Czytaj książkę: «Река времени»

Глава 1

Вечер опускался на реку мягкими бархатными шагами. Вода, ещё хранящая тепло уходящего дня, казалась расплавленным золотом, в котором отражались силуэты старых ив и далёкая громада колокольни. Воздух был напоен запахом разнотравья, речной свежести и дыма от мангала, где Андрей с друзьями уже вовсю орудовал шампурами в честь дня рождения своей жены.

Арина Орлова, виновница торжества, стояла у самой воды, рассеянно водила босой ногой по мелкой гальке и чувствовала себя совершенно не в своей тарелке. Ей хотелось одного – рухнуть в кровать после двенадцатичасовой смены у плиты в ресторане, где она работала поваром. Но Андрей, сияющий и довольный, настоял на этом сюрпризе.

– Да ты что, Ариша! Ты только представь, природа, река, мангал! Красотища! – говорил он, и она не смогла отказать.

Гости шумели неподалёку, звон бокалов смешивался с его громким хохотом. Арина мельком взглянула на них: подруга Наташка о чём-то оживлённо спорила с мужем Валеркой, который, судя по всему, уже приложился к коньячку. Наташка поймала её взгляд и подняла бокал, как бы говоря:

– Поздравляю, подруга, этот праздник в твою честь!

– Арина! Иди к нам! – тут же принялись звать именинницу семейства Кузнецовых, Вертюлиных и Ильиных. Но она только помахала им рукой:

– Сейчас приду… Отдыхайте!

Хорошо хоть эта грымза Наталья Петровна не явилась. В памяти всё ещё звенел голос свекрови, которая заявилась к ним вчера, как всегда «просто проведать». Она ходила по их квартире, как генерал по полю боя, заглядывала в кастрюли, критиковала нарезку салата, проверяла пыль и, конечно, не удержалась от своей любимой темы.

– Арина, ты чего такая бледная? Тебе бы витамины попить, да и к врачу сходить. В вашем возрасте уже не только о карьере думать надо, а о наследниках. Андрею-то уже за тридцать, пора бы отцом стать.

– Но мне-то ещё не скоро будет тридцать, – ответила ей Арина. – Так что торопиться некуда.

– А я не о тебе говорю, – отрезала свекровь.

Арина перевела взгляд на мужа, но тот только улыбнулся и поторопился усадить свою мамашу за стол, чтобы накормить по-царски, а потом выпроводить восвояси. Арина еле дождалась этого момента, а когда, оставшись с ней наедине, Андрей начал оправдывать мать, говоря: «Ну, она же добра желает», – она не выдержала и выплеснула на мужа всё, что терпела годами: и безропотное поклонение этой госпоже, и постоянное чувство вины, и уколы этой «доброй» свекрови.

– Андрей, почему ты никогда не принимаешь мою сторону? – спросила его Арина. – Она что, не знает, что я перенесла два выкидыша? Ну так напомни ей! Или она думает, что это мне доставило какую-то радость? Зачем она вообще к нам ходит?! Чтобы доставать меня?

– Перестань, солнце моё… Она же моя мать…

– А я твоя жена!!! – вскликнула Арина.

– Малыш…

Андрей пытался обнять её, но она его оттолкнула, и вечер закончился ссорой. А сегодня он притворяется, что ничего не было, устроил этот грандиозный пир…

– Аришка! Эй, ты чего загрустила? – отвлёк её голос Наташки. – Опять поссорились?

Она понимающе заглянула в глаза Арине и кивнула на болтавшего с друзьями Андрея.

– Что, так заметно? – горько усмехнулась Арина.

– Ещё бы. Уверена, что это Наталья Петровна подзуживает его, всё никак не уймётся, мечтает вас развести. Такая вредная тётка, просто кошмар, – Наташка фыркнула, как это делала всегда, когда злилась. – Помнишь, я ещё на свадьбе говорила тебе об этом.

– Ничего, я уже привыкла, – ответила ей Арина. – Как-нибудь справлюсь.

– Слушай, забей ты на неё. Она просто ложка дёгтя в бочке твоего мёда. Ну, приходит, ворчит, ну и что? Ты сравни: вон мой Валерка, – она махнула рукой в сторону мужа, который пытался спеть что-то под гитару, безбожно фальшивя, – зарабатывает в два раза меньше твоего, пьёт в три раза больше, а его мамаша – ведьма, в десять раз хлеще вашей, но я же как-то живу! А у тебя Андрей – не мужик, а золото. Вон, какой праздник тебе организовал, сам всех созвал и шашлык приготовил просто отменный. Мясо тает во рту. Пойдём, попробуешь. И вообще, тебе надо напиться и забыться!

Арина выдавила из себя улыбку. Наташка, как всегда, была права. Но душа всё равно ныла от невысказанной боли.

– Ты иди, Натусь, и я тоже скоро приду. Там всё равно уже все перепились и забыли, зачем сюда приехали.

– Ну ладно, – кивнула Наталья. – Только не заблудись, чтоб нам не пришлось тебя искать.

***

Арина вышла на тропинку, направляясь к красивой старинной башне, и, остановившись перед ней, с невольным восхищением подняла на неё глаза. Колокольня возвышалась на холме, величественная, тёмная, почти чёрная на фоне багрового заката. Её каменная кладка, замшелая и старая, дышала историей, а циферблат часов, золочёный лучами уходящего солнца, казался чем-то невероятным и даже нереальным.

Старая каменная лестница внутри башни была винтовой и выходила прямо из толщи стен. Неровные ступени, стёртые сотнями ног и выщербленные временем, уводили вверх, обещая просто сказочный вид на всю округу. Арина поднималась медленно, ведя рукой по грубому камню. С каждым шагом шум голосов внизу стихал, сменяясь тишиной, в которой слышен был лишь стук её собственного сердца и ветер, завывающий в бойницах.

Когда она вышла на смотровую площадку, у неё от восторга захватило дух. Отсюда река казалась не золотистой, а медной, оплавленной огнём заката. Леса уходили вдаль, покрытые дымкой, и всё это море зелени и света плескалось у её ног. Красота была настолько осязаемой, что у Арины защипало в глазах. Она ощутила себя крошечной, но при этом до краёв наполненной этим бесконечным простором.

Внизу, у самой воды, уже зажигались огоньки гирлянд, а её гости казались муравьями, суетящимися вокруг красной точки костра. Она разглядела Андрея, он стоял чуть поодаль от всех и разговаривал с кем-то из женщин. Кажется, это была Наташка…

– Просто ложка дёгтя… – прошептала она, вспомнив слова Наташки. – Ну да, наверное…

Она прислонилась лбом к холодному камню парапета и закрыла глаза. В ушах зазвучала странная мелодия, такая красивая и тоскующая, что Арина забыла обо всем на свете – о свекрови и муже, о работе, жизни и разочарованиях, от которых раньше никуда не могла деться.

– Бом-м-м…

Арина вздрогнула от неожиданности: она никак не ожидала, что часы на башне идут до сих пор. Интересно, сколько ей? Два столетия? Три?

– Бом-м-м… – тяжёлые, густые удары, разливаясь по долине, сменяли друг друга. Второй, третий, четвёртый… Арина насчитала девять.

И вдруг, с последним ударом, когда его звук ещё плыл по воздуху, к ней пришло спокойствие. Оно растеклось по телу, растворив в безмятежности усталость и обиду. В самом деле, о чём ей переживать? Она молода, красива, у неё есть муж, который подготовил для неё этот праздник, есть друзья, которые её любят. Она не обязана быть идеальной невесткой, идеальной женой. Она просто Арина, стоящая на краю старой колокольни в ночь чудес.

– Я всё смогу, – сказала она тихо, обращаясь и к этому вечеру, и к себе самой.

Закат уже угас, и даже тонкая малиновая полоска на горизонте растаяла, унося с собой прошедший день. На небе зажигались первые звёзды.

Арина посмотрела вниз. Андрей всё ещё стоял на берегу. Он поднял руку и помахал ей. Арина улыбнулась и помахала в ответ.

***

– Красиво здесь, – раздался позади неё чей-то голос.

Арина резко обернулась и увидела перед собой старика лет восьмидесяти, с морщинистым лицом и умными глазами, которые пытливо смотрели на неё.

– Да… – ответила она. – Простите, я задумалась и не услышала ваших шагов.

– Я не хотел испугать вас… Вы, наверное, из той компании? – незнакомец подошёл ближе и кивнул вниз.

– Да, там мой муж и друзья, – подтвердила Арина. – Сегодня мой день рождения, вот мы и собрались, чтобы отметить его.

– Надо же, вы родились в ночь на Ивана Купала…

– Так уж получилось, – улыбнулась Арина. – Простите, а вы кто?

– Местный житель, – охотно пояснил старик. – Люблю приходить сюда на закате, потом смотреть на звезды. Здесь всё как-то ощущается по-другому, и даже воздух не такой, как там, внизу.

– Это правда, – согласилась Арина. – А вы знаете, кто эту башню построил? Никогда о ней ничего не слышала. Да и вообще впервые здесь.

– У неё печальная история, – сказал старик. – Но я вам расскажу, что знаю.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать – медленно, словно перелистывая страницы древней книги, которая хранилась в его памяти.

– Когда-то, лет триста назад, в этих местах жил здесь один помещик, граф. Молодой, богатый, красивый. Говорят, однажды он встретил женщину, которую не должен был полюбить, но полюбил. А когда она пропала, построил для неё эту самую колокольню. И повелел, чтобы часы на ней били каждые три часа, в надежде, что она услышит их и вернётся, по ним отыщет к нему дорогу.

– Ух ты! И что, его невеста так и не нашлась?

Старик вздохнул и погладил свой щетинистый подбородок.

– Каждый день граф поднимался на эту колокольню и смотрел на дорогу. А часы били. Раз в три часа. И вот уже три столетия не останавливаются ни на минуту.

– Значит, она не вернулась? – спросила Арина, хотя ответ уже знала.

Старик покачал головой.

– Но люди верят, что когда они соединятся в вечности, часы остановятся.

Арине вдруг стало не по себе.

– Спасибо вам за такую красивую легенду, – сказала она старику. – А теперь простите, но мне пора.

– Не за что, – кивнул он в ответ и отступил в сторону, пропуская Арину к ступеням. – И пусть этот день рождения станет для вас самым запоминающимся.

Арина улыбнулась и махнула старику на прощание.

***

Ночь опустилась на землю тяжёлой, душной пеленой, пропитанной запахом перегара, сигаретного дыма и жареного мяса. Праздник удался. Ещё как удался. Кто-то ещё бренчал на гитаре, сидя у костра, кто-то уже крепко спал, а столы ломились от пустых бутылок, напоминающих поле боя после жестокой битвы.

Арина, дремавшая в раскладном кресле, открыла глаза и провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Часы показывали половину двенадцатого. Она помнила, как, вернувшись с башни, выпила крепкий коктейль, поблагодарив друзей за тосты, ей налили снова, а потом всё смешалось в калейдоскопе лиц, смеха и танцев. И вот она проснулась в кресле, заботливо укрытая пледом.

Арина осмотрелась. Неподалёку, устроившись на шезлонге в неестественной позе, спал Валера, муж Наташки. Остальные гости, судя по всему, разбрелись по территории. Андрея нигде не было.

Она поднялась и вдохнула прохладный ночной воздух. Луна висела над рекой огромным серебряным блюдом, разбрызгивая по водной глади дрожащую дорожку из чистого света. Где-то кричала ночная птица, и от этого крика по спине девушки пробежал холодок.

– Чёрт, зачем я так напилась? – прошептала она, кусая губы.

Тошнота подкатывала к горлу, и ей вдруг захотелось искупаться в холодной речной воде. Ноги сами понесли её по тропинке к реке. Трава была мокрой от росы, и ступни холодило приятно и отрезвляюще. Арина сбросила платье прямо на ходу, немного подумала и сняла белье, оставшись совершенно обнажённой под лунным светом. Кожа засветилась перламутром, а прохладный ветерок пробежал по телу, заставляя мурашки танцевать на её плечах.

Она уже приблизилась к самой кромке воды, когда услышала звуки. Сначала она решила, что это ветер шепчет в камышах, но потом различила голоса. Приглушённые, сбивчивые стоны, переходящие в хриплый шёпот. И мужской голос – низкий, хриплый, до боли знакомый.

Арина замерла, вслушиваясь. Голос принадлежал Андрею. Сомнений не было. Она знала эту интонацию, эту бархатистую хрипотцу, которой он окутывал её по ночам.

– Тише… не спеши… – шептал он, и в этом шёпоте слышалась животная страсть.

Ноги Арины стали ватными, но она заставила себя двинуться туда, откуда доносились звуки, и обеими руками развела кусты в сторону. А потом, слегка склонив голову, принялась рассматривать открывшуюся ей картину. На берегу, на расстеленном пледе, лежал Андрей, а над ним склонилась Наталья. Её подруга. Её лучшая подруга, которая совсем недавно обнимала её и так доверительно рассуждала про ложку дёгтя.

Наталья двигалась ритмично, вот она запрокинула голову, и её длинные светлые волосы засеребрились в лунном свете. Андрей лежал под ней, сжимая руками её бёдра.

– Андрей, – позвала мужа Арина, и в этом слове не было ни крика, ни истерики. Только ледяное спокойствие.

Они оба замерли. Андрей резко распахнул глаза и в ужасе уставился на жену. Он грубо оттолкнул Наталью, и та, издав визг, кубарем скатилась на траву, пытаясь прикрыться руками.

– Арина?! – выдохнул Андрей, но тут его лицо перекосилось от замешательства. – А ты… ты почему голая?

Арина медленно скрестила руки на груди, не пытаясь прикрыться. Наоборот, она гордо выпрямилась, и в лунном свете её совершенная фигура казалась статуей древней богини, застывшей в гневе.

– А вы? – переспросила она с ледяной усмешкой. – Я-то купаться собралась. Освежиться. А вы, я смотрю, уже приплыли. Да ты не спеши, Натусь, я же тебя не тороплю, просто постою в очереди. Ты не возражаешь?

Наталья, дрожащими руками хватая разбросанные вещи, начала торопливо одеваться. Она не смотрела на Арину, только бормотала что-то невнятное, путаясь в рукавах.

– Ариша… это не то, что ты думаешь… – начал Андрей. Он тоже уже стоял на ногах и крутил в руках шорты, пытаясь вывернуть их.

Наталья уже натянула платье, и теперь стояла бледная, как мел, кусая губы.

– Тут нечего думать, – пожала плечами Арина, наклонилась и подняла трусики подруги.

– На! А то вдруг Валерка проснётся, увидит, что у тебя их нет, и начнёт задавать ненужные вопросы.

Наталья, заливаясь краской, выхватила у неё из рук бельё и, так ничего не сказав, пошла прочь. Глядя ей вслед, Арина пожала плечами, и в этом движении было столько презрения, что Андрей до боли прикусил нижнюю губу. Чёрт, когда он уходил, она так крепко спала…

Он подошёл к ней, держа в руках свою рубашку.

– На, оденься. А потом мы поговорим, – его голос звучал так умоляюще, что Арина протянула руку и взяла у него рубашку, но не для того, чтобы надеть. Она скомкала её и бросила ему в лицо, заставляя его отступить.

– Арина, ну хватит! – рявкнул он, теряя терпение.

– Хватит? – она горько рассмеялась, и этот смех эхом разнёсся над рекой. – А и в самом деле, хватит! Меня от тебя тошнит! И хочется смыть с себя всю эту грязь!

– Куда ты, постой! – он попытался схватить её за запястье, но она выдернула у него руку и поспешила к реке. Андрей рванулся за ней, но было поздно. Арина, стоя по пояс в воде, оттолкнулась от дна и нырнула прямо в лунную дорожку. Холодная вода обожгла, проникла в лёгкие, заставила сердце бешено забиться.

В тот же миг из темноты грянул бой часов. Старая башня ожила, и её часы начали бить полночь. Двенадцать мощных, глубоких ударов, прокатились над рекой, заставляя её гладь морщиниться и дрожать от глухого, раскатистого эха.

– Бом-м-м…

Глава 2

Луна висела над рекой огромным серебряным блюдом, заливая всё вокруг призрачным, мерцающим светом. Ночь была тёплой и душной, пропитанной запахами цветущего разнотравья, речной свежести и влажной земли. Вода казалась жидким стеклом, в котором отражались звёзды, а лунная дорожка тянулась от одного берега к другому, приглашая идти по ней до самого горизонта.

Ночь над рекой стояла тёплая и душная, и парни, затаившиеся в кустах на высоком берегу, чувствовали, как лоб покрывает испарина, а по спине струятся тонкие ручейки пота. Их было пятеро – молодых, горячих, пришедших тайком поглазеть на купающихся в ночь на Ивана Купала девок. Лука и Гаврила, самые смелые, залегли впереди всех, в самой чаще ивняка, откуда открывался лучший вид на речную гладь.

