Czytaj książkę: «Мальчики, вы звери»

© Оксана Тимофеева, 2024

© Яна Маркова, перевод, 2024

© Хаим Сокол, изображение, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Individuum®

Предисловие

Тема этой книги – насилие и сексуальность после Фрейда. Обращаясь главным образом к трем знаменитым фрейдовским клиническим случаям, в которых важное место занимают животные – маленький Ганс, Человек-крыса, Человек-волк, – я размышляю о роли, которую животные играют в мужской гендерной социализации. Моя гипотеза заключается в том, что по ту сторону сексуальности – которая, согласно Фрейду, во многом определяет нашу душевную жизнь, – существует механизм насилия, производящий то, что мы считаем социальной нормой. Я называю этот механизм машиной маскулинности: жертвой его оказываются животные или те, кто приравнивается к животным. Это подвижная конфигурация, которую можно рассматривать на разных уровнях: психологическом, антропологическом, теологическом, политическом. На нескольких любопытных и неоднозначных примерах, с помощью Фрейда или вопреки ему, я пытаюсь показать, как она работает.

Некоторые считают, что Фрейд устарел и обращаться к его текстам, чтобы понять современность, нельзя. Наверное, с точки зрения клинической психологии подобные высказывания имеют смысл, но в философии не устаревает вообще никто и никогда, и, хотя Фрейд не был философом в строгом смысле, его творчество открывает очень широкий спекулятивный горизонт, навстречу которому можно идти бесконечно. Только предубеждения могут помешать как работать с его случаями, так и привлекать его к работе уже с нашими, сегодняшними историями и ситуациями разной степени безумия.

Однако же это не академическое исследование, посвященное одному автору, а, скорее, довольно сильно уклоняющееся и уводящее в разные стороны от его учения упражнение в рефлексии, которым я занималась на протяжении нескольких последних лет, хоть и не слишком регулярно. Отталкиваясь от рассуждений Фрейда по поводу девочек с сексуальными фантазиями или мальчиков с животными фобиями, я размечаю контуры пусть пока очень предварительной и далекой от систематической завершенности, но все же собственной версии философской антропологии – в той ее части, которая касается анализа (и самоанализа) человеческой души. Слово «человеческая», конечно, очень условно, и употребляется здесь лишь затем, чтобы каждый мог примерить этот анализ на себя. Речь идет вовсе не о том, что существует такая вещь, как человеческая душа, и что она отлична от психики любого другого существа. Лучше было бы говорить о животной душе – о самоанализе нашей животной души – не самой по себе, а в контексте культуры с характерными для нее сценариями психической драмы, снова и снова проигрываемой на пересечении фантазии и реальности.

До 2023 года я еще не знала, что работаю над этой книгой, а просто время от времени обращалась к психоанализу с некоторыми философскими вопросами, так что ее история складывается сейчас задним числом. Меня всегда интересовало то, как психическое и социальное переходят друг в друга, какие бессознательные культурные паттерны мы воспроизводим и почему – в сексе, в политике, везде. Первым и уже совсем давним шагом был небольшой доклад про случай Человека-волка, с которым я выступила на семинаре в академии Яна ван Эйка в Маастрихте в 2011 году¹. Именно из этого когда-то совсем хаотичного доклада, в центре которого была тема подсчета зверей не только в психоанализе, но и, например, в Библии – в ветхозаветной легенде о Ноевом ковчеге и новозаветной об изгнании бесов, – в конце концов выросла последняя глава, «Число зверей».

Позже, в 2016–2017 годах, стали появляться наброски главы, которая здесь стоит первой и называется «Театр души»². Она не про мальчиков, а про девочек. В ней – в том числе на личном примере – я пытаюсь разобраться, как устроен тот психосексуальный узел из травм, насилия, фантазии, стыда и высоких моральных устоев, в котором безнадежно запуталось наше общество. Мне было трудно писать эту главу, она нарушает границы – прежде всего мои собственные, – но я хочу, чтобы она послужила чем-то вроде пролегомены к философии девочки, которую, может быть, когда-нибудь создаст тот (та, те), кто меня прочитает и поймет. Тут нужен дисклеймер: в моих работах любой автобиографический материал выполняет определенные концептуальные задачи, но это и моменты вторжения жизни, которые теорию не столько склеивают, сколько ломают (не вижу никаких причин для теории быть слегка поломанной – в конце концов, так она будет ближе к тому, что она описывает).

В 2020–2021 годах, во время пандемии ковида, ставшей для всего мира чудовищным потрясением, я вновь вернулась к Фрейду – на этот раз за анализом невроза навязчивости в случае Человека-крысы. Я обратила внимание на параллели между некоторыми общественными и психическими процессами, которые происходят при столкновении с угрозой извне, – например, угрозой заражения (но это может быть и угроза нападения – структурно это примерно одно и то же; неслучайно борьбу с вирусом описывали как войну с невидимым врагом). Да, страх заразиться смертельно опасной болезнью рационален, но если мытье рук и другие способы создания вокруг себя защитных барьеров превращаются в ритуалы, доводящие нас до исступления, значит, причина нашего страха не вирус, а что-то иное, что мы пытаемся забыть, вытеснить, подвергнуть цензуре. Забытое или вытесненное оставляет в нашей реальности своего агента – какого-нибудь маленького зверька, который зовет и увлекает за собой в темноту бессознательного. Его-то и обвиняют во всех грехах, в том, что он несет заразу, чуму и хаос: начинается охота на крыс (волков, ведьм, панголинов, агентов внешнего влияния). Этой теме была посвящена статья «Крысиная нора: Фуко, Фрейд и проблема изоляции», опубликованная в 2021 году в одном российском журнале по философии, с сайта которого в 2023 году в рамках неких гигиенических процедур редакция удалила мое имя (тем самым наглядно продемонстрировав обсуждаемые в этой публикации механизмы), как если бы я была маленьким заразным зверьком.

