Czytaj książkę: «Эгоистка»

Пролог

Умирать — это мерзко.

Но еще омерзительнее — осознавать, что ты умираешь. Чувствовать, как твое тело, клетка за клеткой, сдает позиции, а разум при этом остается пугающе ясным.

Мне пятьдесят один год. Жить бы еще да жить. Гулять по паркам, пить кофе по утрам, ворчать на счета за коммуналку... Но вместо этого я лежу в палате хосписа. Лежу и смотрю в идеально белый, стерильный потолок под монотонный, раздражающий писк кардиомонитора.

Соседняя койка пустует — вчера вечером оттуда увезли женщину. К ней до самого конца приходили родственники. Они сидели рядом, держали ее за высохшие руки, плакали, умоляли выкарабкаться. И искренне, навзрыд горевали, когда ее не стало.

А я... Я ухожу в звенящей, вымораживающей тишине. Совершенно одна. Брошенная всеми. Никому не нужная.

Где-то внутри, под ребрами, снова заворочалась глухая, неутихающая боль. И вместе с ней в голове забилась заезженная, липкая мысль: «За что? Почему именно я? Я же всё делала правильно... За что, Боже, ты меня так наказываешь?»

Перед глазами, словно слайды старого диафильма, начали мелькать картинки моей, как выясняется, абсолютно никчемной жизни.

Я родилась в многодетной семье. Слово «бедность» не передавало и десятой доли того, как мы жили. Мы выживали. Я донашивала зацелованные до дыр вещи за старшими братьями и сестрами. Иголку с ниткой я научилась держать раньше, чем ручку — давать старым тряпкам вторую, а то и третью жизнь стало моим главным навыком. Жаль только, что с обувью эта магия не работала. Я до сих пор помню это чувство: ты шлепаешь по лужам в огромных, на три размера больше, башмаках, которые клеены-переклеены клеем «Момент» по десятому кругу, а нога внутри скользит в протертом шерстяном носке.

Но я не жаловалась. Родители тянулись из последних сил, работали на износ, чтобы мы хотя бы иногда чувствовали себя счастливыми.

Во рту вдруг отчетливо, до спазма в горле, возник вкус из детства. Тот самый, редкий, праздничный десерт. Кусок черного, ноздреватого хлеба, щедро намазанный сливочным маслом (которое само по себе было роскошью) и посыпанный сахаром.

Господи... Как же мне сейчас захотелось этого хлеба! Почувствовать, как хрустят кристаллики сахара на зубах, как тает масло...

Я скосила глаза на тумбочку у кровати. Пусто. Даже стакана воды нет. Мне не у кого было попросить этот кусок хлеба. И винить в этом, кроме самой себя, мне было некого.

Пи-и-ип. Пи-и-ип. — отсчитывал секунды монитор.

Я выскочила замуж в двадцать. Классика жанра — по залету. Но тогда, глупая и наивная, я свято верила, что это по большой, неземной любви. Ведь какие он пел дифирамбы! Как смотрел! Нашу первую дочку он действительно любил, носил на руках. А через год родился сын. Гордость семьи, наследник!

Муж захотел погодок. А хотела ли я? А восстановился ли мой организм после первых родов, бессонных ночей и пеленок? Никого это не интересовало. «Любимый хочет, значит, рожу. Справлюсь как-нибудь», — сказала себе я.

Я справилась. Но цена оказалась высока. Располневшая, замотанная бытом, с темными кругами под глазами и пахнущая срыгнутым молоком — я перестала его привлекать. Начались измены. Сначала тайные, потом всё более открытые. А потом наступил день, который пробил дно абсурда.

Я помню это так четко, словно это было вчера.

Вечер. В коридоре хлопает входная дверь. Забегает муж, благоухающий чужим парфюмом, и кричит:

— Милая! А где у нас презервативы лежат?

Я, сидя в кресле с расстегнутым халатом и кормя грудью его сына, на полном автомате, как робот, отвечаю:

— В аптечке. На холодильнике.

— Спасибо! — доносится с кухни, а затем из коридора: — Сегодня меня не жди, ложись спать без меня!

Хлопок двери.

Я встала. Подошла к окну, качая на руках тяжелого младенца. Посмотрела вниз, на тускло освещенный двор. А там мой муж, смеясь, открывал дверцу машины перед какой-то длинноногой блондинкой.

Я стояла в прострации, не в силах даже заплакать. Внутри было пусто. И спасибо моему сыну — в тот момент он так сильно, до крови, укусил меня за грудь своими первыми зубками, что эта резкая физическая боль мгновенно прочистила мне мозги.