– Тихо ты, дурень! – шепнул Лука, толкая локтем своего товарища, который слишком громко сопел, вглядываясь в белеющие обнажённые тела. – Услышат ведь, разбегутся.

– Да не услышат, – прохрипел в ответ Гаврила, но всё же пригнулся ниже. – Вон они, голубки, поют, заливаются. Не до нас им.

Девушки действительно пели. Их голоса, чистые и звонкие, разносились над рекой, переплетаясь с шелестом листвы и плеском воды. Они водили хороводы, пускали венки, и парни смотрели на них, заворожённые, чувствуя, как кровь быстрее бежит по жилам.

– Эх, и хороши же! – выдохнул третий, Ванька, подползая ближе. – Вон та, в берёзовом венке, Матрёна, гляди, какая статная да гладкая. Кровь с молоком…

– Забыл, что её кузнец Андрюха приметил? – хмыкнул Лука. – Он тебе голову живо открутит, если увидит, как ты на его суженую глядишь.

– А как он увидит? – оскалился Ванька. – Я ж не в примету. Так, полюбоваться только.

***

Арина вынырнула из глубины, хватая ртом воздух, и принялась быстро моргать, чтобы унять резь в глазах. Когда же она снова смогла видеть, ещё раз моргнула, только теперь уже от удивления: мир вокруг неё изменился. Или это она изменилась? Что вообще происходит? Вместо пьяных голосов с базы отдыха и криков звавшего её Андрея, над водой разносилось нежное, тягучее пение. Голоса… Целый хор женских голосов переплетался в замысловатый узор и уносился в ночное небо, к звёздам, которые казались сейчас намного крупнее и ярче.

Арина замерла, держась на воде, и повернула голову в сторону берега. Там, в нескольких шагах от берега, по пояс в воде, стояли девушки. Их волосы были распущены и струились по плечам, а на головах красовались венки из берёзовых и ивовых прутьев, из полевых васильков, пышных трав и белых ромашек. Они водили ладонями по воде, омывали белые, покатые плечи, баловались, брызгая друг на друга, смеялись и пели чистыми, звонкими, почти неземными голосами.

Арина смотрела на них заворожённо. Она забыла о холоде, о страхе, о том, что только что случилось с ней на берегу. Она видела, как девушки одна за другой стали снимать с себя венки и опускать их на речную гладь. Венки поплыли, кружась в медленном танце, и каждая из девушек что-то шептала, загадывая желание.

– Ой, Матрёна, смотри, как твой венок качается, его сейчас к тому берегу понесёт! – крикнула одна из них, указывая рукой в темноту. – Быть тебе, девка, замужем!

– А у меня потонул! – всхлипнула другая, и в голосе её послышалась горечь. – Ой, горе мне, горе… Не видать мне жениха в этом году.

– Не горюй, Дарья, – успокоила её третья, обнимая за плечи. – Может, к лучшему. Не всякий жених – счастье. Господь знает, что посылать.

Девушки заговорили тише, и их голоса, словно шелест волн, поплыли над рекой.

Арина смотрела на них, и странное чувство охватывало её. Она где-то видела это. В фильмах, в книгах... Где-то ещё… Там в Иванову ночь девушки гадали на женихов, пускали венки по воде, пели песни… Но здесь, в этой ночи, всё было по-настоящему. И древний, почти забытый обычай жил своей жизнью.

Арина улыбнулась, поняв, что попала на чьё-то театрализованное представление. Надо же, как интересно, а она и не знала, что в этих краях проводятся такие мероприятия.

Она заметила, как один из венков, самый пышный, из берёзовых веток и полевых колокольчиков, медленно подплыл к ней. И вдруг, сама не зная зачем, Арина протянула руку и поймала его. Венок казался свежим, будто только что сплетённым, и от него пахло мёдом и летним лугом. Она осторожно надела его на голову, и цветы мягко коснулись её влажных волос.

Девушки всё ещё стояли в воде, переговариваясь между собой:

– А ты, Настасья, загадала что?

– Загадала, да не скажу. А то не сбудется.

– И не надо. Всё само собой придёт.

Арина подплыла к ним ближе, осторожно, стараясь не спугнуть. Она чувствовала себя неловко, как гостья, которая пришла не вовремя. Но ей так хотелось прикоснуться к этому волшебству, к этой древней магии, которая плыла по воде вместе с венками.

– Простите, – сказала она негромко, когда до берега оставалось всего несколько метров. – Надеюсь, я вам не помешала. Я сейчас уйду.

Девушки замерли. Песня оборвалась на полуслове. Они медленно обернулись и уставились на неё, и в их глазах, освещённых лунным светом, Арина увидела сначала удивление, а потом – настоящий, животный ужас.

– Кто это? – прошептала одна из них, делая шаг назад.

– Ой! – дрожащим голосом ответила другая. – Она вынырнула из воды… Из лунной дорожки…

– А венок на ней! – вскрикнула третья, указывая на голову Арины. – Мой! Тот, что я сплела!

– Русалка! – закричала самая младшая, и её пронзительный голос прорезал ночную тишину. – Русалка!!!

– А-а-а!!!

Девушки бросились к берегу. Они выскакивали из воды, спотыкались, падали на мокрую траву, вставали и бежали, хватая свою одежду, которую оставили на берегу. Они одевались на бегу, путаясь в длинных подолах, и их крики, полные ужаса, разносились над рекой.

– Бежим!!!

– Русалка! Она нас утащит!

– Господи, помилуй!

– Спаси и сохрани!

Через мгновение берег опустел. Только разбросанные полевые цветы остались лежать на траве, напоминая о том, что здесь только что была жизнь, пение и древнее колдовство ночи.

Арина застыла в воде, не в силах пошевелиться. Она смотрела на пустой берег, на плывущие по реке венки, которые уже почти исчезли из виду, и чувствовала, как дрожь пробирает её до самых костей. Ветер стих, и наступила такая тишина, что было слышно, как где-то вдалеке, в лесу, кричит ночная птица.

Она вышла на берег, ступая босыми ногами по мокрой, прохладной траве. Арина стояла и оглядывалась, пытаясь понять, где она. Вместо базы отдыха – тёмные кусты и высокая трава. Вместо ярких огней и шумных голосов – тишина и звёзды, которые с любопытством смотрели на неё с неба. Никаких машин, никакой музыки, ни одного знакомого звука.

Арина подняла голову к небу и почувствовала, как холодок пробежал по спине. Где-то там, в темноте, вместо старой колокольни, которой она так восхищалась, высокой стеной стоял густой, тёмный лес.

Она повернулась к реке. Вода всё так же блестела в лунном свете, но теперь она казалась Арине не знакомой рекой, а чем-то иным – границей между мирами.

– Где я? – прошептала она, и голос её прозвучал глухо в ночной тишине. – Куда я попала?

Но ответа не было. Только ветер прошлых столетий шелестел в листве, да внизу серебрилась река, оставив за лунной дорожкой привычный мир Арины, которая ещё не понимала, что дороги назад больше нет.

***

Она стояла на берегу одна, голая, мокрая, растерянная и бесконечно одинокая, и чувствовала, как страх перед неизвестностью заполняет каждую клетку её тела. Она подняла руку, сняла венок с головы и бросила его под ноги. Потом сглотнула и позвала сначала тихо, а потом громче:

– Андрей! Андрей, это твои штучки?! Прекрати, мне страшно! Андрей!!!

Но лишь тишина была ей ответом. Звёзды смотрели на неё с высоты, безучастные и вечные, и в их свете не было ни ответов, ни надежды.

Арина сделала шаг вперёд, в темноту, чувствуя, как грубая ткань рубахи касается её ног. Ей нужно было идти. Куда-то идти. Искать хоть какое-то убежище, хоть какого-то человека, который объяснил бы ей, что происходит.

***

Услышав визг и вопли деревенских девок, парни вскочили на ноги, не понимая, что происходит. Кусты затрещали, и через мгновение мимо них, сбивая на бегу листву, пронеслись полуодетые девушки. Они бежали так, будто за ними гнался сам водяной, и их испуганные крики не скоро умолкли в ночи.

– Тьфу ты, оглашенные, – сплюнул Ванька, пятясь назад. – Чего это они? Переполошились все. Может, медведь?

– Какой медведь, дурень, – зашипел Гаврила, вглядываясь в темноту. – Там что-то в воде было. Я видел. Вынырнуло прямо из лунной дорожки.

Ванька и остальные парни, услышав это, попятились. Страх заразителен, и никто не хотел оставаться на берегу, где, по слухам, в Иванову ночь водится всякая нечисть.

– А ну вас, – сказал Матвей, разворачиваясь. – Я пошёл. Ещё русалки защекочут.

– Айда отсюда, – подхватил другой.

Они разбежались, оставив на берегу только Луку и Гаврилу. Те стояли за кустом, вцепившись в ветки, и смотрели на реку. Им тоже было страшно, но любопытство оказалось сильнее страха. Каждому хотелось увидеть русалку своими глазами, чтобы потом рассказывать эту историю в деревне, заставляя девок ахать, а мужиков завидовать.

И они увидели.

Из воды вышла фигура. Стройная, высокая, обнажённая. Лунный свет струился по её телу, делая кожу почти прозрачной, серебристой. Мокрые, длинные волосы стекали по спине, и вода блестела на них, как драгоценные камни. Она оглядывалась по сторонам с таким растерянным и испуганным видом, будто не знала, где находится.

– Господи, помилуй, – выдохнул Лука, чувствуя, как у него перехватило дыхание. – Никогда такой красоты не видывал.

– Я тоже, – прошептал Гаврила, не сводя с неё глаз. – А что это она делает?

Арина не замечала упавших в кусты парней. Она наклонилась и подняла с травы брошенную девками рубашку – длинную, белую, из тонкого холста. Надела её, и лунный свет тут же насквозь пронзил тонкую ткань, обрисовывая каждую линию её тела.

Парни смотрели, как заворожённые. Они не могли отвести взгляда от гибкого силуэта, от того, как холст прилипал к влажной коже, открывая взору то, что должно было быть скрытым.

– Ох, – выдохнул Лука, и голос его дрогнул. – Это не человек. Это точно не человек. Смотри, Гаврила, она ногами ступает по земле, но вся светится, будто призрак.

Арина оглянулась по сторонам.

– Андрей! Андрей!!!

Лука вздрогнул и переглянулся с Гаврилой.

– Андрей? – повторил он. – Слыхал?! Это она кузнеца нашего зовёт, Андрюху?

– Выходит, что так, – ответил Гаврила, и по его спине пробежал холодок. – Говорят, русалки приходят за теми, кто должен скоро помереть. Приходят по душу.

– Значит, Андрюхе конец, – прошептал Лука, крестясь. – Даруй ему Господь Царствие Небесное.

Арина тем временем отошла от реки. Она ступала неуверенно, босые ноги не привыкли к острой траве и камням. Она хромала, то и дело вскрикивая от боли, когда сухая ветка вонзалась в подошву или острый камень ранил кожу. Её лицо было искажено страданием и ужасом, и она оглядывалась по сторонам, тщетно пытаясь узнать местность.

Вокруг неё простиралась дикая, нетронутая природа. Лес подступал к самой реке, тёмный и густой, и его ветви сплетались над головой, создавая непроницаемый шатёр. Высокая трава доходила почти до пояса, и в ней прятались колючки и репейники, которые цеплялись за тонкую ткань рубахи. Воздух был густым, напоенным запахом прелых листьев и ночных цветов, и где-то вдалеке ухал филин.

– Ишь ты, – прошептал Лука, следуя за ней по кустам. – Еле ходит по земле, нечисть. Наверное, больно ей ступать на нашу землю. Намедни тут крестный ход проходил, вот и жжёт ей пятки… ишь, как скачет…

– Смотри, она всё ещё ищет кого-то, – ответил Гаврила, крадучись за товарищем. – Глазами шарит. Может, Андрюха ей нужен, чтобы увести его в реку. Глянь-кось, в деревню идёт…

– Господи, помилуй! – повысил голос Лука, осеняя себя крестным знамением. – Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил бесплотных…

Арина вдруг остановилась и прислушалась. Ей показалось, что за ней кто-то идёт. Она медленно обернулась, вглядываясь в темноту. Сердце бешено колотилось в груди, и страх, холодный и липкий, обволакивал её с ног до головы.

– Кто здесь? – крикнула она, и голос её сорвался на хрип. – Есть кто? Андрей?!

В ответ – тишина. Только ветер, который вдруг усилился, зашумел в кронах деревьев.

– Андрей, это ты? – снова позвала Арина и снова не услышала ответа.

Она сделала шаг вперёд и вдруг заметила движение. Две тени, неясные, размытые, метнулись за кустом. У Арины перехватило дыхание. Паника, дикая, животная, захлестнула её с головой. Она развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги, не чувствуя боли в израненных ногах. Парни рванулись от неё в другую сторону, продираясь сквозь кустарник и не замечая, как ветки хлещут по лицу, а шиповник раздирает кожу в кровь.

Не чуя под собой ног, Арина выскочила на поляну. И тут перед ней, будто из-под земли, вырос огромный вороной конь.

Арина не успела ни закричать, ни увернуться. Её ноги подкосились, она поскользнулась на мокрой траве и рухнула прямо под копыта разгорячённого жеребца. Конь взвился на дыбы, дико заржав, и в лунном свете его тень накрыла Арину, как чёрное крыло смерти.

Последнее, что она увидела, это опрокинувшееся небо и звезды, искрами посыпавшиеся на неё сверху.

Глава 3

Первые проблески света появились на востоке, когда небо было ещё тёмно-синим, почти чёрным, а звёзды, мерцавшие всю ночь, начали по одной гасить свои огоньки. Но река всё ещё спала под плотным покрывалом тумана. Белая, молочная пелена низко стелилась над водой, окутывая её и скрывая от посторонних глаз её тайны. В этом тумане, густом и влажном, угадывались силуэты прибрежных ив, которые стояли неподвижно, опустив свои длинные ветви к самой воде, словно пытались дотянуться до её прохладной глади. Листья на деревьях блестели от росы, и каждая капля, застывшая на тонкой зелёной пластинке, отражая розовеющее небо, превращалась в крошечный драгоценный камень.

Птицы просыпались постепенно. Сначала одна, самая смелая, подала голос, и её трель зазвенела над рекой, разрывая тишину. И вот уже весь прибрежный лес наполнился пением, радостным и звонким, приветствующим новый день.

Но первые петухи запели ещё раньше, и их крики разносились от одного двора к другому, разбуживая крепко спавших людей. Где-то вдалеке замычала корова, и звук этот, низкий и протяжный, вплёлся в утреннюю симфонию, делая её более живой и настоящей. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, когда пастух Фома, высокий сутулый мужик с длинным кнутом в руке, уже вышел за деревню, выгнав коров из хлева на росистое пастбище, где каждая травинка, согнувшаяся под тяжестью влаги, казалась серебряной нитью, вышитой на зелёном полотне. Там, где роса собралась особенно густо, она напоминала мелкий бисер, рассыпанный невидимой рукой.

Фома обернулся и три раза размашисто перекрестился на купол видневшейся на пригорке церкви, сделал троекратный поклон и окинул взглядом всю округу. Река, освобождаясь от туманного покрывала, засверкала тысячами бликов, и каждый блик танцевал на воде, играя с лучами восходящего солнца. Наступал новый день.

В кузнице, что стояла на отшибе, уже вовсю стучали молотки. Гулкий, ритмичный звон металла разлетался по утреннему воздуху, и искры, вылетая из распахнутых дверей, гасли в лучах поднимавшегося над землёй солнца.

На кухне, в большом доме, уже гремела посуда. Кто-то звонко ругался, кто-то смеялся, а где-то плакал ребёнок, и его плач тонул в общем утреннем шуме. Деревня, проснувшись до рассвета, к утру уже жила своей обычной, размеренной жизнью.

Арина открыла глаза, но ещё какое-то время лежала на своём жёстком неудобном ложе, прислушиваясь к странным звукам, разбудившим её. Ночной кошмар, кажется, продолжался и не растаял вместе со сном. Она приподнялась на локте и огляделась. Маленькая комната – такие в старину вроде называли клетушками – была тесной и неуютной. Стены бревенчатые, низкие, тёмные от времени. Одну из них подпирал огромный сундук, окованный железом и запертый на чудовищный замок, который мог бы украсить любую средневековую крепость. Окон не было. Ни одного. Только приоткрытая дверь, откуда пробивался тусклый, сероватый свет.

