Czytaj książkę: «Без анестезии. Стихи»

© Олеся Гореева, 2026

ISBN 978-5-0069-2450-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПИСЬМА В НЕБО

Привычка дышать в темноте

 
Апрель. Семнадцатый. Крах мироздания.
Всё в двух словах — и в бездну, бездыханно.
Знакомо ли такое состояние,
Когда весь мир — незаживающая рана?
 
 
Цвета исчезли. Лето пахнет стужей.
Болезнь крадет последние мгновенья.
И ты стоишь, никем не обнаружен,
В дождливых бурях, полном онеменья.
 
 
Внутри — метель. На щеках — соль и влага.
Мечты и сны рассыпались в песок.
Для каждого шага нужна теперь отвага,
Чтобы сдержать в груди свой тихий голосок.
 
 
Знакомо ли, когда душа — как пепел,
И телу больно просто быть живым?
Когда во всем, что раньше был светел,
Лишь едкий мрак и горестный дым.
 
 
Проходят зимы. Время — лже-спаситель.
Оно не лечит, только бьет сильней.
Ты не спасен, ты просто стал — хранитель
Той боли, что теперь тебе родней.
 

Письма в небо

 
Уже три года в ледяной тиши
Я отмечаю день его рожденья.
Того, кто был дыханием души,
Чья дата стала кругом из мученья.
 
 
Текут года, но жизнь его — в плену,
Праздник стал болью, въевшейся под кожу.
Я в эту дату медленно тону,
На «иногда» печаль не подытожу.
 
 
Я так люблю тебя, родной мой, папа.
Пусть в пустоту летят мои слова,
В стихах, абзацах, в каждой строчке этапа —
Там, где любовь по-прежнему жива.
 
 
Я в эти буквы вкладываю вечность,
В них чувства — как в хрустальном ларце.
Читаю их — и плачу в бесконечность,
Мечтая лишь о дорогом отце.
 

Дом вне координат

 
Среди чужих и дружеских широт
Я нахожу приют, тепло и стены.
Но в каждом доме — лишь холодный лед,
Лишь декораций временные смены.
 
 
А мой — ушел. Он больше не живет.
Он стал архивом, затонувшим в Лете.
Там время замедляет свой полет,
И пыль танцует в призрачном рассвете.
 
 
Там, под покровом синих облаков,
Осталась жизнь, не знавшая финала.
Тот дом парит в созвездии стихов,
Его земля из памяти изъяла.
 
 
Он неживой для мира и людей,
Но для меня — единственный и вечный.
Кров, ставший тенью в памяти моей,
Мой рай, ушедший в космос бесконечный.
 

Сладкая память

 
Я помню, как ночью, отринув покой,
Сползало на пол одеяло.
А он поправлял его доброй рукой,
И сердце теплом обдавало.
 
 
То не от фланели, не от полотна —
То свет, что хранится годами.
Я в это тепло, как в шелка, влюблена,
Даримое папы глазами.
 
 
А утром под тонкой подушкой моей
Он прятал свою же душу.
Всю нынешнюю горечь моих февралей.
Он грел, защищая от стужи.
 
 
Так больно теперь… и так нежно вдвойне,
Что вечность его отозвала.
Он больше не может прийти в тишине,
Чтоб я его взгляд увидала.
 
 
Мне б только проснуться в том давнем году,
Где вновь рука к краю потянется,
Где я под подушкой гостинец найду,
И детство со мною останется.
 
 
Нырнуть под атлас, как в морскую волну,
В мир грез и конфетных мечтаний,
И в ту дорогую мою глубину —
В сокровищницу воспоминаний.
 

Февральская тишина

 
Февраль шестьдесят второго года —
Начало жизни, светлой и большой.
Сам бог и мудрая природа
Явили нам тебя с родной душой.
 
 
И вновь тот день. Друзья и близкие помянут,
Собравшись вместе в скорбной тишине.
Часы настенные, застыв, внезапно встанут,
Почтя твой путь в небесной вышине.
 
 
Отчаянье накатит горьким валом,
Тоска разлуки — вечный мой удел.
Напомнит дата в инее зеркальном,
Как короток был срок земных и важных дел.
 
