Czytaj książkę: «Победитель Чумы»

Предисловие.

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!

Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим - от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу. Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них! Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...

Пролог.

Чума - ужасная гостья. Так и хочется длинно поговорить об её эгалитарности, поумничать о Божьей каре и иных её причинах. Дай человеку порассуждать о чём-либо - многое о нём, а может, и о себе, - поймёшь. Но больно страшна тема, и человеческая трагедия за ней. Не в этот раз, право, когда душа ещё потрясена изысканиями о чуме. О том человеческом горе, которое обрушилось на град Москву в восемнадцатом веке, в правление Екатерины Второй. Мы другие, страна другая, Москва другая. Но - своя, как и тогда. О своём душа иначе болит, кто бы что об этом не говорил...

Третий год полыхала огнём война... Стояли против русских в строю турки, а двигали турками на поле великие державы. Самая жизненная игра, придуманная человеком, - это шахматы. Фигуры королей и королев, и прочих высоких (и не очень) фигур, передвигают руки и мысль игрока. Россия играет сама своими фигурами. Может, и худо играет иногда, но она - и игрок, и фигура. На том стоит, а коль и передумает иногда, не дай Господи, - столько бед натворит, дойдет до такого края, что самой страшно станет. До сих пор Божьим соизволением разворачивалась, и прочь от той пропасти уходила. Воззри, Господи! Спаси и сохрани!

В ту войну во главе и без того русских по духу войск стояли Пётр Румянцев, Александр Суворов, Михаил Кутузов... И турки отступали. Бросали поля сражений, крепости и города. Их занимали русские. Брали в плен солдат противника и жителей, касались чужих вещей, ели чужую еду. А в полях и пригородах неприбранными лежали поруганные человеческие тела. Сбрасывали также тела в реки и водоёмы - чтоб не осквернять глаз зрелищем непотребным. Размножились, раздобрели крысы. Округлились коты и кошки. Собаки тоже потеряли страх человеческий, и огрызались на человеческое... мясо!

Раньше всего в стане турецком вспыхнула чума. Известно, в стане победителей всегда меньше больных, и быстрее выздоравливают солдаты. Туда же, где уже беда, следующая беда приходит вдвое быстрее. Что там было, на турецкой стороне, пусть турки и вспомнят. А на нашей...

В Яссах, в городе, что стоит на семи холмах, как и Москва, у реки Жижия, началось для нас это.

Несколько солдат, что в силу разных причин оказались в госпитале корпуса генерала Штофельна (1), заболели непонятною горячкой. И стали умирать они, а вослед - их товарищи...

В паху чаще, а иногда в других местах, появлялись у солдат опухоли, величиной с яблоко или яйцо. Распространялись, а потом на руках, бёдрах и иных местах недуг менялся на чёрные и багровые пятна. И до смертушки солдатской оставалось от силы дня три потом. В горячке и бреду умирали. Госпиталь не был закрыт для дружеских посиделок больных и здоровых. Доброжелатели с подношениями были частыми гостями. Стали болеть в полку - в одном, другом... Генерал Штофельн позвал к себе докторов. - Гнилая горячка, - сказал один. Он был архиатром (2), и ведал делами госпиталя, в отличие от полковых коллег, и считал себя здешним медицинским главою. Самая военная болезнь. Где солдат - там вошь, где вошь - там и горячка. Второй из докторов, трудяга, что называется, от сохи, выученик Госпитальной школы (3), не имевший докторского звания, - просто лекарь, - сказал непонятно:

- Блох много ещё. Кроме вшей.

- Согласен с Вами, Петер Христофорович, - сказал другой, кругленький немец, любитель соглашаться, адресуя свое подчеркнутое согласие не лекарю, конечно, а своему уважаемому собрату. Он всё ещё пыхтел, вызван был издалека, и очень недоволен тем обстоятельством, что шёл пешком. - Признаки разнятся несколько, конечно, но тут всё иначе, в южных странах. Люди другие, болезни... другие несколько. Природа нездоровая... жарко. Штофельн воззрился на него с удивлением. - Не очень и жарко, хоть весна, - сказал он. - В Карасубазаре (4) жарче было, но чёрной такой смерти не было при мне... хоть пела о ней татарва в песнях. Чтоб в пятнах умирать - не было. Вши были, жара была, Гнилое (5) море рядом тоже. Да и блохи были тоже, вы это о чём? Что мне ваши блохи да вши? Немец молчал.

Ещё один доктор, то ли немец, то ли финн, глубокомысленно отметил:

- Думать надо. Надо наблюдать. Потогонное даем. Клистиры ставим. Кровь отворяем. Припарки ставим, а как созреют наросты, вскрываем, гной выпускаем. Посмотрим. Штофельн стал проявлять признаки раздражения. "Думайте, мать вашу!", - по-солдатски чётко выкрикнул он про себя, но вслух произнёс:

- Долго смотреть-то будем, господа медикусы? У меня солдатики как мухи мрут. Не спят, бредят, при ходьбе шатаются. Это ли хорошо? А коли кашель начался, кровью харкают! А иных тошнит, да и вырывают принятое, и слабые, яко котята новорожденные... Других озноб трясёт, смотреть страшно, хоть к кровати вяжи их! Это как, я вас спрашиваю! Абсолютно бескорыстный, любящий солдатиков своих, настоящий отец для них - генерал Штофельн, однако, был очень жесток с другими. Сама императрица пеняла ему на жестокость... Он выжег город Браилов (6), и до двухсот шестидесяти селений по Дунаю, опустошил Дунай от Прута до Ольты. Но солдат любил - как детей, и было понятно, что доктора могут попасть под его яростный гнев прямо сейчас. Если не поторопятся.

- А по мне, это моровая язва (7), заговорил снова лекарь. Сыпал словами - боялся, что остановят. - Самому сказать страшно, но так это. В паху наросты буграми. Да подмышками, или уж на шее. Кашлять позже начинают, да и не все, иные раньше умрут. Моровая язва, чёрная смерть. Я уж курить вокруг начал - полынью да огуречной травой. Уксуса бы мне, всё вокруг оттирать! Я уж у лавочников местных скисшее вино вытребовал, да они теперь ценят как лучшее! Бери, говорят, раз нужно, да плати. Раз тебе нужно, бери по нашей цене! Закрывать надо город. Если выйдет за пределы, так несдобровать городам и весям, всей России. Закрывать надо! Странно, но на лицах остальных докторов было написано, помимо ужаса, ещё и ... понимание. Но опомнившийся архиатр стал руками махать, ногами топать. И вовсе отвернулся от лекаря! Что настоящего полоумного слушать...

И начался было спор, полный всякого рода терминов, и оскорблений, слегка прикрытых дымной вуалью приличий, но Штофельн прервал учёных людишек гневной тирадой:

- Ну всё, наслушался этакого всякого! Про вшей и блох, подумать только, о чём! толкуют, а вылечить солдата не умеют! С пятнами горячка? Пиши, который тут главный, докладывай архиатру вашему в столицу, да пиши - гнилая горячка с пятнами, и я о том же в Санкт-Петербург отпишу! Полки за город выведу, на бивуаки, сам тут с ближними останусь. Мне тут сидеть надо, раз генералом зовусь. Нет моровой язвы никакой, и не бывало, и не будет. Идите в госпиталь, лечите, коль умеете. До чтоб через две недели и вспомнить было не о чем...

Потом взглянул на докторов сурово. Но тут припомнил двух греческих докторов, которые сбежали намедни Бог весть куда, и придал взгляду некоторую благосклонную ... нежность.

- Выполняйте! да старайтесь мне! Правда, при этом помянул про себя мать, на сей раз греческую. Он послал за греками казаков, с приказом вздернуть на первом попавшемся кривом дереве(а тут, на юге, они все кривые, считал Штофельн, не терпевший предательства и не склонный уважать красивости). Штофельн покинул учёное собрание, а довольно скоро покинул и этот мир, став жертвой собственных решений... А чума потекла ручейком в Россию, речкой по порогам поскакала, в полноводную реку обратилась. И однажды обрушилась разгневанная, вышедшая из берегов Чума-река на Москву. Всякий град большой - прообраз Башни Вавилонской: есть что сокрушить... И чума - сокрушила!Ничего героического не сделал лекарь, что не подписал бумагу в Петербург, с выводами о гнилой горячке. Просто не подписал, большего не смог, а его и не просили - подписывать, раз не хочет. Так и остался в истории лишь одним, кто отказался. Имени не оставил - потому что большего не смог...

Авторы приносят извинения за большое количество сносок. Как оказалось, оба любят их с детских лет! Оба утверждают, что ещё в детстве получали из них сведения исторические, иногда больше и глубже, чем в учебниках, которые грешили умолчаниями и искажениями. Если не считать английских и иных переводов (шлите свои замечания, владеющие языком, Гугл-переводы часто грешат стилистическими и прочими ошибками), можно сноски и не читать, смысл не потеряется. А нам - приятно!

1. Христофор Фёдорович фон Штофельн (1720 — 1770) — русский генерал-поручик, участник русско-турецкой (1735—1739), русско-шведской (1741—1743), Семилетней и русско-турецкой (1768—1774) войн.

2. Доктора ежемесячно рапортовали (с 1716) архиатру (главному медику государства) о числе больных и умерших и о болезнях. Должность главного медика была введена ещё при Петре I. Соответственно, на местах врачи, обличённые административной властью, также могли именоваться архиатрами.

3. Врачей в России традиционно называли докторами. Это обусловлено тем, что большинство иностранных медиков, приезжавших в Россию, имели степень доктора медицины, полученную в европейских университетах. На докторские должности назначались иностранцы, представлявшие, как правило, рекомендательные письма от монархов своих государств.Они подвергались экзамену в Аптекарском приказе, позднее — в Медицинской канцелярии, и только после этого вступали в должность. Не все иностранные доктора выдерживали экзамен. Но в этих случаях они обычно не уезжали, а прельщенные высоким окладом, оставались на лекарских должностях. В 1715 был издан указ о том, что доктора, занимавшие лекарские должности, впредь обязаны именоваться не по степени, а по должности — лекарями. Лекарями звались также российские врачи, закончившие Госпитальные школы, не имевшие докторской степени. Во времена Екатерины, пока ещё докторские степени не защищались в российских университетах, а преимущественно немецкие доктора пользовались уважением, на лекарей их европейские коллеги смотрели весьма и весьма сверху вниз.

4. Ныне Белогорск в Крыму. Исконное название города - Карасубазар (изменённое после депортации крымских татар), в переводе с крымскотатарского означает «рынок на Карасу». Карасу - небольшая река, на которой расположен город. Её название дословно переводится на русский как «чёрная вода» (qara - чёрный, suv - вода), в тюркских языках так называют реки, начинающиеся выступающими из-под земли родниками (в отличие от aq suv - белой воды -текущей с горных ледников). Штофельн служил в этих местах.