Арина села на постели, которая оказалась просто набитым сеном тюфяком, и прижала ладонь к щеке. В голове всё смешалось в один спутанный клубок. Андрей, Наталья, река, лунная дорожка, девушки в белых рубахах, крики о русалке, бег через лес и этот огромный чёрный жеребец, который взвился над ней на дыбы, а потом… ничего.

Она застонала, провела ладонью по лбу, и тут же дёрнулась от резкой боли. На лбу красовалась огромная шишка, горячая и пульсирующая. Реальность, которая так настойчиво стучалась в её сознание, вдруг стала осязаемой.

– Ну нет, – прошептала она, осторожно трогая шишку. – Нет-нет-нет! Этого просто не может быть. Это не может быть по-настоящему.

Арина закрыла глаза и снова начала перебирать в уме всё, что произошло. Андрей изменил ей с Натальей. Её подругой, её лучшей подругой, которая совсем недавно утешала её и говорила, что свекровь просто ложка дёгтя в бочке мёда. Эта мысль всё ещё жгла, оставляя горький привкус во рту. Арина знала одно: она не простит этого. Никогда. Как только она разберётся, где находится, и выберется из этого странного места, она подаст на развод. Без разговоров, без объяснений. Просто вычеркнет его из жизни, и всё.

Стоп! А если это всё организовал Андрей? Как в фильме, где специально создали историческую реконструкцию, чтобы перевоспитать какого-то балбеса? Но нет. Откуда у Андрея, обычного владельца автомастерской, такие деньги, чтобы сделать всё это? Да и зачем? Значит, это устроил кто-то другой, и ей нужно понять, кто и как поможет ей выбраться из этой нелепейшей ситуации.

– Чёрт! А если я сошла с ума? Или я попала в прошлое?

Забыв о шишке, она хлопнула себя ладонью по лбу, и снова боль пронзила голову, но мысль никуда не исчезла. Арина всё ещё была здесь, в этой странной комнате, в этом непонятном мире, где не было ничего привычного и знакомого.

– Господи, – прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Это же бред. Я просто ударилась головой, и мне всё это снится.

Но шишка на лбу пульсировала, и ощущение боли в теле от жёсткого тюфяка было слишком реальным. Как запах старого дерева и травы. Как свет, который пробивался из двери, и был слишком настоящим.

Арина встала. Ноги её слушались, хотя во рту пересохло, а голова кружилась. Она опустила взгляд и увидела, что на ней всё ещё та самая белая длинная рубашка, из холста, который просвечивал на свету. Арина потянула подол в разные стороны: рубаха была грязной, в пятнах травы и земли, но девушке было всё равно. Ей нужно было найти нормальную одежду, выйти отсюда, найти людей, которые объяснят, где она и что здесь происходит.

Она сделала шаг к грубо сколоченной двери, открыла её и вышла в узкий тёмный коридор, который вёл куда-то вглубь дома. Сердце билось гулко и часто, но она заставила себя идти вперёд, чувствуя, как холодный воздух касается её босых ног.

И тут на неё налетела женщина. Высокая, дородная, в тёмно-синем сарафане, расшитом по подолу неброскими узорами. На её голове был странный головной убор, повязка, украшенная вышивкой и бусами, из-под которой выбивались пряди волос. Она втолкнула Арину в туже клетушку и испуганно затараторила:

– Куда ты подалась, оглашенная, куда? В исподнице-то! Простоволосая! Срам-то какой!

Арина замерла, глядя на женщину широко раскрытыми глазами. Наконец заставила себя улыбнуться.

– Здравствуйте. Извините, – выдавила из себя Арина. – Вы не могли бы дать мне телефон? Я хочу позвонить. Позвонить, понимаете?

Женщина удивлённо хлопнула ресницами, и в её взгляде мелькнуло недоумение.

– Позвонить? – она покачала головой. – Так заутреню уже отзвонили, да и на колокольню без благословения не пустят. Ой, баламутишь ты, девка…

Арина почувствовала, как внутри неё начинает закипать отчаяние. Она говорила спокойно, сдерживаясь из последних сил, но каждое слово Акулины било по нервам, как молот.

– Нет, вы не понимаете, – сказала она, сделав глубокий вдох, и поднесла ладонь к уху, изображая пальцами трубку телефона. – Позвонить. Андрею, моему мужу.

– Кузнецу? Позвать тебе его, что ли?

– Нет!!! Не надо кузнеца! Это не тот Андрей! – закричала Арина и схватила женщину за руку.

Но та отшатнулась, быстро перекрестилась и с опаской отступила ещё на шаг.

– Бесноватая ты, что ли? – прошептала она, вглядываясь в Арину. – Али раскольничаешь? Говори, кто ты такая, чтобы я знала, как с тобой быть.

Арина почувствовала, как пересохло в горле. Она провела языком по сухим губам и с трудом сглотнула.

– Я православная, – ответила она. – Честное слово, православная. И я просто хочу понять, где я и как сюда попала. Вы можете мне ответить? Это… это ведь реконструкция?

– Какая ещё рестуция? – не поняла женщина. – А ну-ка перекрестись…

Арина перекрестилась, и лицо женщины разгладилось.

– Троеперстием крестишься, – покачала она головой, – а беснуешься, как нечисть какая-то… Говоришь не по-людски. И глаза у тебя дикие, будто из лесу вышла.

– Я не нечисть, меня Ариной зовут. А вас?

– Акулина я, ключница, – ответила женщина.

Арине вспомнился диалог двух героев известного фильма: «Ключница водку делала?» «Ну, пускай будет ключница... долго объяснять...» и она быстро прижала ладонь к губам, сдерживая истерический смех: а что если она тоже попала во времена Ивана Грозного? Вместо смеха из её груди вырвалось надрывное всхлипывание.

– О, Господи…

Услышав Имя Божье, Акулина быстро перекрестилась, и Арина, заметив в её глазах новое сомнение, тоже наложила на себя крест. Как ни странно, это немного успокоило её. И она заговорила с этой женщиной ласково и убедительно.

– Мне бы одежду какую… И попить…

– Тут сиди, – приказала ей Акулина и ушла. Но вернулась очень скоро. Через плечо она несла холщовую рубаху, чистую исподницу, сарафан и фартук. В одной руке держала странную обувь и головной убор, в другой – глиняную кружку с каким-то питьём.

– Что это? – спросила Арина, выпив напиток, от которого не смогла оторваться.

– Взвар на меду, – Акулина принялась подавать ей одежду.

– Вкусно очень… – Арина сняла грязную рубаху, надела чистую, потом бросила на женщину смущённый взгляд: – А трусы?

– Опять юродствуешь?

Арина принялась одеваться, справляясь с одеждой так неловко, что Акулина, склонив голову, прижала ладонь к щеке, будто у неё разболелся зуб.

– Тоща ты больно, – сказала она наконец, оглядывая Арину, на которой одежда висела мешком. – Лукерьюшка-то потелеснее тебя была.

– А сама она где? – спросила Арина, рассматривая головной убор и ленту.

– Померла намедни… – сообщила ей Акулина.

Арина вздрогнула и бросила повязку на сундук:

– Не буду я это надевать.

– Повойник-то? Высекут перед народом на козлах, наденешь, – миролюбиво сообщила ей Акулина. – Наш барин челядь свою в строгости держит.

– Кто?! – Арине захотелось плакать.

– Барин, говорю, – пояснила Акулина. – Батюшка наш, Никита Алексеич. Мы же все Разумовские… Да куда ж напяливаешь его? – всплеснула она руками, заметив, что Арина собирается надеть повойник на голову, не подобрав волосы. – Косу сначала заплети, ленту я для чего тебе принесла? Негоже простоволосой людям казаться. А потом уже повойник надевай. И поспешай, некогда мне с тобой…

– Как я попала сюда, Акулина? – Арина подняла на неё глаза, полные слёз.

– Так барин и привёз… Где он только взял тебя такую…

Глава 4

Арина не отходила от Акулины ни на шаг. Она следовала за ней по пятам, как тень, и ключница, которая с утра была занята сотней дел, начинала заметно раздражаться. Они прошли через тёмные сени, миновали кладовую, где пахло сушёными травами и соленьями, и, наконец, остановились в узком проходе между двумя избами.

– Хвостом зачем за мной ходишь? – сердито обернулась Акулина, уперев руки в бока. – Али заняться тебе нечем? Найди дело и занимайся. А мне не мешай.

– Я не знаю, чем мне заняться, – растерянно ответила Арина. – Я здесь ничего не знаю. Я даже не знаю, куда мне идти.

Акулина вздохнула и покачала головой, но в её взгляде мелькнула искра жалости.

– Ступай в горницу, – сказала она, махнув рукой в сторону низкой двери. – Там девки уборы для молельной готовят. Гладью вышиваешь? Али канитель тянуть умеешь?

Арина, услышав незнакомые слова, замерла на мгновение, а потом отчаянно затрясла головой. Она поняла, что Акулина говорит о каком-то рукоделье, о чём-то, что требовало терпения и навыков, которых у неё никогда не было.

– Не умею, – призналась она. – Я вообще повар! Я могу готовить. Я на кухне могу быть полезна.

Акулина с сомнением посмотрела на неё, прищурившись, и в её взгляде читалось недоверие.

– Ты кухарка? – переспросила она, и в голосе её послышалась едва заметная насмешка.

– Да, – кивнула Арина, чувствуя, как внутри просыпается надежда. – Хотите, давайте приготовим картофельные гнёзда с соусом? Или пиццу, болоньезе…

– Опять понесла, – вздохнула Акулина, и на этот раз в её голосе звучала уже не насмешка, а усталость и раздражение. – Видать, согрешила я где-то, раз уж Господь посылает мне такие испытания, – она перекрестилась на висевший в углу образ, и губы её зашевелились в беззвучной молитве. – Помилуй мя, Господи, за мои прегрешения вольныя и невольныя…

– Какие испытания? – не поняла Арина, глядя на ключницу с недоумением.

– Ну как же, – ответила Акулина, сложив руки на груди. – Вчерась батюшка наш Никита Алексеич поднял меня среди ночи, позвал в клетушку, показал на тебя и говорит: «Вот, Акулина, девка чья-то под копыта моего Вороного кинулась, зашиб он её маленько. Я принёс её, положил у тебя, присмотри уж за ней. По виду не здешняя, мало ли чего».

– А где же он сам? – спросила Арина, вглядываясь в лицо ключницы. – Барин? Граф Разумовский?

Акулина фыркнула и покачала головой.

– Как где? У себя, в барском доме. Что ему в людской делать? А сейчас и вовсе на охоту уехал, до свету ещё. У него хозяйство большое, дела важные, не до тебя ему, девка.

Арина опустила глаза и почувствовала, как внутри всё сжалось от отчаяния. Она осталась одна в этом чужом, непонятном мире, и единственная, кто мог ей помочь, была эта суровая и раздражённая ключница, которая явно не знала, что делать с такой необычной гостьей.

– Ладно, – сказала Акулина после долгой паузы, вздыхая и словно принимая какое-то решение. – Поведу тебя в стряпущую, авось и от тебя толк будет. Там хоть на глазах будешь, а то натворишь ещё бед мне тут.

Они прошли через двор, где уже вовсю кипела жизнь. Кто-то нёс воду из колодца, кто-то рубил дрова, а из открытых дверей кухни доносился звон посуды и гулкий стук ножей по деревянным доскам. Когда они вошли в стряпущую, Арина на мгновение замерла на пороге, ошеломлённая увиденным.

Это было большое, жарко натопленное помещение, где на трёх массивных печах кипела и булькала еда, распространяя вокруг себя тягучий аромат нехитрого варева. В одном большом котле варились щи с головизной – рыбьи головы плавали в мутноватом бульоне вместе с кусками капусты и моркови, и запах, исходивший оттуда, был одновременно сытным и тяжёлым. Рядом с котлом стояла другая посудина, где томилась тушёная капуста с луком, и пар от неё смешивался с запахом кислого теста и пряных кореньев. Третья печь была занята краюхами ржаного хлеба. В углу стояла дежа – большая деревянная кадка, в которой подходила новая квашня, и её поверхность, покрытая пузырьками, подрагивала будто живая.

Арина растерянно огляделась вокруг. Всё здесь было чужим и непривычным. Она не знала, куда сунуть руки, чем помочь, как подступиться к этой древней, грубой кухне, где не было ни электрических плит, ни блендеров, ни даже привычных ей ножей из нержавейки. На длинных столах лежали топоры для рубки мяса, большие деревянные ложки и глиняные горшки, а в углу стояла кадка с водой.

– Это будут подавать барину на стол? – спросила Арина удивленно, показывая рукой на кипящие котлы,

Акулина махнула рукой с таким видом, будто Арина спросила что-то крайне глупое.

– Зачем? – фыркнула она. – Это для дворовых. У нас вон Матрёна тут кухарит, а барину Стервец кушанья готовит.

– Какой Стервец? – переспросила Арина, ничего не понимая.

– Повар хранцузский, Стервец его кличут. А ты откуда такая выискалась? Из каких краёв? Крепостная чья? – пояснила Матрёна, но тут же замолкла, заметив недовольный взгляд Акулины.

– Ариной её зовут, – одёрнула разговорившуюся Матрёну Акулина. – А ты меньше языком мели. Да не стой столбом. Покажи ей тут что да как. Вон стол, где рыбу разделывали, пусть для начала выскоблит. Да поживее.

Матрёна кивнула, схватила скребок и ткнула его в руки Арины. Та послушно подошла к столу, но её взгляд всё ещё блуждал по кухне, пытаясь уловить что-то знакомое. Всё здесь было неудобным, странным, и она чувствовала себя беспомощной, как ребёнок, который впервые оказался в незнакомом месте.

– Посторонись! Зашибу! – дюжий молодец, появившийся в дверях, принёс бочонок мёда и водрузил его на стол, чуть не наступив на ногу Арины. Она отшатнулась, больно ударилась бедром о стол, который должна была скоблить, ойкнула, потеряла равновесие и, взмахнув руками, села в дежу, с громким чавканьем провалившись в бродившую квашню.

Матрёна только рот открыла от изумления, увидев, как Арина, вся в липком, пузырящемся жидком тесте, барахтается в деревянной кадке.

– Ой… – простонала Арина, пытаясь выбраться, но тесто скользило, и ноги не находили опоры. – Простите, я нечаянно!

Все, кто был в стряпущей, принялись громко хохотать.

А Акулина, увидев эту картину, схватилась ладонью за щеку и принялась сокрушённо качать головой.

– Ох ты, Господи, – запричитала она, то и дело крестясь. – Матерь Пресвятая Богородица! Прости меня, грешную. Видать, и впрямь наказание мне от Господа.

– Да помогите же мне… – простонала Арина.

– Ох и высекут тебя за это, – парень, вытирая выступившие на глазах от смеха слезы, подошёл к деже, сунул руки под мышки Арине и потянул её на себя. Чмокнув, квашня отпустила девушку, и парень на вытянутых руках, чтоб не испачкаться, поставил её на дощатый пол.

Тесто стекало с рубахи Арины и капало на доски, оставляя на нем серые кляксы, а сама она стояла, дрожа от обиды и унижения, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Эх ты, кухарка. Иди за мной, – сказала Акулина, кивнув ей, и голос её звучал уже не так сурово, как раньше, а скорее устало и обречённо. – А вы тут приберитесь побыстрее. Нечего валандаться…

Арина, вся в тесте, с опухшими от подступивших, но не пролитых слёз глазами, покорно пошла за ключницей, оставляя за собой на полу липкие следы. В голове у неё было пусто и холодно, но сердце предательски подсказывало, что влипла она в какую-то непонятную историю, выкарабкаться из которой, как из липкой квашни, будет ох как непросто.

Переодев Арину в чистый сарафан и свежее бельё, которые остались от покойной дворовой девки, Акулина тяжело вздохнула и смерила её оценивающим взглядом. Сарафан сидел на ней всё тем же мешком, хотя был немного коротковат, но белая рубаха из тонкого холста удивительно подчёркивала нежный оттенок кожи девушки, которая совсем не выглядела обычной крестьянкой.

– Откуда ты только взялась на мою голову, – проворчала ключница, поправляя на ней повойник. – На реку отведу тебя, там наши бабы холсты полощут, выстираешь сарафан и рубахи.

– Спасибо вам, – тихо сказала Арина, чувствуя неловкость и благодарность одновременно.

– Ладно, спасибо потом скажешь, – отмахнулась Акулина. – Пойдём уже, а то у меня даже лишней исподницы на тебя нет.

Они вышли со двора и направились по тропинке к реке. Утро уже вступило в полную силу, и солнце поднялось высоко над горизонтом, заливая всё вокруг ярким, радостным светом. Арина шла за ключницей по мокрой траве, сжимая в руках узел с одеждой, и невольно вдыхала свежий, чистый воздух, который был густо пропитан запахами цветущих трав и речной воды.