Наконец, к написанию второй главы, «Лошадь бьют», посвященной маленькому Гансу – мальчику, боявшемуся лошадей, – я приступила, уже когда в моей голове возникла композиция из этих трех случаев и родилось название книги – Freud’s Beasty Boys («Мальчики-звери Фрейда»). Я писала ее по-английски. Это несколько сложнее, чем писать на родном языке, но зато такая практика дает чувство дистанции по отношению к собственной речи. В процессе авторизованного перевода текст буквально проходит через другого (другую) и так подвергается своего рода двойному отрицанию; отбрасываются лишние декоративные элементы, и остается только существенное.

Кто хорошо знаком с творчеством Фрейда, сразу догадается, что название «Лошадь бьют» – это парафраз заголовка его знаменитого эссе «Ребенка бьют», к которому я напрямую не обращаюсь, но все же между ним и теми случаями, которые здесь анализируются, безусловно, есть связь. Маленький Ганс видит, как бьют беззащитное животное, и испытывает сострадание, как если бы лошадь была его матерью, другом, сестрой – или же сам он был этой лошадью. Но сострадание пройдет, вскоре он вырастет и сам станет бить свою лошадку (женщину, другого мальчика, кого-нибудь беззащитного) – таков ритуал. Мы не осознаём это как ритуал, но он есть (Рене Жирар использовал по отношению к нему термин «заместительная жертва»). Машина маскулинности приводится в действие неким учредительным актом насилия, к которому мы имеем отношение как зрители или как участники: это наша плата за вхождение во взрослый мир, которым заправляют серьезные мужчины с оружием и деньгами.

Я рассматриваю этот механизм в контексте не только психоанализа, но и антропологии и истории религии, выделяя в каждом индивидуальном психосценарии «тотемический момент», то есть момент встречи и коммуникации (травматичной или нет) со «своим» животным. Речь идет о символической или реальной встрече, вызывающей в нас потрясение, вводящей в состояние аффекта. Тотемический момент – это сцена обмена перспективой, когда мы, сами того не понимая, отождествляемся с животным, узнаём себя в нем, – как если бы в его облике явилась нам откуда-то извне наша собственная душа. Как магические посредники, лошади, крысы или волки соединяют нас с миром мертвых, то есть с традицией, историей нашего народа и культуры, в которой монотеизм вытесняет тотемические практики, но какая-то базовая психосоциальная матрица превращения любви в насилие не перестает воспроизводить себя.

Театр души

Эта книга писалась на второй год войны, которая всех рвала на части: кто-то потерял работу, кто-то – семью, а кто-то – сам себя. Мы не были готовы к войне; она застала нас врасплох, сведя все многообразие жизни к простоте смерти. Население поделилось на мужчин и женщин, и каждая группа получила свою роль: мужчинам – убивать и быть убитыми, женщинам – рожать новых мужчин. Другие группы были запрещены, и те, кто был не согласен или выпадал из этого двоичного кода, оказались вне закона. Мой текст не о войне, но она присутствует здесь как серый фон. А еще за этой рефлексией стоит кошмарный эпизод личной биографии, память о котором не дает мне ни понять, ни тем более принять как судьбу половое различие в виде навязываемой идеологическими аппаратами государства дурной бесконечности Эроса и Танатоса.

В подростковом возрасте я подверглась сексуальному насилию³. На тот момент я еще не имела представления о сексуальности и не вполне понимала, что произошло. О преступлении заявили в полицию, и после длительного судебного процесса, в ходе которого мне приходилось бесконечно давать показания об этом травматичном эпизоде, мужчина отправился в тюрьму на тринадцать лет. Я всегда думала, что этот срок для него слишком короткий. Более того, я считала, что любой срок был бы слишком коротким и даже пожизненное заключение было бы недостаточным наказанием за причиненное мне зло. Такие вещи сложно прощать; в прощении есть что-то неестественное. Всю свою жизнь я была вынуждена молчать об этом эпизоде, потому что моральные нормы страны, в которой я жила, были таковы, что при любом стечении обстоятельств виноватой все равно считалась жертва. Репутация плохой девочки могла запросто испортить мне жизнь и разрушить мое будущее.

Этот эпизод, конечно, не был чем-то уникальным – многие из моих подруг пережили подобное. В 2006 году американская активистка Тарана Бёрк впервые использовала фразу Me too («Я тоже»), которая стала лозунгом солидарности и сестринства для всех женщин с похожим опытом и с 2017 года использовалась в качестве хэштега социального движения против сексуализированного насилия, харассмента и абьюза. Незадолго до непосредственного начала кампании #MeToo, в 2016 году, Анастасия Мельниченко инициировала массовую акцию в соцсетях с другим хэштегом – #яНеБоюсьСказать. В ходе этих кампаний тысячи людей публично заявили о своем опыте столкновения с сексуальным насилием или домогательствами и поделились воспоминаниями о пережитых в прошлом травматических ситуациях разной степени тяжести – от сальных взглядов на улице или в общественном транспорте до реального изнасилования или попыток его совершить со стороны незнакомцев, супругов, родителей, друзей, родственников, друзей родственников и родственников друзей.