5. Сиваш, или Гнилое мо;ре (крымскотат. S;va;, ;;r;k De;iz, Сываш, Чюрюк Денъиз) — залив на западе Азовского моря. Сиваш отделяет Крымский полуостров от материка. Сиваш является нарицательным географическим названием со значением «мелководный залив, временами заливаемая впадина». Название озера выводится из тюркских языков. Сравнивается с турецким sivas «пачкаться, мараться, липкий». Второе наименование водоёма «Гнилое море» является местным названием и дано из-за гнилого запаха. Ещё в I веке н. э. географ Страбон упоминал Сиваш как озеро Сапро в значении «гнилое».

6. В Турецкую кампанию 1769 года, перейдя Прут, Штофельн наблюдал неприятеля со стороны Бендер. Удерживал и распространял завоевания в Валахии и Молдавии, управление которой ему было поручено.Зимой, имея главную квартиру в Яссах, Штофельн, по приказанию Румянцева, занял сильными отрядами Фальчи, Галац и Бухарест и намеревался двинуться к Браилову (обладание этой крепостью обеспечивало бы на зимнее время безопасность передовых войск в Молдавии), но вынужден был изменить свой план и направиться к Фокшанам, чтобы воспрепятствовать туркам переправляться за Прут. Победа, одержанная генерал-майорами И. М. Подгоричани и Г. А. Потемкиным над соединенными силами Абда-паши и Сулеймана-аги при Фокшанах (3 и 4 января 1770 года), позволила Штофельну двинуть войска к Браилову, который сверх ожидания оказался сильно укрепленным. Отбив вылазку турок и чувствуя большой недостаток в осадной артиллерии и людях, Штофельн выжег город и до 260 селений, расположенных по Дунаю, а сам направился к Бухаресту, угрожаемому неприятелем со стороны Журжи.Взяв приступом Журжу (4 февраля 1770 года) и опустошив все пространство по Дунаю от Прута до Ольты, Штофельн отступил к Бухаресту, жители которого устроили ему торжественную встречу и в знак благодарности поднесли 1000 червонцев. Штофельн отказался принять эти деньги и по его совету они были употреблены на госпиталь и раненых под Бухарестом и Журжей.Появление в Молдавии и Валахии весной 1770 году моровой язвы заставило Штофельна, в видах предосторожности, вывести войска из городов в лагери, сам же он, придавая большое значение своему пребыванию в Яссах, оставался в городе, где вскоре пал жертвой ещё не прекратившейся заразы.

7. «Моровая язва» — устаревший термин, который в историческом контексте чаще ассоциируется с чумой. Слово «моровая» происходит от древнерусского «мор», что в первоначальном смысле означало смерть, гибель или бедствие. «Язва» указывает на заболевание или рану. Таким образом, «моровая язва» можно понимать как «смертельное, разрушительное заболевание». В широком смысле этот термин использовался для обозначения особо тяжёлых эпидемиологических кризисов, когда заболеваемость и смертность достигали катастрофических масштабов.

Глава 1. Кипучий лентяй.

- Параша, на что тебе этот дурак напыщенный, - вопрошал Григорий Орлов раскрасневшуюся Прасковью Брюс. - Австрияк... В который раз расскажет, что взял Пегау (8)... Мало ли кто и что брал! С братом твоим не сравниться этому...

Григорий возлежал на канапе, в весьма небрежной позе. Уместиться на крохотном канапе императрицы было сложно этакому великану, потому лежал он на боку, подложив правую руку под голову, правая нога вытянута и свешена с канапе, левая согнута, прижата к спинке. Левой рукой он удерживал подол платья графини Брюс (9). Та с нервическим хохотком покосилась на Григория Григорьевича, особливо задев глазом область паха, недвусмысленно увеличившуюся в объёме.

- Ах, оставьте граф, государыня выйдет с минуты на минуту! Что она подумает! - Что она подумает? Так-то мы с тобой, Параша, знакомы долее, чем с государыней... И не менее близко. А ты всё с этим Лобковицем! (10) Может, чего-то он и брал когда-то, только теперь уж вряд ли! А я тебя не обижу, Параш, возьму так возьму! И мы с тобой сыграем в игру некоторую, а Лобковиц нам подыграет. Его капелла! (11) И сладко нам будет, Парашенька, как раньше. Помнишь ли, как раньше бывало? Произнося ничего не значащие для него, но завораживающие при этом слова, Григорий перехватывал платье всё выше и выше, и тянул графиню к себе. Пока не усадил на себя, прямиком на ту самую область, которой ранее коснулись её глаза... Графиня охнула, закинула голову назад, когда рука Григория коснулась весьма открытой груди, высвобождая её окончательно от одежд...

Но тут - то ли ей места не хватило, то ли мысль здравая обожгла, но вскочила графиня Прасковья с теплого места, как ошпаренная, отлетела на приличное расстояние, обернулась к Григорию, и давай возмущаться!

- Как можно, Ваше сиятельство, граф! Григорий Григорьевич, чем заслужила я поношение такое! Так обмануть доверие государыни! Никогда! Да я ... мы - подруги! Вне всякого сомнения, хитрая дама заслышала шаги Екатерины, или захватила тень её на пороге, и отыграла сценку возмущения... Сама добродетель! Только всё она с Лобковицем, посланником австрийским, неразлучна, а вот сейчас привезла к Екатерине некоего Маруцци (12), грека, которого государыня пожелала сделать доверенным лицом своим в Венеции, и сделала. Как грек её глазами-то ест, Брюсшу (13)! А Гришенька-то тут причём? Скучно! И дама-то не первой свежести, и уже изведанная... Подумаешь! На пороге летней веранды стояла разгневанная Екатерина, лицо у ней - белее мела.

- Благодарю Вас, графиня! Но оставьте нас, прошу. Ожидает Вас мой гость, не приглашаю к обеду сегодня, надеюсь видеть Вас обоих завтра... Идите. Графиня, ёжившаяся от взгляда императрицы, поспешила откланяться.

Григорий, приняв исходную позу, устремил взгляд в небеса, а на лице его бродила улыбка. Ни следа сомнения! сожаления! Ни капли стыда!

- Я тебя, Гришенька, вчера по притонам искала разным, в карете да под чёрной вуалью... Едва нашла. Пьяного, с девкой разгульной в обнимку! Я тебя к себе привезла, стыдом снедаемая, отпустила кавалергарда, велев ему молчать. Да промолчит ли, не знаю! А ты нашёл другую! Подругу мою! На глазах у меня! И во всем Петербурге одна я не знаю, что полюбовница она твоя бывшая! Остался кто, кого б ты не познал, не развратил?

- Эка хватила! Развратил! Григорий даже подскочил с канапе от удивления, присел. - Кого развращать-то можно при твоём дворе, одни б...и. Оно, конечно, коль б..дь хороша, пусть её, можно и развратить... Меня на всех хватит, уродин только не люблю! С чего гневаешься? Скучно мне, Фике. Ты лучше всех, да и ты - моя. Скучно...

Она молчала, ошеломлённая его наглостью. Никак не привыкнуть. Сердце от гнева заходится! Умрёт ведь на месте как-нибудь! - На войну ты меня не пустила. Я б развлёкся среди знамён и пушек. Разнёс бы кому башку, кому оторвал. Лучше казаков целовать в честные их усы, чем твоих дам в уста лживые...! Эта вот... добродетельная! С десяток я только знаю, её поимевших. А скольких - нет? Да и не надо мне знать, тьфу! Пробир-девица! Всех перепробовала! Её пожури, что ж ты всё ко мне с разговорами... Скучно мне, Фике, можешь ты это понять? Скучноооооооо...

И решение пришло, пока он на скуку жаловался. Озарение свыше! Геройств ему не хватало! Будет геройство! - Завтра. Завтра утром отправляешься в Москву. Полк тебе выделю людей, всё остальное, что на месте нужно, спросишь - дам. Власть - твоя, и только. Делай как знаешь. Там же язва моровая, останови её, Гришенька! Попробуй с этой справиться, которая косой машет. Со мной справился уже. Заодно бунт усмири, и не будет тебе скучно!

И увидела она преображение графа Орлова... Он был такой - кипучий лентяй, не она ли сама его так звала. Загорится, замотает себя и других, чтоб скорее дело сделать. Сделает. И - снова в кровать, лениться. Чтоб ныть потом - мне скучно...

8. Пегау (нем. Pegau) - город в Германии, в земле Саксония. Подчинён административному округу Лейпциг. Входит в состав района Лейпциг. Совместно с общиной Эльстертребниц образует управление Пегау. Население составляет 6325 человек (на 31 декабря 2019 года). Занимает площадь 48,8 км;.

9. «Она была прекрасна собою, умна, любезна, очень ловка, но строгостью нравов не отличалась». Дж.Казанова о графине Брюс.

Мать Прасковьи, Мария Румянцева, была назначена императрицей Елизаветой Петровной ко двору великих князей, благодаря этой связи дочь получила доступ к Екатерине. Стала её подругой. Государыня посвятила ей одну из редакций своих «Записок»: "другу своему гр. Брюс, которому может сказать все, не опасаясь последствий". Вместе с камердинером Шкуриным способствовала сближению Екатерины с Григорием Орловым. Злые языки замечают - была впоследствии пробир-фрейлиной государыни, проверяла будущих фаворитов на мужскую силу, пока не заигралась с фаворитом государыни Римским-Корсаковым, за что была отослана из дворца.

10. Князь Иосиф Мария Карл фон Лобковиц, Йозеф-Мария Карл фон Лобковиц (также Лобкович; нем. Joseph Maria Karl von Lobkowitz; 8 января 1725, Прага, Земли Чешской короны - 5 марта 1802, Вена) - австрийский (священно-римский) фельдмаршал (1785), полномочный министр (посланник) в России с 4 ноября 1763 года до 14 мая 1777 года. Выходец из онемеченного чешского рода князей Лобковицев.

11. Большой поклонник музыки, Лобковиц активно покровительствовал музыкантам. В Санкт-Петербурге он содержал на свои средства «капеллу» (оркестр), который пользовался широкой популярностью. Кроме того, князь Лобковиц состоял в переписке с членами семьи Бах, наследниками Иоганна Себастьяна Баха.

12. Маруцци — древний греческий род, поселившийся в XV веке в Венецианской области. Один из представителей рода — Павел М. (1720–1790), получивший от императрицы Марии-Терезии титул маркиза. С 1769 года он был русским поверенным в делах в Венеции. Род Маруцци пресекся в половине столетия.

13. Так Екатерина звала свою подругу.

Глава 2. Москвы Отец.

- Лизавета, вели подавать, что ли, к завтраку чего-нибудь. Спалось мне плохо, очень плохо. Противу смысла есть хочется теперь. Вели подавать. В город после поеду. - Не ездил бы ты, Петруша. Ужасы рассказывают. Люди на улицах мёртвые да умирающие. Почитай, во всех домах плач, рыдания, скрежет зубовный. А коли в тебе причину бедствий разглядят? Нешто людей не знаешь! Ты виноват будешь, и расправа над тобой! Высокого роста, очень худощавый, слегка сгорбленный мужчина весьма приятной наружности, взглянул на жену свою со снисходительной улыбкой.