У реки уже вовсю кипела работа. Несколько баб в пёстрых сарафанах стояли по колено в воде и колотили бельё деревянными палками. Размеренные, глухие удары разносились по берегу, смешиваясь с плеском воды и звонкими голосами.

Акулина подошла к берегу, сложила руки на груди и громко крикнула:

– Марья! Подь сюды.

Одна из женщин, дородная и румяная, обернулась и, увидев ключницу, уважительно поклонилась.

– Акулина Ивановна, здравствуй! А это кто с тобой? – спросила она, с любопытством разглядывая Арину.

– Непутёвая одна, – неохотно ответила Акулина. – Как дитя малое. Весь двор переполошила, в квашне чуть не утопла. Пусть отчистит всё, Марьюшка, а ты уж, будь добра, присмотри за ней, чтоб ещё чего не наворотила.

Женщина кивнула и махнула рукой, указывая на свободное место на берегу.

– Ступай сюда, – сказала она, оглядывая Арину с нескрываемым любопытством. – Вот тут, полощи.

Арина подошла к воде, села на корточки и погрузила испачканный наряд в холодную воду. Она помяла ткань дрожащими пальцами, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов.

– А порошок где взять? – спросила она, поднимая голову и глядя на Матрёну с Акулиной. Ключница махнула рукой, как бы говоря: «Ну вот, опять», а Матрёна, удивлённо вскинула брови, переглянулась с другими женщинами, и они негромко засмеялись.

– Это ты о чём, касатушка? – усмехнулась одна из них. – Щёлоком стирать бельё надо, да золой. Что за порошок такой ты просишь?

Арина почувствовала, как краснеет, и поспешно опустила голову, пряча глаза.

Акулина, видя это, только закатила глаза и, что-то недовольно пробормотав, торопливо ушла в сторону усадьбы. Она и так всё утро провозилась с этой юродивой, и, если бы не поручение барина, уже давно выставила бы её, непутёвую, из имения.

Бабы, между тем оставшись без ключницы, начали переглядываться и перешёптываться. Они с интересом посматривали на Арину, но держались на расстоянии, словно боялись приближаться.

– Ты, девка, откуда сама-то? – спросила дородная баба.

– Я… издалека, – тихо ответила Арина, не поднимая глаз. – Не местная.

– Оно и видать, – заметила вторая, пониже ростом, с хитрыми глазами. – Вишь, одета как наша, а толкуешь не по-нашему.

Арина не стала ничего отвечать, и бабы тоже замолчали. Но ненадолго. Одна из них, выпрямившись, вытерла мокрой рукой лоб и заговорила, продолжая прерванный появлением Акулины и Арины разговор.

– На запруде русалку ту видели. Вышла из воды, бледная, мокрая, и венок на голове. А потом у леса и вовсе пропала.

– А вот я слышала, – вступила в разговор самая старшая из них, женщина с суровым морщинистым лицом, – что та русалка Андрюху, кузнеца нашего, по имени кликала. Вышла на берег, а сама, говорят, кричит: «Андрей, Андрей…» Да тоскливо так… Пришла за его душой нечистая.

– И правда, – подтвердила дородная баба, понижая голос до шёпота. – Помрёт, видать, кузнец…

Арина слушала эти разговоры, не поднимая головы, и яростно тёрла ткань, чувствуя, как страх и отчаяние нарастают в груди.

Вдруг бабы замолчали. Все как одна повернули головы в сторону, где проходила дорога через поля. Шелест колёс и цокот копыт донёсся до берега, и вскоре все увидели коляску, запряжённую парой вороных лошадей. Они двигались медленно и важно, как будто знали, что везут важного седока.

– Барин, – испуганно прошептала одна из баб, и это слово передалось по цепочке, как ветер по траве. – Барин едет.

Арина подняла голову и увидела коляску, которая приближалась к берегу. В ней сидел суровый старик с высоким морщинистым лбом. Его лицо, изрезанное глубокими складками, было непроницаемым, как каменная стена, а серые глаза смотрели на мир холодно и недоверчиво. Он был одет в тёмный сюртук и высокую шляпу, и весь его облик излучал власть и строгость.

Бабы низко поклонились, кто-то перекрестился, а кто-то просто замер в почтении.

Старик, сидящий в коляске, мельком взглянул на баб, но задержал взгляд на Арине. Она почувствовала, как холод пробегает по спине, и ей захотелось провалиться сквозь землю.

– Кланяйся, дура, – прошипела Матрёна, не разгибаясь. – Высекут…

Арина, растерявшаяся и напуганная, поспешно склонилась, но не столько из уважения, сколько из желания спрятаться от этого тяжёлого, пронизывающего взгляда, который, казалось, видел её насквозь. А когда выпрямилась вместе с остальными бабами, коляска, поднимая пыль, уже скрылась за поворотом.

Глава 5

Выполоскав сарафан и бельё в холодной речной воде, Арина почувствовала, как руки занемели, а спина заныла от непривычной работы. Она выжала мокрую одежду, насколько могла, и, перекинув её через плечо, побрела обратно в людскую, спотыкаясь холодными ногами о каждый острый камушек.

В людской было шумно и душно. Акулина сидела на лавке у окна и что-то перебирала в большой плетёной корзине. Увидев Арину, она поморщилась и нахмурилась.

– Опять ты? – недовольно сказала она, откладывая работу в сторону. – Управилась, что ли? Не больно ты, девка, расторопная. Долго там возилась. Отстирала хоть одёжу-то?

– Отстирала вроде, – ответила ей Арина, не сумев удержаться от тяжёлого вздоха. – Просто я не привыкла…

– Не привыкла она, – передразнила её Акулина, вставая с лавки. – Хорошо хоть барину нашему не до тебя, а то б он тебя за такую работу живо уму-разуму поучил. Слушайся меня, Арина. Думала я тут, что дальше с тобой делать, так вот, в кухню я тебя больше не пущу. Там новая квашня подошла. Возвращайся к мосткам, будешь у Матрёны бельё брать да сушить развешивать. С этим-то хоть справишься?

Арина кивнула, не поднимая глаз.

– Бельё, значит, бельё…

Она вышла из людской и направилась к тропинке, которая вела к реке. Небо было чистым и ясным, солнце припекало уже вовсю, и Арина то и дело вытирала лицо рукавом рубахи. Она прошла через двор мимо конюшни, остановилась и послушала, как в кузне кто-то звонко стучит молотом по наковальне, и уже собиралась повернуть к мосткам, как вдруг кто-то из мужчин зычно крикнул за её спиной:

– По приказу барина собраться всем у конюшни!

И тут же ввысь взлетел отчаянный женский вопль:

– Матушка-а-а!!!

Арина обернулась и увидела, как несколько десятков человек – мужчины, женщины, даже дети – бросили свои дела и торопливо направились в сторону заднего двора. Среди них были и те бабы, что недавно стирали с ней бельё. Они переговаривались между собой, и в их голосах слышалось смешанное чувство любопытства и страха.

– Что случилось? – спросила Арина у одной из женщин, которая пробегала мимо.

Та смерила её удивлённым взглядом, но ответила торопливо:

– Барин приказал, оглохла что ли? Беги, пока не начали, а то места не будет.

Арина замерла на мгновение, а потом, повинуясь какому-то странному инстинкту, двинулась вслед за толпой. Она не знала, зачем идёт, но ноги сами несли её туда, где уже собирались люди, и оттуда доносились приглушённые голоса и шум.

Задний двор усадьбы был открытым пространством, окружённым с трёх сторон глухими стенами амбаров и конюшен. В центре стояли козлы – грубое деревянное сооружение, предназначенное для распиливания дров, но сейчас к ним подтаскивали простоволосую женщину в одной исподнице. Два дюжих парня, краснолицых и потных, сжимали её руки, пока она отчаянно вырывалась и кричала.

– Пустите! Христа ради!!! Не надо!!! – вопила она, и голос её, полный отчаяния и ужаса, разносился по всему двору. – Матушка!!!

– Тьфу, ты паскуда! Смеет ещё Имя Божье нечестивыми своими устами поминать!

Арина встала в задних рядах толпы, пытаясь понять, что происходит. Сердце её бешено колотилось, а в груди что-то давило и жгло, будто кто-то сунул туда раскалённый камень.

– Что случилось-то? – наклонилась она к стоявшей рядом женщине, туго обмотавшей голову белым платком.

Та оглянулась на неё, перекрестилась и тихо ответила:

– Ефросинья это, блудница. На Покров замуж её за Петра выдали. Вон он, кнут из руки в руку перекладывает. Барин сам их благословил на доброе житье да детушек. Да вот не уберегла она честь свою. С сыном мельника Акима в лесочке застали её. Намедни это было. Бежать договаривались.

– Как бежать? Куда? – спросила Арина, рассматривая черноглазого хмурого мужика лет сорока с окладистой чёрной бородой и чувствуя, как мороз пробегает по спине.

– А кто ж знает, – вздохнула женщина. – Теперь не убегут. Акимушке сразу лоб забрили, да в солдаты отправили, а Ефросинью вот, по указанию барина, цельную неделю каждый день принародно сечь будут. Чтоб другим неповадно было.

Арина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она замерла на мгновение, не в силах поверить в услышанное. Это было что-то дикое, нечеловеческое, выходящее за пределы её понимания.

– Сечь? – переспросила она. – Принародно? Целую неделю?

– А как же? – удивилась женщина. – Так уж у нас заведено. У барина порядок строгий. Поймали бабу за грешным делом, тут же на козлы её волокут и секут, пока от греха не очистится.

Арина не верила своим ушам. Она смотрела на женщину, которую уже укладывали на козлы лицом вниз, и не могла поверить, что это происходит наяву. Ефросинья вырывалась, кричала, но дюжие парни держали её крепко, а из толпы к Петру вышел высокий, сутулый мужик с плетью в руке.

– Брат его старший… – зашумели в толпе. – С покоса для этой надобности вернулся…

– Боже мой, – прошептала Арина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Этого не может быть. Просто не может быть.

– Чего не может быть? – удивилась соседка. – Так у нас исстари ведётся. Грех сотворил, кайся. А барин наш справедливый, он без дела не накажет.

– Фьють!

Арина зажмурилась и закрыла уши руками, но все равно услышала, как плеть со свистом рассекает воздух и с хлёстким ударом опускается на спину Ефросиньи. Раздался вопль, такой пронзительный и жуткий, что у Арины внутри всё сжалось. Она открыла глаза и увидела, как плеть поднимается снова и снова опускается, а женщина на козлах дёргается и кричит.

– Матушка!!! А-а-а!!!

Крик Ефросиньи, жалобный и жуткий, как крик раненой птицы, раздирал знойный воздух. Плеть со свистом рассекала воздух и с глухим влажным ударом опускалась на обнажённую спину женщины, оставляя на ней багровые полосы. Толпа вокруг стояла молча, но в этом молчании чувствовалось жуткое, почти животное любопытство. Кто-то отворачивался, кто-то крестился, но никто не двигался с места.

Арина смотрела на это и чувствовала, как внутри неё поднимается тёмная, неудержимая волна гнева и отчаяния. Она не могла больше молчать. Не могла смотреть на то, как человека с такой жестокостью истязают на глазах у всех, будто это нечто обыденное и допустимое.

– Люди, опомнитесь!!! – закричала она, вырываясь из толпы и расталкивая людей локтями. – Прекратите сейчас же! Вы что, звери? Как вы можете так с ней обращаться?

Она выбежала к козлам, не думая о том, что делает. Её глаза горели, руки тряслись, и она чувствовала, как кровь приливает к лицу. Двое парней, держащих Ефросинью, удивлённо обернулись, а мужик с плетью замер с занесённой рукой, глядя на неё с недоумением.

– Ты чего, девка? – пробасил он, опуская плеть. – Не твоего ума дело. Уйди подобру-поздорову, не то и тебя отходим.

– Я не уйду! – крикнула Арина, бросаясь к нему и пытаясь выхватить плеть из его рук. – Не позволю вам издеваться над ней! Она человек! Она имеет право на жизнь без этого ужаса!

Мужик отшатнулся от неё с неожиданным испугом, но один из парней, держащих Ефросинью, отпустил женщину и шагнул к Арине. Он схватил её за плечо и грубо оттолкнул, и Арина, потеряв равновесие, отлетела в сторону, ударившись спиной о твёрдую землю.

В глазах потемнело, и она на мгновение перестала дышать от боли, но через секунду уже пыталась подняться, не обращая внимания на ссадины и ушибы. Толпа ахнула и отступила на шаг, а к ней уже бежала Акулина, расталкивая людей с той же яростью, с какой Арина только что вырывалась к козлам.

– Остановитесь! – крикнула Акулина, хватая Арину за руку и поднимая её с земли. – Она не в себе! Не трогайте её, ради Бога! Не берите греха на душу, больная она, юродивая!

Парень, оттолкнувший Арину, хотел было что-то возразить, но ключница так грозно на него взглянула, что он замолчал. Толпа загудела, но уже не так настойчиво. Акулина, подхватив Арину под руку, потащила её прочь от козлов, пока та ещё пыталась вырваться и что-то кричать.

– Пустите меня! – кричала Арина, брыкаясь. – Я не дам им! Это же нелюди! Как вы можете жить так?

– Молчи, молчи, – требовала Акулина, зажимая ей рот ладонью. – Молчи, Христа ради! Не ровен час, и тебя сюда же положат, дуру!

Она втащила её в клетушку, захлопнула за собой дверь, тяжело дыша. Арина рухнула на постель, чувствуя, как всё тело трясёт от напряжения, а перед глазами плывут тёмные круги. Она хватала ртом воздух, и в груди нарастала паника.

– Что вы за люди? – прошептала она, глядя в потолок. – Как вы можете жить так? Это же зверство, это же варварство…

Акулина молча смотрела на неё, а потом села рядом, на край постели, и тихо вздохнула.

– Молчи, говорю, – сказала она уже более спокойно. – У нас так исстари заведено. Грех – и наказание. Барин строг, но справедлив. А что ты выскочила, как бешеная, того делать не надобно.

– Но это же неправильно! – всхлипнула Арина, закрывая лицо руками.

Акулина покачала головой и встала. Она принесла откуда-то небольшой глиняный горшок и тряпицу и осторожно, стараясь не причинять боль, начала обрабатывать ссадины на теле Арины каким-то пахучим настоем.

– Наберусь я с тобой греха, – пробормотала она, макая тряпицу в тёмную жидкость. – Ох, наберусь. Ты, девка, лежи, не дёргайся. Раны надо заживить, чтобы гноя не было. А завтра и думать будем.

Арина лежала, не шевелясь, чувствуя, как прохладная влага успокаивает горящую кожу. Слёзы всё ещё текли по щекам, но она уже не пыталась их скрывать. Ей было страшно, больно и бесконечно одиноко. Она лежала и смотрела в низкий потолок, и мысли её путались, перемешиваясь с усталостью и отчаянием.

– Потерпи, – сказала Акулина, заканчивая обрабатывать раны. – Всё перемелется. А пока лежи, тебе надо отдохнуть. Ты бредишь, девка, жар у тебя.

Арина закрыла глаза. Сознание начало ускользать, и через мгновение она провалилась в тяжёлый, тревожный сон, в котором мелькали лица, голоса, плети и крики.

***

Ночь опустилась на деревню тёмной, густой пеленой. Луна спряталась за облаками, и только звёзды, бледные и холодные, освещали дворы и крыши. В клетушке было душно и тихо. Арина лежала на постели, и в её голове, туманной и болезненной, вдруг прояснилась одна мысль.

Река.

Река принесла её сюда. Она вынырнула из лунной дорожки, и её выбросило в это дикое, варварское время. А если она снова войдёт в воду, в ту же реку, в ту же лунную дорожку, то, может быть, она вернётся обратно. В свой мир. К своей жизни. К тому, что было для неё привычным и понятным.

Она приподнялась на локте, чувствуя слабость и ломоту во всём теле. В уголке у образов горела крошечная лампада, отбрасывая на стены дрожащие тени. Арина, стараясь не шуметь, встала с постели и накинула на плечи сарафан. Ноги всё ещё дрожали, но она заставила себя идти.

Дверь в клетушку была не заперта. Она выскользнула в коридор, потом во двор и, стараясь держаться в тени, двинулась к тропинке, ведущей к реке. Ночь была тихой и тёмной, и плеск воды, доносившийся откуда-то издалека, манил её к себе.

Она шла быстро, почти бежала, и дыхание её становилось всё более прерывистым. Камни и ветки больно впивались в босые ноги, но Арина не замечала боли. Её вела одна мысль: река, вода, лунная дорожка.