Реакция на волну этих жестоких признаний оказалась неоднородной. Некоторые отмечали, что такой откровенный разговор давно назрел, что уровень агрессии в обществе невероятно высок, что необходимо говорить о психических травмах, которые есть у каждой второй женщины, и что выносить их обсуждение в публичную сферу – это позитивный, освобождающий акт, способствующий демократизации общества и направленный против консервативных патриархальных устоев тех государств, где насилие против женщин является нормой. Другие призывали видеть в этих акциях не сеанс групповой терапии, а, наоборот, засасывающую в себя все большее количество людей «воронку травмы», и предупреждали об опасности еще большего насилия, которое она за собой якобы повлечет. А кто-то иронизировал, рассуждал о мужененавистничестве участниц акции или высказывал экстравагантные конспирологические идеи.

Акция оказалась действительно массовой: люди наконец-то смогли рассказать то, о чем молчали всю жизнь. Женщина, думавшая, что беда произошла с ней одной, и долгие годы скрывавшая свою тяжелую тайну от окружающих, вдруг узнала, что она не просто не в одиночестве, но даже не в меньшинстве. Оказалось, что изнасиловали – или пытались изнасиловать, или домогались, или унизили – всех или почти всех, что чрезвычайная ситуация, в которую она когда-то попала, не исключение, а правило, а вина и стыд, которые она испытывает, – это результат несправедливой стигматизации жертв сексуального насилия в российском обществе, и с этим нужно бороться.

Признания имели лавинообразный эффект: даже те, с кем ничего подобного никогда не случалось, находили в своей биографии неприятные или сомнительные эпизоды, чтобы добавить их в этот коллективный архив. Разнообразие негативных сексуальных сценариев вылилось во множество хорошо или плохо написанных рассказов, которые одних приводили в возмущение, а других – в возбуждение. Дело в том, что набор выразительных средств, предназначенных говорить о насилии, жертва заимствует из обыденного языка, зараженного этим насилием и более приспособленного то ли для порно, то ли для показаний, которые она должна дать перед судом, как бы оправдывая себя. Давали ли вы когда-нибудь такие показания? Приходилось ли вам их выслушивать?

Жертва насилия молчит не только потому, что боится преследований, но еще и потому, что боль, которую она испытала, превратила ее речь в неартикулированный животный крик или вовсе лишила речи, и теперь, чтобы заговорить, ей приходится использовать тот самый чужой язык, который однажды пытался влезть ей в рот или шептал мерзости на ухо. Терапевтический эффект публичной исповеди зависит от того, сможет ли она вновь присвоить себе этот язык, станет ли он теперь ее союзником, поможет ли отреагировать, проговорить и таким образом преодолеть травму, однажды пережитую ею и затем вытесненную на периферию душевной жизни. Но откуда даже у тех, кто не пережил в реальности никакого насилия, эта воля к признанию, откуда память о том, чего не было или что было не со мной?

Теоретическая дискуссия о психической травме, возникающей в результате сексуального насилия, началась в конце XIX века. В частности, в книге «Исследования истерии», написанной в 1895 году Фрейдом совместно с Йозефом Брейером, собраны несколько ярких историй болезни. Она начинается с описания «случая Анны О.» – на самом деле это была выдающаяся феминистка Берта Паппенгейм, пациентка Брейера. Именно она дала названия talking cure («лечение разговором») и chimney sweeping («прочистка труб») на тот момент совершенно новому, экспериментальному методу психотерапии⁴. С древности феномен истерии объясняли, в соответствии с этимологией этого слова, «блужданием матки»⁵ и другими физиологическими причинами. Как пишет Пол Верхаге в своей книге, посвященной психоанализу и истерии:

Эта теория была зафиксирована уже в 2000 г. до н. э., в Кахунском папирусе, получившем название в честь места, где он был обнаружен. Матка описывается там как отдельное живое существо. Если ее недостаточно орошать, она становится легче и может начать блуждать по телу, что приводит к истерии. Помимо нескольких весьма прагматичных приемов, способных вернуть матку на положенное место, жрецы-лекари рекомендовали замужество как способ гарантировать достаточное «орошение», в результате которого она бы оставалась на своем месте⁶.

Во времена Фрейда истерия была популярным диагнозом, и многие врачи, включая самого Фрейда (до изобретения психоанализа), пытались лечить ее электротерапией и гипнозом. Психоанализ же рождается из творческого союза между пациенткой и аналитиком: из ее желания выговориться, излить душу и его готовности выслушать и понять. Местоимения «ее» и «его» здесь использованы условно, как обозначение крайне неустойчивых ролей, ведь психоанализ – это интерактивная практика, в которой пациенты часто сами становятся аналитиками, что сразу же отменяет исходный гендерный дисбаланс конца XIX века, когда диагноз «истерия» считался женским, а профессия доктора – мужской.

Авторы «Исследований истерии» предлагают искать источник этого расстройства не в физиологии, а в психической жизни личности: как только пациентка признаётся в качестве полноправного субъекта речи, выясняется, что ее в теле блуждает не матка – в нем блуждает воспоминание о событии настолько неприемлемом, что оно не может быть допущено до сознания, – воспоминание вытесненное или подавленное. Согласно первоначальной гипотезе Фрейда о возникновении истерических симптомов, именно это воспоминание косвенным образом приводит к боли в руках и ногах, к судорогам, обморокам, тремору и другим симптомам: «Психическая травма или воспоминание о ней действует подобно чужеродному телу, которое после проникновения вовнутрь еще долго остается действующим фактором»⁷. Психическая травма, как возбудитель болезни, поселяется в теле надолго: «Истерики страдают по большей части от воспоминаний»⁸.