- Хорош я был бы, Лизавета, коль испугался. Ты себя-то слышишь? Пётр Дмитриевич Еропкин! (14) Генерал-поручик, кавалер орденов российских, Анны Святой до Александра Невского, бояться буду? Кого? Народа московского? Детей да внуков своих? Я для них живота не щадил, они меня знают!

Для пущей убедительности генерал-поручик в отставке топнул ногой. Елизавета Михайловна вздрогнула. Виду не показала, что больно. Своих детей не дал Бог, так Петруша всю Москву усыновил. Вот оно как. Всяк как может спасается от несладких мыслей, она ведь тоже тайком благотворит людям, кого достойным сочтёт. Но не все достойны, много злобы в душах прячется. И страшно за мужа, который раз уж она проснётся ночью, - и перебирает ужасы, - один за другим. Сердце из груди выскакивает. Потом обильным умывается Елизавета Михайловна.Уходила она от мужа в такие ночи, в молельную свою. В церковь домашнюю. Испросил для неё Петруша у владыки Амвросия (15), по слабости жены и немощам её, и литургию батюшка приглашённый служил у них, как положено...

- Петруша, чай без сливок сегодня, - заметила она, наблюдая, как расторопная Катя накрывает на стол. Калачи да солёные бублики, чай, кофе.

Для неё, любительницы кофе, первый завтрак был особой радостью. Здоровье хозяйки крепостью не отличалось, немногие радости она позволяла себе, и утренний кофе был из их числа. На протяжении дня она даже не ела, а поклёвывала еду. Пётр Дмитриевич поесть любил. Более того - любил покормить ближних и дальних, и вовсе незнакомых, он для города «держал стол», как говорили. Не в коня корм - не прибавлял в теле. Вечно в делах, вечно в дороге. - Что так-то, - раздражительно, даже как-то по-детски, произнёс Петр Дмитриевич. - Я со сливками люблю! Но к столу присел, взялся за калач. Лизавета Михайловна молчала. - Не принесли молока, - откликнулась Катя, опередив свою хозяйку. Видно было, что совсем не опасается ни Елизаветы Михайловны, ни грозного на вид хозяина. - Я уж и в лавку бегала, стучалась и стучалась, звала и звала. Нет никого. Я намедни видела прикащика(16), он точно пьян был, шёл и шатался. Песен не пел, но не в себе был. Не иначе пьяный! Пётр Дмитриевич взглянул на неё с пониманием, вздохнул. Лизавета Михайловна, да Катя, как и вся челядь, по преимуществу удерживались им дома. Разве вот до лавки сбегать. Могла и не знать Катя, что пьяная эта походка - верный признак язвы моровой. Ну, и пьяного человека тоже. Только не пьян был прикащик, ох, нет. А лучше б напился! Пётр Дмитриевич заторопился. И без того излишне крепкий чай был ему горьковат, а горечь понимания того, что вверенный его заботам город болен и умирает, подгоняла. Хотел привстать, бросил взгляд на жену - одобрит ли, а Елизавета Михайловна, уловив его порыв, поспешила обратиться с вопросом. - А что Пётр Семёнович, что глава наш? Виделся с ним? Что делать - обсуждали? Сегодня молока нет, завтра хлеба. И нас не станет этак-то. Дворянство наше за город потянулось, по имениям. Затворниками. А мы, Петруша?

Не следовало ей этого спрашивать. Со вчерашнего дня маялся Еропкин, да молчал. Молчал, не хотел пугать жену. А более того - стыдно ему было. Кто б знал, как стыдно. Хуже, чем в детстве... Однажды, в полузабытые уже времена, когда по делам отцовым, читай -государственным, пребывали они в Персии, взял как-то Петя персик с воза, стоявшего в узком проулке, вонзил в него зубы, прихватил другой для отца, да и пошёл дальше без задней всякой мысли. Привык он к тому, что отказа ни в чём нет. Живописный перс в кумачном кафтане, препоясанном алым кушаком, ошалев поначалу от проявленной мальчиком наглости, опомнившись, бросился в погоню, с криком, потрясая палкой...

Перепуганный Петя спрятался за отца, который, впереди шедши, ничего и не видал. Но Петю прикрыл спиной без капли сомнения...

С грехом пополам поняли они друг друга, перс и отец. Отец бросил персу пару мелких монет, тот поклонился, хищной улыбкой сверкнув, да и пошёл восвояси...А Петю отец извлёк из-за широкой своей спины, поставил перед собой.

- Что сын, позоришь отца? Воровством? Сын дворянский! Надёжа семьи и Отечества! Вот то-то и оно, что дворянский! Сечь не стану. Но только однажды прощу, не в другой раз. Платить будешь всегда! Щедро! Денег нет - жизнью! А этим вот, что не наши - платить втройне! Он обвёл рукой округу, и Петя впервые ощутил, что всё это - не наше. По сию пору он развлекался миром вокруг, непривычным и необычным, но своим всё равно. Всё и всегда своим было раньше-то! Отец объяснил, что он русский - среди персов...

- Пока в мире мы с ними, плати. В бою же возьмёшь сам, да не в свой карман. В карман то положишь, что государь даст за верную службу. Так-то. А вора иль мародёра сыном не признаю! И что это - моей спиной прикрываешься? Натворил позора - и в кусты. А того понимания нет, что отец тебя прикроет, но не от ответа по делам постыдным и нечестным! Долго говорил отец. Пока тащил, совестя, сына за руку. Больше всего запомнилось ему байка отцовская про времена Аббаса-шаха, когда жили у персов посольские. Да за два года переняли у жителей восточную лень... Жарко, душно. Переоделись в рубахи местные, кушаками перепоясались... И в таком виде ездили к шаху, оставив в коробьях окованных богатейшие одеяния свои, взятые из царских кладовых. Наевшись, кушаки распускали! По возвращении домой долго объяснялись. « ... и вы тем царскому величеству учинили нечесть же: неведомо, вы были у шаха государевы посланники, неведомо, были у шаха в шутех» ...

Страшно польстило Пете, что и он - государев посланник, как сказал отец. Только повёл себя как те посланники, учинив нечесть. Это было постыдно. Он себе слово дал: никогда больше! Он в двенадцать лет начал службу, адъютантом у отца, и с тех пор не знал за собой позора, по совести служил. А вот сейчас он стыдился, да как! До слёз, до отвращения ко всему и всех.Он не удержался от гнева, услышав вопрос жены. И вылил на неё ушат своих чувств. Он кричал! - Какая тебе деревня! Затворничество какое! Да я тебя... я тебя к Салтыкову(17) отправлю, он уж и государыне письмо слёзное послал, и из Москвы в Марфино уехал - прятаться. Фридрихов победитель! Всё побросал, всё оставил, как тот Фридрих - шляпу свою, и ускакал! Мне, мне такое предлагать! К Салтыкову своему ступай, хороша будет пара! Гусь да гагарочка! Он задохнулся, упал на стул, с которого прежде вскочил, как ошпаренный, закашлялся...

А потом, отойдя от приступа, взглянул на жену. Она стояла посреди горницы спиной к нему, изваянием печали. Плечи опущены, голова клонится долу...Захлестнула его жалость. Кто знает, что их всех ждёт, а он её обидел почём зря. Как будто не знал - что бы ни было, она с ним будет. В поле он смертью ляжет - она рядом примостится, и тоже умрёт...

Подошёл к ней, развернул, обнял, чтоб не глядеть в залитые слезами глаза, - вот же напасть! опять стыдно! - сказал:

- Иди, Лизавета. Иди к себе, к матери Казанской. Моли Бога за нас, за всех. За Москву-град молись. Тебя услышит Господь - праведница ты у меня...

14. Пётр Дмитриевич Еропкин (1724—1805) — видный русский военный и государственный деятель из рода Еропкиных: участник Семилетней войны, сенатор, в 1786—1790 гг. московский главнокомандующий. В 1769-71 гг. возглавлял Главную соляную контору и одновременно надзирал «за здравием всего города Москвы». Во время Чумного бунта 1771 года решительными мерами восстановил порядок в Москве.

15. Архиепископ Амвросий (в миру — Андрей Степанович Зертис-Каменский 17 (28) октября , Нежин - 16 (27) сентября 1771, Москва) — епископ Русской Церкви; с 18 января 1768 года архиепископ Московский; член Святейшего синода.

16. Приказчик — наёмный торговый служащий в дореволюционной России. Приказчики работали по письменному договору (и получали по нему жалование) в купеческих лавках или в помещичьих имениях, исполняя должности управляющего хозяйством или поверенного в делах, представителя хозяина. Словоупотребление основывается на приведённом в словаре Даля обороте «приказывать что-либо кому-либо», который имеет значение «поручать, отдавать на руки, на попечение, отдать под чьё начальство». Таким образом, данное понятие приблизительно соответствует нынешнему понятию менеджера, управленца, управителя. В современном значении это слово, по-видимому, стало употребляться после петровских реформ. В указе от 14 мая 1723 года, регулирующем деятельностей торговых представителей, говорится, что «купецким русским людям, у которых прикащики и в лавках сидельцы торгуют именами хозяйскими, впредь тех сидельцев имена хозяевам их записывать в таможне…»

17. Граф Пётр Семёнович Салтыков (11 (21) декабря 1698 - 26 декабря 1772 (06.01. 1773) )— главнокомандующий русской армии в 1759-1760 годах, генерал-фельдмаршал (1759), с чьим именем связаны наиболее крупные успехи русской армии в Семилетней войне. В 1763-1771 годах московский главнокомандующий. Владелец подмосковной усадьбы Марфино. Командующий Салтыков сделал знаменитую битву при Кунерсдорфе самым впечатляющим поражением Фридриха II, стоившим ему потери более чем 25 тысяч солдат, а также множества потерянных пушек и боеприпасов; прусская армия оказалась фактически рассеяна. После боя в руки русских попала даже шляпа короля.

Глава 3. Помога из Малороссии.

В начале мая тысяча семьсот семьдесят первого года, в первых числах месяца, великолепный позолоченный дормез (18), запряжённый четвёркой коней вороной масти, остановился у каменного здания с надписью на фронтоне «Военная гошпиталь». С подножки, услужливо опущенной кучером, соскочил молодой человек лет двадцати пяти, и стал озираться по сторонам с явным интересом. Одет он был в суконный камзол ярко-красного цвета, под которым виднелась белоснежная тончайшая рубашка с открытым воротом, и чёрные панталоны. Сафьяновые сапоги - под цвет камзола. Лицо его не отличалось тонкостью черт, но было очень живым и переменчивым. Заметно высокий лоб, крупный нос, несколько вздёрнутый на конце, полноватые щёки, жгучие тёмные, почти чёрные глаза. Внимательный наблюдатель отметил бы - несколько чересчур всё в молодом мужчине, хотя и одежда в тон, и подобрана со тщанием, но от лица, фигуры и тем более самой одежды веяло ярким, цветным и шумным югом... Манера поведения тоже была излишне свободной, независимой ... и шумной! Излишне даже для испокон веку пёстрой азиатской Москвы, тем более здесь, в Лефортово, откуда и начинался когда-то Петербург с его претензией на аристократизм и строгость в одежде и манерах. Поднявшись по ступеням к тяжёлой двери, молодой человек картинно развёл руками, удивляясь отсутствию кого бы то ни было, кто мог встретить его на пороге и распахнуть эту самую дверь... Но, поскольку никто этого не сделал, он потянул дверь на себя самостоятельно. И приложил немалое усилие. Однако, дверь не поддалась. Что привело в изумление, а затем и во гнев нашего героя. Череда ударов обрушилась на дверь, удары перемежались руганью...