Когда она вышла к берегу, река встретила её прохладой и запахом тины. Луна, наконец, вынырнула из-за облаков, и её серебряный свет разлился по водной глади, образуя ту самую дорожку, по которой она плыла в ту ночь. Арина сбросила с себя одежду и подошла к самой кромке воды, чувствуя, как холодный песок и галька впиваются в подошвы.

– Я вернусь, – прошептала она, глядя на лунную дорожку. – Я должна вернуться.

Она сделала шаг в воду. Холод обжёг ноги, но она не остановилась. Второй шаг. Третий. Вода поднималась выше колен, выше бёдер, и Арина чувствовала, как она обнимает её. Обнимает как мать своё дитя.

– Я вернусь, – прошептала она, и в голосе её звучала мольба. – Я должна вернуться.

Она нырнула. Холод обжёг лицо, волосы распустились и поплыли вокруг неё, как водоросли. Она открыла глаза под водой и увидела, как лунный свет пронизывает толщу воды, создавая призрачные, танцующие тени. Арина гребла руками, пытаясь уйти глубже, туда, где, как она надеялась, находился проход между мирами. Но вода была плотной и упругой, и словно выталкивала её обратно, не позволяя нырнуть глубже.

Арина вынырнула, хватая ртом воздух, и снова нырнула, но результат был тем же. Вода держала её на поверхности, как невидимая рука, и каждый раз, когда она пыталась уйти в глубину, её выбрасывало обратно, будто сама река отказывалась принимать её.

– Нет! – закричала она, выныривая в очередной раз. – Нет, пустите меня! Я хочу домой! Я хочу вернуться!

Она била руками по воде, пытаясь пробить невидимую преграду, но всё было тщетно. Река не пускала её. Она держала её здесь, в этом времени, в этом мире, и не собиралась отпускать.

Уставшая, обессиленная и замёрзшая, Арина наконец перестала бороться. Она замерла на поверхности, глядя на лунную дорожку, которая всё так же тянулась к горизонту, такая же манящая и недосягаемая, как мечта.

Она медленно поплыла к берегу. Каждое движение давалось с трудом, руки и ноги отказывались слушаться, и ей казалось, что она никогда не доберётся до земли. Но вот под ногами снова оказалось дно, и она, шатаясь, вышла на берег.

Вода стекала с её тела, и ночной ветер, пронизывающий и холодный, заставил её задрожать. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, подняла голову. И замерла.

На берегу, у высокого куста стоял мужчина и держал в руках её сарафан, который она сняла перед тем, как войти в воду.

Глава 6

Арина стояла на берегу, дрожа от холода и нервного напряжения, и смотрела на мужчину, который держал в руках её сарафан. Лунный свет озарял его лицо, делая черты резкими и почти скульптурными.

– Отвернитесь! – потребовала она.

Он улыбнулся – легко, чуть насмешливо, и в этой улыбке не было ни пошлости, ни осуждения.

– Что, и полюбоваться на себя не дашь? – спросил он, и голос его прозвучал мягко, почти игриво. – Откуда взялась такая?

– Одежду отдайте, – попросила Арина и добавила нетерпеливо: – пожалуйста.

Он шагнул к ней и протянул сарафан. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Арина, словно обжёгшись, быстро одёрнула руку и прикрылась сарафаном, прижав его к себе.

– Ну отвернитесь же…

Мужчина выполнил её просьбу, и она торопливо натянула сначала исподницу прямо на мокрое тело, потом рубаху и, наконец, сарафан. Ткань сразу же прилипла к телу, но Арина уже не чувствовала себя такой уязвимой.

– Всё, что ли? – поинтересовался незнакомец.

– Всё!

– Ну и что теперь делать будешь? – повернулся он, скрестив руки на груди и глядя на неё с любопытством.

– В людскую пойду, пока Акулина не заметила, что меня нет, – ответила Арина, поправляя волосы и пряча их под повойник.

– Побудь со мной, – неожиданно попросил он, и в голосе его послышалась такая искренняя просьба, что Арина остановилась. – Вон там, над обрывом с тобой посидим. У реки так хорошо ночью. Свежо. Тихо.

Арина заколебалась. Она смотрела на него, на этого незнакомца, и в его глазах не было ничего угрожающего. Только лёгкая грусть и какое-то странное, почти детское желание, чтобы она исполнила его просьбу.

– Хорошо, – тихо ответила она, и сама удивилась своему согласию. – Посидим немного. Но только недолго.

Они сели на берегу, на мягкой траве, влажной от вечерней росы. Позолоченная луна висела над ними и её свет струился по поверхности реки, превращая воду в расплавленную медь. Ночь была тихой и прозрачной, и только где-то далеко в лесу ухал филин, нарушая эту древнюю, всеобъемлющую тишину. Ветер, лёгкий и прохладный, доносил запах речной воды, цветущих трав и земли, и Арина впервые за последнее время почувствовала себя рядом с этим незнакомым мужчиной почти спокойно.

– Как звать-то тебя? – спросил он, поворачиваясь к ней.

– Арина, – ответила она, глядя на лунную дорожку, которая всё так же тянулась по воде к горизонту.

– Арина, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. А меня – Никита. Я конюхом у барина служу.

– Никита, – тоже повторила она, и в этом имени почувствовалось что-то родное и успокаивающее.

Они сидели молча несколько минут, глядя на реку. И вдруг в памяти Арины всколыхнулся ещё недавно летевший над этой безмятежной рекой женский вопль: «Матушка-а-а-а!!!».

– Никита, – сказала она, поворачиваясь к нему. – То, что сегодня случилось… С Ефросиньей… – она запнулась, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. – Это же просто ужасно! Как вы можете терпеть такое?

Никита нахмурился и посмотрел на неё с недоумением.

– Так нешто хорошо мужу изменять? – спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая укоризна. – Баба должна быть верна своему мужу. Согрешила – ответ держать должна.

– Нет, – твёрдо сказала Арина, качая головой. – Нехорошо изменять, я с этим не спорю. Но и казнить за это права никто не имеет. Никто! Ни муж, ни барин, ни даже Бог. Каждый человек имеет право на жизнь, на ошибку, на раскаяние. А то, что вы делаете – это зверство. Это варварство. Это дикость!

Никита смотрел на неё с удивлением, смешанным с чем-то похожим на восхищение.

– Ты странно говоришь, Арина, – сказал он, покачивая головой. – Где такие слова нашла? У нас так исстари заведено. Барин приказал, мы выполняем. А он у нас суровый, но справедливый.

– Справедливый?! – переспросила Арина, и в голосе её послышалась горечь. – Что-то не верится. Видела я его сегодня, когда он мимо реки проезжал. Страшный у вас барин, злой. Лицо такое, будто никогда не улыбался. Как вы можете терпеть всё это? Как живёте с этим?

Никита помолчал, глядя на воду, и в его глазах мелькнула тень грусти.

– Так не каждый барин плох да злобен, – ответил он наконец. – Есть и добрые. Граф наш хоть и строг, но справедлив. Коли виноват – накажет, но коли прав – и защитит. Живём мы под его защитой, и другого не знаем. А вообще, странные речи ты говоришь, Арина. Словно из другого мира пришла.

Она вздрогнула, услышав эти слова, но ничего не ответила.

– Постой! – заговорил Никита снова. – А не ты ли на защиту Ефросиньи бросалась? Сам-то я не видел. А мужики на конюшне сказывали.

– Я, – вздохнула Арина. – Да только что толку. Всё равно ведь её высекли, и завтра, вроде как, сечь будут.

– А ещё я слышал, что юродивой тебя называют. Как будто с ума ты свихнулась, – продолжал Никита, с любопытством разглядывая девушку.

– Свихнешься тут с вами, – вздохнула Арина и поднялась, отряхивая сарафан.

– Надо же, – покачал головой Никита, – а по виду и не скажешь… Придёшь завтра? – спросил он, беря её за руку.

– Зачем? – не поняла Арина.

– Ну, посидим вот так. Хорошо же…

– Хорошо, – согласилась Арина, и было непонятно, то ли ей действительно понравилось сидеть над рекой, то ли она пообещала завтра снова прийти к нему на свидание.

Она повернулась, чтобы уйти, но он удержал её.

– Проводить тебя?

– Нет, – Арина выдернула свою руку и усмехнулась. – Сама дойду. А то мало ли, что у вас тут бывает за провожание.

Никита удивлённо поднял бровь, и в его глазах мелькнуло недоумение.

– У вас тут? – переспросил он, но она только махнула рукой и, не оборачиваясь, быстро пошла к усадьбе, оставляя его одного на берегу.

***

Арина скользнула в людскую и, стараясь не шуметь, открыла дверь своей клетушки. А там быстро разделась и легла на постель, чувствуя, как усталость волной накрывает её с головой. Вот бы проснуться в своём мире, простом и понятном, где нет ничего из того, что есть здесь…

Не додумав эту мысль, Арина провалилась в глубокий, тяжёлый сон, в котором не было ни снов, ни лиц, ни звуков – только чернота и пустота. И почти сразу открыла глаза, почувствовав, как чья-то рука настойчиво трясёт её за плечо, а голос, резкий и требовательный, пробивается сквозь непроглядный туман усталости.

– Вставай, девка! – говорила Акулина, не давая ей ни мгновения передышки. – Заспала ты всё на свете! Солнце уже встало, а ты дрыхнешь, как медведь в берлоге! Вставай, говорю! Али маковой воды обпилась?

Арина с трудом разлепила веки. Голова гудела, тело ломило от вчерашних падений и ссадин, а каждая мышца ныла так, будто её били палками. Она попыталась приподняться и встать, но ноги подкосились, и она снова упала на постель.

– Ещё немного, – прошептала она, закрывая глаза. – Я не могу…

– Да что ж за наказание Господне! – не унималась Акулина, дёргая её за руку. – Ты не в хоромах, чай, и не барыня, чтобы до обеда в постели валяться. Прознает барин про твою лень, так и тебе, и мне не поздоровится. Для того он меня сюда и поставил, чтобы я за вами приглядывала да делами нагружала, негоже с утра до ночи бездельем маяться. Вставай, приводи себя в порядок, и за работу.

Арина села, чувствуя, как перед глазами всё плывёт. Она провела ладонью по лицу и с трудом встала на ноги. В комнатушке было душно и темно, и только через приоткрытую дверь пробивался слабый свет нового дня.

– Умойся, – велела Акулина, кивая на стоящий в углу таз с водой. – И одевайся поживее. Сегодня у меня для тебя дело есть. Полы в людской мыть, лавки скоблить, столы чистить.

Арина кивнула, чувствуя, как от одной этой мысли у неё подкашиваются ноги. Но спорить с ворчливой ключницей было бесполезно, и, собрав всю свою волю в кулак, принялась за утренние процедуры.

Вода в тазу была холодной, и, когда она умылась, по телу пробежала дрожь, но это помогло ей немного прийти в себя. Она оделась в тот же сарафан, что был на ней вчера, и вышла за Акулиной в людскую.

– Акулина Ивановна, – обратилась она к ключнице, стараясь говорить вежливо. – А где у вас можно взять швабру? Ну, чтобы полы помыть.

Акулина остановилась и уставилась на неё так, будто она произнесла что-то на неведомом языке. На её лице отразилось сначала недоумение, а потом раздражение.

– Опять блажишь, девка? – сурово спросила она, поднимая корзину с яблоками. – Какую такую швабру? Шабров знаю. А про швабров, сколько лет живу, ни разу не слыхивала. По-людски полы мыть положено.

– Это как? – растерялась Арина.

– А так, – ответила Акулина, подходя к печи и доставая оттуда большой мешок. – Дресвой посыпать надо, али песком речным, а потом мокрой тряпкой тереть. Вот так, как исстари повелось. Вон дресва, в мешке стоит. И голову мне больше не дури…

Арина вздохнула. Она взяла мешок с дресвой, насыпала несколько горстей на мокрый пол и, опустившись на колени, принялась тереть.

***

Было уже далеко за полдень, когда Арина, падая с ног от усталости и боли в руках, почувствовала, как у неё начинает кружиться голова. На нежных ладонях давно выступили красные, натёртые до крови мозоли, но она стиснула зубы и продолжила работу, не желая больше терпеть чужие насмешки.

Выполоскав тряпку, она наклонилась к полу и, пятясь задом, стала вытирать его, двигаясь к двери. Но вдруг она наткнулась на что-то твёрдое и большое, а через мгновение чьи-то руки, грубые и сильные, хлопнули её по заду и крепко обхватили за талию.

Арина вскрикнула и резко выпрямилась. Перед ней стоял мужик – высокий, широкоплечий, с чёрной бородой, которая закрывала почти всё лицо, и с хитрыми, плутоватыми глазами. Он ухмылялся, обнажая жёлтые зубы, и в его взгляде было что-то такое, от чего Арине стало не по себе.

– Ой! – воскликнула она, отступая на шаг. – Что ты делаешь? А ну-ка, руки убрал!

Мужик усмехнулся и скрестил руки на груди, разглядывая её с явным интересом.

– Ты чья такая пугливая, красавица? – спросил он низким и хриплым голосом. – Жениться хочу, вот со всех сторон к бабам и присматриваюсь. Дай ещё раз пощупаю, может, ты мне как раз и подойдёшь?

Арина почувствовала, как в груди закипает гнев. Она перехватила тряпку наперевес и сдвинула брови.

– Ещё раз руки протянешь, – сказала она, глядя на него в упор, – вытянешь ноги. Я не шучу.

Мужик удивлённо поднял брови и громко расхохотался.

– Грозна! – протянул он, покачивая головой. – Да откуда ты взялась такая? Чьих будешь? Чья?

– Ничья, – ответила Арина, не сводя с него глаз. – Но это не значит, что я позволю себя лапать кому попало.

– Ай, горячая девка, – усмехнулся мужик, и в его голосе послышалась уже не насмешка, а любопытство. – Как кобылка необъезженная, с норовом. А ну, – крикнул он, поворачиваясь к двери, – Акулина Ивановна, подь-ка сюды!

Через секунду в горницу вбежала Акулина. Она посмотрела на мужика, потом на Арину и, догадавшись, что неугомонная девка опять что-то натворила, всплеснула руками.

– Ермолай Иванович! – воскликнула она, низко кланяясь. – Простите её, Христа ради. Она у нас приблудная, ничего не знает. Вчерась ещё барин из лесу привёз, без памяти лежала. Вот я её к работам приставила, чтобы не бездельничала. Она неразумная, придурошная малость, не серчайте на неё.

– Придурошная, говоришь? – протянул мужик, оглядывая Арину с ног до головы. – А выглядит вполне себе смышлёной. И говорит складно, хоть и странно. Что ж, пусть живёт. Но чтоб мне грубить не смела. А то поучить придётся, мигом умнее станет.

Он усмехнулся, ещё раз окинул Арину взглядом, и, повернувшись, вышел из людской. Акулина выдохнула с облегчением и повернулась к Арине.

– Ты что ж это, девка, ума лишилась? – зашипела она, подходя к ней почти вплотную. – Ты знаешь, кто это был? Главный приказчик барина! Ермолай Иванович! Он тебя в два счёта в дугу согнёт, и тут уж я тебе не помощница. С ним так нельзя. Никак нельзя. Он барина правая рука, и ежели он на тебя зуб заточит – пропала твоя головушка.

– Да лучше без головы остаться, чем такому позволить лапать себя! – возмутилась Арина. – Нет уж, пусть он ко мне лучше не подходит.

– Смотри, барыня какая! – махнула рукой Акулина. – Мужик есть мужик. Ну ущипнул разок. Ты уж потерпи, не перечь. А то беды наживёшь. Умнее будь…

Арина опустила голову и молча взялась за тряпку.

– Буду умной, – тихо сказала она себе. – И если он ещё раз меня тронет, я ему руку сломаю. Чтоб тоже поумнел.

К концу дня Арина едва стояла на ногах, но, когда она подошла к Акулине и показала свои израненные руки, та только покачала головой.

– Ох и неженка ты, прям как барыня, – сказала она. – Ну да ничего. Первое время трудненько придётся, а потом привыкнешь. Руки загрубеют, мозоли сойдут. Ты, главное, не ленись, и всё будет хорошо.

Арина хотела ответить ей что-то резкое, но сил не было. Она едва прикоснулась к ужину, с трудом прожевав пахнущую чем-то непривычным кашу, без лучины добрела до своей клетушки и, не раздеваясь, рухнула на постель. В глазах её сразу же потемнело, и она провалилась в тяжёлый и непроглядный сон.

***

Напрасно Никита стоял на берегу реки, глядя на тропинку, по которой она должна была прийти. Он ждал её долго. Луна уже поднялась высоко, озаряя серебряным светом речную гладь, а её всё не было. Первые петухи начали перекликаться в предрассветной мгле, когда Никита, наконец, понял, что она не придёт.