Пелена спала. Я вдруг поняла, что не на помойке себя нашла.

Уложив детей, я достала чемоданы. Тихо, методично и очень аккуратно собрала все его вещи, выставила на лестничную клетку. Написала записку соседям, чтобы не вздумали выкидывать или забирать. Вызвала мастера на час и сменила замки. Квартира была съемная, но договор, к счастью, был оформлен на меня.

На следующий день он пытался пробиться обратно. Орал, бил кулаками в запертую дверь. Нулевой вариант. Развели нас быстро, по обоюдному согласию. Алименты он первое время платил исправно, а потом — новая жена, новая жизнь, и деньги начали приходить с перебоями.

Но и тут я не сдалась. Приставы стали моими лучшими друзьями, а через суд я добилась увеличения выплат.

Я тянула детей сама. Окончила университет экстерном, недосыпая ночами. Пошла работать учителем физики в школу. Затем мои научные статьи заметили, пригласили на кафедру в местный университет. Зарплата стала больше, но и дети росли, а вместе с ними росли их аппетиты.

«Всё лучшее — детям!» — этот девиз стал моей религией.

Я ходила в одних и тех же осенних сапогах пять лет, экономя на себе, не доедая любимого сливочного масла, лишь бы купить дочке модный телефон, а сыну — новую приставку.

С кем бы я ни пыталась построить отношения, мои «кровиночки» устраивали бойкоты. Закатывали истерики, манипулировали. И я выбирала их. Снова и снова принося себя в жертву.

Кого я вырастила? Махровых, эталонных эгоистов.

Дочь выскочила замуж рано, родила и тут же попыталась спихнуть ребенка на меня. Сынок пошел по ее стопам — женился, и вскоре у них с невесткой тоже родился первенец.

А когда я, уставшая до одури, посмела сказать «нет», когда отказалась быть круглосуточной, бесплатной нянькой (ведь у меня была кафедра, студенты и... наконец-то появился хороший мужчина, Виталик), разразился скандал века. Меня обвинили во всех смертных грехах.

Внуков я больше не видела. Как и детей.

«Ну и ладно, — думала я тогда, глотая обиду. — Взрослые уже. Это их выбор. Зато у меня есть Виталик». Я наивно ждала кольца и предложения.

Но вместо предложения на работе меня отправили на обязательную диспансеризацию.

Там я и услышала свой диагноз. Приговор, обжалованию не подлежащий.

Виталика сдуло из моей жизни так быстро, будто его ураганом унесло.

А дети... Детям я, конечно, позвонила. Надеялась на что-то. Глупая.

— И? Что ты от меня хочешь? — раздраженно выдохнул в трубку сын. — Денег? Нет, мать. Ната второго ждет, нам еще за ипотеку платить. Сама как-нибудь.

И короткие гудки. А ведь я даже не успела заикнуться о деньгах.

Дочь выслушала новость молча, а потом деловито уточнила:

— Надеюсь, квартиру ты на меня отпишешь? Я всё же старшая. Да и устали мы с Валериком по съемным углам копошиться. Так что, когда соберешься к нотариусу — дай знать. Валерка отвезет. Пока, мам.

Вот тогда я вспомнила тот самый детский укус за грудь. Посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась. Горько, страшно. Каких чудесных стервятников я воспитала!

На следующий же день я выставила квартиру на продажу. Сама сняла скромное жилье. Уволилась с кафедры. Я решила, что буду биться за свою жизнь до последнего. Деньги теперь были.

Но... Физику не обманешь. Как и биологию. Время было упущено. Врачи в платных клиниках лишь сочувственно разводили руками и прятали глаза.

Оставшиеся от продажи квартиры миллионы я, не дрогнув рукой, перевела на счета благотворительных фондов. Тем, кому еще можно было помочь. Чужим людям. А сама собрала сумку и приехала сюда, в хоспис.

Конечно, я написала детям, где я. Но за эти месяцы дверь моей палаты так ни разу и не открылась.

Боли почти не было — морфий делал свое дело. Было только чувство неотвратимо надвигающейся, липкой пустоты. Я физически ощущала, как жизнь вытекает из меня. Как вода сквозь пальцы, оставляя лишь холод.

Дышать становилось всё труднее. Картинка перед глазами начала мутнеть, распадаясь на серые пиксели.

И в этот последний миг, собирая остатки угасающего сознания, я не стала просить прощения. Я не стала просить рая.