Как отмечает Верхаге, «другие уже обращали внимание, что истерия имеет травматическую этиологию. Фрейд был первым, кто прислушался к этой травме и интерпретировал ее как то, что влияет на душу и таким образом на тело»⁹. Проанализировав восемнадцать случаев истерии, Фрейд заключил, что терзающие тело воспоминания отсылают к психическим травмам сексуального характера и как-то связаны со страхом или возбуждением, вызванным раздражением гениталий в раннем детстве. Так возникла теория соблазнения (Verführungstheorie), в соответствии с которой истоки истерии следует искать в сексуальном насилии над детьми, причем за образом совратителя – подозрительного «дяди» – в воспоминаниях первых пациенток Фрейда маячит фигура отца.

Один из случаев, рассмотренных в «Исследованиях истерии», Фрейд называет «типичным». Его описание занимает всего несколько страниц, поскольку анализ был незапланированным и длился не дольше одной сессии. Собственно, это была даже не психоаналитическая сессия, а просто откровенный разговор с девушкой, которую Фрейд случайно встретил в австрийском горном курорте Высокий Тауэрн, куда приехал на отдых, «дабы отвлечься ненадолго от медицины и особенно от неврозов»¹⁰. Узнав, что он врач, Катарина (Аурелия Кроних) сама заговорила с Фрейдом и пожаловалась на приступы удушья, от которых страдала последние два года. Во время беседы Фрейд как бы наудачу предположил: «Однажды, тогда, два года назад вы увидели или услышали нечто такое, что вызвало у вас чувство неловкости, что вы предпочли бы не видеть»¹¹. Катарина подтвердила, что около двух лет назад, когда ей было шестнадцать, она застала своего дядю со своей кузиной, и отметила, что первый приступ удушья случился в это же время. Она рассказала об инциденте тете, после чего между дядей и тетей (по версии Фрейда, на самом деле это были отец и мать девушки) последовали скандал и развод. «Тетя» с Катариной переехали в другое место, оставив «дядю» с уже забеременевшей к тому моменту кузиной. Воспоминание об этом событии неожиданно воскресило в памяти Катарины другое, относящееся к еще более раннему периоду. В возрасте четырнадцати лет она, как оказалась, сама подверглась сексуальным домогательствам со стороны «дяди». Воспользовавшись случаем, однажды ночью он забрался в постель к девочке, которая «почуяла его тело в кровати»¹² и испугалась, не вполне понимая, что именно происходит.

Это описание демонстрирует особую темпоральность возникновения истерии. Именно «запаздывание» симптома по отношению к первой по времени сексуальной травме делает случай Катарины типичным в глазах Фрейда. Истерия проявляется не сразу же после того, как девочка подвергается домогательствам, а лишь впоследствии, когда она узнаёт о сексуальности: «В ходе анализа любого случая истерии, в основе которой лежит сексуальная травма, обнаруживаются впечатления предсексуальной поры, никак не повлиявшие на ребенка, а затем, уже будучи воспоминаниями, обретшие силу травматического воздействия, когда девушка или женщина впервые узнала о том, что такое половая жизнь»¹³.

Одной травмы для появления истерического симптома недостаточно: необходимо повторение. Насилие или совращение происходит не единожды. Сначала ему подвергается ребенок, который не обладает знанием о сексуальности и потому не понимает, что происходит, а затем – подросток: в его памяти уже пробудившаяся к этому моменту сексуальность воскрешает первый травматический эпизод и делает его по-настоящему патогенным. Таким образом, первая сцена производит эффект только при посредстве второй, которую Фрейд называет «вспомогательной», но отмечает, что она тоже заслуживает названия «травматической»¹⁴, так как не просто воскрешает в памяти более ранние моменты, но и воздействует на психику сама по себе.

Мысль о том, что вторая травма может предшествовать первой, раскрывает перед нами две взаимосвязанные характеристики, определяющие психоаналитическое понимание не только механизмов травмы, но вообще структуры психического времени: ретроактивность и повторение. Время травмы, психическое время субъекта движется по кругу вспять. Ретроактивность и повторение – это временна́я бомба, заложенная в основание реальности. Если повторяемое (травма I) рождается в самом акте повторения (травма II), то реальность эта устроена наподобие театра. Как пишет Аленка Зупанчич: «В театре мы начинаем с повторения – ведь слово «репетиция» (фр. repetition) означает именно это, – а заканчиваем премьерой (фр. la première), первым исполнением или представлением. Репетиции не повторяют какое-то первое событие, но, наоборот, ведут к нему»¹⁵. Не случайно значимые события в психической жизни человека описываются Фрейдом как сцены. Мы в театре души, где есть сценарий, актеры, персонажи, сцена и кулисы. Непристойная сцена «дяди» с кузиной может быть, таким образом, понята как своего рода репетиция совращения Катарины, которое произойдет двумя годами ранее.

В 1896 году, в докладе «К этиологии истерии», представленном перед Венским обществом психиатрии и неврологии, Фрейд изложил аргументы в пользу своей теории соблазнения. Аудитория восприняла доклад холодно, а знаменитый психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг, председатель собрания, заметил, что все это «смахивает на научную сказку»¹⁶. Самого Фрейда неправдоподобие собранных свидетельств поначалу не очень смущало, ведь отторжение со стороны коллег могло быть следствием неготовности академического сообщества признать горькую правду. Но уже через год он все-таки и сам засомневался в этой теории, очевидно противоречившей здравому смыслу: не может же быть, чтобы столько хороших отцов семейств на самом деле оказались совратителями? В конце концов Фрейду пришлось признать: «Такое широкое распространение насилия над детьми маловероятно»¹⁷.