Он тяжело вздохнул и отвернулся от реки, глядя на людские постройки усадьбы, скрывавшие эту странную девушку. И он ушёл, оставляя за спиной поблёкшую лунную дорожку, которая всё так же тянулась по воде к горизонту.

Глава 7

В людской было шумно и многолюдно. Обед подходил к концу, и дворовые, рассевшись за длинными деревянными столами, неторопливо доедали щи и кашу. Гул голосов стоял такой, что Арина, сидевшая в углу с миской похлёбки, почти не разбирала слов. Она думала о Никите и своей вчерашней встрече с ним. «Почему ты не приходишь обедать в людскую вместе со всеми?» – спросила она его. «Да не люблю я, когда шум, – ответил он. – И пахнет от меня всегда лошадьми да навозом, шарахаются люди, не хотят рядом сидеть. Вот и привык я сам по себе». Арина покачала головой, не поверив ему: уже не раз виделась она с ним, сидела бок о бок, и ничего такого не замечала… Странный он всё-таки, этот Никита… Днём его нигде не видно, а ночью он всегда здесь…

Погруженная в свои мысли, Арина не сразу заметила, как замолкли все голоса, и очнулась, когда услышала чьи-то всхлипывания.

Матрёна, та самая девушка, которую Арина не раз видела в стряпущей, стояла у двери. Её лицо было красным и опухшим от слёз, а руки дрожали. Она подошла к столу и, не в силах сдерживаться, заговорила:

– Андреюшка мой, совсем плох, бабоньки. Понесла ему пообедать, а он лежит за кузней, всю головушку разломило, в жару мечется, бредит. А мне-то как быть? Помрёт ведь, чует моё сердце, помрёт!

Бабы заохали, закрестились.

– Не зря русалка погибель ему пророчила…

– Вот и сгинет мужик ни за что ни про что…

– Ох ты, Господи, к попу бежать тебе надо, Матрёнушка, отходную заказывать…

Матрёна завыла в голос.

Кто-то подвинулся, усаживая её рядом, и начал советовать:

– Надо кровь ему пустить, вот что. Горячую кровь спустить, сразу полегчает.

– А лучше в субботу в баню его отведи. Парь как следует, веником дубовым постегай, чтоб весь жар из него вышел, – добавила другая, покачивая головой.

Арина сидела молча, но каждое слово этих советов отдавалось в ней острой болью. Она не могла больше слушать эту средневековую дикость, когда люди, не зная элементарных вещей, готовы были убивать больного своими же руками.

Наконец она не выдержала, встала из-за стола, чувствуя, как в груди закипает гнев, и громко сказала:

– С ума вы сошли, что ли? Какая баня? Ему же хуже будет! Ему парацетамол нужен, если температура высокая…

Вся людская замерла. Бабы повернули к ней головы, и в их взглядах было любопытство, смешанное с испугом. Кто-то перекрестился, кто-то тихо зашептался, и этот шёпот, как ветер, распространился по комнате.

Арина осеклась, поняв, что говорит на языке, который никто здесь не понимает.

– Опять своё завела, – прошептала одна.

– Пришлая она, болезная, – ответила другая.

– Акулина! Акулина!!! – принялась звать ключницу третья.

Арина прикусила язык и закрыла глаза рукой, чувствуя, как горит лицо от стыда и отчаяния. Она мысленно выругала себя за то, что опять ляпнула что-то не то.

– Что за дикое время… – прошептала она себе под нос, но тут же взяла себя в руки и, подойдя к Матрёне, положила руку ей на плечо.

– Матрёна, – сказала она мягко. – Ты никого не слушай. Никаких бань и крови. Сделай вот что. Слушай меня внимательно. Уксус-то хоть у вас есть?

Люди зашумели, кто-то кивнул, кто-то махнул рукой, подтверждая.

– Есть, конечно, – ответила одна из баб.

– Тогда слушай, – продолжила Арина, глядя на Матрёну. – Возьми большую простынь, вымочи её в уксусе хорошенько, чтобы вся промокла. Потом раздень Андрея и обмотай его этой простынёй. Ему сначала станет холодно, как будто он в прорубь нырнул, но ты не бойся. Пусть терпит. Недолго ждать придётся. Простыня нагреется, и жар из него выйдет, а ему легче станет. Если опять температура поднимется, повтори всё сначала.

Она замолчала, переводя дух, и добавила тише:

– Меня так бабушка моя лечила. И ещё: давай ему липовый отвар с мёдом. Только не горячий, а тёплый, чтобы пить было приятно. И поправится твой Андрей. Я тебе обещаю.

Матрёна смотрела на неё широко раскрытыми глазами, и в них среди метавшегося испуга загорелся маленький огонёк надежды. Она обвела взглядом всех присутствующих, будто ища подтверждения, что это не колдовство какое-то. Потом тихо проговорила:

– А не грех ли это? В простынь-то? Не от лукавого ли?

– Нет, – твёрдо ответила Арина. – Это от добра. Не бойся. Ничего грешного в этом нет. Попробуй, если хочешь, чтобы твой Андрей жил.

Матрёна кивнула и, вытерев слёзы, вышла из людской. Бабы проводили её взглядами, потом снова уставились на Арину. Кто-то перешёптывался, кто-то подозрительно косился на неё, но Арина уже не обращала на это внимания.

После обеда Матрёна подошла к Акулине и попросила склянку уксуса. Акулина дала ей, но не удержалась от вопроса:

– На что тебе?

– Так, – ответила Матрёна. – Арина твоя совет мне дала.

– Арина, – нахмурилась ключница. – Опять она со своими выдумками. Ну да ладно, дело твоё. Только смотри, не навреди.

Матрёна забрала уксус и ушла, а Арина, вздохнув с облегчением, принялась за свои дела.

***

Поздно ночью, когда усадьба погрузилась в тишину, Арина выскользнула через задний двор и, стараясь не шуметь, побежала к реке. Никита уже ждал её на их обычном месте – у старой ивы, где ветви касались воды. Луна светила ярко, и её свет озарял его, делая черты его лица мягкими и почти нежными.

– Пришла, – улыбнулся он, протягивая к ней руки.

– Пришла, – ответила она, чувствуя, как тепло разливается в груди.

Они сели на траву, прижавшись друг к другу. Ночь была тихой, только река еле слышно плескала у их ног, и ветер шелестел в листьях ивы.

– Арина, – начал Никита после долгого молчания. – Я хотел сказать тебе… Барин посылает меня по делу. Мне нужно будет уехать ненадолго.

– Уехать? – спросила она, и голос её дрогнул. – А куда?

– На несколько дней в соседнее имение, – ответил он, отводя взгляд. – Дело есть одно спешное.

Арина вздохнула.

– Будь осторожен, – попросила она. – И возвращайся скорее.

***

Имение графа Разумовского раскинулось на холмистом берегу реки, занимая обширные земли, уходившие далеко за горизонт. Главная усадьба, возведённая ещё при деде нынешнего графа, представляла собой величественное двухэтажное здание из светлого кирпича, с белыми колоннами, поддерживающими широкий балкон, и высокой крышей, покрытой черепицей. Широкие окна, обрамлённые резными наличниками, выходили на парадный двор, где журчал большой фонтан в виде античного бога, державшего в руках кувшин, из которого вечно струилась вода. Перед фасадом был разбит огромный парк с подстриженными кустами, мраморными статуями, изображавшими древних героев и нимф, и вековыми дубами, чьи кроны давали прохладную тень в летний зной. Дорожки, посыпанные белым гравием, извивались между цветников, где цвели пышные розы, пионы и лилии, наполняя воздух густым, дурманящим ароматом. Аллея вела к массивным железным воротам, украшенным гербом рода – двумя перекрещёнными мечами и щитом. Вдали, справа от усадьбы, виднелись хозяйственные постройки: людские, конюшни, амбары, птичники и кузница, из которой доносился звонкий стук молота.

Главный дом казался настоящим дворцом, чьи интерьеры поражали роскошью и величием. Высокие потолки, украшенные лепниной и фресками, изображающими сцены из древней мифологии, создавали ощущение простора и торжественности. Полы были выложены дорогим паркетом из дуба и ореха, а стены обшиты панелями из красного дерева с золотыми вставками. В приёмной висели огромные люстры из хрусталя, которые отражали свет сотен свечей, и от этого комнаты казались наполненными тёплым, живым сиянием. Мебель, массивная и искусно резная, была обита бархатом и шёлком, а на столах стояли вазы из севрского фарфора, наполненные свежими цветами.

Графские покои находились на втором этаже. Они состояли из нескольких комнат: спален, гостиной для приёма самых близких гостей и кабинета, где граф проводил большую часть времени. Кабинет был обставлен строго и без излишеств. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы, доверху заполненные книгами в кожаных переплётах, а в центре комнаты располагался массивный стол из чёрного дерева, покрытый зелёным сукном. На столе лежали бумаги, чернильница, гусиное перо и несколько запечатанных писем, которые граф только что получил с посыльным.

Граф Разумовский, суровый старик с высоким морщинистым лбом и пронзительными серыми глазами, сидел в своём кресле и читал письма. Его лицо, изрезанное глубокими складками, было непроницаемо, но в глазах тлел холодный гнев. Он хмурился, перечитывая строчки, и его пальцы сжимали бумагу так, что она начинала мяться. В углу кабинета стояли старинные напольные часы с маятником, которые мерно отсчитывали время, и граф то и дело поглядывал на них. Он ждал обед, который уже опаздывал на пять минут. Старик не испытывал голода, но порядок превыше всего. Он привык к тому, что его день подчинён строгому расписанию, и любое отступление от него вызывало раздражение.

Наконец он потянулся к бронзовому колокольчику, стоявшему на краю стола, и с силой позвонил. Резкий, пронзительный звук разнёсся по кабинету. Через мгновение в дверях появилась молодая девушка в простом сером сарафане и белом переднике. Она поклонилась, но граф даже не взглянул на неё.

– Когда будет подан обед? – спросил он, и голос его прозвучал глухо.

– Готово уж, барин, – ответила девушка дрожащим голосом. – Кушать подано.

– Подано?! Просить я, по-твоему, должен?! – прикрикнул он, ударяя ладонью по столу. – Не ты ли должна быть расторопнее? Если в следующий раз это повторится, ты будешь наказана. Ступай!

Девушка, побледнев, выскользнула за дверь, а граф медленно поднялся из-за стола. Он убрал письма в резную шкатулку из ореха, запер её на ключ и положил его в карман жилета. Затем он поправил сюртук и, ступая тяжело и размеренно, направился в столовую.

Столовая была огромной комнатой с высокими окнами, выходящими на парк. В центре стоял массивный дубовый стол, покрытый белой скатертью с кружевными краями, и на нём было накрыто на одну персону. Серебряные приборы, хрустальный бокал и фарфоровые тарелки с вензелем графа сверкали в свете свечей, которые горели в больших канделябрах. На столе уже стояли дымящиеся блюда. Граф сел во главе стола, и перед ним оказались тарелка с горячей ухой из стерляди, которая была приготовлена по особому рецепту с добавлением шафрана и белого вина, кусок жареной телятины с соусом из тёртого хрена и каперсов, а также ваза со свежими фруктами – яблоками, грушами и виноградом. Однако граф ел без аппетита, машинально поднося ложку ко рту и не чувствуя вкуса. Он был погружён в свои мысли, и взгляд его был устремлён куда-то в пустоту.

После обеда в столовую вошла та же девушка. Она несла медный таз и кувшин с водой, чтобы граф мог вымыть руки, как это было заведено по обычаю. Она дрожала от страха, зная, что барин не в духе, и её руки тряслись так, что вода в кувшине начинала плескаться. Она остановилась перед графом и начала лить воду тонкой струйкой на его руки. Граф, заметив её робость, раздражённо прикрикнул:

– Ну!

Девушка от испуга сильнее наклонила кувшин, и вода хлынула широкой струёй прямо на сюртук графа. Тёмно-синее сукно мгновенно потемнело, и по нему растеклось мокрое пятно.

Граф вскочил, выхватил кувшин из рук девушки и что есть силы запустил им в неё. С громким звоном кувшин разбился о дверной косяк, а девушка, вскрикнув, отшатнулась и рухнула на колени.

– Ермолай! – загремел граф, и его голос разнёсся по всему дому. – Немедленно сюда!

Через мгновение в столовой появился главный приказчик. Он смотрел на графа и на плачущую девушку с выражением спокойной деловитости, готовый выполнить любое распоряжение.

– Эта дура облила мой сюртук! – рявкнул граф, указывая на девушку. – Она не способна даже воды подать! Накажи её! Посадить в подпол, три дня без еды, а потом выгнать на полевые работы и близко не подпускать к усадьбе. В сенные девки подобрать кого-то другого. Немедленно!

Ермолай усмехнулся, едва заметно, но в его глазах мелькнула хитрая искорка.

– Есть у меня одна на примете, – сказал он, кланяясь.

Глава 8

Два дня Матрёна сторонилась Арины. Она проходила мимо неё с опущенными глазами, старалась не пересекаться взглядами и, если случайно оказывалась рядом, поспешно отворачивалась и уходила. Арина чувствовала её напряжение и ловила на себе косые взгляды девушки, но не придавала им значения, продолжая делать свою работу, которую Акулина щедро на неё взваливала. Полы, лавки, столы, посуда – всё это снова и снова требовало её рук, и она уже начинала привыкать к этой вечной, беспощадной круговерти.

Но на третий день, когда Арина стояла на коленях и яростно тёрла дощатый пол, стараясь оттереть забившуюся в щели грязь, в дверях появилась Матрёна. Она вошла неслышно, остановилась у порога и долго смотрела на Арину, сжимая в руках небольшой белый платочек. Почувствовав взгляд девушки, Арина подняла голову. В глазах Матрёны стояли слёзы радости и облегчения. Она подошла к Арине и, низко поклонившись в пояс, протянула ей платок.

– Что это? – удивилась Арина, поднимаясь на ноги и вытирая руки о подол сарафана. – Зачем ты мне его даёшь?

– За жениха моего, – тихо ответила Матрёна, и голос её задрожал. – За Андрея. Полегчало ему, матушка. Спал спокойно, дышал легко. Жар спал, и он уже пришёл в себя. Спасибо тебе. Я век не забуду.

– Матушка? – приподняла брови Арина. – Этого ещё не хватало.

Но, глядя на смущённое лицо девушки, не удержалась, улыбнулась и кивнула. Она почувствовала странную, тёплую радость от того, что её совет помог, что она смогла сделать что-то действительно полезное для этого человека.

– Ладно, Матрёна, иди, мне работать надо.

Но Матрёна не уходила. Она продолжала стоять, протягивая платок, и снова низко кланялась.

– Послушай, – сказала Арина, начиная чувствовать неловкость. – Я рада, что твой Андрей поправился. Но платок-то мне твой зачем? Забирай.

– Прими, блаженненькая, – настаивала Матрёна, и в голосе её звучала такая мольба, что Арина нахмурилась. – Я от чистого сердца. Возьми, не побрезгуй. Ты нам помогла, как никто. Спаси тебя Господь.

– Да почему я блаженненькая? – не выдержала Арина, раздражаясь. – Я не блаженная, я просто человек. Я тебе дала совет, и он сработал.

Матрёна смутилась, но ответила, опустив глаза:

– Так все о том знают. Ты и впрямь то нормальная, то как понесёт тебя, начинаешь блажить, слова странные говорить, про какие-то порошки да шаберы. Не серчай, блаженненькая, если что не так я молвила…

Арина закатила глаза и тяжело вздохнула. Она хотела что-то ответить, но только махнула рукой.

– Кто из нас ещё блаженный, – пробормотала она себе под нос, но потом взяла платок, развернула его. Ткань была тонкой, белой, с вышитыми по краю мелкими васильками. Она посмотрела на платок, потом на Матрёну и вернула его обратно.

– На свадьбу его наденешь, – сказала она мягко. – Когда замуж за своего Андрея выходить будешь. Он тебе больше пригодится.

Матрёна взяла платок и прижала к груди, по щекам её снова потекли слёзы.

– Не даёт своего благословения барин, – всхлипнула она. – Не даёт нам обвенчаться. А коли просить будем, обещал продать меня в соседнее имение. Не хочет он, чтобы мы с Андреем вместе были. Говорит, кузнец нужен при усадьбе, а его жена будет только мешать. Что же мне делать?

Арина нахмурилась. В груди у неё закипело возмущение, и она почувствовала, как где-то внутри просыпается та самая сила, которая заставила её выбежать к козлам и кричать на мужиков.