Я мысленно, со всей яростью, на которую была способна моя истерзанная душа, прокричала во тьму:

«Боже... Если ты есть. Дай мне еще один шанс! Дай мне прожить мою лучшую жизнь! И я клянусь тебе — я проживу ее только для себя! Я проживу ее как надо!»

Вдох.

Хриплый, прерывистый выдох.

Писк кардиомонитора слился в одну сплошную, пронзительную линию.

А потом наступила тьма.

Глава 1

Темнота. Абсолютная, густая, липкая. Я умерла? Вроде как да… В хосписе аппараты пищали как-то иначе, а потом наступила эта звенящая тишина. Но где мой свет в конце тоннеля? Где ангелы с арфами или хотя бы дежурный черт с вилами?

— Хлюп…

Ой. А это еще кто?

Я присмотрелась. В серой мгле, обхватив руками острые коленки, сидела совсем юная девушка, лет восемнадцати на вид. Ее плечи судорожно вздрагивали, а на бледном личике блестели дорожки слез.

— Постой! Не подскажешь, где мы? — окликнула я ее.

Малышка подняла на меня огромные, покрасневшие от слез глаза.

— Н-не знаю… Ик!

— Милая, что случилось?

Да-да, я никогда не могла пройти мимо сирых, убогих и нуждающихся. Наверное, именно поэтому дети так легко садились мне на шею, а ушлые цыганки на вокзалах регулярно облегчали мой кошелек. Но ничего. Судя по всему, я всё-таки умерла. А значит, в следующем перерождении… Стоп. Я не хочу ждать следующего перерождения! Я же там не буду помнить свои ошибки из этого! Я опять начну спасать всех подряд!

А девочка тем временем, захлебываясь в рыданиях, начала изливать душу:

— Он! Он меня обманул! Обесчестил… Говорил, что любит, что женится… А сам с Манилой обручился! Она, видите ли, выгодная партия, с титулом и землями, а не я… бесприданница… А мне… мне предложил стать лю-любовницей! — ее голос сорвался на нечленораздельный скулеж, а под конец она выдавила самое страшное: — А я беременна! Как мне с этим жить?! Такой позор!

— Ну тише, тише, не плачь, милая, слезами горю не поможешь, — я инстинктивно потянулась погладить ее по вздрагивающей спине. — Тебя как зовут?

— Эллоиза Пине. Я дочь разорившегося барона Пине. Папенька не выдержал, что все наше имущество пустили с молотка, да в нашем бывшем родовом доме и повесился. И я осталась совсем одна… Хорошо хоть искра магии есть, так я и попала по королевской квоте для одаренных в магическую академию. А там… он! — и рыдания пошли на новый, оглушительный круг.

— Так, понятно. Но на нем свет клином не сошелся, Эллоиза. Он всего лишь типичный подлец, каких в любом мире на пятачок пучок, — я тяжело вздохнула. — А вот ребенок ни в чем не виноват. Но, милая моя, если ты решишь его сохранить, то не вздумай жить только ради него. Не повторяй моих ошибок. Дети вырастают и уходят, а ты остаешься у разбитого корыта.

И как-то незаметно, слово за слово, в этой сюрреалистичной серой пустоте мы разговорились. Я рассказала ей про свою до одури правильную, но бестолковую жизнь, она, уже утирая нос рукавом и без истерик — про свою. А уж какое у нас было удивление, когда выяснилось, что мы с разных миров! Я с Земли, она — с Шафрана.

Более того, оказалось, что этот магический Шафран соприкасается с Землей какой-то там своей гранью, и как минимум три мои соотечественницы весьма недурно там устроились. Две стали королевами соседних государств, а третья выскочила замуж за правую руку короля, да и сама оказалась не промах — стала грозой всех аристократов, местным аналогом безжалостного судебного пристава.

В голове тут же мелькнула шальная мысль: «Вот бы мне в этот магический мир… Уж с моим-то жизненным опытом, без розовых очков, я бы там развернулась! Никаких больше жертв во имя чужого блага! Только я, мои правила и мои деньги». Но мысль как промелькнула, так и погасла. Куда уж мне.

Мглу внезапно разрезал яркий свет, и к нам вышел мужчина. Статный, высокий, невероятно красивый какой-то хищной, темной красотой. Я таких мужиков только в дорогих сериалах видела.

— Здравствуйте, девочки! — его голос бархатом прокатился по пустоте. — Меня зовут Яньло. Я ваш проводник в мир мертвых. Итак, кто тут у нас?