Однако оставался вопрос: как тогда понимать признания пациентов? Следующее предположение Фрейда заключается в том, что детские воспоминания о насилии, соблазнении или половом акте – как и другие воспоминания, не имеющие сексуального содержания, – могли быть сконструированы. То есть речь идет не о реальных фактах, а о бессознательных фантазиях. Значительно позднее, в 1933 году, в лекции под названием «Женственность» он вспоминает: «В то время, когда основной интерес был направлен на выявление детских сексуальных травм, почти все мои пациентки рассказывали мне, что были совращены отцом. В конце концов я пришел к выводу, что эти сообщения не соответствуют действительности, и научился понимать, что истерические симптомы выводятся из фантазий, а не из реальных событий»¹⁸.

Приведу один пример сконструированного воспоминания из своей биографии. Мне кажется, в нем нет никакого сексуального подтекста, но не факт, что Фрейд бы со мной согласился на этот счет. Когда я была совсем маленькой, моя мама возила меня на экскурсию в Бишкек (тогда этот город назывался Фрунзе). Там мы посетили зоопарк, где я впервые увидела слонов. Сколько было точно слонов, я не могу сказать, потому что еще не умела считать, но, наверное, около пяти. Слоны были огромными, как пятиэтажные дома, и очень темными, почти черными. Мы с мамой и другие посетители зоопарка кидали слонам пряники, а они ловили угощение хоботами. Всю жизнь я жила с этим воспоминанием, а когда спустя сорок с лишним лет снова приехала в Бишкек, вдруг выяснила, что ни зоопарка, ни слонов там нет и не было. Я была в шоке, так как никогда не подвергала сомнению реальность этого воспоминания. Мама подтвердила, что мы не посещали зоопарка и не видели слонов, но видели верблюдов в степи, и, возможно, в моей памяти верблюды каким-то образом превратились в слонов.

Вернемся к Фрейду. Тот факт, что инфантильные воспоминания могут быть плодом воображения, отнюдь не снижает их значимости. Напротив: для анализа фантазматическая реальность оказывается даже важнее, чем так называемая реальная реальность: «Несомненным представляется тот факт, что больной создал себе такие фантазии, и факт этот едва ли имеет для его невроза меньшее значение, чем если бы он действительно пережил содержание этих фантазий. Эти фантазии имеют психическую реальность в противоположность материальной, и постепенно мы научаемся понимать, что в мире неврозов решающей является психическая реальность»¹⁹. Театр души – это последовательность сцен, из которых составлена психическая реальность субъекта, обволакивающая его со всех сторон и дающая начало различным невротическим расстройствам.

Соблазнение или насилие над девочкой – не единственная тема, в связи с которой Фрейд ставит под вопрос связь психической и материальной реальности. Среди инфантильных фантазий приводятся следующие: «Наблюдение родительского полового сношения, совращение каким-либо взрослым и угроза кастрации»²⁰. В своих более поздних лекциях по введению в психоанализ Фрейд подчеркивает, что эти фантазии, независимо от степени их соответствия реальности, возникают с необходимостью:

Возникает впечатление, что такие события в детстве почему-то требуются, что они с железной необходимостью входят в состав невроза. Если они имеются в реальности, то хорошо; если реальность отказала в них, то они составляются из намеков и дополняются фантазией. Результат один и тот же, и до настоящего времени нам не удалось доказать, что существует какое-либо различие в последствиях в зависимости от того, принимает ли в событиях детства большее участие реальность или фантазия²¹.

Эти размышления напомнили мне об одном недавнем очень показательном примере. В 2019 году тринадцатилетняя девочка из подмосковного Зеленограда обратилась в полицию с заявлением о том, что по пути в школу ее изнасиловали пятеро взрослых мужчин. Девочка утверждала, что насилие произошло в машине, припаркованной у детской поликлиники. Однако на записях с камер видеонаблюдения полицейские увидели девочку спокойно идущей в сторону школы. Ни в какую машину она не садилась, и домой вернулась тоже без происшествий. Медицинское обследование не выявило следов насилия²². Теория психической реальности Фрейда дает нам ключ к пониманию этой истории, в противном случае звучащей по меньшей мере странно. Изнасилование происходит не в материальной реальности, зафиксированной на камерах, а в фантазматической, о которой внешний наблюдатель даже не догадывается. Даже если девочка благополучно добралась до школы и обратно, претерпеваемый психикой эффект сопоставим с тем, как если бы ее все-таки изнасиловали те пятеро вымышленных мужчин. Фантазия становится частью субъективного опыта и может на полных правах не только встраиваться в него, но и его структурировать. Мы живем в обществе, где, даже если нас никто не насиловал, нас все равно изнасиловали. Даже если этого не было, это все равно было. Вот что я называю театром души: психическая реальность подстраивается под навязчивый фантазматический сценарий, лакуны в котором мы сами заполняем нужными сценами. Почему мы это делаем?

Согласно Фрейду, фантазии или сконструированные воспоминания указывают на бессознательные желания, в которых взрослый человек никогда не признáется не то что другим, но даже самому себе. Им не пробиться через внутреннюю цензуру, приспосабливающую наши влечения к правилам и требованиям общественной жизни. Невроз навязчивости, истерия, фобия и другие психические расстройства уходят корнями в детство, в нуклеарную семью, которая в понимании Фрейда представляет собой эдипальный треугольник, задающий разные направления желания для мальчиков и девочек. В 1905 году Фрейд публикует «Три очерка по теории сексуальности», где вместо более ранней теории травмы вводит понятие инфантильной сексуальности²³. С точки зрения новой теории от собственного детства нас отделяет амнезия: она мешает нам увидеть в детях субъектов, которые, вообще говоря, уже пользуются своей полиморфной сексуальностью, находясь в постоянном телесном контакте с родителями.