Надо сказать, не сразу, но усилия увенчались некоторым успехом. Дверь приоткрылась, но ровно настолько, чтобы в проёме показалось не лицо даже, а глаз и нос караульного, и немного - правый ус...

- Не положено, - раздался приглушённый голос. - Не положено, и всё тут. Почто барабанить, коли не положено? В толк не возьму...

- Любезный, кем не положено? Я - лекарь! Данило Самойлович я, и меня ждут. - Знать не знаю, ведать не ведаю. Не положено.

И служивый попытался захлопнуть опрометчиво открытую им дверь...

Не тут-то было. Сафьяновый сапог протиснулся внутрь и удержал движение двери. - Вы мне кости переломаете, любезный. Я на Вас жаловаться буду начальству.Дверь открывать было не велено, однако же и ломать кости посетителям тоже не предложено было. Караульный распахнул дверь, и сказал грозно:

- Не велено пущать, я и не пущу.

Оглядев мощную фигуру, занявшую дверной проём, молодой человек вздохнул, и , кажется, смирился даже.

- Ну так Вы, любезный, пригласите мне Погорецкого Петра Ивановича. Иль не положено тоже? Ответа не последовало. А дверь таки захлопнулась, и на сей раз - удачно.Нетерпеливо расхаживая взад и вперёд относительно своей блестящей повозки, наш герой ждал - и дождался. Двери, с которыми он безуспешно сражался, распахнулись, и по ступенькам сбежал тот, которого он ждал. Пётр Иванович Погорецкий. В длинном холщовом одеянии серого какого-то цвета, местами явно с пятнами крови и другого неясного происхождения. - Петруша!

- Данилка!

Возгласы были искренне радостными, но тот, кого давно уже звали Петром Ивановичем, а не Петрушей, сделал попытку уклониться от объятий. Не вышло.Данила Самойлович был неудержим в своём порыве обняться, похлопать по плечу.Пытался даже расцеловаться с другом, но тут от поцелуев уклонился.

- Постой, пожди, Данила Самойлович, экий ты быстрый. Не успеть за тобой мне... Как же ты через заставы пробрался, ведь не должен был, чёртушка этакий... Да рад я тебе, рад, что ты! Только дела у нас такие, что... Погоди, надо в тишине обсудить, без лишних ушей!

- Так пойдём ко мне в повозку... Видишь, колымага какая роскошная... Да не мой дормез, конечно, полковому доктору такого не полагается. Вензель видишь? То-то. Князь споспешествовал, должным себя считает. Ну, ты знаешь мой интерес к нуждам дамским... да, кесарево сечение, оно самое. Имею что сказать, хоть занят был последние годы солдатушками куда более, чем дамами. Не смейся, я в другом смысле! Ей-Богу, обижусь! Князевой жене я помог удачно. Расскажу, чудо какое вышло, что доволен донельзя. До самого Оренбурга кучер довезёт... негодным признали к службе полевой, да вот отправили... В повозке Данила Самойлович быстро сложил походную постель в сиденья, на которые бросил подушки, и пригласил друга присесть. - Ну, говори, Петя, что за тайны такие, что на улице и сказать нельзя... Я себя как в детстве почувствовал, право. В академии. Нам повезло - мне, Нестору, Михаилу, Илье, Андрею (19) ... Ты как нас на фаре в руки получил, так и дальше пошло... И инфима, и грамматика, и синтаксима (20) - всё с тобой... А главное, не одиноки с тобой были, и защищал ты нас, и пестовал... Всё легче, чем другим! У нас и тайны были, другим они не дозволялись. - Погоди, Данилка... это мне в академии повезло, когда я себя старшим братом почувствовал. Мне с вами тепло было, и дело, опять же, появилось, важное...

- Да ты про тайны говори! Ab ovo usque ad mala (21)...

- Да... Ну вот, в ноябре было у нас тут такое. Двадцать семь человек заболели. Двадцать два умерли. Сначала - гнилая горячка, сказано. И не моги по-другому...

Самойлович присвистнул, глядя другу в глаза. - Оттуда, где ты был, и пришла «горячка», - продолжал Погорецкий. - И Шафонский (22) наш, он из полей в Москву приехал, ну, кому не знать, как тебе... Он моровую язву и определил. Схватились с Риндером (23)насмерть... Риндер, он такой, как бы тебе объяснить... Elephanti corio circumtentus est (24). Риндер про горячку, Шафонский про язву моровую, каждый на своём стоит. Закрыл наш архиатр гошпиталь, тут же он себе и нам глава первый и последний, остановил мор.

Опасаемся теперь. Тебя не пустили, и никого не пускают из посетителей. Каждого солдата прежде проверяют, потом укладывают и лечат, отбор строгий. Спокойно у нас теперь. Только вот в Москве не спокойно. На суконной фабрике есть случаи, и в городе уже не один. Отслеживаем втихую, так-то не дают... - Ох, Петруша, я и думал, да мысли гнал. Ты прав, пропустить пропустили по дороге, только не раз остановили... Так у меня предписание, я лекарь, по надобности служебной еду... Лекари нужны. И дормез, опять-таки, и вензеля на карете князевой служивых смутили... Ты же знаешь, они уверены: ніколи з панами не міряйся руками, бо як довгі — відріжуть, а короткі — витягнут (25)...

Тут Данила вскочил на ноги, подпрыгнул, едва не ударившись о низкий потолок дормеза, хлопнул себя по бёдрам, и выкрикнул: - Добрался я до тебя, Петруша, удачливый я сукин сын! Стал объяснять Погорецкому, быстро и сбивчиво, обрадованно:

- В Яссах не было меня, а я ж рвался! А в армию Ореус (26), как и Шафонский у нас, моровую не пустил... И не видал я ничего, кроме ран всевозможных, да солдатских бед привычных - «чирьев», «поносов»...

Кто другой не понял бы причину удачливости человека, попавшего в поражённый чумой город и подвергавшегося смертельной опасности. Но не Пётр Иванович Погорецкий. Он и кивнул головой, соглашаясь. - Я, Данила, к архиатру подойду. Решит он с твоим предписанием. Нужны нам и доктора, и лекари, и подлекари. Перепишем бумагу твою. Я тут в гошпитали теперь и живу, а тебе ключи вынес, поехали, квартиру свою покажу. Подниматься не буду, мне нельзя. Ты-то человек учёный, уж определил бы, болен или нет. А вокруг - Москва необъятная...Поехали, Данила. Вот так в ещё не знавшую толком о своей беде Москву попал Данила Самойлович. Считанные дни оставались до главного боя в его жизни... А пока он развлекал Погорецкого мечтами. В июле появится «вышня», именно так, с твёрдой «и», как говорят на юге, и они налепят вареников - а что, бывало такое в академии, что лепили ... По поводу язвы моровой говорил, что справятся они с нею непеременно. И быстро. Глядя на друга с некоторым обоснованным сомнением, но и с любовью, отвечал Пётр Иванович:

- Дай БІГ нашому теляті вовка з'їсти...

1. Если путникам предстояло очень дальнее путешествие, на помощь приходила специальная карета-дормез (в переводе с французского «спальная»). Дормезом назывался просторный экипаж со спальными местами, предназначенный для дальних перемещений. Конечно, чтобы содержать и обслуживать дормез, требовались определённые материальные возможности. Такую карету унаследовал от родителей граф Лев Николаевич Толстой, как вспоминал его старший сын Сергей, большую карету везли шесть лошадей. У дорожных экипажей типа дормеза сверху пристраивались важи (или ваши) - ящики для поклажи, а сзади горбок, тоже служивший для помещения багажа.

19. Самойлович учился в Киево-Могилевской академии, где и познакомился он с Нестором Амбодик-Максимовичем (российский учёный-медик, биолог и переводчик; статский советник), Андреем Италинским (почётный член Российской Академии художеств; действительный тайный советник, дипломат, посол в Неаполе, Константинополе и Риме), Ильей Руцким, Трохимовским Михаилом, с которыми дружил потом всю свою жизнь.

20. Первый класс – фара – давал первичные навыки чтения и письма на славянском, греческом и латинском языках. Следующие три класса – инфима, грамматика, синтаксима – также были преимущественно филологическими, латынь (в меньшей степени греческий) изучались глубже и глубже, уже с некоторой грамматической теорией, дети приучались переводить тексты, их также учили нотной грамоте. Арифметика заканчивалась в классе грамматики, дойдя до простых дробей и понятия квадрата и куба числа. Примечательно, что учитель учится вместе с учениками (конечно же, на более высоком уровне знаний по тем же предметам). Первоклассников учит молодой монах, который пока мало что ещё знает, с каждым годом он повышает свою квалификацию, класс подошёл к выпуску – пора выпускать и преподавателя, он уже созрел для более сложной работы, например, его можно сделать настоятелем монастыря или даже епископом. На самом деле, конечно же, такая схема работала не идеально.

21. От яйца и вплоть до яблок, лат., то есть от начала до конца.

22. Афанасий Филимонович Шафонский (1740-1811) — врач, историк, экономист Российской Империи. Один из основоположников российской эпидемиологии; историк левобережной Украины.Родился в Соснице Киевской губернии 13 (24) декабря 1740 года в семье сотника Черниговского полка Филимона Шатилы, который писался сначала Шатиловским, а потом с половины XVIII века Шафонским. Его начальным воспитанием занимался иностранец Фоклосов, живший в имении гетмана графа Разумовского[4]. Затем отец отправил его учиться за границу, где за восемь лет (1756—1763) он получил дипломы на доктора права (в Галльском университете), доктора философии (в Лейденском университете) и доктора медицины (в Страсбургском университете, где защитил диссертацию «De gravidarum, parturientium et puerperarum convulsionibus» — Argentorati, 1763). В 1763 году вернулся в Россию и после экзамена в медицинской коллегии в Санкт-Петербурге получил право практики в России и вновь учрежденное правительством место врача иностранных колонистов в Астраханской губернии.В 1769 году короткое время состоял главным полевым доктором в армии и в том же году был перемещен старшим доктором в московский Генеральный госпиталь, где его застала чума 1770—1772; года. Шафонский первым распознал её и должен был бороться не только с эпидемией, но и с невежественным отношением к ней многих московских врачей.

23. Андрей Андреевич Риндер, руководитель всей медицинской службы столицы. Крайне высокомерный и самонадеянный, А.А. Риндер после двукратного осмотра решил, что у больных просто горячка, не обратив внимания на наличие бубонов в паху и чёрных пятен на теле. Стоит признать, что большинство иноземных медиков во время эпидемии показали себя не с лучшей стороны – и как специалисты, и как администраторы. Они сторонились чумных больных, избегая контакта с ними. Среди московских медиков немецкие специалисты составляли на тот момент подавляющее большинство: из 14 докторов русских было пять, среди 9 штаб-лекарей лишь один русский, из 23 лекарей – также один. Прожив десятилетия в России, они не умели и не хотели говорить по-русски, рассматривая свою службу исключительно с позиций личного обогащения.