– Вот ещё! – воскликнула она, схватив Матрёну за руку. – Не будет этого. Я не позволю тебя продавать. Ты слышишь?

Матрёна подняла на неё заплаканные глаза, и в них теплилась робкая надежда.

– А что ты можешь сделать, матушка? – прошептала она.

– Что смогу, то и сделаю, – ответила Арина, и голос её прозвучал твёрдо. – Я же блаженная, сама же сказала. А раз я блаженная, то должна ты мне верить. Значит, слушай меня и не бойся. Я что-нибудь придумаю. Но ты пока не говори никому, даже Андрею. Дай мне время.

Матрёна, не выдержав, бухнулась ей в ноги и обхватила руками её колени.

– Сделай так, матушка, – запричитала она. – Заставь всю жизнь за тебя Бога молить. Я всё сделаю, что скажешь, только помоги нам!

– Встань, – велела Арина, поднимая её с пола. – Не надо на колени. Ты человек не хуже других. Всё будет хорошо. Ты только верь.

В этот момент вошла Акулина. Она остановилась на пороге, оглядела плачущую Матрёну и нахмурилась.

– Что это тут у вас? – строго спросила она, уперев руки в бока.

– Да вот, за Андрея благодарит, – развела руками Арина. – Никак унять не могу.

Акулина прикрикнула на Матрёну:

– А ну встань! Ишь, разлеглась! Ступай к себе, да за дело принимайся, а то у меня с тобой другой разговор будет!

Матрёна поспешно утёрла слёзы и, низко поклонившись Арине, выскользнула за дверь. Арина вздохнула с облегчением и собралась снова вернуться к полам, но Акулина подошла к ней ближе и понизила голос:

– Слушай, Арина. Тут Ермолай приходил. Хотел тебя в барский дом забрать, в сенные девки. Так я сказала, что ты хворая. Но он не уймётся. Снова придёт. Ты, как увидишь его, притворись болящей, сделайся немощной. Иначе быть беде. Он шутить не любит...

Арина нахмурилась и кивнула.

– Я поняла, – тихо ответила она. – Спасибо вам, Акулина Ивановна.

Акулина вздохнула и, покачав головой, вышла. Арина осталась одна. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках мокрую тряпку, и смотрела в тёмный угол, где висел образ. Ей вдруг показалось, что стены этого мира смыкаются вокруг неё, но она не собиралась сдаваться.

Арина вышла во двор с двумя вёдрами в руках и направилась к реке за водой. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи жарко припекали землю, заставляя воздух дрожать над тропинкой. К коромыслу она так и не привыкла. Плечи всё ещё болели от непривычной работы, и она предпочитала носить вёдра в руках, хоть это и было тяжело. Она шла, опустив голову, и думала о Никите. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он уехал, и она считала каждый час, каждую минуту. Ей не хватало его голоса, его улыбки, их коротких ночных разговоров у реки.

Арина невольно вздохнула, вспомнив красивого парня и ойкнула, когда из придорожных кустов к ней метнулась какая-то женщина упала ей в ноги.

– Благослови, блаженненькая! – запричитала она, цепляясь за подол сарафана Арины.

Арина от неожиданности выронила вёдра и остановилась, глядя на женщину, которая лежала у её ног.

– Ты ещё кто? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал жёстко.

– Ефросинья я, – ответила женщина, поднимая голову. – Али не признала меня, матушка?

– Ефросинья? – ахнула Арина, и в груди у неё всё сжалось. Она вспомнила несчастную женщину, которую прилюдно били кнутом, её крики и стоны, и то, как она сама бросилась защищать её, не думая о последствиях. – Бедная, как же ты всё вынесла?

Ефросинья залилась слезами, ловя руки Арины, чтобы поцеловать.

– Ты меня спасла, матушка! – воскликнула она. – Если бы не ты, не быть бы мне живой.

– Уморите вы меня своими благодарностями, – вздохнула Арина, отнимая руки. – Я-то чем тебе помогла?

– Ты защищать меня бросилась, – ответила Ефросинья, вытирая слёзы. – Оттого барин и пожалел меня. Семь дён ведь пороть хотели, а потом барского указа послушались. Мужу меня отдали. Он поучил меня дома маленько, да в клетушке на воде три дня продержал. На том и покончил.

– Поучил? – переспросила Арина, и голос её дрогнул. – Это побил, что ли?

– А как же без того? – тихо ответила Ефросинья, опуская голову. – Сама виновата.

– Да нельзя же так! – повысила голос Арина, чувствуя, как в груди закипает гнев. – Это варварство! Так только нелюди делают!

Ефросинья испуганно замахала руками, оглядываясь по сторонам.

– Ой-ой тише, матушка! – запричитала она. – Услышат! Услышат! Благослови меня, прошу тебя!

– Монашка я тебе, что ли, благословлять тебя? – рассердилась Арина. – Уйди, Ефросинья. Дай пройти, дел у меня много.

Она хотела обойти женщину, но та так и осталась стоять на коленях, глядя на неё с отчаянной надеждой. Арине стало её жалко. Она вздохнула и, смягчившись, наклонилась к ней.

– Да не переживай ты так, – сказала она мягко. – Всё у тебя будет хорошо. Я благословлять не могу, не имею права, а Бог тебя благословит.

Ефросинья вспыхнула от радости. Она поднялась, низко поклонилась, едва не коснувшись лбом земли, и торопливо ушла, оставляя Арину одну на пыльной дороге.

Арина перевела дух и, подхватив вёдра, пошла дальше. Её путь лежал мимо конюшни, и она невольно повернула голову, ища глазами знакомую фигуру. Конюхи суетились у лошадей, кто-то чистил сбрую, кто-то таскал сено, но среди них не было Никиты. Сердце её сжалось от тревоги.

– Не вернулся, значит, – прошептала она и, вздохнув, пошла к реке.

До вечера она работала, выполняя уже ставшей привычной работу: мыла полы, скоблила лавки, носила воду. Но мысли её были далеко, с Никитой. Она надеялась, что он скоро вернётся, они снова встретятся у реки, и он расскажет ей, как прошла его поездка.

Но вдруг, когда солнце уже начало клониться к закату, из усадьбы донёсся страшный крик. Он был таким пронзительным, что Арина вздрогнула и уронила тряпку. Она выбежала из людской и увидела, как вся усадьба пришла в движение.

– Батюшки! – кричала какая-то женщина, бежавшая от ворот. – Помер! Никита конюх! Помер в дороге! Только что привезли!

Арина не верила своим ушам. Это не могло быть правдой. Она кинулась к воротам, расталкивая людей, и увидела телегу, на которой лежало тело, накрытое мешковиной. Рядом стоял возница, опустив голову.

– Что случилось? – крикнула Арина, подбегая к нему. – Что с ним?

– А кто ж знает… Привезли его вот…

Арина подошла к телеге и задрожала всем телом. Она не закричала и только стояла и смотрела на накрытое мешковиной тело.

– Ты-то чего тут? – воскликнула Акулина, подходя к ней, и зашептала, беря её за плечи. – Пойдём, Ермолай тебя опять спрашивает. Я сказала, что сейчас приведу.

Арина позволила увести себя. Она не чувствовала ног. Ей казалось, что мир снова рухнул, и больше никогда не будет прежним. Она вернулась в свою клетушку, подняла беспомощный взгляд на ухмыляющегося Ермолая и, не издав ни звука, мешком свалилась ему под ноги, потеряв сознание.

Глава 9

Арина пролежала в горячке несколько дней. Жар сжигал её тело, и она металась в бреду на жёсткой постели, а если и затихала, то совсем ненадолго. Акулина и Матрёна по очереди следили за больной, поили настоями трав, прикладывали холодные тряпки к пылающему лбу. Лицо Арины, осунувшееся и бледное, покрывалось испариной, и ключница не раз крестилась, глядя на неё, шепча молитвы. Но Матрёна верила в чудо. Она ухаживала за Ариной с такой заботой, будто та была её родной сестрой, и неустанно молилась шёпотом, чтобы ей стало легче.

Ермолай не отступал. Каждый день он приходил в людскую и требовал доложить о состоянии девушки. Он стоял у двери клетушки, хмурый и настойчивый, и каждый раз спрашивал Акулину, когда же Арина сможет приступить к работе. Акулина отмахивалась, говорила, что больна она сильно, что не подняться ей, но приказчик только усмехался и обещал вернуться завтра.

– Смотри мне, Акулина, – сказал он однажды, когда ключница попыталась убедить его оставить Арину в покое. – Не твоего ума дело, куда я её определяю. Барин велел – я исполняю. А ты не смей перечить, а то живо в подпол отправишься. Я своеволия ни от кого не потерплю!

Акулина только головой покачала, но ничего не ответила.

Наконец, когда жар спал, и Арина открыла глаза, первое, что она увидела, было лицо Акулины, склонившейся над ней. Ключница улыбнулась и перекрестилась.

– Оклемалась, болезная, – сказала она. – Ну и слава тебе, Господи. А то я уж боялась, что помрёшь. На-ко вот, поешь…

Арина с трудом приподнялась на локте. В голове шумело, но она чувствовала, что силы понемногу возвращаются. К вечеру она уже встала на ноги и даже помогла Акулине по хозяйству.

– Никиту-конюха похоронили? – не удержавшись, спросила Арина.

– А как же, снесли на погост, как полагается. Прими, Господь, душу его, – перекрестилась Акулина. – Такой уж добрый был конюх и балагур, каких поискать. И поди ж ты, сгорел в дороге. На постоялом дворе, слышь, совсем плохо ему стало, жаловался всё, что внутрях у него печёт. Там и помер. Хорошо хоть там знали, откуда он. Барин-то часто с ним депеши разные посылал. Толковый мужик был Никита, и из себя видный. Да ты-то что так горюешь? Ты ведь и не знала его совсем…

Арина ничего не ответила на это, только головой покачала и вздохнула.

Акулина вздохнула тоже:

– Не говорила я тебе, – начала она. – А знать ты должна. Беда к тебе пришла.

– Какая беда? – спросила Арина.

– Ермолай, – вздохнула Акулина. – Он всё не отстаёт. Каждый день приходил, требовал тебя. Хочет в барский дом отправить. Говорит, барин велел в сенные девки тебя определить. И не уймётся он, Арина. Уж я и так и сяк, а он на своём стоит. Идти тебе к нему надо, покориться, а то быть беде. Мне уж он грозился расправой…

Арина нахмурилась, но кивнула, твёрдо решив, что не станет прятаться.

– Сегодня он уж не явится, а завтра опять придёт, – сказала Акулина.

– Не буду его ждать, – вскинула голову Арина и, вместо того чтобы поклониться, как это было принято, крепко обняла её. – Сама пойду. Не хочу, чтоб меня, как корову на продажу, на верёвке вели! Спасибо тебе за всё. Если бы не ты, я бы здесь не выжила.

Акулина только прижала ладонь к щеке и покачала головой, провожая её взглядом:

– Ну что за девка… Ох, пропадёт в барском доме её бедовая головушка. Не по нраву ей господские порядки.

***

В барском доме Арину встретил Ермолай. Он стоял и смотрел на неё с усмешкой. Его глаза, маленькие и плутоватые, шарили по фигуре девушки, и в них читалось откровенное удовольствие.

– Ожила, голубка, – сказал он, оглядывая её с ног до головы. – А я уж думал, ты того. Представишься, неровен час. Хорошо, что оклемалась. Барин велел мне тебя устроить. С этой минуты ты будешь барину прислуживать, порядок соблюдать. И запомни: я тут главный после барина, так что ежели хочешь спокойной жизни, будешь подчиняться мне во всём.

Арина молчала и только смотрела на него холодным взглядом, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на заносчивого нахала. Словно угадав её мысли, Ермолай усмехнулся и махнул рукой, показывая ей следовать за ним.

– Идём, – сказал он. – В подклети тебе место приготовлено. И одежду новую велел выдать. Не пристало перед барскими очами в крестьянских рубищах ходить.

Он привёл её в небольшую комнату, где стояла постель, застеленная чистым бельём, а на лавке лежали аккуратно сложенный синий сарафан из добротной ткани и белая рубаха. Ермолай остановился у двери и уставился на Арину.

– Ну? – сказал он, скрестив руки на груди. – Переодевайся.

Арина взяла одежду в руки и повернулась к нему спиной, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд.

– Выйдите, – сказала она, не оборачиваясь. – Я переоденусь.

Ермолай усмехнулся и шагнул ближе.

– Ещё чего! – сказал он. – Я посмотреть хочу. Нечего мне тут стесняться.

Арина резко повернулась и в упор посмотрела на него.

– А больше ничего не хотите? – спросила она, и голос её прозвучал ледяным тоном.

Ермолай осклабился, обнажая жёлтые зубы.

– Хочу, – сказал он, делая ещё шаг. – Девка ты с лица красовитая. Зубы на месте. И телом гибкая. А вот сладкая ли, сейчас попробую.

Он схватил её за плечи, прижал к себе и, наклонившись, ткнулся колючим подбородком в её лицо. От него пахло потом, табаком и перегаром, и его рука, по-медвежьи грубая и сильная, уже забралась под подол сарафана и запуталась в ткани нижних рубашек. Арина почувствовала, как по спине пробегает холод, но страх мгновенно сменился яростью. Она не была крепостной девкой, которая боялась ослушаться приказчика. Ей было нечего терять.

Она резко согнула ногу в колене и изо всех сил ударила его в пах. Ермолай взвыл, отпустил её и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Арина оттолкнула его, и он, потеряв равновесие, отлетел в сторону, ударившись спиной о стену. Она не остановилась. Она подошла к нему и влепила ему такую крепкую пощёчину, что его голова мотнулась в сторону, и он только охнул от боли.

Арина наклонилась к нему и прошипела в лицо, как разъярённая кошка:

– Если ты ещё раз тронешь меня, я тебе глаза выцарапаю. Будешь слепым ходить до самой смерти. Ты меня понял?

Она смотрела на него в упор, и в её взгляде была такая уверенность и такая холодная ярость, что Ермолай невольно отшатнулся. Он пытался что-то сказать, но только сипел, сжимая повреждённое место.

– Ты… ты пожалеешь, – угрожающее выдавил Ермолай, с трудом выпрямляясь и держась за стену. – Я три года на псарне непокорных сук воспитывал…

Он снова шагнул к Арине. Его лицо, перекошенное от боли и злобы, побагровело, и он уже открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но в этот момент за стеной раздался пронзительный звон колокольчика. Ермолай вздрогнул и замер, бросив на Арину ненавидящий взгляд.

– Попомнишь меня, – прошипел он, пригрозив ей пальцем. – А я тебе не забуду…

Он развернулся и, прихрамывая, вывалился из клетушки, приткнув за собой дверь. Арина осталась одна. Она перевела дух и, чувствуя, как дрожат руки, взяла новую одежду, лежавшую на лавке. Так и не привыкнув обходиться без нижнего белья, она быстро разделась и надела чистую рубаху, а поверх – сарафан из добротной ткани, тёмно-синий, с вышивкой по подолу. Одежда пахла льном и сушёными травами, и это был приятный, успокаивающий запах.

Арина огляделась. Её новое жильё ничем не отличалось от старого – те же бревенчатые стены, тот же тюфяк, набитый сеном, тот же сундук в углу. Но здесь было маленькое окошко, выходившее в густо заросший вишенником сад. Ветви, усыпанные мелкими зелёными плодами, почти касались стекла, и сквозь них пробивался мягкий, рассеянный свет. Арина подошла к окну и посмотрела в сад. Ветер шевелил листву, и где-то в глубине сада пела птица. На мгновение ей показалось, что она вернулась в свой мир, что всё это был просто страшный сон, но шум голосов из-за стены вернул её в реальность.

В клетушку вошла молодая девушка в таком же сарафане, как у Арины. Она была румяной, с весёлыми глазами и русой косой, спрятанной под синюю повязку.

– Ты Арина? А меня Авдотья зовут, – сказала она. – Барин тебя зовёт. Идём скорее, не любит он ждать. Опоздаешь – браниться будет.

Арина кивнула и пошла за ней. Они прошли через длинные коридоры, мимо комнат, украшенных дорогой мебелью и коврами, и, наконец, оказались в большом кабинете. Граф Разумовский сидел в кресле у окна и смотрел на Арину суровым, испытующим взглядом.

– Подойди, – приказал он, и Арина шагнула вперёд, стараясь не дрожать.

Старик окинул её долгим, внимательным взглядом. Его глаза, темные и глубокие, будто пронизывали её насквозь.

– Откуда ты взялась? – спросил он, и голос его был жёстким и холодным. – Беглая, что ли?

Арина вспомнила, чему учила её Акулина, и опустила голову, стараясь выглядеть покорной.