 
Так скоро. Так нежданно. Безвозвратно.
Былое не вернуть, не воскресить.
И болью жжет пронзительная дата:
Тебя не поздравить — лишь помнить и любить.
 

До востребования. Папе

 
Папа, мне плохо, мне мир этот тесен,
Жизни не хочется, гаснет рассвет.
Я — лишь заложница собственных песен,
Раб своих чувств, где спасения нет.
 
 
Год проходил за мучительным годом,
Встречи я ждала, считая часы.
Только за этим небесным исходом
Нет для живых возврата черты.
 
 
Дни оставались до нашей минуты…
Но известие — голос затих.
Первое время я помню лишь смутно:
Мир раскололся для нас двоих.
 
 
Хоть бы всё это сном мне приснилось!
Лишь бы видением было оно!
Только бы сердце отцовское билось,
Только бы жить тебе было дано.
 
 
Страшный кошмар, и отчаянью — вечность,
Мама не в силах меня разбудить.
Ты унесен в облаков бесконечность,
Чтобы в небесном краю уходить.
 
 
Письма пишу я тебе день за днём,
Спишь беспробудно в своём забытьи.
Ты на свободе — в покое святом,
В небо уводят чужие пути.
 
 
Вот он, твой гроб… Ты холодный, как лед.
Я согреваю, но нет нам пути.
Яма разрыта. Потоком течёт
Боль, от которой уже не уйти.
 
 
Папа, ты греешь меня из былого,
Только ладони — синей полотна.
Крышка закрыта. Ни вдоха, ни слова.
Выпита чаша разлуки до дна.
 
 
Вот он, твой крест. И свет без тебя.
Дом наш остыл, в нем не слышно речей.
Будет пусть пухом тебе вся земля,
Мир потемнел без твоих лишь очей.
 
 
Бог погубил мою веру и силу,
Нас обрекая на этот финал.
Солнце зашло, уходя за могилу,
Взор мой размытую правду узнал.
 
 
«Вечная память» — твердят мне года,
Только не в силах я это понять.
Что ни сейчас, ни потом, никогда
Мне не придётся тебя здесь встречать.
 
 
Буду мечтать я, как в прежние дни,
Ты ко мне сядешь опять на кровать.
Папа, дождись… Мы в союзе одни,
Будем мы скоро друг друга обнимать.
 
 
Верю, ты снова присядешь к кровати,
Прежняя жизнь улыбнётся нам в лица.
Папа, дождись — в бесконечной расплате
Дочка к тебе наконец возвратится.
 

ДИАГНОЗ

Диагноз: Время

 
Нам счастье дано, пока живы мечты,
Но время — болезнь, и мы в карантине.
Жизнь — лишь насмешка пустой высоты,
А смерть — избавление в черной долине.
 
 
Кто понял секрет, тот не видит пути,
Мечты рассыпаются пеплом у входа.
Нам мимо себя суждено пройти,
Лишившись ключей и небесного свода.
 
 
В толпе мы немы, как могильный гранит,
Но дома с собой — разрываемся криком.
Зачем в нас притворная стужа звенит,
Чтоб вспыхнуть и стать ослепительным бликом?
 
 
Мы безнадежны. Мы слишком больны.
Лекарство опоздало на целое веко.
Коснувшись небесной, густой тишины,
Мы умираем, в снах не найдя оберега.
 

Диагноз: Завтра

 
Я не думаю о том, что будет завтра —
Для многих этот день не обретет черты.
Пусть будущее пеплом или астрой
Цветет на пепелище пустоты.
 
 
Я вглядываюсь в завтра — и немею,
Там прячется мой самый главный враг.
Я думать о грядущем не посмею,
Пока в груди звенит свинцовый мрак.
 
 
Оно придет как казнь и как гоненье,
Иль как глоток целебного вина.
Но между ними — вечное сомненье,
Которым я отравлен дочерна.
 
 
Сто лет в крови живет опаска злая,
Что завтрашний рассвет — носитель зла.
Я жду его, от страха замирая,
О, как же, завтра, я боюсь тебя.