24. Наделён кожей слона, лат.

25. Никогда с панами не меряйся руками — если длинные — отрежут, а короткие — вытянут, малорос.

26. Густав Орреус (1738–1811) был врачом финско-шведского происхождения, состоявшим на императорской российской службе. Будучи одним из первых эпидемиологов, Орреус отличился во время чумы в России в 1770–1772 годах. Он был первым доктором медицины, получившим учёную степень в России. В штабе Петра Румянцева на Молдавском театре русско-турецкой войны 1768–1774 годов был хирургом. Южные провинции Молдавии и Валахии были охвачены чумой. Орреус, отвечавший за профилактику заболеваний, убедил генералов в том, что болезнь действительно была чумой, а не «злокачественной лихорадкой». Он организовал базовую разведку для выявления вспышек чумы и ввёл противочумные меры, которые, как считается, предотвратили широкое распространение болезни среди войск. Однако чума проникла и на материковую часть России, вызвав эпидемию 1770–1772 годов, пик которой пришёлся на сентябрь и октябрь 1771 года в Москве.

Глава 4. Чудовский подвижник.

Владыка Амвросий (27) человеком был очень образованным, спокойным, незлобивым. Умел сказать правду необидно, но так, что обнажалась правота его. И многие всё равно обижались, просто потому, что не имели, что сказать в ответ...

Возможно, это было наследственным, родовым качеством. Отец владыки однажды был привязан к пушке - и ждал своей смерти. Было это в Батурине, где сердюки (28) и казаки-мазепинцы именно что обиделись на отца. Тот просто сказал правду - что предательство царя и державы русской есть мерзость перед Богом. Служивший вообще-то переводчиком у Мазепы, отец нелицеприятно прошёлся по гетману и властителю шведов Карлу, припомнив при этом стариннейшую дразнилку, сиречь: «гузка е… т другую гузку, задрав одежду» (29)...

Так оказался он в паре с пушкой, но с неравными правами. Её-то готовили к обычному выстрелу, а его - на ужасную смерть. Но обошлось. Князь Меньшиков,уже не новоиспечённый, но так и не привыкший к аристократическим манерам, против обычая, торопился взять Батурин. Надо было отрезать Карла от провианта и новых пушек в Батурине, и Меньшикову не приходилось по обычаю выгадывать, что он с этого всего будет иметь. «Мин херц» мог и обидеться...

Алексашка схитрил, но иначе, чем обычно. Бил пушками в одной стороне, главной, где выбил брешь в стене, говорят. А шёл с войсками потайными переходами в другой стороне, ведомый казаком по имени Нос (вот выдумаешь разве такое? было!). И вышли солдаты прямиком на те пушки, к которым были привязаны несогласные с Мазепой и сердюками. И были спасены одни, и убиты другие. Многие - страшно, в назидание... Вот, видимо, эта потребность говорить правду и составляла стержень характера Амвросия. И стала источником как успехов, так и бедствий владыки...в том числе и самой его смерти. «О Богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея, Господу помолимся»... Великая ектения (30) в начале сегодняшней Божественной литургии, кто знает. Кто не знает, торопись узнать!

Амвросий не просто знал, он дышал ектинией. Отец его был из валахов (31), дворянского роду. Говорили, что родоначальником был некий грек, Зертис, и во времена Амвросия это было не точно, а уж теперь и вовсе не знаем. Мать - из смоленских шляхтичей, Каменская. А Амвросий был русским! Он был русским, служил и молился по-русски, нёс правду по-русски, и за Русь свою умер. Кто перекрестится, услышав, а кто позлорадствует. Да ему какая печаль? Малоросс по происхождению, он был великороссом по убеждению. С этим жил и умер. - Батюшка, можно к тебе? - голос Владимира был приятен владыке Амвросию. Если кого и любил владыка земной любовью, то племянника своего, сына сестры. Брат владыки, Никон, как и он сам, избрал путь монашества. Не было своих детей у обоих, так любили этого без ума. Осознавая, что не прав, владыка говорил себе и людям: «Под одним кровом живём. Но любят не стены дома, а родную кровь в нём». Он и сам был выращен дядей своим, святым старцем, в стенах Киево-Печорской лавры. И ценил преимущества такого родства - оно сделало его таким, какой есть. Осознавая некую несправедливость любви, выделенной по зову крови, владыка старался быть строгим к племяннику, насколько удавалось.

- Входи. Владимир, я тебе говорил не раз, что утренние мои занятия дороги мне. Если нет чего-то важного, не следовало меня беспокоить.

Владыка подчёркнуто отложил свои дела - бросил перо в чернильницу, переложил бумаги на столе... Он и впрямь любил часы ранние, спокойные от суеты и присутствия людей. И прятался обычно в библиотеке Чудова(32) монастыря, о которой проявлял неустанную заботу. Немногие знали, где он, но эти немногие умели его найти, увы...

Племянник, если и смутился, то виду не показал. Да и вряд ли смутился, он знал меру любви, испытываемой дядей. Вернее, отсутствие меры. - Я по делу, Ваше высокопреосвященство...

Владыка не смог сдержать улыбки. Но сказал сурово вослед:

- А коли по делу, так излагай. Недосуг...

Юноша нахмурил брови. - Я в городе был вчера. Там худо. И замолчал многозначительно. Владыка Амвросий вздохнул, вновь взялся было за перо...

- Батюшка, и впрямь там худо! На суконной фабрике одной больше сотни уже мёртвых! И в городе есть! Мы тут за оградой, как в раю, а там - ад разверзается... Моровая! В глазах племянника были слёзы, голос прерывался. - Рассказывай, - сказал владыка племяннику. - Почто я не знал? Меня берегут, что ли? Уши мои открыты для слов, должен бы слышать. Не слышал. Осенью - было дело, отмолили у Всевышнего, я уж надежду пытал, что спаслись. У Салтыкова был неделю назад... Промолчал, лукавый слуга. А пастыри добрые московские? Они что молчат?

Владимир смутился. Но, наученный в третьем поколении не врать даже при угрозе собственной жизни, всё же собрался с духом...

- Эти, которые с Лобного места... которых разогнал, батюшка. Они воду мутят. Да и наши которые. Боятся владыки. Говорят, горазд отнимать, давать не любит очень.

Владыка, который на собственные деньги отстраивал Чудов монастырь, головой только покачал. Он давал много, только не в бездонные карманы. И не кликушам, примазавшимся к церкви. А дело было вот в чём. Приехав в Москву три года назад, прикрыл владыка Амвросий старинный обычай. На Лобном месте напротив Спасской башни каждый мог купить себе молебен, панихиду и прочие службы церковные. Служили попы крестцовые(33)... неучи, самозванцы. Таскали на себе кресты, аналои, бормотали Бог весть что под видом молитвы... Торговались за каждую копейку, бахвалились, кричали, когда и сквернословили. Послушал владыка непотребства эти, ужаснулся, наложил свой запрет...

Более всего возмущались запретом даже не бестолковые попы, а те, кто привык в нужное для себя время получить «святое» услужение по карману и по нраву. Не ходить в церковь, а получать то, что им надо, когда им надо - за плату... Называли его, архиепископа московского, гонителем молебнов ab irato (34). Увы, чем больше в тебе света, тем больше тянутся к тебе тёмные... Пусть будет как будет. Aequo animo excipe necessaria (35). - Владимир, послушание у меня для тебя, дитя моё, потрудись для меня. Надо исполнить, кровь из носу. Чем быстрее, тем лучше... - Да я ... Ваше высокопреосвященство! Владыка! Прикажите только! - И прикажу. Поезжай к дому Касьяна Иосифовича. - К Ягельскому? (36)- Да, дитя моё. Коль нет его, пригласят ждать - пожди, сколько надо. Нет, - выйди из дома и жди на улице. Пока не появится доктор, жди, пусть бы и ночь тебя застала. Сколько надо, столько и жди, но привези мне его... в любое время. Я и спать не лягу, если понадобится, я вас жду.

27. Архиепископ Амвросий в миру — Андрей Степанович Зертис-Каменский: 17 (28) октября 1708, Нежин - 16 (27) сентября 1771, Москва) — епископ Русской Церкви; с 18 января 1768 года архиепископ Московский; член Святейшего синода.

28. Сердюки (от тур. s;rt;k «проводник, соглядатай», или сердитые, злые) — казаки наёмных пехотных полков на Правобережной, позже на Левобережной Украине в XVII—XVIII веке. Сердюцкие пехотные полки содержались за счёт гетманской казны и являлись личной охранной гвардией гетмана (Мазепины гвардейцы). Позже получали жалование, как и компанейцы, в Малороссийской коллегии.

29. Заимствовано из новгородской грамоты (XIII в.), обнаруженной в конце 1950-х годов; это рифмованная дразнилка, переводится как: «задница (гузка) е... т (другую) задницу, задрав одежду».

30. Ектения (ектенья;, эктения;, др.-рус. ;ктени;, от др.-греч. - «усердие, рвение» в богослужении - название последовательности молитвенных прошений. Ектения - одна из главных составных частей богослужения, входит в состав бо;льшей части богослужений в Православной церкви. До начала марта 1917 года вместо 5-го и 6-го нынешних прошений, последнее и приведено в тексте, великая ектения содержала четыре прошения о духовной и светской власти и о царствующем доме. Архиепископ Амвросий молился чище!

31. Влахи (южнославянское; древнерусский - волохи; от германского walhos - названия кельтского народа вольков, упоминающегося у Цезаря как Volcae; устаревший русский - валахи) - общее название предков восточнороманских народов аромуны, истрорумыны, мегленорумыны, молдаване, румыны. Первоначально у славян валахами могли называться романоязычные народы в целом. Чехи и поляки называют так итальянцев. В древнегерманских языках так назывались вообще кельтские и романизированные народы, этимология этнонима связана с античными кельтами. Влахи составляли основное население княжеств Валашского (XIV-XIX века) и Молдавского, образовавших Соединённые княжества Молдавии и Валахии в 1859 году. С XII до XIX веков упоминается валашский язык, который после чистки языка от славянизмов и образования Румынии в 1860-х годах стал называться румынским. При этом «валашским языком» также называли истрорумынский язык. Поныне на Балканах существуют несколько этнических групп, называющих себя «влахи».

32. Чудов монастырь (старинные названия - Великая Лавра, или «Чудо» - кафедральный мужской монастырь в восточной части Московского Кремля. Основан 21 ноября 1365 года митрополитом Алексием, был разрушен в 1929-1932 годах. Название происходит от посвящения соборного храма монастыря - во имя Чуда святого Архистратига Михаила в Хонех.В монастыре крестили младенцев царского рода: сыновей и дочь Ивана Грозного, в 1629 году — будущего царя Алексея Михайловича, в 1672 году - Петра I, в 1818 году - Александра II. На территории монастыря хоронили монахов и светскую аристократию (князей Трубецких, Куракиных, Хованских). Его использовали для заточения противников церкви и государства. В числе узников были: митрополит Исидор, архиепископ Новгородский Феофил, архиепископ Геннадий (Гонзов), князь-инок Вассиан (Патрикеев), царь Василий Шуйский и патриарх Гермоген.