– Не помню, барин, – ответила она тихо. – Память у меня отшибло. Очнулась на берегу, там меня люди и нашли. Ничего не помню.

Граф нахмурился, помолчал, но потом кивнул.

– Ступай к Авдотье, – сказал он. – Она покажет тебе, что делать. В моём доме порядок строгий. Не смей бездельничать. Наказывать буду без пощады. Поняла?

– Поняла, – кивнула Арина.

– Сегодня я жду гостей, соседей, – продолжил граф. – Ты будешь помогать накрывать на стол вместе с Авдотьей. Смотри у меня, опозоришь – накажу так, что век помнить будешь. А теперь завтрак подавайте. Долго мне ещё ждать?

Арина поклонилась и, не говоря ни слова, вышла из кабинета. Авдотья уже ждала её в коридоре.

– Пойдём, – сказала она, ведя её на кухню. – Там тебя познакомлю со всеми.

Кухня в барском доме была просторной и светлой, с огромными печами и длинными столами. Здесь суетились несколько девушек, а у плиты стоял высокий мужчина в белом фартуке и колпаке. Он был худым, с тонкими чертами лица и строгим взглядом. Когда Арина вошла, он повернулся к ней и склонил голову.

– Это месье Шерве, – сказала Авдотья, указывая на него. – Наш повар. Барин выписал его из самого Парижа.

– Очень приятно, месье Шерве, – сказала Арина, улыбнувшись.

Но девушки вокруг захихикали, а одна из них шепнула:

– Его вся дворня Стервецом кличет. Он уже привык.

Арина засмеялась, услышав это, но тут же прикусила язык, когда Авдотья одёрнула её:

– Смеяться нельзя. Барин услышит – накажет. Смеются только бездельники, говорит.

Арина вздохнула и опустила голову. Она снова вспомнила Никиту, его тихий, ласковый смех, когда они сидели у реки, и сердце её сжалось от боли. Она отвернулась, чтобы никто не увидел тоски в её глазах, и принялась за работу, радуясь, что хотя бы здесь ей не нужно скоблить проклятые деревянные полы.

Вечером они с девушками сервировали стол к ужину. Длинный дубовый стол в столовой был накрыт белоснежной скатертью с кружевными краями, на которой сверкали серебряные приборы, хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки с вензелем графа. Посередине стояли большие канделябры с зажжёнными свечами, и их свет дрожал в хрустале, создавая тёплое, мерцающее сияние. Арина расставляла тарелки, поправляла салфетки и старалась делать всё так же ловко, как Авдотья.

Когда гости начали собираться, Арина уже стояла у дверей, готовая подавать блюда. Она слышала, как мужчины разговаривали между собой, их голоса были громкими и уверенными. Она подошла поближе, чтобы поставить на стол графин с вином, и услышала, как один из гостей спросил графа:

– А что же племянник твой? Не приехал?

– В отъезде, – сухо ответил граф. – Всё надеется отсудить у меня имение. Да только не получит ничего. Я уж позаботился.

Арина поставила графин на стол и отошла, но вдруг со двора донёсся топот копыт, звон сбруи и чьи-то голоса. Прислуга на кухне начала радостно перешёптываться.

– Молодой барин приехал! – донеслось до Арины.

Авдотья подбежала к Арине и сунула ей в руки ещё один прибор.

– Поставь на стол, – шепнула она. – Да живее ты, молодой барин уж за стол сел.

Арина подошла к столу и, наклонилась, чтобы поставить тарелку и бокал молодому хозяину. В этот момент он поднял голову, чтобы поправить салфетку, и его взгляд встретился с взглядом Арины.

Сердце Арины остановилось. А потом забилось так бешено, что она не могла дышать. Перед ней сидел Никита.

Глава 10

Фамильная усадьба графов Разумовских, куда попала Арина, помнила не одно поколение именитого рода, но только старый граф Григорий Яковлевич вложил в своё имение не только деньги, но и душу. В парадной зале, где стены были обиты малиновым бархатом, а хрустальные люстры отражали свет сотен свечей, часто собиралась его семья – престарелые родители, пара тётушек, молодая супруга, двое сыновей. Вот только ничто на этом свете не бывает вечным, и однажды за графским столом остался только сам Григорий Яковлевич, задумчивый и печальный. И два его сына – Пётр, старший, от первого раннего брака, и Алексей, младший, рождённый последней любовью Григория, которая тоже теперь покоилась на семейном кладбище, среди других фамильных могил.

Пётр был высок и широкоплеч, с холодным, расчётливым взглядом. Он держался прямо, даже сурово, и всегда ждал, когда отец заговорит первым, не решаясь перебить его или спугнуть овладевшие стариком мысли. Алексей, стройный и статный, с тёмными горящими глазами, смотрел на отца с нетерпением и любовью. Ему было всего четырнадцать, когда старый граф овдовел во второй раз и больше не женился, посвятив всего себя хозяйству. Но с тех пор уже прошло несколько лет, и Алексей горел надеждой показать на деле свою силу и удаль, не желая отсиживаться в имении, теряя попусту молодые годы.

– Батюшка, – начал он, и голос его звенел от юношеского пыла. – Дозволь мне поступить на службу государеву. Наш род всегда служил Отечеству, и я не хочу быть исключением. Я хочу послужить царю и Отечеству, как служили деды наши.

Григорий Яковлевич поднял на него тёплый, но печальный взгляд. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, смягчилось, как это было всегда, когда он смотрел на младшего сына.

– Ах, Алёша, – сказал старый граф, и голос его дрогнул. – Знаю я, что служба – наша обязанность, и горд я, что ты хочешь идти по стопам предков. Но сердце моё не на месте, когда думаю о том, что ты покинешь отчий дом. Время нынче лютое. Неровён час, беда обрушится на твою голову, что тогда будет со мной, подумай.

– Не печальтесь, батюшка, – ответил Алексей, подходя ближе и кладя руку на плечо отца. – Я вернусь. А пока буду писать вам письма, каждый месяц.

Старый граф покачал головой, но в глазах его блеснула слеза. Он обнял сына и прижал к себе.

– Ступай, – сказал он. – Ступай, мой мальчик. Но помни: покуда я жив, дом твой здесь. И когда вернёшься – всё здесь твоё будет.

Алексей поклонился и вышел из кабинета, а Григорий Яковлевич перевёл взгляд на Петра. Голос его стал суше и строже.

– Теперь с тобой решим, Пётр. Я хочу сосватать тебе невесту – молодую вдову Алымову Варвару Дмитриевну из-под Смоленска, она богата и знатна. Выделю тебе половину своего состояния. Будет тебе хозяйство, будут и наследники.

Пётр поклонился, но в глазах его не было радости.

– Исполню, батюшка, – ответил он холодно, зная, что перечить отцу бесполезно. Низко поклонившись, он вышел из кабинета, и через месяц его уже не было в усадьбе. Он уехал на Смоленщину, в вотчину жены, с сердцем, переполненным горечью и обидой.

Прошли годы. Алексей ушёл на войну и прославил род Разумовских службой при царе. Пётр женился на богатой вдове, получил свою долю и перебрался на житьё в родительский дом жены на Смоленщине. Но счастье обошло его стороной. Жена Петра, Варвара Дмитриевна, была слаба здоровьем, и трое детей, рождённых в этом браке, умерли один за другим, не достигнув отрочества. А ещё через пять лет умерла и сама Варвара, оставив мужу всё, что принадлежало им двоим.

Алексей вернулся с войны раненым в правое плечо, и рана эта сделала его непригодным к дальнейшей службе. Он вошёл в отчий дом, и в глазах его светилась радость. Старый граф встретил его с распростёртыми объятиями.

– Вернулся, Алёша, – сказал Григорий Яковлевич, прижимая сына к груди. – Слава Богу, вернулся. А теперь слушай меня. Ты знаешь, что у Петра нет наследников. Имение моё останется без продолжателя рода. Я сосватал тебе невесту – Марию Петровну, соседку-помещицу. Земли у неё богатые, плодородные, и если вы обвенчаетесь, то два имения в одно сольются. Ты станешь хозяином здесь, в родовом гнезде.

Алексей улыбнулся, но в глазах его мелькнула тревога.

– А как же Пётр, батюшка?

– Пётр живёт на Смоленщине, – твёрдо ответил старый граф. – Он получил свою долю, и теперь ему надлежит жить в вотчине его покойной жены. Такова моя воля. Он старший сын, и я дал ему всё, что обещал. Но родовое имение должно остаться в руках того, кто сможет передать его детям. У него нет наследников. А у тебя, Алексей, будут.

Алексей женился на Марии Петровне, и брак их был счастливым. Молодая жена оказалась доброй и любящей, и вскоре у них родился сын, которого назвали Никитой. Усадьба вновь наполнилась детским смехом, и старый граф, глядя на внука, улыбался впервые за долгие годы открыто и весело.

Но счастье длилось недолго. Никите было семь лет, когда его мать, Мария Петровна, слегла в горячке. Алексей целыми днями сидел у её постели, сжимая холодные руки, и не стесняясь горьких слёз.

– Маша, – шептал он, – не покидай меня, не оставляй сына.

Но она только улыбнулась слабой улыбкой и, вздохнув последний раз, ушла из жизни.

На похоронах старый граф, глядя на оставшегося без матери внука, нахмурился, а потом подозвал к себе молодую дочку ключницы Прасковьи Акулину и сказал:

– Ты, девка, будешь нянькой для моего внука. Чтоб был сыт, одет и в порядке. Ты сама грамоте обучена и его учи тому, что знаешь. И смотри мне, головой отвечаешь за него. Шагу от него отойти не смей! И чтоб сегодня же из людской в дом перебралась…

Акулина низко поклонилась графу и подошла к Никите. Она присела перед ним на корточки, и в её глазах, тёплых и ласковых, мальчик вдруг увидел то, чего ему так не хватало – заботу и доброту.

– Пойдём, Никитушка, – прошептала она, взяв его за руку. – Я сказку расскажу. Не бойся, я с тобой, касатик.

Никита кивнул и доверчиво прижался к ней. Акулина увела мальчика в молельную комнату, усадила на лавку и погладила по голове.

– Будем жить, Никитушка, и всё у нас будет хорошо, – сказала она. – А ты расти большим и сильным, как отец твой, чтобы никто не посмел тебя обидеть. Помни, Разумовские всегда были гордым родом, и ты достоин своего имени.

Никита посмотрел на неё и кивнул. А Акулина встала перед образами и горячо зашептала молитву, прося Господа сохранить этого мальчика, единственного наследника рода Разумовских, не зная, что ему будет суждено пережить и потери, и разлуки, и обрести своё счастье на берегу протекавшей неподалёку от усадьбы реки.

***

Пётр Григорьевич Разумовский приехал погостить в отцовское имение в начале осени. Дорога от Смоленщины была долгой и утомительной, но он не жаловался – ему хотелось вновь увидеть родные стены, где прошло его детство. Коляска остановилась у парадного крыльца, и старый граф Григорий Яковлевич вышел встретить сына. Он обнял Петра, и в глазах его блеснула тёплая искра.

– Здравствуй, сын, – сказал старый граф, похлопывая Петра по плечу. – Соскучился я по тебе. Проходи, рассказывай, как живёшь, как дела твои. Всё ли подобру-поздорову?

– Благодарствую, батюшка, – ответил Пётр, кланяясь. – Живу потихоньку.

Они прошли в дом, где всё было по-прежнему: те же портреты предков, та же массивная мебель, тот же запах воска и старого дерева. Алексей, младший брат, уже ждал его в гостиной. Рядом с ним стоял Никита, его сын, молодой и статный, с тёмными глазами, в которых светилась любознательность. Пётр окинул их холодным взглядом, но улыбнулся, стараясь казаться приветливым.

– Брат, – сказал Алексей, протягивая руку. – Рад видеть тебя. Давно ты не был в родительском доме.

– Дела, – коротко ответил Пётр. – Да и путь до вас не близкий, не вдруг доберёшься.

На следующий день, после обеда, когда старый граф удалился в свои покои, Пётр предложил брату и племяннику поохотиться.

– Погода нынче славная, – сказал он. – И дичи в лесу, говорят, много. Потешим себя, брат, да и Никиту с собой возьмём. Молодому человеку надобно учиться охотничьему делу.

Никита, услышав это, просиял. Он любил охоту и редко упускал возможность пройтись с ружьём по лесу.

– С радостью, дядюшка, – ответил он, уже натягивая сапоги.

Алексей улыбнулся, глядя на сына, и кивнул.

– Добро. Пойдём. Давно я не был в лесу.

Они отправились в лес, что раскинулся через луг за усадьбой. Осеннее солнце пробивалось сквозь редкую листву, и воздух был прохладен и свеж. Они шли по тропинке, переговариваясь о пустяках, но Пётр был задумчив. А через час его разыскал приехавший с ним со Смоленщины приказчик и сказал, что получены письма, требующие срочного ответа. Пётр оставил брата и племянника, сославшись на спешное дело. Он предложил было и им вернуться в имение вместе с ним, но Алексей и Никита не захотели бросать любимое развлечение, и домой попали незадолго до сумерек.

– Что это там, батюшка? – с тревогой спросил Никита отца, заметив мечущиеся в окнах огни.

Они оба спешились и поспешили к дому, когда к ним навстречу выбежал перепуганный слуга.

– Барин! – закричал он, задыхаясь. – Старый граф занемог! Лежит без чувств! Кончается уж… Отец Сергий отходную читает…

Алексей упал на колени у отцовской постели и зарыдал. Никита стоял рядом, бледный и потрясённый, и не мог произнести ни слова. Пётр стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел на покойного родителя холодным взглядом.

– Как чувствовал я, что приехать надобно, – сказал он, и голос его был ровен и спокоен. – А так бы и проводить не смог…

Алексей поднял на брата заплаканные глаза и покачал головой.

– Вот и мы с тобой осиротели, Петя, – прошептал он. – Ах, батюшка-батюшка… Жить бы тебе ещё и жить…

Прошло ещё несколько лет и на том же месте, где в вечер своей кончины лежал Григорий Яковлевич, лёг теперь и младший его сын Алексей Григорьевич. Едва занемог он, сразу вызвал к себе из Преображенского полка сына Никиту, и велел отписать на Смоленщину брату, чтоб успел приехать проститься с ним. Никита успел застать отца в живых, а вот брат Пётр приехал на родину, когда уже истекли положенные сорок дней, и душа Алексея Григорьевича упокоилась рядом с отцом его.

***

– Дядя… – раскрыл объятия Петру Григорьевичу Никита, молодой наследник имения.

Но тот уклонился от племянника, усмехнулся и подошёл к столу в отцовском кабинете и тяжело опустился в его кресло.

– Ну и как имение делить будем? – спросил он удивлённого таким обращением Никиту.

– Как же это «делить»? – удивился тот. – По завещанию отца всё имение мне переходит. Он сам всё подписал…

– Мало ли, что он подписал, – скривил губы Пётр. – Имение принадлежало нам обоим поровну. Наш отец – твой дед – других распоряжений на этот счёт не давал. И пока был жив мой брат, я не мешал ему хозяйствовать тут. А ты мне никто, так что имей в виду. Я здесь хозяин, а твоего тут ничего нет.

– Как это? – растерялся Никита. – Я сам видел завещание деда!

– Ну так дай мне его!

Никита поднял все документы, но нужные бумаги так и не нашёл.

– Значит, нет завещания, – усмехнулся тогда Пётр Григорьевич. – А раз так, то имение принадлежит мне по праву первородства. Я старший сын Григория Яковлевича, и я вступаю в наследство. Можешь жить тут сколько хочешь, но распоряжаться всем буду я.

В глазах Никиты вспыхнул гнев.

– Это несправедливо, дядя! Отец хотел, чтобы имение досталось мне!

– Покажи бумагу, – холодно ответил Пётр. – Нет бумаги – нет прав.

С тех пор Пётр и поселился в родовом имении Разумовских. Он вёл себя как хозяин, не признавая прав племянника. Акулину сослал на дворню, забрав у неё все ключи от главной усадьбы, приблизил к себе верного пса Ермолая, и на пару с ним завёл такие строгости, которых никогда не видели крепостные при прежних хозяевах.

Никита пытался добиться правды в суде, искал свидетелей, но Пётр только смеялся над его попытками.

– Зря ты всё это затеял, – не раз говорил он племяннику, бледному от бессилия. – Ты можешь искать хоть до второго пришествия, но завещания нет. Я здесь хозяин, и советую тебе смириться.

Никита молчал. Он знал, что дядя прав – без завещания деда он ничего не мог сделать. Но в душе его теплилась надежда, что когда-нибудь он отыщет справедливость и вернёт себе то, что по праву принадлежало ему. И поклялся себе, что не успокоится, пока не восстановит справедливость.