-то зажатое в кулаке мешало, но он только помнила, что это «что-то» ни в коем случае нельзя выпускать. Она сняла цепочку, серебряный браслет и красивые позолоченные часы. Мужчина отпустил ее рот, произнеся обычную формулу всех грабителей: «Пикнешь – убью», – и выхватив у нее часы и украшения, торопливо запихнул их в карман, бросив ей:
– Деньги – быстро!
Она запустила было руку в свою сумку, но он вырвал сумку и, прижав ее коленом к стенке лифта, одной рукой шарил в ней, пока не нашел кошелек. Она ощутила, что его нажим на нож ослабел, как вдруг оба они вздрогнули от неожиданности, услышав женский голос из динамика на стене:
– Диспетчерская слушает, говорите!
Вероятно, мужчина случайно коснулся локтем кнопки вызова диспетчера, пока рылся в сумке, и теперь динамик настойчиво требовал не хулиганить. Сумка упала на пол. Его рука, липкая и пахнущая железом, тут же залепила ей рот. От напряжения он так нажал на нож, что ей показалось, что лезвие почти вошло в нее. Она поняла, что стоит ей слишком шумно вздохнуть или пошевелиться, и острое, нервное лезвие последовательно и молниеносно пройдет сквозь тонкую ткань куртки, слой синтепона, подкладку, меж двух бортиков ее пиджака, возможно, сломав одну из пуговиц, сквозь ее свитер, взрезав тонкую кожу на животе, пройдет через ткани, мышцы, прорвет стенки кишечника или достанет до печени и заставит ее в любом случае захлебнуться кровью, которая, почуяв свободу, хлынет горлом и зальет стенки, пол и куртку мужчины. Она застыла и почти не дышала, пока женский голос не сказал возмущенно:
– Безобразие! – и щелк! диспетчерская отключилась.
Она почувствовала, как дрожит рука мужчины по тому, как трепетало и приплясывало острие, упираясь слегка в ее живот. Рука мужчины, зажимавшая ей рот, отвалилась, как кусок сырой глины, и, не глядя на панель, он нажал верхний, шестнадцатый этаж. Кнопка стоп выскочила, и лифт пополз вверх. Она ощущала, как прилип к спине тонкий свитерок, намокший от пота.
На шестнадцатом этаже мужчина вытолкнул ее, выбросил ногой ее сумку и уехал.
Некоторое время она стояла, прислушиваясь к шуму спускающегося лифта. Вдруг она заметила, что у нее сильно дрожат колени, и она почти с размаху опустилась на ступеньки, почти упала, но боли не почувствовала. Ее сердце билось ровно и глухо.
Она разжала слипшийся кулак и увидела лежащий на ладони ключ. Железный коготь. Ее руки сами охватили согнутые колени, а из глаз брызнули слезы, они лились и лились, и она вытирала их рукавом, выбившимися волосами и ладонью, от которой исходил тошнотворный запах железа.