33. При материальной необеспеченности духовенства, и его стремительном размножении с передачей прав службы по кровному родству, с невозможностью служить в приходе, начал рано образовываться особый разряд бродячих или перехожих попов; в Москве они составляли крестцовое духовенство, которое стояло на перекрёстках и предлагало свои услуги. Среди этого класса было много самозванцев и настоящих бродяг.

34. Со зла. лат.

35. Неизвестное нужно принимать равнодушно. лат.

36. Кассиан (Касьян) Иосифович Ягельский (1736, Киев — 21 декабря 1774 [1 января 1775] или 21 ноября [2 декабря] 1774, Москва) — медик, доктор медицины, профессор, один из основателей эпидемиологии в Pocсийской империи. Писатель.Родился в Киеве. Обучался в Киево-Могилянской академии.

В 1756 году поступил в Санкт-Петербургскую генеральную адмиралтейскую госпитальную школу. 14 мая 1758 получил звание подлекаря (младшего лекаря), в 1761 после сдачи необходимых экзаменов — звание врача и назначение в Валдайский военный лазарет. В том же году в числе первых 8-ми наиболее способных воспитанников российских госпитальных школ отправлен был Санкт-Петербургской медицинской коллегией на казённый счёт за границу, в Лейденский университет, где в 1765 защитил докторскую диссертацию на тему «De passione hysterica» («Об истерической страсти»).

Два года работал за рубежом в Германии и Франции. После сдачи экзаменов на право медицинской практики в Санкт-Петербургской медицинской коллегии в 1767 году был назначен профессором физиологии, патологии и «материи медики и практики» (materiam medicam et practicam) Санкт-Петербургской сухопутной госпитальной школы, где читал лекции на русском и латинском языках, но в том же году переведён на аналогичную должность в Московскую госпитальную школу. Во время эпидемии чумы в Москве (1770-1772) — последней крупной вспышкой этой болезни в истории Европы К. Ягельский — один из ближайших сподвижников Д. Самойловича и активный член правительственной «Комиссии для врачевания и предохранения от моровой язвы, созванной для определения болезни и единогласно решившей, что болезнь эта была моровая язва.

Глава 5. Бутырский поимник.

Бутырская тюрьма - старейшая среди московских, а то и российских тюрем. Строительство её тесно связано с именем Екатерины Второй, тут не может быть разночтений. Но именно в тысяча семьсот семьдесят первом году государыня пришла к мысли о необходимости строить тюрьмы - по плану, со смыслом, с определённой заботой о насельниках. И Бутырка была построена, пусть позже намного. А связано ли решение о её строительстве с чумой и воспоследовавшим Чумным бунтом? Может быть...

А в те годы существовали в качестве тюрем чаще остроги. Военные учреждения, для защиты границ. Вначале острогом назывался сам частокол из заострённых брёвен и скреплявших колья бревенчатых венцов (почему-то такой венец был зван «тарас»!). Потом тем самым острогом стала величаться территория на ровной местности или на земляном валу, ограждённая указанным способом и окружённая рвом. По углам стали размещать деревянные же башни, помимо используемых в бою подвижных башен - или острожков. А поскольку территория охраняемая, почему бы не выделить башню-другую для лиц, властью и обществом признанных опасными... Вот так поселилось в русской литературе понятие «острожная тоска». А так-то, кажется, были в восемнадцатом веке и каменные здания тюрем в Москве, возле Варварки, но это те, что отдали по казённой надобности под насущную потребность... Вроде бы и не считается.

На месте нынешней Бутырки тоже был острог... В довольно высокой башне в западной части острога содержались отверженные.

В том числе человек лет тридцати, чьё дворянское происхождение не могло быть подвергнуто сомнению. Неуловимое нечто, которое можно бы описать, но описание не передавало бы и четверти уверенности, возникавшей при первом взгляде на него ... Да, высокий лоб, овальной формы лицо с заостренным подбородком, и отросшая в остроге борода не скрадывала, а подчёркивала эту остроту, чёткие дуги выписанных бровей... Да, выразительные светлые глаза, с оттенком скорее малахита, нежели лазури... Прямой нос. Бледная кожа - не серая, как у многих острожников да каторжан. Маленькие ступни и кисти, изящная их форма...

Всё не то. Трудно объяснить словами ощущение пропорциональности форм - и ещё энергии, - исходившее от этого человека. Левая половина головы его была выбрита (37), судя по всему, два-три месяца назад, чётко по срединной линии, справа светлые волосы ложились на плечо. Такая асимметрия, да торчащие волосы на обритой половине, могли бы испортить кого угодно - но только не его.

Он лежал на постели, которая была ничем иным, как грубо сколоченным деревянным топчаном, покрытым соломенным тюфяком, со свёрнутым камзолом в изголовье, а прикрывался крестьянским зипуном... На ногах его были цепи, но видит Бог! выглядел свободным... Распахнётся дверь, - и он одним прыжком встанет на пороге. А там и уйдёт в жизнь, не бросив взгляда назад...

И тут дверь действительно распахнулась. И узник действительно вскочил на ноги одним движением!

- Ты! - это был выкрик удивления... - Ты! - повторил он снова, но уже с оттенком раздражения. - Не приглашаю, но ты войдёшь и без приглашения, полагаю...

- Войду, барин, и с Вашего позволения, и без оного, - мягко ответил посетитель. - Мне тоже не по душе, однако ж я уже здесь, и дело моё должно быть исполнено, какими бы не были мои чувства...

- Твои чувства! - фыркнул узник. - Как будто они должны меня заботить! Без надобности!

Но освободил тесное пространство, снова прилёг на топчан, закинув руки за голову. Словно и не было посетителя, а между тем, он был.

Узник рассматривал своего гостя безо всякой приличной осторожности. Уже зрелый человек, лет тридцати-тридцати пяти. Лицо грубовато, с крупным и весьма заметным треугольным носом посреди, глаза широко расставлены, переносица заросшая, тонкие губы... Сшит основательно, тонкости нет никакой, но сила чувствуется недюжинная. Может, и угроза какая-то, но глубоко запрятанная. В движениях быстр, поди останови такого...

Вот устал стоять, несподручно ему, переставил с деревянного подобия стула таз для умывания на пол, быстро переставил, резко, а воды ни капли не пролил... И присел, протянув ноги, почти касаясь цепей, что спадали с ног узника.

Кафтан и камзол. Погон на левом плече, каска, шитая золотым позументом, с вензелем государыни, медный налобник каски крашен зелёным цветом. Явно не от небрежности посетителя одежда выглядела несколько выцветшей, - по роду службы в полях такая. Сабля, с небольшим изгибом клинка...

- Егерский (38) офицер, поздравляю, - с некоторым даже уважением произнёс узник. Но вроде и с насмешкой, доля которой всё ж была заметна слуху.

- Далеко ушёл от звания холопа моего... Глаза посетителя полыхнули огнём, но тут же погасли.

- Так а что же, барин... Егерская служба - самая крестьянская, - сказал он примирительно. - В лесу, али в деревне, места авантажнейшие (39) выбрать, в амбускадах (40)тихо лежать и молчание хранить... Это крестьянскому сыну - самое привычное дело. Молчать...

И впрямь разразилось молчание. Впрочем, ненадолго.

- Я под графом Петром Александровичем (41) дело начинал, - сказал вдруг посетитель с обидой. - В Кольберге ещё «молчал»... На лице узника отразилось смятение. Он почувствовал неправоту свою, и сердце, которое было справедливым от роду, смягчилось...

- Ладно, Иоанн... Привыкнуть ещё надо, Ванькою звал! Поди ж ты! Тут, в остроге, был бы ты Иваном (42), верно, смеялся б я, да тошно мне, Иоанн... Ладно. Нечего делить мне с тобой. Твоей заботою меня в хоромы эти перевели, правильно догадываюсь? И обогревали зимой, и кормили не постно?

«Ванька» кивнул головой. Голову опустил, в глаза не заглянешь.

- Ну! А я-то думаю! После ямы земляной (43), а после в хоромах с татями(44), да девками непотребными, да на кольце(45) с ними, окаянными... Царёв гнев - посол смерти, иного не ждал. Думал, коль доживу до весны, пойду по дороге государевой, да по снежку, в кандалах... ошельмовали уж! А тут всё и повернись! Мошной позвенел, Иоанн? Аль покровитель у тебя нонече завёлся, куда там мне! Сергею Бельскому, сыну дворянскому! Да теперь и лишённому прав состояния (46)...

- И того, и другого, барин, достало. Только молчать я научен. Вот и помолчу. А и пошёл бы, барин, по этапу, не в моих это силах - воле государыни перечить. Но ведь закрыта Москва, и в неё попасть ещё можно, а вот уйти - мало кому удаётся. Язва у нас моровая.

- Язва у них моровая! Не удивлён - заслужили! Содом и Гоморра! Огня вам, серы! - И без того есть, барин. Жгут дома, где мёртвые есть. Или уж сами загораются без пригляду людского. Вещи жгут. Вой стоит, барин, по Москве. Гибнет град. Душа заходится, помочь не умею...

Узник махнул рукою. Смена настроений отразилась на лице его. Видно было, что смутился дух известием, но из упрямства противится сожалению...

Хлопнул с досадою по топчану своему.

- И мне б помолчать, да я и не научен вот! Оттого здесь время коротаю! Я было и сам раньше забыл, по нищете нашей нонешней да скуке уездной, что высок мой род. И в войсках государыни был пташкой серой, обер-офицер (47). А вот Рюриковичи мы, извольте знать. Мне и напомнили! Ко всем грехам моим личным - ещё и это, вот и не простили...

Иоанн глаза отводил, молчал. Узник припомнил, каковы последствия тому, кто за страждущего по воле помянутой им государыни - вступится... Как бы самому не присесть Ваньке рядом! А он - и помог, и в узилище проведать пришёл. Хорош, сын крестьянский! В благородстве переплюнул! - Благодарствую, Иоанн, сказать надо, а то что ж, свиньёю какою - промолчу! Только зазорно мне, Бельскому, от тебя жизнь принимать. По всему, спас ты меня, а мне - зазорно!

- Души мы - христианские, барин. Зазорно нам не это... А вот товарища, кровью истекающего, в поле бросить, коль спасти ещё можно. Дюже важно - спасти, кто ж разбираться будет, чей сын - дворянский ли, крестьянский. Не суть! Так я выучен.

Помолчали. «Ванька» глаз не прятал, но смотрел поверх головы барина своего былого в малое окошко над его головой, где всё же можно было видеть серое небо, лес вдали, да кромку стаявшего снега.

- Дожился. Ванька мой - егерь нынче, из офицеров, и уму-разуму меня учит... Товарища во мне разглядел, убогой! Скажи, сын крестьянский, на волю мною отпущенный, у матушки был? Она тебе, душа христианская, ангелом была.