Однако даже после этого объяснения теория травмы не уходит окончательно. Да, родители прикасаются к детям, пока заботятся о них, и дети могут получать от этого удовольствие вплоть до того, что у них возникают (прото)сексуальные фантазии, впоследствии способные привести к психическим или неврологическим заболеваниям. Однако тесного контакта со взрослыми недостаточно, чтобы объяснить конкретное содержание описываемых фантазий. По Фрейду, что-то все-таки должно было произойти на самом деле – просто, возможно, не в нашей жизни. Отсюда его интерес к мифологии, древнегреческой трагедии и спекулятивным размышлениям о доисторических временах.

Важное место в этом ряду занимает история об отцеубийстве, представленная в «Тотеме и табу»: братья, объединившись, убивают – и съедают! – жестокого альфа-самца, отца первобытной орды, и этот коллективный акт трансгрессии кладет начало всей западной культуре, основанной на запрете инцеста и каннибализма²⁴. Этот миф, придуманный самим Фрейдом, будет похож на правду, если мы вспомним о ритуальных жертвоприношениях животных, практикуемых в первобытных религиях. Тотемное животное – например, медведь – это бог, душа и великий прародитель племени, и именно его ритуально убивают на праздновании, что становится моментом единения для всех участников. Можно было бы подумать, что отец первобытной орды тоже стал жертвенным животным, но, по Фрейду, отцеубийство предшествует жертвенной религии: тотемное животное – это суррогат отца.

Все мифы Фрейда объединяют общие черты: во-первых, они имеют сексуальное содержание; во-вторых, бросают вызов обыденному представлению о семье и гендерных структурах, показывая их изнанку; и в-третьих, отсылают к прошлому (будь то детство отдельного человека или предыстория всего человечества). Кроме того, хотя реальность этих событий всегда остается под сомнением, вариации на их тему продолжают бесконечно воспроизводиться в наших психических комплексах. Как поясняет Октав Манонни: «Нужда в том, чтобы за фантазией все-таки обнаружился реальный опыт, доводит Фрейда до высказывания гипотезы, от которой он так никогда и не отказался: гипотезы о памяти вида, о филогенетической наследственности»²⁵. Вот как формулирует это сам Фрейд в лекции об образовании симптомов:

Откуда берется потребность в таких фантазиях и материал для них? Относительно влечений, составляющих их источник, не может быть сомнения, но нуждается в объяснении факт, что всякий раз создаются фантазии одного и того же содержания. У меня готов ответ, но я знаю, что он вам покажется слишком смелым. Я полагаю, что эти первичные фантазии – так я хотел бы назвать их и еще некоторые другие – представляют собой филогенетическое достояние. Индивид в этих фантазиях выходит за пределы собственного переживания, доходя до переживаний доисторических времен в тех случаях, когда его собственное переживание стало слишком рудиментарным. Мне кажется весьма возможным, что все, что нам рассказывается в анализе как фантазия – соблазнение детей, вспышки сексуального возбуждения при наблюдении родительского полового акта, угрозы кастрации (или, вернее, кастрация), – было когда-то в первобытной человеческой семье реальностью и что фантазирующий ребенок пробелы в индивидуальной правде восполнил доисторической правдой²⁶.

Таким образом, у травмы, как и у фантазии, по мысли Фрейда, филогенетический исток. Театр души, в котором мы репетируем сцены инцеста и отцеубийства, выходит за пределы индивидуальной жизни и отсылает к архаичным сообществам и родовому бытию человеческих животных. Это само по себе – чрезвычайно интересная линия мысли, подводящая психоанализ к границам культурной и философской антропологии, где Фрейд предлагает собственную версию антропогенеза. Его интересует доисторическое прошлое, потому что он хочет понять, как возникли сексуальность, семейная структура и гендерные роли.

Но это только одна, теоретическая сторона его работы с мифами. Поскольку он прежде всего врач, для него важнее другая, практическая, клиническая сторона. Не стоит забывать, что анализ Фрейда – это метод лечения, а для психоаналитического лечения нужна история – история желания, сексуальный нарратив. Именно в этом контексте направленность фрейдовских интерпретаций истерии смещается с реального насилия или соблазнения на бессознательные фантазии пациентки, и он начинает искать причину душевной боли в ее собственном либидо – вытесненном, замаскированном под воспоминания и в конечном итоге конвертированном в болезненный симптом.

Я пытаюсь представить себе то почтенное академическое собрание в Вене: психиатры, неврологи, выдающиеся профессора, ученые мужи в темных костюмах – и Фрейд, зачитывающий свой доклад об этиологии истерии, пытающийся звучать как можно убедительнее. Но его гипотеза о соблазнении слишком радикальна для этой публики. Он мог бы открыть ящик Пандоры #MeToo уже в 1897 году, однако его идеи не нашли поддержки. Отказ Фрейда от этой изначальной теории в пользу исследований инфантильной сексуальности, то есть переход от материальности насилия над жертвой к фантазматическому театру ее собственного желания, выглядит как компромисс со статус-кво²⁷. Репутация отцов семейств не пострадала; виноваты в конечном итоге оказались девочки, которые нафантазировали себе невесть что, и сами теперь страдают от своих фантазий.