Он сначала посмотрел на меня. И от этого взгляда стало не по себе. Было физическое ощущение, что он не просто смотрит, а ковыряется ледяными пальцами прямо в моей обнаженной душе, перебирая воспоминания. Неприятное, до дрожи пробирающее чувство. Мужчина нахмурился.

— Ты не из наших, красавица. Видимо, сбой грани миров. Жена проверит твои нити и отправит тебя в посмертие твоего родного мира. Теперь ты.

Он перевел свой пронзительный взгляд на Эллоизу. Девочка сжалась в комочек.

— Так-так… Самоубийца, значит. Травилась? Ну, у меня для тебя хорошая новость. Твое глупое тело уже почти откачали. Сейчас вернешься домой и…

— Нет! Нет! Не хочу! Я не хочу туда! Я не хочу жить! — Эллоиза забилась в истерике, вцепившись пальцами в призрачный пол.

— Дура! — презрительно сплюнул Яньло, и его красивое лицо исказила гримаса гнева. — Самоубийцы десять тысяч лет потом переродиться не могут! Будешь болтаться в пустоте и выть от тоски. Для человеческой души это почти вечность. Это — «никогда»!

Эллоиза зарыдала пуще прежнего, закрыв лицо руками. И тут в моей уставшей, но все еще цепкой голове сложился воистину гениальный план. Терять-то нечего.

— Уважаемый Яньло! — я выступила вперед, расправив призрачные плечи. — А мы можем поменяться местами? Я в своем мире умерла своей смертью, честно отмучилась. Пусть милая Эллоиза займет мое место, пойдет на свое заслуженное перерождение в моем мире, а я займу ее тело. И проживу… как надо я проживу. С пользой. Без глупых истерик и самоубийств. Пожалуйста… я очень хочу исправить свои ошибки, — последнюю фразу я произнесла уже тише, вложив в нее всю ту горечь нереализованной себя, что скопилась за десятилетия.

Яньло удивленно вскинул брови. Нахмурился. Затем растворился в воздухе.

Но не прошло и минуты, как он материализовался вновь. И не один.

Рядом с ним стояла женщина неземной, светящейся доброты. Эллоиза, забыв про слезы, благоговейно прошептала:

— Богиня… Гуаньинь!

А Яньло лишь раздраженно махнул рукой на нас:

— Вот! Полюбуйся. И что мне с ними делать? Эту сейчас затянет назад в тело, а она упирается, жить не хочет, воет. А эта вообще с Земли, у нее тут прописки нет.

Светящаяся Гуаньинь плавно подошла ко мне. От нее пахло лотосами и весенним дождем. Она протянула теплую руку и мягко, как родная мать, погладила меня по щеке.

— Хочешь прожить свою лучшую жизнь, дитя? — ее голос звучал сразу в моей голове. — Я слышала твою мольбу в последние часы. Твою жажду не спасать, а просто быть. Я дам тебе такой шанс. Не подведи меня.

Она мягко толкнула меня в грудь.

Серую пустоту разорвало в клочья, и меня с чудовищной силой засосало в ревущую, болезненную темноту.

***

Ох, мамочки, как же ломит тело! Словно меня переехал асфальтоукладчик, потом сдал назад и переехал еще раз. Во рту был мерзкий привкус горечи и жженого металла, а каждый вдох отдавался огнем в ребрах.

— Нессер Потар! Нессер Потар! Она приходит в себя! — над ухом кто-то завопил так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

Ну вот чего так орать?

Я с трудом разлепила тяжелые, непослушные веки. Яркий солнечный свет, льющийся из высоких стрельчатых окон, полоснул по глазам, заставив меня зажмуриться и тихо застонать. Когда зрение сфокусировалось, я увидела склонившегося надо мной совсем молоденького паренька в белом фартуке. А рядом с ним, вытирая руки полотенцем, стоял пожилой, строгий мужчина с острой бородкой. Лекарь. Память Эллоизы услужливо подкинула это слово вместе с именем.

— Ну что ж вы, несси Пине, так неаккуратно обращаетесь с алхимическими веществами? — ворчливо, но с профессиональным спокойствием произнес доктор. — Придется вам неуд поставить по лекарскому делу и отправить на пересдачу. Чуть на тот свет не отправились из-за простой невнимательности!

Я сделала осторожный вдох. Неуд… Пересдача… Неужели это не предсмертный бред? Я действительно видела богов? Я действительно жива, молода и поменялась телами с той девчонкой?! Грудь вздымалась, сердце стучало о ребра, руки ощущали грубую ткань больничной простыни. Это не шутка.