- Была, - эхом ответил Ванька. И дрожащим уже голосом, с явною болью сердечной сказал: - Преставилась, матушка. Я с этим пришёл, Сергей Александрович. Да не мог сам... Вот и спросил ты меня... Благословение своё материнское прислала, велела сказать - верит она в тебя, окаянным людьми объявленного. Не для того растила, говорит... Велела сказать, что Божья воля на всё - и на острог, и на этап, и на Сибирь снежную, - только раз нет вины твоей, значит, испытание это. А выдюжишь - и будет всё другое. Переменится всё, сказывала. А я вот тебе говорю. С этим пришёл...

Молчали долго. Иоанн плакал, не таясь, Бельский держал слёзы. Первым заговорил Бельский.

- Шёл бы ты, Иоанн. Благодарен я тебе, но иди уж. За такую весть - и голову бы с плеч. Но не с тебя же спрашивать, сам я во всём виноват.

«Так и спрошу с себя", - подумал Бельский. - "Как спрошу, посмотрим».

- На мне смерть матушкина, знаю. Как с этим жить? На что и спасение, коль я её не увижу... Крайнее отчаяние выражалось во взгляде его... но глаза были сухими.

- Я пойду, пойду, - заторопился Иоанн. - Только, вот просьба моя, барин, не обессудь, в благодарность мне, коль она есть. Мне не надо благодарности, но вот - просьба. Владыка Амвросий в остроге бывает тут... Большой человек, архиепископ Москвы всея, да не брезгует нами! Исповедуются люди ему, а после причащаются святых тайн. И татям, и убивцам, и девкам гулящим - отпускает, всё одно ему, кого выслушать... ему все дети духовные! Мне сказано было, что Сергей Бельский, опальник (48), отказывается... Нельзя этого! Матушка не этого бы хотела. Во исполнение памяти, да мне в благодарность...

Он бормотал ещё что-то, но терпение Бельского закончилось.

- Иди, Иоанн! Будет Амвросий - пойду на исповедь, знаю, прав ты - матушка бы захотела. А теперь - иди, Бога ради, оставь меня...

Иван встал, чтоб уйти, но задержался, чтоб вынуть из шнобзака (49) книгу. Которую и оставил на месте, где сидел...

Это уж потом увидел её Сергей Александрович, через много часов муки смертной, когда встал, шатаясь, к ужину, да свечу ему зажгли (её должны были унести после). Это был латинский текст творений Платона (50)...

37. Чтобы каторжники выделялись среди простого мирного люда, с петровских времён пересыльным клеймили лица, выбривали половину головы и вырывали ноздри. Последняя пытка не исключалась даже для женщин и продолжалась до указа царицы Елизаветы в 1754 году. Наполовину обритая голова позволяла безошибочно вычислить беглого арестанта. Этап из европейской части России в Сибирь, где находилось большинство каторжных тюрем, занимал несколько месяцев вплоть до появления железных дорог. В пути им подворачивалась возможность бежать, и кое-кто этим пользовался. Беглецов быстро находили именно по прическе. Даже если в бегах он умудрялся побриться налысо, одна половина головы у него в таком случае всегда была более загорелой, чем другая. Сами каторжники называли процедуру бритья ошельмованием. Бритье головы было отменено только в 1903 году. Как правило, справа волосы сбривались у тех, кто был осуждён по уголовным статьям, а слева - у политических арестантов.

38. В России егеря (охотники) появились при Румянцеве. Заметив во время Семилетней войны пользу, которую приносили пруссакам охотники (егеря), он во время операции под Кольбергом в 1761 году сформировал из охотников особый батальон, который хотя и не был назван егерским, но по характеру деятельности соответствовал этому названию. Батальон разделялся на пять рот по 100 человек в каждой и для большей устойчивости ему было придано два орудия. В 1770 году по настоянию Румянцева, полковые егерские команды в армии Екатерины II повсеместно были сведены в отдельные егерские батальоны.

39. Авантаж, (фр. аvantage). Разг. устар. Преимущество, выгода.

40. Засада, спланированная и организованная для нападения на врага из укрытия. уст. военн.

41. Граф (c 1744) Пётр Александрович село Ташань, Зеньковский уезд, Полтавская губерния) - русский полководец и военный теоретик. Генерал-фельдмаршал. Во время Семилетней войны командовал осадой и взятием Кольберга. Главнокомандующий действующей армией в ходе Русско-турецкой войны (1768—1774). За победы над турками при Ларге и Кагуле, которые привели к заключению выгодного для России Кючук-Кайнарджийского мира, удостоен титула «Задунайский».

42. Как и любое замкнутое общество, каторга имела свою строгую иерархию. На самом верху стояли иваны, они же иванцы, они же бродяги, они же родства не помнящие. Это были профессиональные преступники, рецидивисты, которые оказывались на каторге уже не в первый раз и проводили там большую часть жизни. При аресте они никогда не называли своего настоящего имени в надежде на то, что получат срок не за все свои грехи, а только за тот, на котором их поймали. Удостоверения личности в те времена были не распространены. Чаще всего они назывались Иванами и выбирали себе какую-нибудь звучную фамилию типа Бриллиантов. Нередко они и вовсе сказывались родства не помнящими и фамилии не имеющими. Влас Дорошевич в своей "Каторге" так описывал иванов: "Иваны" — это зло, это язва, это бич нашей каторги, ее деспоты, ее тираны. "Ивана" вы отличите сразу, с первого взгляда, лишь только войдете в тюрьму. Лихо заломленный, на ухо сдвинутый картуз, рубашка с "кованым", шитым воротом, расстегнутый бушлат, халат еле держится на одном плече. Руки непременно в карманах. Дерзкий, наглый, вызывающий взгляд. Невероятно нахальный, грубый и дерзкий тон.

43. «Земляные тюрьмы» обычно устраивались у монастырских башен. Они представляли собой вырытую в земле яму глубиной около 2,5 метра. Края ее обкладывались кирпичом или просто камнем; иногда в нее вставлялся сруб, на дно ямы бросали солому. Крыша «земляной тюрьмы» состояла из досок или бревен, покрытых тонким слоем земли или дёрна; в крыше имелось отверстие, в которое можно было опустить узника и подать ему еду.

44. Из толкового словаря живого великорусского языка: «Тать м. (таить), вор, хищник, похититель, кто украл что-либо, кто крадет заобычай, склонный к сему, малоупотр. крадун. Встарь, вор значило мошенник, своровать, смошенничать, сплутовать; а тать, - прямое названье тайного похитителя».

45. «Скованные одной цепью», - вот что это означало. На руку надевался наручник, кольцом пропускался через единую цепь, и вереница людей становилась единым целым. Женщин часто держали вместе с мужчинами, не по злому умыслу, а просто от отсутствия помещений. Трудно себе представить, как все это совмещалось, с учётом хотя бы естественных надобностей людей. Нашего узника, вероятно, «на кольце» держали, когда узников выводили просить подаяния в город, ибо казённого кошта в остроге не предполагалось.

46. Уже в момент вынесения приговора каторжанин навсегда вычёркивался из своего прежнего мира. Он лишался всех прав состояния (то есть больше не был приписан ни к одному сословию), его брак автоматически расторгался. Он был обречен доживать остаток дней где-нибудь в Сибири.

47. Обер-офицеры (от нем. Oberoffizierе; англ. company officers) — наименование категории младших офицерских чинов в Русских гвардии, армии, во флоте и так далее, до 1917 года, соответствовавших 8-м — 14-м классам Табели о рангах.

48. Заключённый из категории подвергнутых царской опале.

49. Каждый солдат егерского полка был снабжён мешком, а позже ранцем, предназначенным для хранения трёхдневного запаса продовольствия. Назывался мешок - шнобзак.

50. Когда в XV веке возникло книгопечатание, изначально был напечатан не греческий текст Платона, а его латинский перевод. Его создал знаменитый платоник того времени – придворный философ флорентийских тиранов Марсилио Фичино. Большинство просвещённых европейцев до начала XIX века читали Платона в латинском переводе Марсилио Фичино. Это был один из самых популярных переводов.

Глава 6. Исповедь...

- Ваше высокопреосвященство! Здесь, в узилище моём! Не предполагал, когда соглашался на исповедь, что владыку приму у себя! Право, смущён, облагодетельствован Вами, и зело смущён...

Такою тирадой встретил Сергей Бельский владыку Амвросия, и была в этих словах правда, но и бравада была, несомненно, и насмешка над собой и гостем. Не умел иначе говорить с миром, несносный человек!

Владыка вздохнул устало. Перекрестил узника, а после стал озираться в поисках, где бы присесть. - Извольте, Ваше высокопреосвященство! И пинком ноги Бельский послал владыке то подобие стула, которое имел. - Простите, закован, владыко, цепи вот на мне, иначе никак...

Но владыка Амвросий легко остановил деревянное нечто, и тоже ногою. Подставил себе, присел. И - выдохнул облегчённо. Уж очень трудным выдалось утро. А ведь этот человек, что перед ним, пытается осложнить ещё и день...

- Я к Вам с миром. Мы оба - дворянских родов, а Ваш и бояр-князей вмещал, мне того не дано было. По мирским законам я мелок перед Вами, даже если и отняты у у Вас права, Вам Господь их дал, не человекам отнять. Даже и государыня отнимет, а помнит: дворянин Вы! У Вас отнимет, а как настанет день, и у неё могут отнять, не приведи, Господи. По церковным канонам я над Вами, верно, и Вас это смущает... Так и это не прочно, завтра могут быть отняты у меня преимущества. Да и самоё жизнь отнимается у людей любого сословия. Останемся людьми. Людьми во Христе, а он говорил: исповедайтесь друг другу. Что ж Вы один да один, Сергей Александрович... Будемте трое! На протяжении этой длинной фразы, произнесённой легко и просто, от лица не священнослужителя, но человека, на лице поимника отразилось немало чувств. От изумления и недоверия до внимания... и уважения. А владыка продолжал удивлять. - Исповедь я Вашу приму, для того я здесь. А только раньше - расскажите мне, Бельский, о владыке Арсении (51).

Присевший вместе с архиепископом Бельский вновь подскочил, и крикнул в лицо архиепископу:

- Я - секретный арестант! (52) Мне говорить нельзя! Но владыка только рукою махнул. - Да знаю, уведомлён. Предупрежден многократно. Предложили кляпом рот закрыть Вам при случае, могу и караульного кликнуть ради того.Только Вы, Бельский, Москвы теперь не видали... Люди мрут как мухи. Салтыков со своими ближними бежал, Еропкин костьми ложится, чтоб град удержать от разбоя, но тщетно. Нет власти в Москве. Сами мы по себе. Некому с меня спрашивать. Кроме как Господу, а я же испросил у него позволения узнать, каково живёт старый знакомец мой, которого не токмо знал, но любил. Кто знает, может, я и сам уже болен, и принёс Вам дыхание тлетворное. На что нам молчание? Так и не узнаем того, что сердце просит, да и умрём, пожалуй. И, поскольку поимник молчал, архиепископ продолжил:

- Вас испытали воздействием иванов, и татей, и прочих тварей острожных. Вы молчали. Молчали, когда цепями на голую ногу приголубили, и стёрли Вы ноги до крови. Молчали, когда посадили Вас на кольцо, и пошли Вы по улицам, гнусаво христарадничая... Впрочем, Вы не просили милостыню. Даже когда били Вас по окровавленным ногам, не просили. Нет у меня причины думать, что страх или боль заставят Вас заговорить. Я Вас прошу, от души человеческой. Ко Христу в Вас взываю! Помогите мне узнать! Это мне надо! Не мучителям Вашим!Встал поимник, отвернулся к окну. Спиной к архиепископу. И тот было решил, что захлопнулась дверь...