Многим позже Шандор Ференци, один из учеников Фрейда, пришел к выводу, что ранняя гипотеза Фрейда о соблазнении была верной. Ференци не просто поверил признаниям женщин – его мужчины-пациенты также признавались ему, что действительно домогались детей. В статье «Путаница языков взрослых и ребенка» Ференци утверждал: «Дети даже в весьма уважаемых, искренне пуританских семьях становятся жертвой реального насилия или изнасилования намного чаще, чем можно было осмелиться предположить»²⁸.

На этом моменте можно было бы немедленно призвать к «отмене» Фрейда, забыть навсегда его работы и его имя, однако я думаю, что такое решение было бы опрометчивым. Сильная сторона теории Фрейда в том, что она удивительно успешно вскрывает структуру, которую он сам, однако, не ставил под вопрос: патриархат. Фрейд указывает на существование фантазий о том, чтобы быть соблазненной или изнасилованной, выдвигает предположение об источнике этих фантазий, утверждает, что они не менее важны, чем реальные факты, и объясняет: они важны, потому что реально воздействуют на тело, но также потому, что соединяют личный опыт с жизнью вида с момента зарождения человечества.

На мой взгляд, проблема Фрейда не в уступчивости здравому смыслу своего времени, заставившему его признать, что фантазии истерических пациенток не соответствуют ничему в реальной жизни. Проблема в том, что фрейдовский психоанализ ограничен сексуальностью и сопротивляется выходу за ее пределы, в то время как навязчивость фантазий может скрывать за собой что-то еще. Что если сексуальность – это не решение, не ответ на вопросы, которые перед нами ставят истерия и другие психические заболевания, а, наоборот, то, что производит искажение и мешает нам добраться до истины? Что прячется за выдуманными воспоминаниями? Фрейд говорит, что сцены и эпизоды, которые мы припоминаем, имеют сексуальный подтекст. Однако есть еще что-то, что остается за сценой.

Я бы хотела, чтобы мои собственные воспоминания о сексуальном насилии, подобно истерической фантазии, оказались вымыслом. Более того, я до сих пор иногда сомневаюсь, было ли это все на самом деле. Главным доказательством реальности произошедшего, однако, служит то, что ее признаю́т другие люди (самый простой способ отличить реальность от фантазии – удостовериться, что нечто произошло не только для меня, но и для других). Когда в суде адвокат заявил, что я сама хотела быть изнасилованной – словно он прочел Фрейда и воспринял его слишком буквально, полностью упустив суть, – его просто захватило прибавочное наслаждение насильника, который также, возможно, приписал ребенку бессознательное желание и думал, что удовлетворяет его. Моя сексуальность, по-видимому, была всего лишь проекцией тех двух мужчин. Однако желание у меня действительно было – правда, совсем другое, не сексуальное. Я снова и снова возвращаюсь к нему в своих воспоминаниях (самое страшное из которых – в той спальне была детская кроватка; поэтому у меня нет детей, при виде детских кроваток мне плохо).

Фрейд связывал навязчивое повторение – наблюдаемое, в частности, у людей, страдающих от посттравматического расстройства, вновь и вновь переносящихся в своих кошмарах к негативному опыту, который они пережили в прошлом, – с влечением к смерти: бессознательным стремлением вернуться к предыдущему состоянию, движением к гомеостазу²⁹. Ребекка Комей видит в этом «желание возвратиться в момент до начала: вернуться не ради регрессии, но ради того, чтобы начать по-новому, чтобы сделать все иначе»³⁰. Так и я возвращаюсь к своему травмирующему опыту – не для того, чтобы пережить его снова, а для того, чтобы отменить его, предотвратить, сделать неслучившимся. Момент, который я пытаюсь вернуть, – это не сама сцена изнасилования, но предшествующая ей: он впускает меня и запирает входную дверь; мы идем на кухню; на кухне лежит нож. Я могла бы взять нож, напасть первой и защитить себя. Это альтернативный сценарий для психического театра, который я репетирую в своей фантазии. Но мне только тринадцать лет, а ему двадцать шесть: наши шансы неравны. Может быть, у меня и было намерение атаковать, но я быстро рассчитала шансы и сдалась, делегировав свое желание мести государственной пенитенциарной системе, – то есть задним числом задействовала машину полицейского насилия против индивидуального акта насилия сексуального.

Лошадь бьют

В 1909 году Фрейд публикует «Анализ фобии одного пятилетнего мальчика», известный как «случай маленького Ганса». Ганс (Герберт Граф) не был пациентом Фрейда. Отец Ганса, австрийский критик и музеолог Макс Граф, друг Фрейда и верный последователь его метода, сам выступил в роли аналитика. По счастью, родители Ганса были очень либеральны в своем подходе к воспитанию, и мальчик рос в гуманистической атмосфере взаимного доверия и уважения. Отец внимательно отслеживал все нюансы психического развития сына, особенно в том, что касалось сексуальности. Так, он делится своими ранними наблюдениями о повышенном интересе Ганса к гениталиям: трехлетний ребенок постоянно расспрашивает родителей о том, что он называет Wiwimacher³¹, рассуждает о больших и маленьких «вивимахерах» у разных животных, включая людей, и приводит аргументы в пользу своей гипотезы о том, что «вивимахеры» имеются у всех живых существ.

Уже здесь, в самом начале длительного диалога между отцом и сыном, возникает момент недопонимания. Ганс, по сути, прав: у большинства живых существ действительно есть «вивимахеры», если под этим словом в точном соответствии с его этимологией понимать органы мочеиспускания. Гипотезу Ганса подтверждает его мать, положительно отвечая на его вопрос о том, есть ли у нее «вивимахер». По мысли Ганса, у больших животных – например, лошадей или жирафов – большие «вивимахеры», а у маленьких – маленькие. Ребенок еще не делит людей по половому признаку и ведет себя одинаково нежно и дружелюбно и с мальчиками, и с девочками. Он полагает, что у матери должен быть большой «вивимахер», как у лошадки, однако не может утверждать этого с полной уверенностью, поскольку никогда не видел ее обнаженной. Увидев, как купают новорожденную сестру, Ганс отмечает, что ее «вивимахер» совсем крохотный, но думает, что он еще вырастет. Он будет смеяться над половым органом своей сестры, но при этом назовет его красивым³².