Но прежде чем радоваться, нужно было прояснить самый острый вопрос.

— Ребенок? — каркнула я пересохшим горлом.

Доктор Потар нахмурился, перестал вытирать руки и тяжело опустил голову. В палате повисла гнетущая тишина.

— Увы, несси Пине, — тихо сказал он. — Малыш погиб. Вы по ошибке вместо вечернего чая выпили сильнейший реактив для вашей лабораторной работы. Срок был совсем маленький. Выбор — спасать вас или плод — не стоял, это было однозначно. Мне жаль.

Я медленно кивнула и мысленно выдохнула с таким колоссальным облегчением, что напряжение в плечах тут же спало. И правильно. И слава Богу. Бедная глупая Эллоиза получила свое перерождение, а я... ну какие, к черту, дети в моей новой, свободной, счастливой жизни, которую я планирую строить исключительно для себя?

— Нессер Потар… — мой голос звучал уже тверже. — А когда меня выпишут? Не хотелось бы отстать по профильным предметам.

Пожилой лекарь удивленно хмыкнул:

— Ишь, какая шустрая! Едва с того света вернулась, а уже об учебе думает. Сначала проведем все очищающие тесты. Нужно решить бюрократические вопросы с потерей плода. Пару дней пробудете здесь под наблюдением, никуда ваша академия не сбежит.

Я снова кивнула, но поймала на себе очень внимательный, изучающий взгляд лекаря.

— Что-то не так? — спокойно спросила я, выдерживая зрительный контакт.

— Все так, несси. Но, признаюсь, мне в новинку видеть молодую, не замужнюю студентку, которая скорее с облегчением выдохнула, узнав о потере ребенка, чем зарыдала. Вы точно перепутали реактив с чаем?

В моей новой, обновленной памяти мгновенно вспыхнула картинка из прошлого Эллоизы. Трясущиеся руки, слезы застилают глаза, на столе две кружки. В одной травяной отвар, в другой — мутная зелено-бурая жидкость, украденная из лаборатории. Цвета почти идентичные.

— Да. Точно, — я не отвела глаз, говоря абсолютную правду для протокола. — Я была увлечена расчетами. Жидкости были одного цвета, я просто потянулась не за той кружкой. А что касается ребенка… — я сделала паузу, подбирая слова так, чтобы звучать естественно, но твердо. — Я не расстроена. Этот малыш, конечно, ни в чем не виноват… Но он появился против моей воли.

У молодого помощника лекаря, стоявшего позади, челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб. Доктор Потар побледнел.

— Несси Пине… Вас… Вас принудили? — шепотом спросил он.

Я красноречиво промолчала, опустила ресницы, изображая подавленность, а затем перевела острый взгляд на молодого паренька с отвисшей челюстью.

Доктор перехватил мой взгляд.

— О, за него не переживайте. На нем, как на моем ассистенте, висит строгая кровная клятва о неразглашении врачебной тайны. Он не проронит ни слова.

Я кивнула, удовлетворенная ответом, и снова посмотрела прямо на лекаря.

— Нессер Потар. Сейчас это всё уже не имеет значения. Человек, который это сделал — птица слишком высокого полета для разорившейся сироты. Ни мне, ни вам с ним не тягаться. Раз ребенка больше нет, значит, нет и главного доказательства. Я хочу жить дальше и учиться. Поэтому я вас очень прошу: забудьте об этом и нигде в карточке не указывайте мою мнимую беременность и выкидыш. Не портите мне, пожалуйста, будущее клеймом испорченной девки.

В палате воцарилась долгая тишина. Лекарь задумчиво гладил бородку, внимательно вглядываясь в мое бледное лицо. Наконец, его взгляд смягчился.

— Вы рассуждаете на удивление мудро и хладнокровно не по годам, несси Пине. Видимо, горе заставило вас быстро повзрослеть. Хорошо. Я не буду нигде фиксировать наличие плода. В официальном отчете пойдет только тяжелое отравление по невнимательности, повлекшее внутренние кровотечения. Выздоравливайте.

— Спасибо вам, нессер Потар. Я этого не забуду, — искренне ответила я.

Про себя же мысленно сделала жирную пометку: обязательно найти способ отблагодарить этого сурового, но доброго доктора. Кто знает, когда еще в этом мире он сможет мне пригодиться?

Урок номер один, вынесенный из прошлой земной жизни: не имей сто друзей — они только соки из тебя выжмут, а имей одного толкового, лояльного врача. А еще лучше — по одному полезному человеку в каждой сфере.