- Я расскажу, отец. Не перебивайте только.

«В году 1763 вызван я был командиром полка своего драгунского, Ушаковым, по срочному делу, как было сказано. Надобно сказать, не любил он меня. А что ему и любить - характер у меня скверный. Полковой командир, он солдатам и офицерам отец. Содержание офицеров, а того более низших чинов, оставляет желать лучшего. Вот полковник и делает, что может. Содержание получает за несуществующих в полку лиц. Цену за фураж и снаряжение завышает... Много есть средств, чтоб из полка народ не разбегался. А я - брезговал. Голос не поднимал против, не доносительствовал, но брезговал. И видно по мне это было. Я в стороне держался. В попойках общих участия не принимал - это большой грех среди армейских... Словом, не за что было любить меня ни командиру, ни товарищам. Санкт-Петербургский драгунский полк - не гвардия, где и содержание, и блеск эполетов, и слава. А мы даже в боях того времени не участвовали. Переименовали потом нас Карабинерским полком, и по Руси нас поносило. Вот в Далматово крестьян монастырских разогнали. Бунт они затеяли. С обеих сторон - мы люто повоевали...

Я после матушке отписал, и Ваньку, детских игр моего товарища, отпустил на волю. Корёжило меня... Да что мы! а Азовский полк, что до нас на монастырских землях отгулял по крестьянским спинам, что ты... Век помнить буду. Чем от столиц дальше, тем народ злее в полках. Мало им достаётся от жизни хорошего. И кто-то им всегда виноват.

Ну вот, вызвали меня к полковнику, то уже в столице было. Я по чести доложился, прибыл, штабс-капитан Бельский, по Вашему приказанию. А он сидит, нога за ногу перекинута. Пили они до того, как я был зван, я знал. Оттого, может, насмешка у него во взоре открытая, губы расползаются. - Отправляешься, Бельский, в Ростов. Ко двору архиепископа Арсения. С письмом от государыни. Как окажетесь с митрополитом наедине, письмо вскроете, там и поймёте, что делать следует. Командиру не возражают, но и мы не в бою. Спросил всё же, почему меня отправляют. Я и не конная почта, и не статс-секретарь государыни, ведать не ведаю, как его канцелярия работает, письма развозя... Государыня меня в глаза не видела, откуда такой приказ, не ошибка ли это...

- Ты про то у своего знакомца спроси, Орлова-графа... Его это приказ, тебя отправить. Ему ныне не отказывают. Да я уж и сам понимал, только вида не показывал. Во-первых, Григорий Григорьевич высоко взлетел, не чета я ему теперь. Виделся я с ним в Петербурге, но один раз - по службе, на плацу. Он голову наклонил, вроде признав знакомство, ну и отвернулся потом. Я не стал приближаться - может, не нужно ему... Во-вторых, что за знакомство такое? Имения наши в Бежецке недалеко были друг от друга... ну как, имения. У них имение, у нас деревенька... Но матери наши знакомы были, приятельствовали. Ну и я с братьями его младшими приятельствовал. А Григорий Григорьевич постарше был. Как и узнал он меня? А его к тому времени, почитай, вся Россия узнала по имени... А уж Петербург и в лицо...

Ну вот, поехал я, и предстал перед митрополитом. Показался он мне человеком суровым тогда, радости не выказал, конечно. Не поладили они с государыней. Она себя Крайним Судиёй объявила в решении дел монастырских, а владыка Благодать признавал Судиёю...

Вот я ему предложил письмо вслух прочесть, он от гнева покраснел, я испугался, грешным делом. Но он прочёл! « 14 марта определено Ваше преосвященство чрез нарочно отправленного гвардии обер-офицера привезти в Москву, а при том отъезде ризницы и людей, кроме трёх нужнейших Вашему преосвященству, с собой не брать, и имеющиеся в кельях Вашего преосвященства письма, кроме печатных книг, собрав в одно место, Вашею и того обер-офицера печатью запечатав, взять оному обер-офицеру в Москву».

Вот так сделался я надсмотрщиком над великим человеком, вот так потом здесь оказался и сам - заслужил» ...

Узник резко повернулся лицом к архиепископу.

- Коли знаете его, Владыко, так что я Вам говорить буду. Недоросля дворянского он всему обучил. Хотите, по-латыни говорить будем? Может, хуже Вашего скажу, знаю, Вы с ним в одной академии обучались, там науку всяческую хорошо укладывали в память, но ведь скажу! И он меня хвалил. Да и по-французски научил хорошо, у матушки средств не было ни на что, а она меня и в армию отослала, только когда ясно стало, что мне с ней рядом - погибнем от нищеты и отсутствия жизни... - Долго с ним рядом были? - спросил владыка Амвросий, впервые прервав то, что по существу уже было исповедью...

- А то как же? Григорий Григорьевич споспешествовал... Я, как отца Арсения в Москву привёз, и поселил под неусыпный надзор мой собственный и людей, мне в помощь графом Орловым присланных, я с ним уж после не расставался. В Симоновом монастыре его держали. А потом заполночь я его во дворец и свёз...

- Что было там? - с волнением спросил архиепископ.

- Так я не слышал почти ничего. Я на карауле встал, как граф Орлов велел. Только в конце, когда кричал он, владыко:

- Незаконная ты! А законного, Иоанна (53), в крепости держишь! Анафема!Произнеся эти слова, узник перешёл на шёпот, но владыка Амвросий услышал.Узник продолжил: - Тут я государыню увидел, только когда в слезах она выбежала, уши закрыв руками. А граф в комнату, где караулил я, влетел, сорвал с меня кушак цветной... Я потом уж увидел, как выводили митрополита Ростовского, что затолкал Григорий Григорьевич чуть не весь мой кушак в горло отцу Арсению. - Кто ещё был там? - Шешковский (54) , Глебов,обер-прокурор (55)... Не видел никого больше... - Дальше что? - А дальше я с ним и был, пока из Ферапонтова монастыря в Ревель его не отправили. А меня - в острог... Три года, больше, был при нём. Орлов-граф сказал - головой отвечаешь, я и отвечал...

Долго не было слышно собеседников, каждый свою думу горькую думал. В одно из тяжело уходящих мгновений сказал архиепископ: - Благо мне, яко смирил мя еси (56)... Голова его опустилась вниз, он скорбел. - Так учили нас, сын мой. И тебе скажу: смирен будь. Не хотелось владыке, но сказал, голову не поднимая, мучаясь, выдавливая из себя слова:

- Ещё скажу, и пусть останется это с тобою. Прими как исповедь мою, пусть не духовное ты лицо... «Исповедуйтесь друг другу»... Предал я отца твоего духовного, и друга моего, митрополита Ростовского. Был среди гонителей его...В Священном синоде против него голос свой поднял.

Немой вопрос застыл в глазах Бельского. У него свело горло судорогой, спросить не мог...

А владыка голову поднял, и сказал то, что запомнилось Сергею Александровичу навсегда: - А надо было б - предал бы ещё раз. Государыня раскол предотвратила церковный. Вот говоришь, был ты в Далматово. Терпение крестьянское испытывал, православных губил... А сколько таких в монастырских владениях крестьян? а сколько раскольников, которых гнал отец твой духовный? Жестоко гнал. Велика Русь. Мнози враждебной ненавистью болезнуют. Менять надо было всё, она и поменяла. Сколь могла. - Как же так? Как, владыко?

- Прости ты меня за него! Скрасил ты ему жизнь острожную, он тебя в сыновья духовные принял... А вот скажи, про море-то он тебе сказывал? Про безбрежность его, про то, как море с небом сливаются? (57) - Рассказывал...

- То-то. Веруешь ли во едину Святую, Соборную, Апостольскую церковь? Вот и я верую. Над человеком я плачу, священномученика благословляю... Потом видно будет, кто более прав. Жить надо, сын мой, и жить в Боге. Не усрамись и не убойся меня, но все скажи открыто...

51. Митрополит Арсений (в миру Александр Иванович Мацеевич, или Маскееич, или Мациевич; 1697, Владимир-Волынский — 28 февраля (10 марта) 1772, Ревель) — епископ Православной российской церкви, митрополит Ростовский и Ярославский. Лишён сана за противодействие секуляризации монастырских имуществ, умер в заточении. В 2000 году был прославлен в лике святых Русской православной церковью как священномученик.

52. «Секретные» - обычно узники по политической части, особо охраняемые, общение с которыми запрещено, оговорены условия их пребывания в остроге, монастыре, тюрьме - без посещений, с запретом говорить и т.д.

53. Иван VI (Иоанн Антонович) (12 [23] августа 1740, Санкт-Петербург — 5 [16] июля 1764, Шлиссельбург, Санкт-Петербургская губерния) — император Всероссийский из Брауншвейгской ветви династии Романовых. Внук правящего герцога Мекленбург-Шверина Карла Леопольда. Был в должности правителя с октября 1740 по ноябрь 1741 года во время эпохи дворцовых переворотов. Является правнуком Ивана V. Формально царствовал первый год своей жизни при регентстве сначала Бирона, а затем собственной матери Анны Леопольдовны. Император-младенец был свергнут Елизаветой Петровной, провёл всю жизнь в одиночном заключении и уже в царствование Екатерины II был убит охраной в 23-летнем возрасте при попытке его освободить.

54. Степан Иванович Шешковский (20 ноября [1декабря] 1727, Санкт-Петербург, Российская империя — 12 [23]мая 1794, Санкт-Петербург, Российская империя) - руководитель российской политической полиции (Тайной экспедиции) в течение 30 лет (с 1764 года). Доверенное лицо Екатерины II: тайный советник, состоявший «при особо порученных от её императорского величества делах».

55. Александр Иванович Глебов (1722—1790) — русский государственный деятель, генерал-прокурор Правительствующего сената в 1761-64 гг., владелец усадьбы Виноградово. Лишился должности за мздоимство.

56. На стене каземата в Ревеле, где содержался духовный узник, до начала XX века сохранялась выцарапанная самим Арсением надпись: «Благо мне, яко смирил мя еси».О том не мог знать владыка Амвросий, но иногда неведомым путём мысли одних людей становятся достоянием других, приходят одновременно...

57. В 1734—1736 годах Арсений участвовал во Второй Камчатской экспедиции под началом Витуса Беринга. Однако в 1736 году взят под стражу и привезён из Пустозерска в адмиралтейскую коллегию по секретному делу, но признан невиновным. По болезни (цинга) уволен от флотской службы (1737 г.)