Отец Ганса, однако, придерживается другого мнения. Он думает, что «вивимахеры» есть только у мужчин, и чем больше мужчина, тем больше у него «вивимахер» (в связи с этим он не упускает шанса подчеркнуть, что у него больше³³). Не то чтобы отец не знал, что женщины тоже мочатся и, конечно, обладают соответствующими органами. Разумеется, он знает, однако по какой-то причине пренебрегает этим знанием, поскольку вся его аргументация основана на ложной предпосылке: он считает, что «вивимахер» – это пенис, и пытается убедить в этом своего сына³⁴. Пенису же он приписывает не мочеиспускательную, а половую функцию, о которой ребенок еще не осведомлен.

Отметим, что Фрейд, консультирующий Макса Графа и дающий ему психоаналитические советы, разделяет его концептуальную слепоту и тоже придерживается «теории пениса». У мальчика, открытый и подвижный ум которого еще не скован рамками гендерной социализации, ее непоследовательность могла бы вызвать когнитивный диссонанс. Однако сам Фрейд находится в плену у заблуждения: придавая слишком большое значение символизму отсутствия пениса у женщины, он полагает, что и для детей это должно быть решающим фактором самоидентификации. Так или иначе, отец и сын постоянно беседуют о «вивимахере» и связанных с ним предметах, причем интерес мальчика не только теоретический, но и практический – если под практикой понимать его ранние опыты мастурбации и усилия родителей, направленные на то, чтобы их пресечь.

Такова экспозиция, на фоне которой Ганс в определенный момент вдруг начинает бояться лошадей. Страх проявляется в различных формах, но фигура лошади всегда играет ключевую роль. Он боится, что лошадь войдет в комнату, что лошадь его укусит, что лошадь упадет и умрет. В конце концов мальчик отказывается выходить на улицу. Он хотел бы остаться дома, с матерью, которая возьмет его к себе в постель. Отец, конечно же, связывает это с предыдущими наблюдениями мальчика по поводу «вивимахера» лошади, и, в соответствии с предзаданной эдипальной схемой, утверждает, что фигура лошади замещает его (отца) самого. Одна из его интерпретаций состоит в следующем: мальчик боится, что отец-лошадь войдет в комнату, где он занимается с матерью чем-то секретным, для чего он пока не знает слова. Есть и другие сценарии, в которых легко разглядеть сексуальный подтекст. Мысль о том, что лошадь укусит, отсылает к страху кастрации. Страх, что лошадь упадет и умрет, маскирует бессознательное эдипальное желание ребенка, чтобы упал и умер отец. Его мать тоже лошадь: она падает, потому что слишком тяжелая; упряжка, которую она везет, – это ее беременность. Падающая лошадь – это и младенец, сестра Ганса, которая выпадает из материнского тела, подобно фекалиям. А еще есть служанка, которая «разрешает ему садиться на нее верхом, когда она моет пол», и которую он зовет «моя лошадка»³⁵. Наконец, его друг Фрицль как-то раз упал у него на глазах во время игры в лошадку³⁶.

Одним словом, перед нами калейдоскоп ассоциаций, в которых все представители ближнего круга мальчика по очереди предстают в обличье лошадей, включая его самого. Страх словно приоткрыл иное измерение реальности – театр души, в котором всех людей играют лошади. Обращает на себя внимание то, как снова и снова терпят неудачу постоянные попытки отца (и Фрейда) организовать материал вокруг единого нарратива и выяснить, кто из членов семьи на самом деле притворяется лошадью, пока на сцене появляются все новые и новые персонажи с лицами лошадей. Это лошадиный театр.

Не стоит забывать, что действие происходит в 1900‐е годы, до наступления эпохи автомобиля и появления других современных средств передвижения. В то время лошади были неотъемлемой частью городской и сельской жизни; именно они перевозили людей и товары всех сортов. Где были люди, там были и лошади. Сегодня, когда лошади на улицах появляются крайне редко или не появляются вообще, такой страх вполне мог бы остаться незамеченным, но маленький Ганс видит множество лошадей каждый день. Вот почему его фобия вызывает такое беспокойство: она реально мешает жить.

Описывая фобии вроде той, которой страдает маленький Ганс, Фрейд предлагает термин «тревожная истерия» (Angsthysterie)³⁷. Как он пишет: «Для этого есть все основания, поскольку психический механизм развития таких фобий во всем, за исключением одной детали, подобен механизму истерии. Единственная, но очень важная отличительная особенность механизма фобий заключается в том, что при этих расстройствах либидо, отторгнутое от патогенных переживаний в результате их вытеснения, не подвергается конверсии, не направляется из психики³⁸ в сферу соматической иннервации, а высвобождается в виде страха»³⁹. Это различение основано на фрейдовской теории инфантильной сексуальности, согласно которой истерия вызвана либидо (а не травмой, как он считал вначале). Если обычная истерия конвертирует либидо в блуждающий по телу симптом, тревожная истерия превращает его в страх. Фрейд отмечает, что такие психоневротические заболевания встречаются чаще всего и возникают в самые первые годы жизни: это, «по существу, типичный детский невроз»⁴⁰.